Читать книгу: «Человек, который любил детей»

Name: Человек, который любил детей
Author: Кристина Стед
ISBN: 978-5-04-235268-3

Шрифт:

Глава 1

1. Хенни приходит домой

В тот июньский субботний день дети Сэма Поллита с обеда до самого вечера гоняли на роликах по грязным тротуарам и старому залатанному асфальту на улицах Р-стрит и Резервуар-роуд, пролегавших вдоль их семейных владений – большого участка земли с высокой травой, где стоял Тохога-Хаус – их дом, а сами все время высматривали отца. Обычно им не дозволялось беспечно носиться по улицам, но Сэм с группой натуралистов на Потомакских скалах искал ящериц и саламандр, и дома его ждали поздно; их мать, Генриетта, была в городе; Бонни, их молодая тетя и служанка в одном лице, на полдня взяла выходной. Они были оставлены на попечение Луизы, их единокровной сестры одиннадцати с половиной лет, самой старшей из детей в семье. Строгая и заботливая с братьями и сестрой при родителях, Луиза, когда оставалась за старшую, не слишком донимала младших своим вниманием, предпочитая слушать их крики издалека, – читала книжку, лежа на животе в саду, или слонялась по дому, предаваясь мечтам.

Солнце, видневшееся в просвете между облаками, нырнуло в виргинский лес; затарахтел узкорот¹; воздух напитался влагой. С трамвайной остановки, нагруженная пакетами, шла мама. Потные, раскрасневшиеся дети, углядев мать с разных углов, тотчас же кинулись к ней, обступили со всех сторон, сопровождая домой. Весело щебеча, они на роликах выписывали вокруг нее разные фигуры, хватались за ее юбку, на что она реагировала с чинным раздражением:

– Приехала домой и что я вижу?! Мои дети носятся по улицам сломя голову, как бесенята!

Вслед за матерью они влетели в дом, натащили грязи, гомоня на все лады – строили догадки, задавали вопросы, пересказывали истории, услышанные от других детей, делились своими планами на следующий день. Луи, внезапно вспомнив про картошку с фасолью, прокралась в дом через «черный ход». На тумбочке в прихожей лежало письмо, адресованное Генриетте – «Миссис Сэмюэль Клеменс Поллит». Хенни взяла его, вскрыла и пошла читать в вытянутое помещение столовой, пробормотав с улыбкой:

– Придурок!

– Мама, от кого это? От кого? – спросил Сол, старший из семилетних двойняшек, свесившись со спинки стула. Его брат-близнец Сэмюэль, с соломенными волосами, стал выдергивать сумочку из руки матери, приговаривая:

– Дай сумку посмотреть, дай сумку посмотреть!

Хенни наконец услышала его, выпустила из руки старую потертую сумочку из воловьей кожи и углубилась в чтение письма, не обращая на сыновей ни малейшего внимания. Те издавали возбужденные возгласы, рассматривая ее ключи и косметику, а десятилетний Эрнест, ее первенец, пересчитав и разложив по маленьким кучкам деньги матери, проницательно заявил:

– У мамы два доллара восемьдесят два цента. Мама, когда ты уходила, у тебя было пять долларов шестнадцать центов и марка. Что ты купила?

– Горячий чай, горячий чай! Посторонись! – услышали они напевный голос Луизы и чуть сдвинулись за столом. Луи осторожно обошла братьев и поставила перед мачехой большую чашку чая.

– Никто не приходил, не звонил?

– Краску принесли, мама. – Луиза остановилась в дверях. – В прачечной стоит.

– Он что, красить завтра собирается, бардак хочет устроить? – возмутилась Генриетта.

Не ответив, Луи медленно пошла из комнаты.

– Мама, ты потратила два доллара тридцать четыре цента. Что ты купила?

– Ма, а что в этом пакете? – полюбопытствовала Эви.

– Ой, отстаньте. Вы еще хуже, чем ваш отец.

Генриетта сняла перчатки и принялась маленькими глоточками пить чай. Стул, на котором она сидела, был ее стулом, и гости тоже всегда старались его занять. Стул этот имел прямую спинку, но был удобным, не очень низким и стоял между угловым окном и скамейкой с мягким сиденьем вдоль западной стены. Дети усаживались в ряд на этой скамейке и словно завороженные внимали гостю или гостье, которые рассказывали что-нибудь о своей жизни. Любой из гостей, сидя на этом стуле, неизменно тушевался, когда делился своими невзгодами и тревогами. Бывало, глупо пошутив, неожиданно разражался грубоватым смехом, сыпал пошлыми банальностями. Однако при этом их гости, все как один, мнили себя важными особами, жили, как они считали, в самой гуще событий – с кем-то ссорились, бранились, с любимыми ворковали, вставляли зубы, носили очки, делали операции… Дети сидели на скамье и слушали гостей, раскрыв рты, пока Хенни их не одергивала:

– Мух, что ли, ловите?

А вот когда там сидела Хенни, все было чин чином, и создавалось впечатление, как будто в доме никого нет, как будто это – потемневшая от времени старая добрая картина, которая висела на стене на протяжении многих поколений. Если Сэма не было дома, особенно в послеполуденные часы, Хенни усаживалась на стул, возле кухни, где у нее всегда под рукой был горячий чай, и следила за плитой, на которой готовилась пища. Дети, примчавшись из школы или сада, заставали ее на этом стуле. Худенькая, усталая, она тихо сидела, обхватив руками горячую чашку; пальцы у нее были длинные, а на тыльной стороне ладоней из-под оливковой кожи проступали вздувшиеся вены. Или, ловко орудуя спицами, вывязывала шерстью свои узоры на чепчиках и башмачках для младенцев, которые постоянно появлялись на свет в этом отдаленном мире. При виде детей она веселела и выпаливала скороговоркой с присущей ей девчачьей манерностью: «Дураку – удача, бедняку – дети, Восточному побережью – крабы, неграм – собаки». И добавляла: «Удивляется мышонок, глазки лапой трет спросонок. Вкус хорош, но столько дыр! Очень странный этот… что?» Задавая им загадку, она озорно улыбалась, хотя любой из них ответ мог дать с ходу, не раздумывая, ибо арсенал головоломок у Хенни был невелик. Однако такую милую болтовню они слышали от матери лишь тогда, когда папы не было дома.

Но бывало, они заставали маму некрасивой – с собранными на затылке волосами, в очках. Склонившись над белой льняной скатертью (другие Хенни не признавала, считая, что цветное столовое белье – это пошлость) с пятнами от кофе, она штопала дырки на одежде или чинила кружевные накидки, которые привезла из Монокаси – из дома в Балтиморе, где жила раньше. И она, подняв голову от шитья, рявкала: «Чего вытаращились? Вот сейчас отшлепаю, будете тогда знать!» или: «И слышать ничего не желаю про ваших благословенных змей. От них одни несчастья, а он сюсюкает с ними, как с детьми малыми».

Сейчас Хенни послала маленькую Эви за кремом для рук и пилкой для ногтей. Та кинулась исполнять мамино поручение, а Хенни принялась с недовольным видом рассматривать свои роскошные отполированные ногти, сетуя, что на них крапинки, а одна лунка поранена.

– И зачем только я пошла к той женщине в пассаже? Она порезала мне кутикулу.

– Мама, у тебя на чае деньги! – радостно сообщил ей Сол.

– Ой, здорово. – Хенни осторожно зачерпнула чайной ложкой кружочек пены и поднесла ее ко рту, но пузырьки рассеялись, и она раздраженно воскликнула: – Ну вот, денег теперь не будет. – Чашка, из которой она пила, была старинная, из тяжелого фарфора, с надписью «Мама» в обрамлении розовых кустов. Эту чашку отец увидел в лавке старьевщика близ Пи-стрит и настоял, чтобы они купили ее Хенни на прошлый день рождения.

Хенни сидела с мечтательным видом, держа письмо на коленях. Она никогда не выказывала нервного возбуждения, подобно Поллитам, родственникам мужа, которые, по ее словам, «вечно метались, будто куры с оторванными головами». Грациозная, томная, сидела в полнейшем спокойствии и разве что водила пальцами по скатерти, очерчивая узоры на дамастной ткани, или, поменяв позу, подпирала ладонью голову и смотрела куда-то перед собой – привычка, свойственная многим, но у Хенни это получалось излишне театрально, а все из-за того, что у нее были большие ясные глаза и тонкие, высоко изогнутые черные брови. Чем-то она напоминала высокого журавля, который стоит у реки, поджав одну ногу, и прислушивается. Обычно она неотрывно смотрела на некое свое видение, а потом вдруг закрывала глаза. Наблюдавший за матерью ребенок (а кто-нибудь из детей всегда находился рядом) видел только зачехленное в кожу выпуклое глазное яблоко, утопающее в сгибах глазницы, которую окольцовывал темный круг, и над ним – высоко расположенную бровную дугу. Сама кожа, не озаряемая блеском глаз, имела свой естественный тон – жженой оливки. Сложенные в сердитую складку обесцвеченные губы и тонкий непрямой нос с презрительно раздувающимися трепещущими ноздрями, как у азартного игрока, удлиняли овал ее лица, так что казалось, будто сухая кожа натянута на нем донельзя. В такие мгновения, когда Хенни уходила в себя и сидела, словно изваяние, она выглядела грозной, неприступной. Потом она открывала глаза, а в них сквозили ненависть, ужас, страсть или насмешка. И дети (хорошие дети, по мнению окружающих) на цыпочках подходили к ней сбоку, стараясь не разгневать мать, и спрашивали: «Ма, можно Уайти к нам придет?» или что-нибудь такое, а она, вздрогнув, вскрикивала: «Вы зачем подкрадываетесь?! Шпионите за мной, как ваш отец?!», или: «Ух, дьяволята! Уйдите с глаз моих, пока не отшлепала!», или: «Зачем вы пытаетесь меня напугать? Думаете, это смешно?»

А в другой раз, как теперь, она сидела и скользила взглядом по комнате, переводя его с пыльной лепнины на рваные занавески, с гвоздя под оконным переплетом, оставшегося с минувшего Рождества, на ободранную клеенку у двери, протершуюся от маленьких ног, которые тысячи раз наступали на нее. И в лице ее не читалось беспокойства. Каждый столь хорошо знакомый предмет она рассматривала с интересом, почти с любовью, словно раздумывала, как бы все починить, привести в порядок, когда усталость пройдет, а чай и отдых вдохнут в нее новые силы.

Хенни никогда не жила в квартире. Она была женщина старомодная, придерживалась старомодных идеалов. Здесь она была в своей стихии. Хенни принадлежала этому дому, а этот дом принадлежал ей. Она была одновременно его пленницей и хозяйкой. С этим домом она была связана узами брака. Въелась в каждую его половицу, в каждый камень. Каждая складка на шторах содержала в себе определенный смысл (возможно, они были присборены так, а не иначе, специально, – чтобы спрятать заштопанную дыру или грязное пятно). Каждая комната служила сосудом откровения, изливавшимся порой лихорадочными ночами в тайных лабораториях ее решений, где бурлили воспаленные раковые опухоли обид, лепрозные язвы разочарований, нарывы недовольства, гангрена зароков – «никогда больше», горячка развода, повторяющаяся каждые пять дней, и все множащиеся болячки, гнойники и струпья, из-за которых плоть супружества укутывают в плотный покров и, как монашку, изолируют от внешнего мира (а вовсе не из страха, что кто-то позавидует ее неземным радостям).

Чашка с чаем дымилась в руках Хенни, на его поверхности по краям пузырилась коварная пена, которую никак было не собрать, и вместе с паром, рассеивающим иллюзии, перед глазами проносились тысячи ураганов, что сотрясали ее обособленное бытие. Она не смеялась над фразой «буря в чашке чая». Несколько резких жестоких слов о растраченных пяти центах для женщины имеют столь же большое значение, как и дебаты об ассигнованиях на военные нужды в Конгрессе: все десять лет гражданской войны бушевали в дымных речах конгрессменов, когда те осатанело визжали друг на друга; все змеи ненависти разом шипели, выплевывая яд. Стены камер исписаны стишками узников, так и стены дома, где Хенни отбывала свое пожизненное заключение, покрывали надписи, невидимые, но выпуклые, подобно плетеным узорам на ткани. Здесь она сидела и раскладывала пасьянс. Солнце светило на карты и на зелено-красные квадраты линолеума. В отсутствие Сэма, если Хенни вдруг овладевала неуемность, она брала двойную колоду карт, тасовала их с шумом, напоминающим отдаленную автоматную очередь, беспокойно хмурилась, снова тасовала и затем нетерпеливо раскладывала карты по четыре штуки. Все дети наблюдали, подсказывали, куда класть ту или иную карту, пока она добродушно не говорила: «Идите посмотрите, что в сумке!» Она и Луизу учила раскладывать пасьянс, предупредив, чтобы девочка не трогала карты, если отец дома.

Сэм пытался передать детям все свои знания и ворчал, что мать совершенно ничему их не учит. Тем не менее оба родителя в одинаковой мере влияли на сыновей и дочерей. Дети перенимали хитрости и понятия в соответствии с потребностями своего существования, даже не задумываясь о том, откуда им известно то или это, и уж тем более не обременяя себя чувством благодарности. И Хенни, видя, сколь они сообразительны, не брала на себя труд что-либо им объяснять. Она и сама была из той породы людей, которые все схватывают на лету. Хенни и гадала на картах, обычно за чаем, но только не детям. Предсказывая судьбу тете Бонни (двадцатипятилетней сестре Сэма, которая бесплатно помогала им по дому) или мисс Спиринг (своей незамужней школьной подруге), Хенни, пока раскладывала карты, всегда сопровождала свое действо увлекательной историей о том, как однажды она поехала в город, «ни жива ни мертва, с десятью центами в кошельке, хоть чужой сейф взламывай», и в трамвае с ней ехал «мужчина-замухрышка с рыбьим лицом и все норовил прижаться ко мне, а стоявшая с ним рядом вульгарная женщина-простолюдинка, великанша, бегемотиха с толстым задом и акульей улыбкой, все пыталась привлечь его внимание». И это чудесное приключение длилось часами, неизменно с участием все новых и новых ужасных персонажей. В их числе обязательно были женщина с коровьим лицом; и девушка, пугливая, как кролик; и хрычовка с соломенными волосами, которые торчали во все стороны, все равно что разворошенное сено; и женщина, замучившая Хенни своей глупой болтовней, и нахальные взбалмошные продавщицы; и воняющие дубильней (или рыбным рынком) официантки, которые так разозлили ее своим хамством, что она «показала им, где раки зимуют». На пути ей попадались мужчины и женщины, ее старые знакомые или друзья Сэма, которые мнили, будто они с ней на «ты», а она либо просто проходила мимо, либо демонстративно не замечала, либо кивала издали, либо вежливо приветствовала, либо награждала хмурым взглядом, а иногда и злобным. Ей встречались смешные старые селадоны, меланхолики, и мерзкие распутники, и тошнотворные юнцы из Христианской ассоциации молодых людей; и женщины, худые, как палка; и мужчины, толстые, как бочка с салом; и женщины в блузках до того пышных, что ей хотелось проткнуть их иголкой, как воздушный шарик; и мужчины, ходящие на бровях; и женщины, пьяные вдрызг и ужасно неопрятные, будто их вываляли в муке. И все эти удивительные существа на улицах, в магазинах и ресторанах Вашингтона, которые нагло глазели или искоса поглядывали, толкались, пихались, источали вонь или удушающие парфюмерные ароматы, кричали, хвалились, бледнели от гневных взглядов Хенни, уклонялись и уворачивались, петляли и возвращались, составляли зримую вселенную их матери.

Какой же унылый, безотрадный мир взрослых представал взорам детей, когда они путешествовали с Хенни! И какой высоконравственный благородный мир окружал их отца! Но для Хенни существовал некий особый чудесный мир, и дети, когда ходили куда-то с матерью, тоже видели и рыбьи глаза, и крокодильи улыбки, и всклокоченные волосы, напоминавшие березовый веник, и гнусных людишек, ползающих, как гусеницы, и детей, вертлявых, как угри. Видели все то, что видела она. Правда, Хенни предпочитала гулять одна: посещала барахолки, спрашивала молодого человека в библиотеке, что он посоветует почитать, пила чай в каком-нибудь захудалом ресторане, рассматривала витрины, бесцельно бродила по улицам, задаваясь вопросом, на какой из них, на той или этой, ей, «дряхлой карге», суждено сгинуть с лица земли. Потом она ехала домой, сидя в трамвае с какой-нибудь «фабричной девчонкой, которая внешне была что бутон лилии, но смердела, как тухлая капуста», и кокетничала со всеми мужчинами напропалую, даже с каким-нибудь грубым грязным вонючим работягой, протискивавшимся мимо нее, или похотливым громилой, норовившим заплатить за ее проезд.

Луи сидела на конце скамьи и, рисуя в воображении эти картины, силилась представить, как бы она сама пережила позор, если бы какой-нибудь похотливый громила вызвался оплатить ее проезд. Она восхищалась Хенни, проявлявшей недюжинную силу духа в скандальных ситуациях, и, слушая мачеху, лишний раз убеждалась в том, что низменный мир полон оскорбительных ужасов. Однако не одной Хенни приходилось отбиваться от оскорбительных мерзостей низменного мира. Такова была участь всех женщин. Взять хотя бы миссис Уилсон, каждый понедельник приходившую к ним стирать белье. Миссис Уилсон, «рослая, крепкая, как вол», терпела оскорбления от грубиянов-работяг с потными подмышками, бросавших на нее похотливые взгляды. Миссис Уилсон приходилось давать отповедь забывшимся бакалейщикам и ставить на место тощих полуголодных девиц, которых из-за палки не видно. Именно миссис Уилсон стала свидетельницей непристойного поведения Шарлотты Болтон (дочери адвоката, жившей в чудесном бунгало на противоположной стороне улицы): «миледи стояла подбоченившись, вертела задницей и, болтая с мужчиной, хохотала, как самая обычная уличная девка», а этот мужчина был «черный, как шляпа с изнанки, и с такой же черной кровью как пить дать». Луи, Эви и услужливые малыши, тягавшие ворохи грязной одежды по понедельникам и пыхтевшие под тяжестью стопок выглаженного белья по вторникам, на долгие часы умолкали, созерцая этот мир трагической феерии, в котором жили все их взрослые друзья. Сэм, их отец, бесконечно потчевал детей рассказами о друзьях и врагах, но в большинстве своем зачастую это все были порядочные граждане, женатые на порядочных женщинах, воспитывавшие хороших детей (хоть и невежественных). Никогда Сэм не встречал никого из вселенной Хенни – людей гротескных, зловонных, шумных, грубых, необразованных и лицемерных, возмутительных, безнравственных и лживых, финансово неблагополучных и физически безобразных, людей сомнительного происхождения, которые всегда идут по кривой дорожке и плохо кончают.

Порой, излив душу сестре, тете Хасси, или даже Бонни (хотя всех Поллитов она презирала), или своей близкой подруге мисс Спиринг, Хенни уходила, и наступала тишина, но через некоторое время по комнатам прислушивающегося дома начинали порхать ноты, округлые, как голуби, что кружат над крышами домов в сонные послеобеденные часы, – мелодии Шопена или Брамса, извлекаемые медлительными твердыми пальцами Хенни. Сэм, бывало, вел себя нечестиво, но лишь в шутку. Хенни же в свою нечестивость вкладывала всю душу, добиваясь в этом своеобразной красоты: она не просила пощады, не умоляла о сострадании и сама никого не щадила в этом порочном мире. Рассказывая детям истории о мерзостях, доступных их разумению, она вовсе не стремилась их развратить – просто таково было ее восприятие окружающего. Как отец может дурачить детей, возмущалась она, подобной ложью и чепухой?

Стул, косо падающий дневной свет, бесконечное раскладывание пасьянса успокаивали ее растрепанные нервы, дарили ощущение умиротворения, как уютное пуховое одеяло. И она нежилась в тепле послеполуденных часов, по три-четыре раза раскладывая карты, выпивая по три-четыре чашки чая. И пока ждала, когда в прихожей раздастся знакомое шарканье ног, мыслями переносилась в прошлое, и ей казалось, что она купается в теплой влаге летних месяцев давно минувших лет. Воображение рисовало сутолоку или далекое мерцание медленно движущегося потока на крутых подъемах и впадинах Норт-Чарльз-стрит; почти высохший фонтан с корабликом на Юто-плейс, который виден из фасадных окон дома Хасси, сложенного из бурого песчаника; прослои горных пород розового цвета, издающие запах жара, на краях оврага; мачты маленьких суденышек и барж; мерцание одинокой машины на мосту; окна ателье с раскаленными на солнце чистыми стеклами и шторы с кисточками в каком-то клубе; дремлющие ступеньки маленьких ночных баров; желто-розовые интерьеры кафе, куда она захаживала с Хасси в свою бытность школьницей. Или, если дул сильный ветер и головная боль еще не вернулась, она ощущала слабый солоноватый запах Чесапикского залива, вспоминая, как скользила по его водам на двенадцатифутовом шверботе своего кузена или на папиной моторной лодке; улавливала звуки и ароматы субботних дней, давно унесенных на волнах времени в далекое прошлое, когда у нее, хрупкой кокетки, от волнения носом шла кровь, когда она закатывала истерики, катаясь по газону Монокаси, изрыгала свою ярость на слуг, улещивала отца, чтобы тот купил ей какие-нибудь дурацкие игрушки; ждала, что ей внезапно повезет и в нее влюбится аристократ, что она будет помолвлена с богачом, выйдет замуж за знаменитость, родит мальчика и девочку, которых будет модно одевать в голубое и розовое и отдавать заботам нянек, а сама будет вести светскую жизнь. Все это всплывало из глубин памяти, пока она сидела на том стуле, раскладывала пасьянс и пила чай, но сами картины были столь же смутные, едва различимые, как колыхание воздуха, взбаламученного случайным порывом ветра, который дул где-то в десяти милях от нее. И если вдруг эти воспоминания обретали четкость на радужной бахроме ее сознания, она кусала губу, краснела, возможно, злясь на своего снисходительного отца за то, что он отдал ее в жены тому, кому отдал, злясь на себя за собственную слабость.

«Сейди была леди, – внезапно произносила Хенни, нарушая тишину безмолвия, и добавляла: – Хм-м!» или: «Попадись мне такая фифа, утопила б еще щенком». К тому же она до сих пор не могла забыть унижение от того, что ее имя пять или шесть лет фигурировало в списке «завидных невест», который печатали в старом светском календаре, а в итоге она вышла замуж за скучного чиновника самого мелкого пошиба, который не имел высшего образования, на службу в госорганы попал благодаря незначительному опыту работы в Комитете по охране природы штата Мэриленд и своему поразительно быстрому карьерному росту был обязан влиянию ее отца в правящих кругах.

Вскоре в дом влетал запыхавшийся Эрни, ее любимец, и с ходу спрашивал:

– Появлялась, да, ма?

Хенни еще и поэтому здесь сидела. Бывало, пока она раскладывала пасьянс или кропотливо штопала, какая-нибудь маленькая мышка прошмыгивала мимо или даже смело останавливалась и пытливо смотрела на нее. Хенни, спокойно глянув на заостренную мордочку маленького чудовища, продолжала заниматься своим делом, а мышка, притворившись, будто убежала, перемещалась к другой ножке стола или стула и все с тем же неизменным любопытством наблюдала за ней. Жившие у них мыши всегда были сыты. Они регулярно расставляли мышеловки, но мыши в доме не переводились. Хенни к этим черноватым существам относилась, как к гостям, и вставала на тропу войны только ночью, когда внезапно просыпалась от одуряюще резкого мускусного запаха, который мыши оставляли в зале или даже в ее собственной спальне, или когда, взглянув на свою маленькую зрительницу, замечала, что та беременна. Хенни могла бы мириться со сквозняками, дребезжанием и скрипом старого дома, с зубными и головными болями, с изнуряющим страхом заболеть раком или туберкулезом, со всеми их «гостями», если б, наряду с этими наваждениями, у нее была хоть какая-то своя жизнь. Но у нее были дети – свои и падчерица, а денег не было, и ей приходилось жить с человеком, который мнил себя публичной фигурой, да еще и глубоко добродетельным, почти что праведником. И этот праведник заявлял, что мыши разносят заразу, посему она была вынуждена гонять ту мышь и всех ее сородичей. Тем не менее, при всей ее нелюбви к животным, Хенни, сама того не желая, симпатизировала этой маленькой мародерше, которая пыталась выжить любой ценой. В этом мышь очень напоминала ее саму. Хенни принадлежала к той великой породе человеческих существ, которые жизнь воспринимают как череду захватов всех видов власти.

Хенни раскладывала и раскладывала пасьянс, пока щеки не начинали гореть. И тогда она просила принести ей еще чаю или, сдвинув карты в сторону, сама клала себе на тарелку сыр чеддер с вустерским соусом.

– Лучше б ваша мама не раскладывала пасьянс, а то она похожа на старую ведьму или на старого опоссума, – говорил Сэм мягким благодушным тоном, если по приходе домой заставал жену с картами в руках. Вроде бы обращался к детям, но так, чтобы Хенни тоже его слышала. В конце концов пасьянс изматывал ее. Она раскладывала карты как заводная, лихорадочно, до помутнения сознания, пока воспоминания и ощущение легкости не покидали ее. Все это время дети вертелись вокруг матери, возились, дрались между собой, но, стоило отцу прийти домой, они покидали ее так же быстро, как вода сбегает в слив раковины. И она оставалась одна, сидела с почерневшими глазами, желтой кожей и натянутыми морщинами и, подумав про раковину, бормотала, как сейчас:

– Грязная растрескавшаяся тарелка, вот кто я такая!

– Мама, что ты сказала? – спросил Малыш Сэм. Она взглянула на сына, а он был копией своего отца, и повторила:

– Я – старая грязная суповая тарелка. – Дети рассмеялись, и она рассмеялась вместе с ними.

– Мама, ты такая смешная, – заметила Эви.

Хенни встала и пошла в свою комнату – большую, занимавшую четверть всего нижнего этажа, с двумя окнами, выходящими на восток, и одним – на газон перед домом, который от Р-стрит закрывал двойной ряд живой изгороди. Несмотря на гарнитур из орехового дерева, который Хенни перевезла сюда из отчего дома, и двуспальную кровать (в ней теперь она спала одна), в комнате оставалось много свободного места, где дети могли играть.

Хенни села за туалетный столик и сняла шляпку. Дети обступили столик, на котором в беспорядке лежали разнообразные серебряные вещицы, и стали хватать ее кольца.

– Мама, а что ты купила? – все донимал ее кто-то из них.

– Мама, а можно мне взять монетку?

– Я попросила у мамы денег, чтоб посмотреть на слона, а он прыгнул через забор, вот это красота, – скороговоркой произнесла Хенни, взбивая свои тронутые сединой локоны, что обрамляли ее лицо. – Кыш отсюда, приставушки! Ни минуты от вас покоя.

– Мама, можно взять пять центов? Ну пожа-алуйста.

– Мама, а что ты купи-ила? – пропел маленький Томми, смуглый четырехлетний малыш с блестящими миндалевидными глазами и шапочкой кудряшек на голове. Забравшись на туалетный столик, он долгое время рассматривал мамино отражение в зеркале, а потом поцеловал его.

– Ма, смотри, Томми поцеловал тебя в зеркале! – засмеялись над братишкой остальные дети. Польщенный, Томми покраснел, наклонился к матери и смачно ее расцеловал, любуясь на свое отражение в зеркале.

– Ах ты маленький клопик! Нельзя вдвоем смотреться в одно и то же зеркало. Удачи не будет. Давай слезай, и кыш все отсюда! Идите покормите своих противных животных, но потом перед ужином не забудьте вымыть руки.

Вода схлынула, и Хенни снова осталась одна на берегу. Вздохнув, она достала полученное днем письмо, внимательно прочитала его, сложила и с усмешкой произнесла:

– За столом друг против друга его длинные одутловатые набожные щеки и ее жирное красное лицо, а прямо в середине сальный отпечаток, оставленный его лицемерной сальной лапой…

Какое-то время она задумчиво смотрела на письмо, вертя его в руках, потом взяла авторучку и начала писать ответ. Разорвала листок наискось, плюнула на грязное письмо, затем взяла его щипчиками и сожгла вместе со своим недописанным ответом в маленькой кастрюльке, что сушилась на радиаторе.

Письмо прислал ее старший брат, Норман Кольер. Он отказался одолжить ей деньги и примерно в середине письма, там, где красовался оскорбительный отпечаток пальца, заявлял:

«Странно, что тебе не хватает денег. Твой муж зарабатывает около $8000 в год, и тебе, поскольку ты любимица отца, всегда что-нибудь да перепадает. Я лишь могу дать тебе хороший совет, которому, я уверен, зная тебя, ты не последуешь. А совет мой такой: умерь свой пыл, экономь, не трать больше того, что имеешь, и не занимай у ростовщиков. Моя семья сама живет впроголодь. Сколько, по-твоему, я получаю за ту работу, что дает мне отец? Сама выпутывайся из своих неприятностей. Беда в том, что прежде тебе никогда не доводилось расплачиваться за свои ошибки».

Хенни открыла окно, чтобы дым выветрился из комнаты, и затем принялась перебирать безделушки, лежавшие в серебряной шкатулке. Вытаскивала их одну за другой и рассматривала с досадливым видом. После распахнула дверцы платяного шкафа и, порывшись за стопками белья, извлекла на свет сначала библиотечную книгу, затем два тяжелых серебряных суповых половника и шесть серебряных чайных ложек. С минуту безучастно разглядывала их, потом снова сунула в тайник.

Детей Хенни предоставила заботам Луи. Та накормила их. Сама Хенни поела с подноса в своей спальне, рассеянно делая расчеты на клочке от конверта. Когда понесла поднос в кухню, увидела, что Луи моет посуду.

– Убери от раковины свой толстый живот! – вскричала Хенни. – Посмотри на свое платье! О боже! Теперь придется к понедельнику дать тебе другое чистое сухое платье. За пьяницу выйдешь замуж, когда вырастешь, раз вечно ходишь с мокрым передом. Эрни, помоги Луи с посудой, а вы, малышня, быстро все отсюда. И выключите это чертово радио. Достаточно того, что мистер Великий Я-Я выпускает здесь пар, когда бывает дома.

Дети убежали, радостно вереща. Луи, надув губы, завязала на поясе полотенце. Хенни, вздохнув, взяла чашку чая, что налила для нее Луи, и пошла в свою комнату, расположенную рядом с кухней.

– Эрни, – крикнула она оттуда, – дай свои штаны, я их починю!

– Время еще есть, – отозвался он, проявляя заботу о матери, – их необязательно чинить сегодня. Завтра воскресенье – день веселья, и мы будет красить дом. Я надену комбинезон.

– Слышал, что я сказала?

– Ладно. – Эрни вмиг снял брюки и, держа их на вытянутой руке, кинулся в комнату матери. Постоял немного рядом, наблюдая, как она латает прореху. – Мам, я бы сам запросто мог это делать. Научи меня, а?

– Спасибо, сын мой. Но мама сама будет чинить одежду, пока у нее есть силы.

– Тебе сегодня нездоровится, да, мама?

– Мама всегда нездорова и утомлена, – мрачно ответила Хенни.

– Давай принесу тебе свою шаль? – Это была его детская шаль, которую он всегда брал с собой в постель, когда был болен или пребывал в плаксивом настроении.

– Не надо, сынок. – Она открыто взглянула на него, как на незнакомца, а потом притянула к себе и поцеловала в губы.

– Ты – мамино счастье. Иди помоги Луи. – Радостно гикая, Эрни вприпрыжку бросился из комнаты. Через полминуты Хенни услышала, как он дружелюбно болтает со своей единокровной сестрой.

– Но я жила бы куда более припеваючи, если б никогда в глаза их не видела, – проворчала Хенни, надевая очки и вглядываясь в переплетения нитей на темной шерстяной ткани.

2. Сэм приходит домой

Сэм возвращался домой затемно. На этом маленьком островке улиц между рекой и парками лампы фонарных столбов заслоняла листва, и потому казалось, что звезды на небе колышутся в неких световых расщелинах. Джорджтаунские дети, обитатели отдельных маленьких домиков, с криками носились по улицам, сталкиваясь друг с другом. Сэм насвистывал, глядя на бледнеющие в темноте лица и летящие коленки вокруг, на огни и звезды, омывавшие его сверху своим сиянием. Он мог бы вернуться домой сразу же после захода солнца, когда его шумное вертлявое потомство все еще высматривало отца, и он так и собирался сделать, ибо никогда не нарушал обещаний, которые давал детям. И вернулся бы, как обещал, если бы «взял ноги в руки». О своих ногах как средстве передвижения Сэм с любовью говорил, что они «всюду меня носят, ведут в самые дальние дали, в мир чудес, что лежит вокруг нас; ведут по дорогам, шоссейным и проселочным, доставляя в дома богатых и бедных, к порогу каждого, кто любит ближнего своего – и мужчин, и женщин, конечно, – к эшафотам, на которых распинают слуг дьявола и искореняют разоблаченное зло».

«На своих двоих» он мог бы добраться из Рослина до дома еще засветло, меньше чем за час, перейдя по мосту Ки-бридж, – сразу же, как только ученые-натуралисты покинули новый птичий заповедник на острове Аналостан. Но сегодня Сэма чествовали как героя сотрудники департамента, где он работал, а также натуралисты, потому что он получил долгожданное назначение в Антропологическую миссию на Тихом океане. Мало того что, помимо жалования, ему теперь полагались деньги на дорожные расходы, его назначение вообще можно было расценивать как смелый шаг вперед на пути к славе.

Взгляд Сэма упал на обветшалый домик, подобный той жалкой трущобе в Дандоке в предместьях Балтимора, где когда-то он ютился вместе с братом, и его зубы сами собой обнажились в широкой улыбке.

– Скоро я прославлюсь, – произнес Сэм. – Как же долго я к этому шел, брат! Восемь тысяч в год плюс командировочные – и даже Тохога-Хаус в Джорджтауне (округ Колумбия), чудесном предместье американской столицы. И дети бедняка Сэма Поллита, сына каменщика, бросившего школу в двенадцать лет, скоро будут учиться в университете, под сводами сверкающих колоннад величайшего американского города, в самом сердце демократических Афин, более великих, чем жалкие Афины античного мира. Я уравновешен, рассудителен. Старое сердце не трепещет, ибо рано еще почивать на лаврах. Нельзя суетиться, нельзя успокаиваться на достигнутом! Я чувствую себя свободным. – И тут Сэм задумался. А откуда, собственно, у него взялось это острое ощущение свободы? Ведь он и так всегда был свободным человеком, вольнодумцем, обо всем имел собственное мнение. – Трамба-дубамба! – подумал он вслух, сделав глубокий вдох. – Именно так чувствуют себя люди, которые пользуются данной им властью.

Сэм огляделся. Впереди прямо перед ним находилась Вольта-плейс, где жил Слюнтяй Смит, его приятель из министерства финансов. Он усмехнулся, услышав, как Слюнтяй играет гаммы, а дочь делает ему критические замечания. Идя мимо живой изгороди, за которой стоял дом Смита, Сэм произнес вслух:

– Вот бы познать вкус верховной власти!

Он вспомнил свою давно почившую мать. Она родилась еще в те старые добрые времена, когда матери мечтали о том, чтобы их сыновья заняли пост президента страны. Бедная женщина, добропорядочная женщина, разве могла она подумать, когда со слезами на глазах посылала меня трудиться на рыбный рынок, что там я встречу свою судьбу? Впереди, недалеко на холме, находилась его гавань, его судьба.

– И еще, – рассуждал сам с собой Сэм. – Уехать теперь – значит дать нам с Мадлен время подумать, выправить положение: любовь, заставляющая страдать другого, это не любовь. Однако какие желания одолевают человека! Их не записывают в ежедневнике, они – часть его тайной жизни. Порой тайная жизнь вздымается и захлестывает, как приливная волна. Но нельзя терять голову. У нас обоих слишком многое поставлено на карту. Забудь! Забудь! – восклицает он в такт своему шагу. Силится вспомнить что-то еще, что-то более отрадное. Отмечать назначение его повели домой к Грязному Джеку, где они здорово повеселились. Сэм был на высоте, в своей лучшей форме. И там он увидел юное создание – застенчивую, серьезную большеглазую девушку с коротко остриженными черными волосами, которая оказалась единственной дочерью Грязного Джека (Старины Робака); она создавала очаровательные картины с изображением цветов. Какое целомудренное, внимательное лицо! Оно вспыхивало от восхищения. Звали эту девочку-женщину Джиллиан. Сэм сразу же сочинил про нее стишок:

Джиллиан прекрасна,
Словно маков цвет.
И прелестней девочки
В целом свете нет.

– Трамба-дубамба! – воскликнул теперь Сэм. Ругательства у него были странные, поскольку он не позволял себе сквернословить. – Тяжело быть гением: успех за успехом – поди совладай! А как смотрел на меня Грязный Джек! Откинул назад голову, да так и впился в меня своими шарами. Думал, запугает. А сам он всем вообще до лампочки. Хоть бы кто обратил на него внимание. Эх, бедняга Грязный Джек. – И Сэм тихо запел себе под нос: – Милая, милая Нелли Грей, тебя увезли, и о-хе-хей. Э-эх! – громко воскликнул он. – Как же меня распирает! Жаль, что дома все спят. Ну а кто ж в этот час не спит? Разве что сам дьявол во плоти. А мы, Поллиты, народ боевой, жизнерадостный. Однако посмотрим, как мои маленькие бандиты отреагируют, когда узнают, что им придется расстаться с папой на целых девять месяцев! Выть будут, рыдать, зубами скрежетать! – Сэм хлопнул в ладоши. Он шел к дому своей любимой дорогой – в горку по 34-й улице, мимо тихих домов, под сенью деревьев. Первый раз он шел здесь, исследуя округу, когда был еще молодым отцом и вдовцом. Тогда на руках у него сидела, болтая голыми пухлыми ножками, годовалая Луиза; рядом со скучающим видом ступала элегантная мисс Генриетта Кольер – его невеста, с которой ему предстояло через несколько месяцев сочетаться браком. Это было десять лет назад. С тех пор не счесть, сколько раз он ходил этой дорогой туда-сюда вместе с детьми – водил их в обсерваторию, в парк, к реке, в лес у канала Чесапик-Огайо или в парк Кэбин-Джон, рассказывая про птиц, цветы и всех прочих обитателей лесного массива.

И вот в поле его зрения вплыл Тохога-Хаус – дом, некогда принадлежавший старику Дэвиду Кольеру. Теперь это был его дом. Сэм называл Тохога-Хаус своим небесным островом. На скопление звезд, мерцавших в вышине над темным пространством на середине холма – двухакровым участком, на котором стоял Тохога, – медленно наползало облако.

Сэм поднимался в горку неспешно, не отдуваясь, а вдыхая жар ночных улиц, и все смотрел вверх на большой дом, который заслоняли деревья. Наконец он пересек Пи-стрит, и вот перед ним холм, на котором раскинулись его владения. С одной стороны длинный забор из оцинкованного железа тянулся к 35-й улице и к стоявшим в ряд убогим кирпичным домам, больше похожим на трущобы. Над забором нависали подрезанные ветки гигантских кленов и дубов. Справа находился старый пруд. Заметив слабое сияние, Сэм понял, что в длинной столовой горит свет. Он взбежал по боковой лесенке и крадучись пробрался по траве к заднему фасаду дома, правой рукой раздвигая знакомые растения, левой – касаясь невысокой колорадской голубой ели, которую он посадил для того, чтобы у детей было свое древо желаний. Теперь эта ель уже достигала в высоту пяти футов.

Будучи шести футов ростом, Сэм спокойно заглянул через заднее окно в длинную комнату, которая тянулась через весь дом. Еще одно окно выходило на Р-стрит. В центре зала стоял раскладывающийся дубовый стол, за которым, лицом к нему, сидела на украшенном резьбой отцовском стуле Луиза, старшая из его детей (ей скоро исполнится двенадцать), и единственный ребенок от его первой – почившей – жены, Рейчел. Луи горбилась над книгой, застыв в неподвижной позе, так что казалось, будто она одна во всем доме. За все то время, что он наблюдал за ней, она лишь переворачивала страницы, накручивая на палец золотистую прядь длинных волос, – эту привычку Луи переняла у отца. И вдруг, хоть Сэм ничего не услышал, девочка резко вскинула голову и замерла, вытаращив серые глаза. Затем встала неловко и украдкой глянула на окно у нее за спиной. Ухо Сэма не улавливало ничего, кроме потрескивания ветвей окутанных ночной мглой деревьев. Потом он заметил, что створка подъемного окна медленно опускается. Луиза стремительно шагнула к этому ожившему окну, словно движимому некой волшебной силой, проследила за тем, как створка вошла в подоконник. Тряхнув головой, девочка повернулась лицом к комнате, словно к собеседнику, и рассмеялась. Никакой магии – просто крепления разболтались. Луи открыла окно, потом тихо его закрыла и прислонилась лбом к стеклу, вглядываясь в плывущие по небу облака, высматривая что-то на улице. Он делала это не в первый раз, и Сэм, тихо насвистывая мелодию гимна «Понесем снопы», уже хотел было войти в дом, но тут в дверях комнаты появилось костлявое темное пугало в застиранном белом халате – его жена Генриетта.

– Ночь на дворе, а ты книжку читаешь, свет везде повключала, – услышал Сэм ее бесцветный голос через неплотно закрытое окно. – Все равно что полуночная сова! Отец вернулся?

– Нет, мама.

– Почему у тебя кровь на коленке? Опять болячки сдираешь?

Луи покраснела, опустила голову, глядя на коленку, исчерченную старыми шрамами и новыми ссадинами и ушибами. Растрепанные волосы упали ей на лицо.

– Отвечай, отвечай, хмурая дикарка!

– Ударилась.

– Опять лжешь.

Девочка выпрямилась, со строптивым видом завела за спину руки, угрюмо глядя на мачеху во все глаза. Хенни кинулась к ней, вытянув вперед руки, тонкими костлявыми пальцами обхватила ее шею, впиваясь в горло и приговаривая:

– У-у-у! У-у-у!

Луиза, корчась, смотрела в лицо мачехи, но не пыталась вырваться. Во взгляде ее сквозил вопрос, потребность понять, что нашло на Хенни, в которой она видела товарища по несчастью. Генриетта резко уронила руки и с выражением отвращения на лице обхватила себя за шею. Затем оттолкнула девочку обеими руками и бросилась вон из комнаты с криком:

– Я должна положить конец нашим страданиям!

Луиза вернулась к своему стулу и встала рядом, глядя на книгу. Потом села и, опустив подбородок в ладони, снова погрузилась в чтение.

Сэм повернулся спиной к дому и сквозь темноту и шелестящий сад устремил взгляд на юг, в сторону далеких огней Рослина. Ласковый легкий ветерок, кравшийся вверх по склону, словно ночной зверь, окутывал Сэма привычными запахами домашнего хозяйства, даря ощущение покоя. В самом доме бушевала гроза: день и ночь, неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом длилась нескончаемая война с передышками и перемириями. А здесь, в темноте, его окружали безмятежность и любовь.

– Мать Земля, – прошептал Сэм, – я люблю тебя, люблю все человечество – мужчин и женщин, люблю маленьких детей и все непорочное. Я – само воплощение любви. Как мог я выбрать женщину, которая так сильно меня ненавидит?!

Решительным шагом он направился к клеткам с животными.

– Процион! Процион! – позвал он енота. – К тебе пришел малыш Сэм!

Но енот не пожелал подойти к ограждению, и он снова стал подниматься по склону, размышляя: судьба усеяла мой путь терниями, камнями, даже наслала на меня Владычицу морскую, чтобы испытать, ибо я создан для великих дел.

Когда Сэм вошел в прихожую, свет на нижнем этаже уже нигде не горел. В темноту гостиной сочилась оранжевая мгла с лестничной площадки второго этажа. Значит, Луи была в своей комнате. Услышала его насвистывание и умчалась наверх со своей книжкой.

«Почему, почему? – сетовал Сэм про себя. – Могла бы дождаться меня, послушала бы о том, чем ее папа занимался целый день. Упрямая девчонка. Но ей тоже нелегко». Он тихо поднялся по лестнице и заглянул в комнату дочерей. Кровать Луи стояла у задней – южной – стены; маленькая Эвелин спала у передней стены. Луи соорудила колпак из оберточной бумаги вокруг лампы, и свет от нее не падал на лицо младшей дочери. Луи, в нижней юбке и одном носке (второй она уже сняла), повернулась к нему с виноватым видом.

– Ты что так поздно не спишь, а, Лулу?

– Читала.

– У тебя бывают видения, да, Лулу?

– Ты это про что? – насторожилась девочка.

– То есть видения тебя не посещают? – хмыкнул Сэм.

Луиза задумалась.

– Мой разум мне подсказывает, что сердитую малышку Лулу посещают видения и что она несчастна.

Девочка понурилась.

– Что ты видишь во мраке ночи, а, Лулу?

– Ничего!

– Совсем ничего? Ты правду говоришь своему бедняжке Сэму?

– Я никогда не лгу, – сердито отозвалась Луи.

– Ни пирзаков (призраков), ни духов, ни незримых рук, вообще ничего?

– Нет. – Но она сконфуженно заулыбалась.

– Ладно, Лулу. А теперь спать! Завтра рано вставать. – Сэм раздвинул в улыбке красные губы, сверкнув белыми зубами. Его синие глаза сияли.

– Папа, краску привезли. Ты завтра будешь красить? – взволнованно спросила девочка.

– А как же! Первым делом! Кстати, Лулу, пришла важная новость, потрясающая новость! Тсс! Все, ухожу!

– Когда? – Она шагнула к отцу. Он был очень счастлив.

– Вы на многие-многие месяцы останетесь без вашего бедняжки Сэма.

– А кто же будет о нас заботиться?

– Мама и тетя Бонни, как и теперь. И ты сама, Лулук! После каникул ты станешь ученицей старшей школы!

Девочка неохотно вложила книгу в твердые настойчивые руки отца. Это была «Ронсевальская легенда»². Сэм немного полистал книгу и вернул ее дочери со словами:

– Да, из этой книги ты узнаешь, Лулук: там, где есть короли, всегда будут войны. И не заблуждайся, Лу: в тех дикарях и в помине нет рыцарского духа. Впрочем, ты у меня умница. Все поймешь правильно. Я знаю свою девочку.

С этими словами Сэм покинул комнату дочери и спустился в столовую, поздравляя себя:

– Даже не упомянула про тот мелкий инцидент! Молодец! И ничего ужасного в этом нет! Меньше говоришь – меньше согрешишь!

Он сел перед накрытым подносом, который Хенни, как обычно, оставила для него, и принялся жевать тонко нарезанные бутерброды, запивая их молоком. Занял он тот самый стул, который недавно освободила Луиза.

– В принципе, – продолжал рассуждать сам с собой Сэм, – подобный рано полученный негативный опыт в известной мере даже полезен для моей дочери. Он способствует формированию характера и позже будет ей бесценным подспорьем в постижении человеческой природы и побуждений, что двигают людьми. Может быть, она, подобно мне, далеко продвинется на пути осмысления человеческой натуры. Научится контролировать себя и критически оценивать чужие поступки. Жаль, что она нехороша собой, – торопливо закончил Сэм. Забыв про Луи, он переключился на Мадлен.

Мадлен – Мадлен Вайнс – занимала должность его секретаря. Ему не составило труда ее завоевать – проявил капельку настойчивости, дружелюбно улыбнулся в нужный момент. А ведь Мадлен слыла Еленой Прекрасной Министерства торговли, которое того и гляди начнут осаждать «армии» Госдепартамента, финансового, военного и военно-морского министерств, как еженедельно пророчили ее поклонники. Сэм и Мадлен – видный мужчина, очаровательная женщина – являли собой красивую пару, однако не один месяц прошел, прежде чем он внезапно заметил, что она излучает свет. В тот день – как-то во вторник утром в конце зимы – она сказала ему простые слова: «Мистер Поллит, мне ужасно нравится вас слушать!»

– И все, я был покорен, – восторженно произнес теперь Сэм. – Да, покорен. Однако какой же ты все-таки болван, Сэмюэль Поллит!

Неожиданно от приятных воспоминаний его отвлекло постукивание в окно. Это тарабанил дождь, а час был очень поздний.

Сэм дождался, когда ливень утихнет, и только потом пошел спать, но дождь снова зарядил. Просыпаясь ночью, Сэм видел в окне клубящиеся облака и вспышки на небе, налипший на стекло лист дерева и мигающий свет уличного фонаря. Пахло мокрой хвоей. Какой-то пернатый хищник беспокоил птенцов. Сэм, выглянув в окно, крикнул: «Кыш! Кыш!», водворяя тишину в древесном мире. Ближе к утру он позакрывал окна в своем кабинете, на чердаке, в спальне дочерей и в комнате близнецов, находившейся рядом с его комнатой. Кое-кто из детей проснулся и, пребывая в полудреме, услышал, как отец сказал:

– Завтра день будет ясный, дети! Я велел дождю прекратиться к восходу солнца! А завтра у нас воскресенье – день веселья.

Луи, уже несколько часов пребывавшую в безмолвном мире, разбудил цокот копыт: по улицам снова разъезжал ночной всадник. На протяжении многих лет слышала она по ночам, как он часами скачет галопом туда-сюда – порой где-то вдалеке, но обычно вокруг их дома. И она подолгу, силясь не засыпать, прислушивалась к его «цок-цок-цок!», «цок-цок-цок!», «цок-цок-цок!».

Часто, прежде чем лечь спать, она, как и сегодня, выглядывала в окно, высматривая всадника, но не видела его. Он выезжал на прогулку на своей тонконогой гнедой кобыле, как ей представлялось, лишь после того, как все засыпали. Цок-цок-цок! Цок-цок-цок! Однажды она спросила: «Кто этот всадник?», а ее подняли на смех: «Тебе приснилось!» Но это был не сон, ибо она слышала цоканье копыт его лошади – порой далекое, порой близкое – только в состоянии бодрствования. И нынешней летней душной ночью всадник опять галопировал по улицам. Ей казалось, она даже увидела, как он проехал под уличным фонарем и сенью листвы, отбрасывавшей на него пятнистые тени. Она встала и высунулась из южного окна, так что коса свесилась над подоконником. Но цокот стих – должно быть, всадник завернул за угол. И стоило ей лечь в постель, он опять появился где-то рядом. Луи нравилось лежать в ночи с открытыми глазами и слушать, как гарцует на лошади этот дружелюбный наездник. Возможно, думала она, это мчится в ночи Пол Ривер, пока все остальные дрыхнут без задних ног, Пол Ревир³. Только Луи и всадник на гнедой кобыле полуночничали.

3. Воскресенье – день веселья

В воскресное утро выспавшееся солнце бодро выскочило из салатовых вод Атлантики, и его красный диск вприпрыжку покатил к ним по небесному желобу над Чесапикским заливом. Перед тем как рассвело, на старом вязе, стоявшем на противоположной стороне улицы, затянул свою песню дрозд, нерешительно, пугливо, вопрошающе издавая ангельски щемящее квирт-квирт. Сэм отозвался на его пение свистом, а потом птенцы затрепыхали крыльями, какая-то тварь упала на землю, ранние птахи засуетились и вскоре общими усилиями, голося на все лады вместе с Сэмом, они прогнали ночную тьму: небо просветлело и на нем взошла утренняя звезда. Сэм всегда с нетерпением ждал утра. Его манил дневной мир, потому как лихорадочное возбуждение, что донимает человека в темноте, бьющиеся в агонии чудища, которых он шестым чувством осязает в три часа ночи, улетучиваются на заре. С первым лучом солнца он вступал на глиняных ногах в зыбкий мир, и страшные другие вселенные его кошмаров чудесным образом рассеивались. Летом, свежим утром, подобным этому (а на холме было свежо), когда земля покрывается обильной испариной, Сэм зачастую вставал до рассвета. В одних только плавках, он босиком шлепал вниз, выходил на газон, готовый приняться за работу, будил животных или стоял под деревьями и пересвистывался с птицами. Но не сегодня. Из-за того, что он почти всю ночь не спал.

Стрелки будильника показывали шесть тридцать. Сэм принялся тихо насвистывать сквозь зубы мелодию:

Как-то майским вечером
(Джонни хватай ружье!)…

Он умолк, замер в ожидании. Из комнаты двойняшек донеслось бормотание. Мальчики ворочались, не желая отрывать головы от подушек, и затыкали уши. Сверху его пение подхватил Эрни:

Дьявола я встретил…

Послышался шум скользящих ног, словно рыбешка извивалась на лестнице: это четырехлетний Томми спешил в спальню матери.

– Тише! Тише! Рано еще! – сонно откликнулась со своей кровати Луиза, спавшая в комнате напротив гостиной.

Сэм немного подождал, размышляя: «Кого разбудить: близнецов или мою черноглазку?» Из всех своих маленьких привязанностей он больше всего был уверен в Эвелин. Чудаковатая крошка, его любимица, в свои восемь лет она никогда не капризничала и заливисто смеялась, если он улыбался ей, или сникала и плакала, когда ловила на себе его сердитый взгляд. Сэм называл ее Леди-Малюткой.

– Леди-Малютка! – начал он. – Леди-Малютка, подъем, подъем!

– Да тише ты! – крикнула Луиза, в комнате которой спала Эвелин. Сама девочка не отозвалась.

– Леди-Малютка, ты проснулась или все еще нежишься в объятиях Морфея?

Его вопрос остался без ответа, но, судя по едва уловимому шуму возни, все в доме уже проснулись и прислушивались. В комнате его жены на нижнем этаже раздалось восклицание. Генриетта, как и сам Сэм, давно не спала – вязала, читала, ждала завтрака.

– Леди, Леди, вставай, уважь своего бедняжку Сэма.

Эвелин рассмеялась.

– Вставай, Леди, вставай, – не унимался Сэм, прекрасно расслышав ее смех. – Причеши меня скорей. Вставай, причеши, причеши меня скорей. Вставай, Гаичка. Гаичка, вста-вай.

Его пронизанный томлением голос упал до самой низкой чарующей ноты. Эви хихикнула – одновременно недоверчиво и радостно. У нее было много уменьшительно-ласковых имен, таких как Гаичка (буроголовая синица) или Орешек (домовый крапивник). Их придумывал Сэм, давая ей прозвища в честь милых пташек и зверушек. Сол, более уравновешенный из близнецов, позвал Эвелин; Малыш Сэм, вылитый отец, крикнул, что он проснулся. Их мать в своей комнате снова заворчала. Довольный Сэм захныкал:

– Леди не идет почесать мне голову. Леди не любит своего бедного папочку.

Эви соскочила с кровати и кинулась в комнату отца. В дверях она захихикала, прикрывая темный рот пухлыми смуглыми ладонями с растопыренными пальцами. А взгляд ее так и шнырял по комнате.

– Папуся, я сразу тебя услышала.

– Иди, иди сюда, – взмолился Сэм, млея от переполнявшей его любви к дочери. Она запрыгнула к нему на кровать, уселась на подушке у него за головой и принялась массировать ее, теребя его густые шелковистые волосы. Сэм закрыл глаза от наслаждения.

– Лулу уже встала? – поинтересовался он тихим голосом, вкладывая в свой вопрос скрытый смысл.

– Нет, папуся.

Сэм просвистел по восходящей хроматическую гамму, имитируя свист Луизы, и затем эту же гамму просвистел по нисходящей, как обычно свистел Эрнест.

– Она спит, папуся, – урезонила его Эви, подражая матери. – Не трогай ее. Ей нужно выспаться.

Но Сэм, пропустив ее слова мимо ушей, продолжал звать старшую дочь елейным поддразнивающим тоном:

– Лулалу! Лу-ла-лу! Лузи! Чай!

Луиза хоть и не отвечала, но уже в этот самый момент бесшумно вставала с кровати и слышала, как отец подначивал Эви:

– Давай, Леди, ну-ка скажи: Лузи.

– Нет, папуся, ей не нравится, когда ее так называют.

– А ты позови! Что я тебе горовю (говорю)?!

– Нет, папуся, Она услышит.

– Лу-у-узи! Лузи! Чай-яй-яй!

Краем глаза Эвелин заметила, как Луиза промелькнула на лестничной площадке и побежала вниз по ступенькам.

– Она встала, она встала, – пропела Эви увещевающим тоном.

– Это воскресенье – день веселья долго к нам добиралось,– тихо заговорил Сэм.– Весь вчерашний день и всю ночь. От Тихого океана, Пекина и Гималаев, от рыболовецких угодий древнего племени лени ленапе⁴ и глубин утонувшей Саскуэханны⁵. Летело над поздними соснами, увязшими в торфянике, и лилейными прудами Анакостии⁶, мимо обнесенных лесами мраморных и обшитых досками сооружений, надвигалось с северо-востока и северо-запада, через Вашингтон-Серкл, Тракстон-Серкл и Шеридан-Серкл, оседая в Рок-Крик и на округлых плечах нашего Джорджтауна. И что оно видит на середине склона? На нем сегодня утром, как и каждое утро, стоит Тохога-Хаус, маленькая хижина Гулливера Сэма и его семейства Лилипутов Поллитов, в которой живут сам Гулливер Сэм, миссис Гулливер Хенни, Печальная Луиза с несклоненной, хоть и окровавленной головой, Эрнест-счетовод, Леди-Малютка… – Эви рассмеялась, – близнецы Сол и Сэм, Томас-фантазер, все лучезарные души, которых оно спешит навестить.

– Оно не к нам спешит, – возразила Эви.

– Увы, не к нам. Оно вполне могло бы обойтись без нас, – согласился Сэм, открывая глаза. – Где моя красная книжка? – Его прикроватная тумбочка была завалена брошюрами Фонда Карнеги, научными изданиями и проспектами гуманитарных организаций. Сверху лежали три журнала. Сэм взял один, раскрытый на определенной странице, и приставил указательный палец к фото симпатичной серьезной женщины над заголовком. – Я тут прочитал чудесную исто-о-рию, Леди-Малютка, – сообщил он, – о чудесной женщине и чудесной маленькой девочке. Очень милая история. Твой бедняжка Сэм даже прослезился.

– Очень грустная история, да, папуся?

– Грустная и радостная. Как и все в нашей глупой забавной человеческой жизни. Но кончается эта история хорошо, потому что они, при всей их несговорчивости и слепоте, по сути своей хорошие люди. На самом деле их связывает взаимная любовь, хоть временами они готовы прямо-таки выцарапать друг другу глаза, но потом понимают, что вовсе не ненавидят друг друга так, как им казалось. Люди они такие, мой маленький Орешек. Люби людей, маленькая Черноглазка, всегда люби людей, и ты будешь счастлива. Более того – и это главное – своей любовью ты будешь творить добро.

– Папуся, – нерешительно начала Эви, – а можно Изабель к нам сегодня придет?

– Может, и можно, – ответил Сэм. – О, чмок, чмок! – Он поцеловал девушку, рекламирующую корсеты. – Я женюсь на ней! Привет, красавица. А эта девушка со спагетти! Посмотри какая… чмок, чмок, чмок! Я ее обожаю. На ней я тоже женюсь. Чмок!

О женщина, в часы отдохновенья
Порой капризна ты и предана сомненьям.
Но лишь придет обеда час,
Ты кормишь и спасаешь нас.

А вот эта, с майонезом, смотри какая. Чмок! Сногсшибательная красотка. Чмок!

– Папуся, ты вон ту пропустил.

– Ну уж нет! Страхолюдина, каких свет не видывал. Нет, нет, нет, мэм. Я люблю женщин, но только красивых. А на эту взгляни! Святой Мафусаил! Видать, у него тогда теща гостила. Эта ночью и сову напугает на Медвежьей горе. Вопрос лишь в том, что сова увидит. Чмок! О еноты и гремучие змеи! Эта вышибла мне глаза! У меня теперь один остался. Невыносимо. Я должен сразу жениться на ней, чтобы вернуть себе свой глаз!

Эви хохотала, ежась от удовольствия. Близнецы и Эрнест прибежали в комнату, столпились у кровати, тянули шеи, заглядывая в журнал и приговаривая:

– О, только не эта. Фу, уродина.

– А эта – персик, – сказал Эрнест. Ему было почти десять лет.

– Да, эта – красотка. Нектаринчик. Она – моя, – заявил Сэм. Он несколько раз поцеловал «звезду» коктейльной вечеринки. – Молодая, сочная, как зрелый помидорчик, – озорно продолжал Сэм, улыбаясь сыновьям, в то время как Эви внимательно разглядывала изображение. – Чмок! Ах, какая маленькая уточка. На вид капризуля, но на самом деле хорошая девочка.

– Откуда ты знаешь? – Эви смотрела на девушку с худыми ногами в шелковых чулках, которой фоном служили летящие штрихи, исполненные цветными карандашами.

– О плохих девушках истории не пишут, – озорно отвечал Сэм. – Запомни это, Леди-Малютка. И плохих девушек никогда не изображают красивыми, даже если пишут о них во имя истины. Ведь издатели хотят, чтобы люди были счастливыми и хорошими. Хотят, чтобы мы верили: прекрасное – это хорошее и наоборот. Ибо то, во что мы верим, всегда сбывается…

– Папа, – взволнованно вскричал Сол, – а вот еще одна красавица, которую можно поцеловать.

– Па, а мы сегодня будем соскабливать краску и красить заново? – спросил Эрнест.

– За чаем я сообщу вам важную-преважную новость. – Сэм поднялся с постели и огляделся. Дети стояли вокруг кровати, таращась на него с любопытством.

– Купишь новую машину? – осмелился предположить Сол, но Эрнест догадывался, что дело в другом.

В кухне, они слышали, прыгает, как угорелая, крышка чайника на плите. Сэм издал свист Луизы и крикнул:

– Лу-узи! Чайник кипит!

Ему вторил еще один крик снизу, его жены. С чердачного этажа им откликнулось сопрано младшей сестры Сэма, Бонни, которая все еще была в постели.

– Потерпите немного! – пропела она. – Иду.

– Нас ждет прекрасное будущее. – Сэм подмигнул детям. Чайник перестал пыхтеть.

– Де-ети! Луи! – крикнула Бонни.

– Не спеши, Бон, – отозвался Сэм. – Лулу приготовит завтрак. Пусть Бонифация неводня (сегодня) поспит на часик дольше: воскресенье – день веселья для всех трудяг-работяг.

– Но Лулу-то трудится, – заметил Эрнест.

– Лулу тоже спит, только стоя, – улыбнулся Сэм.

– Чай наверх нести или внизу будете пить? – раздался снизу крик.

– Наверху.

В следующую минуту они услышали позвякивание чашек и кряхтение Луи. Она была полноватой девочкой, рослой для своих лет. С раскрасневшимся лицом, с которого не сходило угрюмое выражение, Луи вошла в комнату, поставила поднос на кровать у ног Сэма и разлила всем чай. После понесла чай на чердак тете Бонни, и когда стала спускаться оттуда, Сэм напевно крикнул ей:

– А где твой чай, Скорбная Лулу?

– На кухне.

– Почему не принесла его сюда? Эрнест-Непоседа! Иди принеси Лулу ее чай.

– Мне овсянку нужно сварить, – отозвалась девочка и пошла дальше, но на лестничной площадке споткнулась о клеенку.

– Джонни-Ротозей!⁷ – позвал ее Сэм. – Сейчас же иди сюда, послушай, какую важную новость сообщит-протрещит всем твой отец! Дети, ваш Сэм едет в Малайю в составе Смитсоновской экспедиции. И я всегда вам говорил, что меня ждут великие дела.

– Когда? – хмуро спросила Луиза.

– Пока не знаю, – отвечал он. – Лулу, ты рада, что твой бедняжка Сэм отправится в дальние края?

– Нет.

– Ты будешь скучать по своему бедному папочке?

– Да. – Девочка в смущении потупила взор.

– Неси сюда свой чай, малышка Лулу. Меня мучат тошнота, жар, головная боль-соль, рези-крези в животе. Я хочу, чтобы моя маленькая семья-бадья была со мной сегодня утром. А когда мне станет лучше, мы устроим бам-тарарам. А овсянку мама сварит. – Он упрашивал ее, умолял.

– Кашу сварить мама велела мне, – упрямилась Луиза.

Сэм метнул на нее раздраженный взгляд.

– Тогда иди вари! В жизни еще не встречал более строптивой девчонки!

Насупившись, Луи повернулась и поплелась из комнаты. Но на лестнице улыбка осветила ее лицо: она предоставлена самой себе! Наверху отец пел и балагурил с ее братьями и сестрой; мама с тетей читали в постели; утро зачиналось неторопливо; и ее книга, та самая «Ронсевальская легенда», к которой она питала неукротимую страсть и которую перечитывала уже в третий раз, лежала раскрытая на полочке раковины возле плиты. Луи ничто не мешало читать, пока она просеивала овсяную муку. Утро выдалось теплое, восхитительное; птицы уже оглашали округу пением. Тени смягчали яркий свет. Жаркий влажный воздух полнился благоуханием цветов, запахами гумуса и хвои. Старая древесина дома источала изысканный аромат, и даже от овсянки, которая медленно варилась на плите, исходил аппетитный дух.

Сварив кашу, Луи вместе с книжкой переместилась в душевую, построенную в конце веранды. Там она водрузила книгу стоймя на поперечную балку и встала под холодный душ. Вода мягко струилась по ее телу, а она, чуть поводя плечами, переворачивала страницы мокрыми пальцами, от чего бумага размокала. А дом уже полнился гвалтом и гамом.

Бонни – ее короткие серебристо-золотистые волосы были пострижены «под пажа» – суетилась на кухне, готовя завтрак и напевая: «Deh, vieni, non tardar»⁸. Сэм с сыновьями в прачечной смешивал краску; Эви накрывала на стол в длинной столовой. Из дверей вырвался взрыв поющих голосов: отец и его отпрыски затянули песню «Дом, милый дом»⁹. Эви звонко подпевала хору слившихся голосов: «Ах, дом! Милый дом! Лучший в мире дом!» Приободренные птицы оглушительно заверещали, будто тысячи безобидных дерзких дьяволят, притаившихся в листве. Услышав это, Луи обычно тотчас же ставила пластинку, и их верещание начинало звучать как писклявый призывный клич: «Папагено, Папагена!»¹⁰

– Он глаз открыть не может, если вокруг него не крутится и не гудит целое племя мелюзги! – напевно крикнула Генриетта.

Выйдя из душа, Луи в открытую дверь увидела, что Томми сидит в мамином кресле и играет с ее колодой карт для пасьянса. Из комнаты Генриетты всегда исходил мускусный дух – сочетание пыли, пудры, благовоний и запахов тела, будораживших кровь детей. Спальня матери была столь же привлекательна для них, как и радостное пение Сэма, и если им дозволялось, они, пользуясь случаем, толпились в комнате Генриетты, бегали на кухню, чтобы принести ей что-то, спрашивали, не нужно ли подать ей ее вязание или книгу, кубарем вылетали в коридор, снова возвращались, сновали туда-сюда, так что казалось, будто у нее не шестеро детей, а все двадцать. Их такие разные голоса дымились, булькали, схлопывались, трещали, словно неугомонный, но безобидный вулкан. Правда, забираться к ней на постель Генриетта не разрешала. В старой ночной сорочке, в очках, с заплетенными в тугую косу тронутыми сединой черными волосами, она сидела на кровати одна, в самом центре, подложив под спину две или три подушки. Рядом лежала какая-нибудь вещь, которую она штопала, или, чуть дальше, книга, которую она отшвырнула в сердцах, воскликнув с омерзением: «Боже, какая чушь!»

Но порой она позволяла им кутаться в ее шали и старые халаты, примерять грязную одежду, приготовленную для стирки, устраивать посиделки на цветастом зеленом ковре возле ее большого мягкого кресла, на которое они накидывали одеяла, или разглядывать вещи на ее туалетном столике и в так называемых – по определению детей – сокровищных ящиках. А в комнате Хенни все выдвижные ящики были «сокровищными». В них лежали внавалку всевозможные кружева, ленты, перчатки, цветы, жабо, ремни, воротники, булавки для волос, пудра, пуговицы, бижутерия, шнурки и – о, диво дивное!– баночки с румянами и тушью для ресниц – сущее проклятие в восприятии Сэма, а для них – чудесное таинство. Нередко, в качестве подарка, детям дозволялось заглянуть в сокровищные ящики, и тогда они погружали руки в мешанину различных текстур и поверхностей, с горящими глазами и восхищенными лицами щупали, угадывали, строили предположения, пока пальцы не натыкались на что-то незнакомое, и тогда их лица становились серьезными, удивленными, малыши принимались тянуть, вытаскивать загадочную вещь и в результате вываливали на пол все содержимое ящика, на что мама реагировала возмущенным криком: «Ах, негодники!»

Детям было радостно и весело с обоими родителями. И мать и отец в одинаковой степени волновали их воображение и даже завораживали. Вопрос был лишь в том, что кому хочется: петь, носиться туда-сюда или производить впечатление («Позерствовать, как все Поллиты», – язвила Хенни) или выискивать что-то загадочное («Комната Хенни – первозданный хаос», – саркастически замечал Сэм). Любой из детей мог спросить о чем-то отца и мать и получить ответы. Только ответы Сэма всегда были по существу, содержали конкретные факты. А Хенни своими ответами лишь интриговала детей: чем дольше они ее слушали, тем больше не понимали. За Сэмом стоял физический мир, а за Хенни… что? Одно сплошное великое таинство. Даже комнаты родителей являли собой две разительные противоположности. Все знали, что находится в комнатах Сэма, в том числе, где хранятся полис страхования жизни и банковские документы. Но никто (и меньше всего Сэм – всезнайка и всевидящее око) не знал наверняка, что именно лежит хотя бы в одном из шкафов или столов Генриетты. Мать запирала шкафчики с лекарствами и ядами, запирала ящики, в которых лежали письма и старинные монеты из Калабрии и Южной Франции, шкатулка с драгоценностями и все такое. Детям разрешалось в них копаться лишь от случая к случаю, а Сэму в комнату жены вход и вовсе был воспрещен. Посему даже Луи временами воспринимала Хенни как островок услады, пещеру Аладдина; Сэм же был больше подобен музею. Генриетта кричала, Сэмюэль ворчал; Хенни ежедневно уличала Сэма в лицемерии, а Сэм, как ему это было ни мучительно, считал своим долгом заметить, что Хенни прирожденная лгунья. Каждый из них старался удержать при себе детей, не отдать их в руки врагу. Но дети не принимали сторону ни одного из родителей. Их подлинные чувства зиждились на впечатлениях, которые они получали, распевая песни с отцом и выискивая сокровища в комнате матери.

Луиза приходилась Хенни падчерицей. Все это знали, и никто – меньше всего сама Луи – не ждал, что она будет любить ее как родных детей. Но хотя Хенни с годами заметно подурнела, ее сокровища, физические и духовные, чувственный привычный образ жизни, какой она вела дома, доброта, какую проявляла к тем, кто был болен, эксцентричные фольклорные присказки, светские манеры, привитые ей в престижной частной школе, и женственность находили отклик в душе Луи. Непритязательная, она не имела большого опыта общения с другими женщинами, не знала материнской любви и потому сумела принять Хенни со всеми ее особенностями – важничаньем, беспорядком в шкафах, разбросанными шляпками и туфлями, необычными красивыми вещами, что ей доставались из вторых рук – от ее богатых кузин, подарками, подачками и искусной ложью, которой она потчевала дам во время послеполуденного чая. Что касается любви – Луи не тосковала по тому, чего никогда не знала. В действительности утонченная, анемичная Хенни испытывала неприязнь к сбитой неуклюжей здоровой девочке и по возможности старалась избегать с ней общения. А Луизе только этого и надо было: она жаждала одиночества. Дети, и Луиза тоже, принимали как должное, что взрослые бесцеремонно вторгаются в их жизнь, и Луи с ранних лет проникалась благодарностью к Хенни за то, что та порой нарочито обходила ее вниманием, отказывалась наставлять ее и рассказывать о ней гостям.

В смутных воспоминаниях раннего детства Луи Хенни была прекрасной стройной темноволосой молодой леди в шелковом халате с оборками – мать крупного рыжего младенца, спавшего в ворохе оборок в плетеной колыбели. Она устроила торжественный прием, принимая очень красивых и нарядных молодых леди. Все связанное с Хенни после того дня оказалось вычеркнутым из памяти Луи. В ее воспоминаниях Хенни появилась уже только через несколько лет. И теперь она была совсем другая: темноволосая леди в оборках исчезла, ее место заняла неопрятная сердитая Хенни, которая, до хрипоты навизжавшись, наоравшись на них всех, падала без чувств на пол. Поначалу Сэм бросался за подушками. Позже в отношениях между родителями наступил период, когда Сэм обычно говорил: «Не обращай внимания, Лулу. Она притворяется!» Но Луи все равно мчалась за подушками, а потом, пыхтя, подсовывала их под голову мачехи с мертвенно бледным осунувшимся лицом в обрамлении черных волос. После Луи бежала на кухню и просила Хейзел – их худую неприветливую служанку – приготовить для Хенни чай. Когда Луи была поменьше, ей доверяли открыть заветный шкафчик с аптечкой и взять оттуда лекарства Хенни – фенацетин, аспирин или запретный пирамидон – или нюхательные соли; а один раз она даже принесла бутылку спиртного, которая была спрятана в глубине за пузырьками с лечебными препаратами. Все дети знали про эту бутылку, и никто из них ни разу не проболтался о ней отцу. И они не считали это обманом. Отец для них олицетворял писаный закон, а мать – естественный. Сэм был повелителем в своем семействе по праву помазанника Божьего, а Хенни – вечным противником повелителя, домашним анархистом волею Божьей.

Однако начиная с прошлого дня рождения Луи стала более пристально наблюдать за родителями, хотя это происходило урывками и оставляло гнетущее впечатление. Казалось, вся жизнь родителей перед ней как на ладони – никаких секретов. Хенни не стеснялась в выражениях, комментируя поступки мужа; а Сэм в подходящий момент отводил в сторону каждого из своих детей, но чаще старших, и на простом понятном языке рассказывал им подлинную историю крушения своих иллюзий. В этом свете Луи и умница Эрни, который все подмечал, но держал язык за зубами, словно являлись зрителями некоего необычного ярмарочного представления о Панче и Джуди: неузнаваемые Сэмы и Хенни двигались в ящике времени c занавесочками, которые то поднимались, то опускались.

– Вечером того дня, когда мы поженились, я понял, что обречен на несчастье!

– Я не хотела выходить за него, он умолял меня на коленях!

– Мы еще трех дней не были женаты, а она уже начала мне лгать!

– Мы и недели не прожили вместе, а я уже хотела вернуться домой!

– О Луи, я думал, что буду жить в раю, но моя жизнь – сущий ад!

– Но он по рукам и ногам связал меня своим отродьем, чтобы я не ушла от него.

Дети пытались осмыслить пагубную значимость этих фраз, которые были сформулированы в горниле мертвого прошлого и теперь тупой холодной тяжестью обрушивались на их головы. Почему с родительского Олимпа на них сыпались эти откровения? Луи силилась на основе этих заявлений составить некую цельную картину; Эрни пришел к выводу, что взрослые – существа неразумные.

На одиннадцатый день рождения Луизы, в феврале, Хенни подарила падчерице старую серебряную сетчатую сумочку, о которой та мечтала много лет. Луи захлестнули любовь и благодарность к мачехе, тем более что Сэм не взял на себя труд подойти к выбору подарка с выдумкой и вручил дочери обычную чистую тетрадку, которая нужна была ей для школы. Луи это навело на определенные мысли, и с тех пор она нередко задумывалась о том, что Хенни, возможно, не так уж и виновата перед Сэмом и в ее защиту есть что сказать. Всегда ли она лгала, когда жаловалась на страдания и несчастья и пыталась закатить скандал, обвиняя мужа в интрижках и бытовых преступлениях? В глазах Луи Хенни из полусумасшедшей тиранши, одолеваемой расстройствами и приступами помешательства, с которыми по силам справиться лишь суровой мускулистой медсестре, из истерички, никчемной капризной светской девицы, которую Сэм надеялся перевоспитать, несмотря на ее враждебность и такие дурные привычки, как пристрастие к карточным играм, алкоголю и табаку, постепенно превращалась в существо из плоти и крови, почти такое же, как сама Луиза, непослушная девочка-бунтарка, заслуживающая порицания. Пару раз, слушая ругань мачехи, Луи (хоть она и дрожала, горько плача) сумела понять, что вспышки гнева Хенни происходят от какой-то болезни, связанной с нервами, или от того, что у нее холодные руки и ноги, или от копящихся неоплаченных счетов, или от шумного веселья, которое Сэм вечно затевал с детьми, и от его неиссякаемых пафосных речей во славу человечества.

Луи шел двенадцатый год, она заметно повзрослела, уже была маленькой женщиной, но Сэм не подозревал о переменах, что происходили в дочери. Он продолжал поверять ей свои беды, плакаться на ее маленькой груди. А вот Хенни, существо с потрясающе развитой интуицией, мятежница со стажем, почти сразу узрела в Луи сподвижницу. Нет, даже не так. Хенни была из тех женщин, которые втайне симпатизируют всем женщинам, выступающим против власти мужчин. Быть придатком мужчины, пользующегося всеми преимуществами, отвратительная участь для женщины. Мачеха не делала ничего экстраординарного, чтобы завоевать расположение падчерицы: она оставила позади слишком много, ушла слишком далеко на своем пути, и потому ее не заботило даже мнение тех, кто был плоть от плоти ее самой. Однако теперь казалось, что в доме витает непреоборимый дух женской солидарности. Он был как невидимый зверек, которого можно лишь учуять. Затаился в одном из уголков дома, в котором разыгрывалась незримо и громогласно ужасающая, остервенелая драма. Сэм обожал Дарвина, но не умел распознавать невидимых зверьков. Противостоя ему, мачеха и падчерица невольно стали союзницами. Их интуиции объединились, порождая новое детище, которое обретало телесное начало, костную структуру, сердце и мозг, наполнялось кровью. Это существо, формировавшееся в противовес кипучему великодушному красноречивому доброхоту, было ершистым, мерзким, вонючим, как гиена. Оно ненавидело женщину, что была скована детьми и жила в доме-тюрьме – бледная тень на фоне шумного говорливого тюремщика, придумывающего прозвища детям. Теперь, бывало, на губах Хенни появлялась коварная улыбка, когда она слышала, как та блеклая тварь, тупорылая дочь Сэма противопоставляет его живости свое ослиное упрямство, проявляет бессмысленное необъяснимое непослушание. У Сэма были свои способы борьбы со строптивостью дочери, но у Хенни его потуги вызывали лишь жалость. Он выводил Луи во двор, зачастую ставил на обозрение всей улицы, чтобы «придать своему уроку общественное звучание», и говорил выразительным надменным тоном:

– Понимаешь, я не сержусь: наказываю тебя не от негодования. Я восстанавливаю справедливость. Ты знаешь, почему я тебя наказываю? За что?

– Ни за что.

– Не упрямься. – Он легонько шлепал ее. – Ты знаешь за что!

И продолжал в том же духе, пока Луи, сдавшись, не выкрикивала:

– Да, знаю!

Тогда он требовал, чтобы она вытянула перед собой руки, и принимался ее бить.

– Чуть подрастешь, сама поймешь, почему мне приходится наказывать тебя.

– Я никогда этого не пойму.

– Поймешь и еще спасибо мне скажешь! – И с каким удовлетворением в голосе он это произносил!

– Никогда не пойму и не прощу тебя!

– Лулу! Девочка моя! – жалобно восклицал он.

– Я никогда тебя не прощу!

Сэм смеялся. Хенни, с любопытством и возмущением наблюдая эту сцену из-за шторы, думала про себя: «Подожди, подожди, дьявол! То ли еще будет!» Хенни стала меньше бить Луизу, и Луи не ошиблась, усмотрев в поступке мачехи извращенное сочувствие к ней, когда та минувшим вечером пыталась ее задушить.

Глава 2

1. Ясным утром

Луи шла к лестнице мимо комнаты мачехи. И думать забыв о вечернем инциденте, она вдруг резко свернула в покои Хенни и в смущении остановилась у ее кровати.

– Мама, как думаешь, шея у меня очень длинная? – Хенни уставилась на падчерицу, словно не видела ее несколько месяцев.

– Вовсе нет.

– Мама, платье у меня совсем старенькое, шея в нем кажется очень длинной.

– Нет у меня денег на новые платья. Посмотрим, может, в следующем месяце купим.

– Мам, спой песенку, ну, мам, спой, – прохныкал Томми. Генриетта взглянула на него, сдвинула на нос очки и запела:

Как и папа, как и папа,
Он похож на кенгуру,
Кривоногонький и рыжий.
И с таким огромным носом,
Что вкруг шеи обернуть,
Как у папочки его!

– Мам, спой еще!

– Ой, ну тебя!

Томми был чрезвычайно польщен.

– Мама, – не унималась Луи, – когда мисс Банди в следующий раз будет шить мне платья, можно, она сошьет что-нибудь особенное?

– Особенное! Особенное! – воскликнула Хенни, одарив ее сердитым взглядом.

– Спой «Дядю Джона», – потребовал Томми.

– Ей, видите ли, нужно нечто особенное, когда он выделяет мне десять центов! – возмущенно воскликнула Хенни.

– Ма, ма-ма! Спой!

– Помолчи! Особенное! Такая же чванливая и спесивая, как все Поллиты!

Луи тихо заплакала, пятясь из комнаты.

– Ма-ма!

– Ой, как же ты мне надоел!

– Ну ма-а!

Из дальнего плаванья дядюшка Джон
Мне в подарок привез попугая.
Умел он смеяться и петь он умел.
И целыми днями болтал он:
«Красавица Полли, красотка моя!»
И так целый день – бла-бла-бла, бла-бла-бла.

– Мама, как здорово, мне нравится!

– А мне нет. Иди к папе, ему надоедай.

– Мам, а можно мне кусочек сахара?

– Иди, малыш, принеси маме гренок.

– А тогда можно мне твой кусочек сахара?

– Дай, дай, дай, забирай.

– Можно?

– Можно, сынок.

– Правда, можно?

– Мам, можно я пойду купаться? Да, доченька.

– Мам!

– Попроси у Луи, она даст тебе сахар.

– Нет, не да-аст, не даст.

– А ты попроси.

– Не да-а-аст.

– Скажи, что я разрешила.

– Ладно.

Томми выбежал из комнаты Хенни, где ему уже надоело торчать, как всегда, с небольшим трофеем. Он еще в чреве матери усвоил одну великую мудрость: «Проси – и получишь». Широкая хитрая неотразимая улыбка и «кивающие» кудряшки не позволяли усомниться в его искренности.

– Завтрак готов! – раздался зазывный крик тети Бонни. – Идите к столу! Бегом! Бим-бом! – Эви и Томми, подскочив к гонгу, принялись отталкивать друг друга: каждому хотелось подать сигнал к завтраку. Бонни схватила палку и на правах старшей несколько раз размеренно ударила в гонг, мелодичным боем оглашая округу. Из постирочной высыпала мужская братия в рабочих комбинезонах. Сэм засвистел на все лады, призывая каждого из детей, его или ее, индивидуальным свистом. Особый сигнал означал команду садиться за стол, еще один – «сейчас же в дом».

Дети столпились в холле, свистом откликаясь на призыв отца: в столовую не полагалось входить, пока не прозвучит соответствующий сигнал.

– Ты всем сообщил? – вполголоса спросил Сэм Эрнеста.

Эрнест взглянул на него и ринулся в кухню, крича на бегу:

– Папа уезжает в Малайю! – Потом бросился к лестнице и снова крикнул: – Луиза, папа уезжает в Малайю!

Луи на верхней площадке ожидала своего позывного, но, услышав новость, побежала вниз по лестнице. На клеенке она споткнулась, упала и приземлилась на три ступеньки ниже. Она ушиблась, но сейчас она воспитывала в себе спартанский дух, поэтому терпела молча.

– Джонни Ротозей! – прокомментировал Эрни.

Луиза с достоинством сошла с лестницы. Близняшки, которых отцовский свист застал у клеток с животными, вбежали в холл и стали пихаться у лестницы.

– Лулу, Лулу! Папа уезжает в Манилу! [В Малайю, дурачок! В Манилу и Малайю!] Луи, папа уезжает с экспедицией!

– Да, с экспедиционной армией, – подтвердил Эрнест.

– Знаю! – громко заявила Луи. – Раньше тебя узнала.

– Скажи Томасу Вудро, чтоб сообщил маме, – шепнул Сэм Эрнесту. Сэм и Хенни не разговаривали друг с другом, и даже столь важную новость он был вынужден передать жене через посредника. Эрнест уже не раз помогал выходить из затруднительных ситуаций. Он встал у северной – парадной – двери холла, которая находилась ближе остальных к комнате Хенни, и крикнул с важностью в голосе:

– Томкинс, папа скоро поплывет на Тихий океан и в Малайю, с экспедицией Смитсоновского института!

Хенни, разумеется, поняла, что эта информация предназначалась ей. Они услышали, как она сказала Эви, которая с опаской приблизилась к кровати матери:

– Передай ему, пусть хоть на костре сгорит, мне все равно.

Но Сэм, верный своим намерениям, послал к Хенни ее любимца, Томми. Тот тоже робко подошел к матери и еще раз передал это известие.

– Хорошо, сынок, – сухо ответила она.

Но Хенни нервничала. Она велела Эви сбегать на кухню и принести ей свежего чаю с тостом. Сегодня в доме проводились масштабные, незапланированные малярные работы. Хенни не выносила шума паяльной лампы, а от запаха краски – старой или новой – ее мутило. Обычно, когда в доме что-то красили, ей удавалось уехать в гости к сестре Хасси, жившей в Балтиморе, или пойти к портнихе, чтобы обсудить наряды для дочерей или просто посплетничать. Но этот ремонт свалился на нее неожиданно; к тому же, если Сэм действительно собрался ехать в экспедицию, ей надо было с ним переговорить, обсудить вопросы, касающиеся денег и детей. Сэм был просто фанатик в вопросах воспитания своего потомства; на этот счет он имел собственные идеи и требовал, чтобы все соответствовало его представлениям, до мелочей. Своим детям Хенни, если хочет, может делать прививки, это пожалуйста, но Луи – ни в коем случае; он не считал, что детей следует регулярно водить на осмотр к стоматологу и другим врачам, но и в школе, и в департаменте с пеной у рта доказывал, что детей всюду должны пускать бесплатно, поскольку сами они пока еще не зарабатывают; и так далее и тому подобное. Хенни возмущало, что Сэм вечно стремился демонстрировать свое превосходство над окружающими.

А еще нужны были средства на содержание большого старого дома с неухоженным участком, где имелся не только мини-зоопарк Сэма, но и прочие его постройки и сооружения: пруд, рокарий, аквариумы, музей и другие. Сколько же всего ему требовалось для собственного развлечения! Что касается одежды, продуктов питания, кормов, предметов домашнего обихода, у них все было на исходе: вещи поизносились, запасы были израсходованы до последней унции, до последнего зернышка, до последнего куска мыла. Сэма бы удар хватил, если б он увидел, какие огромные у них расходы; и это при том, что Хенни приходилось подделывать счета, либо это делал снисходительный продавец из уважения к ее отцу, которому принадлежал Тохога-Хаус. И если когда-нибудь правда откроется, подумала она, Сэм придет в ярость, скорей всего, попытается развестись с ней или добиться раздельного проживания.

Прикусив губу, она встала, надела красный халат и домашние тапочки, что Томми подарил ей на день рождения, и стала судорожно искать свою авторучку. Это была красивая и дорогая вещь, папин подарок, и она всегда куда-то пропадала.

– По-моему, он ее берет и где-то прячет! – раздраженно заявила Хенни – вопреки всякому здравому смыслу. Наконец, она вызвала Эви из-за стола и велела ей принести ученическую ручку и чернильницу, потом села писать мужу записку на белом листе бумаги, на котором были вытеснены ее инициалы «Г.К.П.» – Генриетта Кольер Поллит. Начеркав несколько строк, она окликнула Луи, которая в этот момент несла в столовую овсяную кашу, и сказала ей: – Положи это отцу на стол, на видное место.

– Ложки наголо! – крикнул Сэм, что на его придуманном языке означало «все за стол». Бонни стала вносить остальные тарелки с овсяной кашей.

– А Томкинс менял местами камни на дорожке, чтобы они что-нибудь новенькое увидели, – выпалил Сол, и все дети весело завизжали, а Томми покраснел.

Первому кашу подали Сэму, затем поставили тарелку у пустого места Луи, затем – перед Эрнестом и далее по возрасту в порядке убывания. Было заведено, что тарелки Сола и Малыша Сэма ставили на стол одновременно.

– А фалсетки? – сказал Сэм Луи укоризненным тоном, имея в виду салфетки. Луи принесла ему одну. Как только тарелки опустели – у всех, кроме Малыша Сэма, – Эрнест слегка толкнул отца локтем, и тот скомандовал: – Давай, Лулу!

«Мир расступается перед человеком, который знает, куда идет».– Дэвид Старр Джордан¹¹.

– Это короткая фраза, – заметил Эрнест. Сэм кивнул Луизе, и она продолжила:

«Пожалуй, не существует более важной черты характера, чем твердая решимость. Человек, который хочет стать великим или, так или иначе, оставить след в этой жизни…»

– Это относится и к мужчинам, и к женщинам, – заметил Сэм.

– Дело не в этом, – возразила Луи и закончила:

«…должен решиться не только преодолеть тысячу препятствий, но и победить, несмотря на тысячу неудач и поражений». – Теодор Рузвельт. «Напряженная жизнь».

Декламация завершилась, а Малыш Сэм все еще уныло ковырялся в своей каше, которая вызывала у него отвращение. Пунцовый, он сидел в поле зрения отца (как, впрочем, и все остальные), и Сэм не заставил себя ждать:

– Давай, Сэм-Сэмик, доедай!

Шестилетний мальчик, набравшись духу, спросил, нельзя ли не доедать. Хотя бы раз в неделю он обязательно восставал против овсянки, но неизменно с одним и тем же результатом.

– Кто попусту не тратит, тому всегда хватит, – сурово отрезал Сэм.

Малыш Сэм, подавленный, снова принялся за кашу, кончиком ложки поддевая остывшие комочки. Стремясь сгладить свою резкость, Сэм бодро продолжал:

– Тедди был великим славным человеком, добропорядочным гражданином, замечательным президентом, естествоиспытателем и отцом. Были у него некоторые неверные идеи, но он слыл великим американцем. А что может быть лучше этого, дети мои!

– А сколько изречений Лулу выучила в этом году? – невинным тоном, но с коварным блеском в глазах поинтересовался Эрнест.

Сэм сразу уловил его настроение:

– Уйму. Только вот понимает ли она хоть одно из них? Нет. Лулу упрямая, строптивая девчонка. И совсем не ценит своего бедного папочку.

– Я знаю наизусть больше, чем ты, – бросила отцу Луи, сильно покраснев.

Сэм заговорщицки осмотрел всех сидевших за столом и ехидно хохотнул. Эрнест тут же ответил на собственный вопрос:

– Лулу выучила наизусть сто шестьдесят пять изречений, в январе только тридцать, потому что в Новый год она не учила, а в феврале – двадцать девять, ведь сейчас високосный год, а сегодня 14 июня, значит, в 1936 году она выучила сто шестьдесят пять изречений.

Сэм наградил Эрнеста ослепительной улыбкой, а тот, довольно улыбаясь, продолжал:

– Сколько балясин в балюстраде?

Все принялись гадать, но, Эрнест, разумеется, знал точно.

– Ура, мне уже лучше!– воскликнул Сэм.– А то у меня урчало в животе, поясница ныла, как у орегонского дровосека. Эх, видели бы вы, как в прежние времена семейство Поллитов собиралось за столом в доме дедушки Чарли. Мы устраивали представления, исполняли хор цыган под стук молота по наковальне¹². И раз мы сейчас все вместе за столом, давайте тоже споем, детки: ваш папа достаточно музыкален! Бонифация! – крикнул он. – Брось ты свою кухню, иди сюда, споем, а потом за работу.

Бонни тотчас же прибежала. Глаза ее сияли.

– Мне приснился странный сон, – затараторила она, усаживаясь за стол, – будто я дровосек и мы тащим деревья по саванне. У меня семь слонов… или девять? – Она замолчала и с беспокойством обвела взглядом сидящих за столом. – Нет, девять… девятый свалился в грязь, в какую-то топь, и мы все пытались его вытащить. Представляете, какая нелепость? Я сижу на слоне! Такая глупость только во сне может привидеться!

– А мне приснилось, будто я в лесу, полном змей, – сказал Сэм. – А это плохой знак! Змеи – символ недоброжелателей. Всякий раз, когда я вижу во сне змей, мне встречаются один или несколько недоброжелателей. Это знамение. И вот вчера ночью мне снилось, что я пробираюсь через мангровые заросли, земля под ногами зыбкая, а с каждого дерева свисают змеи, шипят на меня, извиваются передо мной – берегись! Утром я проснулся в жару, в животе урчит. Но ничего. Здесь мы все вместе. Лулу, – сердечно обратился он к старшей дочери, – сходи позови Душеньку, пусть придет и сядет с нами. Хочу, чтобы сегодня вся семья была в сборе. Хочу, чтоб вы все были со мной, ведь я уезжаю далеко, – пропел он.

– В Малайю, где водятся жако, – подхватил маленький Сэм, радуясь тому, что наконец-то доел всю кашу. Все рассмеялись, довольные тем, что он попал в рифму.

Они услышали, как Луиза передает мачехе просьбу Сэма.

– У него достаточно зрителей, а я уже поела, – донесся до них резкий, как выстрел, ответ Хенни.

Луи возвратилась в столовую с растерянно-глупым выражением на лице.

– Хенни! – возмущенно заорал Сэм.

Никто не обратил на его крик особого внимания, только Бонни сказала умоляющим тоном:

– Но если ей нездоровится, Сэмюэль.

– Хенни! – снова рявкнул Сэм.

– Передайте отцу, чтоб оставил меня в покое! – крикнула Хенни из кухни.

– Сэм-Сэмик, – обратился Сэм к одному из близнецов, сдерживая гнев, – иди и скажи маме, что я велю ей прийти сюда и сесть с нами: сегодня воскресенье, мы завтракаем вместе. Вечно она обособляется от семьи. Я этого не потерплю! – закончил он яростным криком.

– О, устала я с ним воевать,– послышался из кухни голос Хенни. Раскрасневшаяся, с потемневшим взором, она не торопясь пришла в столовую и, прямая как палка, чопорно опустилась в свое кресло, которое никто никогда не занимал. Потом в присущей ей манере тряхнула головой и одарила мужа своим знаменитым мрачным взглядом.

– Побудем вместе, Хенни, – ласково обратился к жене Сэм через стол. Она наградила его еще более свирепым взглядом.

– Передай отцу, – обратилась она к сидевшей рядом Эви, – что я не намерена терпеть его насмешки. Хватит с меня того, что он помыкает мною, как собакой.

Эви обратила на отца умоляющий взгляд, как бы говоря: ты ведь сам все слышал, не надо тебе ничего передавать. Сэм смотрел в тарелку, силясь сохранять самообладание, и лишь все больше багровел с каждой минутой.

– Папа, мама просит не разговаривать с ней, – охотно доложил Эрнест. Никто не рассмеялся. Только Бонни постаралась разрядить обстановку.

– Так, дети, доедайте тосты, допивайте сок и брысь отсюда! – оживленным тоном произнесла она. – У всех масса дел!

Дети послушно снова принялись за еду. Несколько минут спустя Хенни встала из-за стола, чтобы налить себе чаю. Сэм, не сдержавшись, с мягкой укоризной заметил ей:

– Генриетта, нельзя пить столько чаю. Твой желудок от танинов, наверное, уже задубел.

Тряхнув головой, она исчезла за дверью. Остальные молча воздавали благодарственную молитву.

– Ну а теперь, мальчики и девочки, давайте споем, – вкрадчивым голосом сказал Сэм и пропел первые ноты. Дети мгновенно подхватили пение отца:

«Иди, иди, иди к Иисусу!»

2. Унитарный человек и изгои

– Сэмми-и! – внезапно вторгся в их пение дрожащий голосок с улицы.

Близняшки и Томми сорвались со своих мест и помчались на заднюю веранду, за ними сразу последовал и отец.

С веранды они выглянули на идущую под уклон 34-ю улицу, которой почти не было видно из-за деревьев и кустов. Через дорогу наискось от нижнего забора теснились дома Резервуар-роуд, в которых жили некоторые из их друзей и соседей – удивительное собрание человеческих особей, волею судьбы оказавшихся в одном человеческом улье. Наблюдательный Сэм, умевший быстро подмечать чужие изъяны и несовершенства, знал их как облупленных, хотя его общение с ними обычно ограничивалось приветствиями «Доброе утро!» и «Добрый вечер!» на пути к трамваю на Висконсин-авеню. «Как же смеялся весь караван-сарай над их недостатками и глупостями», – говорила Бонни. Все они, по мнению Поллитов, были чудаковатые, слегка помешанные, злонамеренные, невежественные, суеверные, жадные, – в общем, форменные придурки. Однако их отпрыски, как считали дети Сэма, были заурядными дружелюбными созданиями, да и сам Сэм старался завлечь маленьких мальчиков и девочек в Тохога-Хаус. Девочки-малышки нравились ему больше, чем школьницы.

Нередко можно было видеть, как из окон мансарды он украдкой оглядывает улицы в надежде узреть кого-нибудь из соседских малышей, идущих в Райский сад – Тохога-Хаус или со страхом рассматривающих отвесные стены дома Поллитов, огромные деревья с птичьими гнездами на их участке и высокие живые изгороди. Порой ребенок едва заметно улыбался или даже махал тоненькой, будто щупальце актинии, ручкой, когда замечал среди птичек и листвы яркую соломенную шевелюру Сэма. И тогда он расплывался в улыбке, его раздувало от радости, если он видел, как малыши с опаской и восторгом таращатся на его большой дом. В последнее время он подумывал переименовать свой дом в особняк. Благодаря своим чудаковатым соседям (у которых жилища были меньше) и их детям, благоговевшим перед Тохога-Хаусом, Сэм любил свой дом еще больше. Ведь он был из тех осторожных, боязливых людей, которые хорошо помнят менее благополучные времена и твердо намерены ни за что не допустить возврата к былому. Некогда он снимал маленькую каморку, куда никогда не заглядывало солнце, в ветхом домишке, построенном в псевдотюдоровском стиле. Этот дом, принадлежавший его брату, располагался в комплексе ленточной застройки в Дандоке, неподалеку от верфей, где брат работал маляром; но даже эта каморка стала для Сэма шагом вверх по сравнению с домом его отца. Тохога-Хаус, который, немного подкрасив, Сэм теперь хотел переименовать в особняк (за него он платил тестю всего пятьдесят долларов в месяц, включая налоги), по-прежнему доставлял ему радость, столь огромную, что он готов был забыть мрачные дни своего супружества, угрозы Хенни убить детей, покончить с собой, поджечь дом. Ведь по природе своей Сэм был человеком жизнерадостным, симпатичным, великодушным и отзывчивым. Он был не способен на бесчестный поступок, что непременно испортило бы ему жизнь, не вынашивал злых помыслов, опасаясь неприятных последствий, не предавался печали или унынию, и даже трагедия не могла прокрасться в его сердце. От такого он бы заболел или сошел с ума, а Сэм был поборником физического и психического здоровья, ратовал за успех и любовь к людям.

Малыш Сэм с малюткой Роджером Уайтом обсуждали игрушечный грузовик Поллитов. Сэм сам его смастерил и дал ему название Лейкосома.

– Уайти! Уайти! – слащавым, зазывным тоном окликнул он соседского мальчика. – Давай заходи к нам, и я разрешу покататься на моем грузовике. – Уайти хихикнул. – Это моя машина, – продолжал соблазнять малыша Сэм, – ты должен спросить у меня разрешения. Правда, мальчики?

Эта комедия продолжалась при довольно вялой поддержке со стороны детей Поллитов. Сэм настойчиво завлекал грузовиком маленького Роджера, даже упомянул зачем-то козла Уайтов, который как-то забрел к ним в сад и съел сон-траву. Отец явно валял дурака, но дети относились к этому великодушно: пусть развлекается. Вскоре Уайти удалось заманить к крыльцу, посулив ему стакан апельсинового сока. Все уселись рядком на самодельной скамейке у стены дома.

– Ну вот, теперь у меня пятеро сыновей, – сказал Сэм, – надо завести еще пятерых. – Его сыновья смущенно заулыбались.

– У, папа, – с беспокойством пробормотала Эви. – Это слишком много: на всех еды не хватит.

– Десятерых сыновей я прокормлю. Сами будем выращивать продукты питания. Мы раздадим нашу землю в аренду, по грядке на человека, сами будем выращивать хлеб, овощи и все прочее. Найму еще нескольких женщин, будем печь собственный хлеб и все остальное. Как думаешь, Уайти?

– Конечно, а еще можно вырастить коров и получать молоко, – возбужденно ответил Уайти. Сэм был польщен.

– Хотел бы я иметь сто сыновей и дочерей, – не менее взволнованно продолжал Сэм, – тогда мне совсем не пришлось бы работать. Вы, детишки, работали бы за меня. Для мальчиков я организовал бы лагерь Гражданского корпуса охраны природы, а для девочек – колонию по пошиву одежды. А маме, папе и Бонни работы не останется. Да, мормины [мормоны] правильно придумали: пятьдесят женщин с детьми на одного мужчину, и ему самому можно не работать. – Он озорно улыбнулся Луизе, наблюдавшей за ними из окна кухни.

– Мой папа уезжает в Манилу и Малайю, – доложил Малыш Сэм маленькому гостю.

Дети загомонили, обсуждая, как он будет путешествовать – поедет на автобусе, поплывет на корабле или полетит на самолете. Сэм дал им немного поспорить, а затем стал излагать подробности, с мечтательностью во взоре увлеченно описывая предстоящее путешествие по суше и по морю, общение с представителями разных народов. И дети вместе с ним уносились в неведомые дали, слушали его, раскрыв рты, с затуманенными глазами, а он самозабвенно вещал:

– …начинают сбываться мои самые сокровенные мечты, исполняется одно из моих самых страстных желаний. Лулу о нем знает, и Эрни тоже. Я стремлюсь максимально познать ближнего своего – однажды и вам это предстоит, и малышу Уайти, быть может, тоже, – проникнуть в сердца людей чернокожих, смуглых, желтых, с татуировками. Ибо я верю, что в существе своем они все одинаковы, все хорошие люди; что рано или поздно с помощью более развитых собратьев они объединятся во всемирное сообщество, в котором все различия, связанные с гражданством, верой и образованием, будут уважаться и постепенно стираться, и в результате возникнет единая для всех религия – мир во всем мире, всемирная любовь, всеобщее взаимопонимание. И религия эта будет зиждиться на науке и соответствующем воспитании даже самых негодных и скверных индивидов. Речь не о нынешних идеях коммунизма; коммунизм – политическая доктрина, проповедующая – не ненависть, нет, я бы так не сказал, – но войну, классовую войну, как ни ужасно это произносить. Сторонники этой доктрины заблуждаются, но действуют они, несомненно, из лучших побуждений; я знаком с некоторыми из них, и это очень хорошие люди, хоть и не способны быть лидерами в силу того, что им чуждо такое понятие, как любовь к человеку. Коммунизм – это, скажем так, доктрина заблуждения, а заблуждение не основано на науке. Для каждого человека он сам важнее всего остального, но мы являемся лишь особями определенного биологического вида. И мы должны заботиться о сохранении своего вида. Мы – не животные: особи одного вида не должны воевать с особями других видов до полного взаимного уничтожения. Мы – люди, мы должны сплотиться ради благополучия нашего рода, ради сохранения естественного порядка вещей, так сказать. – Сэм широко улыбнулся, будто выступал на публичном мероприятии.

Дети таращились на него во все глаза, словно смотрели кино. Они будто впали в транс, слушая про цветных людей, о которых он рассказывал, но уже начинали ерзать, и Сэм, заметив это, прервал свою речь.

Луиза удобнее оперлась на ограждение крыльца, глядя на отца с отсутствующим выражением на лице. Утро выдалось жарким, и Сэм надел свой малярный комбинезон прямо на голое тело. Разглагольствуя, он взмахивал не тронутыми пушком мускулистыми золотисто-белыми руками, и все видели мокрые от пота пучки желто-рыжих волос у него под мышками. Его задубелая упругая кожа являла разительный контраст с матовым шелком детских щек, из больших пор проступала испарина. Но Сэм не стеснялся своей потливости, считая, что обильное потоотделение – это его особый дар, что это «естественно». Женщины пользуются духами, нередко говаривал он, дабы затушевать запах немытого тела!

– Моей системе, – продолжал Сэм, – которую я сам разработал, можно дать название «унитарный человек» или «унитарность».

Эви робко хихикнула, не зная, можно ли смеяться.

– То есть универсальность? – уточнила Луиза.

Эви снова засмеялась, но тут же, придя в ужас от своей оплошности, побледнела, стала бесцветной, как тусклая оливка.

– Не умничай, Лулу,– надменно одернул Сэм старшую дочь.– А то, когда умничаешь, ты на крысу помойную похожа. Мир придет к унитарности лишь после того, как мы искореним всех изгоев и дегенератов.– В его голосе слышалась угроза.– Для этого будут использовать камеры смерти, или даже люди сами будут просить о том, чтобы им дали возможность умереть без боли, подвергли их, так сказать, добровольной эвтаназии.

Тут Луиза не удержалась, расхохоталась от этой идеи и заявила:

– Не будут.

– Людям внушат эту идею, и они сами будут стремиться к созданию нового человека, а с ним и нового идеального устройства общества.

– О, прошу вас, убейте меня, я ни на что не гожусь, – пропищал вдруг Эрни. Разумеется, его выходка имела успех, Сэм довольно усмехнулся. Но на том все закончилось, больше никто ничего не сказал об идеальном государстве Сэма.

И вдруг раздался некий странный хриплый присвист: «Фи-би! Фи-би!» Все вздрогнули от неожиданности, стали озираться по сторонам. Но поблизости не было никакой Фиби, да и сам бряцающий клич лишь отдаленно напоминал имя Фиби, а больше походил на сипение дряхлого старика, испускающего последний вздох. И тут они увидели своего друга. Это был кошачий пересмешник, мистер Думетелла. Он вернулся к ним, сидел на голой ветке вяза, на которой обычно качался все лето, и просто отрабатывал крик мухоловки для своего репертуара. Похрипев немного, он прекратил имитировать чужое пение и завел собственную трель.

– Как он поет, как ему нравится, что его слушают! – с восторгом воскликнул Сэм и засвистел, привлекая внимание птички. Пересмешник умолк, слушая его. Месяцами они учили мистера Думетеллу различным мелодиям, надеясь, что он включит их в свои попурри. Сэм и мальчишки отлично умели свистеть. – Ну а теперь, – скомандовал Сэм, – за работу, мальчики, за работу. Уайти, ты пока готовь замазку. – Он вприпрыжку сбежал с веранды, и дети последовали за ним. Сэм затянул песню «Есть одно место на берегу», и все подхватили.

3. Что дóлжно делать поутру?

Все семейство трудилось. Луи заправляла постели; Эви из остатков еды замешивала корм для животных; мама решила испечь пирожки с малиной, а тетя Бонни чистила картофель. Бурливое воскресное утро полнилось одуряющими запахами стряпни. Бонни то и дело заводила какую-нибудь песню, Луи наверху тоже вполголоса распевала: «Велите жить – я буду жить, молиться и любить…»¹³ Из прачечной несся мощный хор голосов. Хенни, погруженная в свои мысли, не обращала внимания на домашний концерт: она была настолько привычна к так называемому, по ее определению, «гудежу Поллитов», что вполне спокойно мирилась с ним, если день был чудесный. От дум она очнулась лишь тогда, когда смолкла песня Луи. Обычно это означало, что Луи уже не трудится, а слоняется без дела или читает. На самом деле Луи смотрела в чердачное окно. Оно выходило на юг, и вдалеке она видела силуэты каменных сооружений столицы, проступавших в дымке смрадных испарений, поднимавшихся от реки. Устремив взгляд вдаль, она думала – точнее, цитировала строки из Торо: «Труд поутру! Что дóлжно делать поутру?»¹⁴ А про труд она вовсе не думала. Сияя от удовольствия, девочка представляла, как она, Луи, блистает в сценах арлекинады, выступая (не чета всем Поллитам, в том числе тете Бонни, вечно напевавшей какую-нибудь опереточную арию) перед неразличимой с подмостков огромной публикой, до отказа заполонившей огромный, как мир, оперный театр с ярусами лож под самый потолок, высокий, словно свод собора. Пару ей составлял актер, исполнявший главную роль – гигантский силуэт, подобный Мефистофелю, но он был не в счет. На сцене царствовала она одна, отбрасывая тень своей души на воображаемых зрителей, которые время от времени разражались овациями, и шум их аплодисментов напоминал шорох листьев, гонимых ветром по земле, – точно так, как они шуршали в этот самый момент на бетонных дорожках Тохога-Хауса и на асфальте уличных тротуаров, которые периодически открывались ее взору в просветах колышущихся ветвей.

В это самое время, когда ее мачеха внизу, заметив, что на верхнем этаже наступила тишина, думала: «Нужно написать Сэму, чтобы провел с дочерью воспитательную беседу, отчитал ее за неряшливость и леность (только она чертовски непрошибаема, даже его не слушает…)», Луи, стоя у окна, пробормотала себе под нос:

– Если бы я не знала, что я – гений, точно бы умерла. А зачем тогда жить?

– Луи, что ты сказала? – спросила Эви, появляясь в дверях чердачной комнаты братьев.

– Ничего. Закончила с объедками?

– Снеси, пожалуйста, вниз ведро тети Бонни.

– Снесу, – сердито буркнула Луи.

Обиженная Эви сникла:

– Мама сказала, ты всегда его выносишь.

– Я знаю, что мама сказала! – заорала Луи, поворачиваясь к сестренке.

Эви вздрогнула, съежилась, широко распахнув глаза с расширившимися от страха зрачками. Ей уже доводилось видеть Луи в ярости. В такие моменты ничто не могло ее остановить, ничто, кроме нее самой, но еще страшнее было наблюдать, как она злодейски сдерживала в себе зверя, готового выпустить когти. Однажды Луи набросилась на Эви, принялась таскать ее за волосы. В другой раз раздавила чирей на виске Эрни. Эви побледнела, а ее светлые глаза, напротив, потемнели, и волосы как будто встали дыбом.

Луи со своей стороны расстроилась. Она никогда еще не видела такого ужаса на лице сестренки и почувствовала себя неким чудовищем. Решила, что больше никогда не станет срывать на Эви свой гнев. У Эви мог случиться припадок. Однажды, когда на закате они возвращались из своей традиционной поездки в Балтимор, им пришлось выйти из машины и отнести вытянувшуюся в струнку побелевшую Эви в какой-то дом у дороги. И по вине Луи с Эви подобное могло повториться. Приласкать сестренку она не могла себя заставить, но сказала мягко:

– Снесу, конечно, не переживай!

Разумеется, нынешнее утро, как и любое другое, было соткано из подобных инцидентов. В большой, многодетной семье это неизбежно. Но им всем удавалось пережить день без серьезных травм. Каждое такое происшествие оставляло крошечный шрам, но на детской коже раны заживали поразительно быстро.

Снизу донесся рев. Это бушевала паяльная лампа, с помощью которой их отец начал снимать краску с перил крыльца. Девочки высунулись в окно и увидели замерших в благоговении мальчишек – маленьких Поллитов, Уайти и его брата Бордена, которого родители прислали за Уайти, чтобы увести его домой.

Сол задрал голову, глядя на самолет в небе.

– Папа работает с паяльной лампой! – крикнул он, заметив сестер. – Идите посмотрите!

– Это ты там, Лулук?– пронзительно заверещал Малыш Сэм, перекрикивая рев паяльной лампы.– Лулук, скоро утренник!– Под утренником подразумевалась одиннадцатичасовая трапеза с чаем, сэндвичами и фруктами, которую дети не пропускали. Обычно им подавали бутерброды либо с нарезанными бананами, либо со сливочным маслом и сиропом. Луи поспешила вниз готовить перекус. А из кухни неслись восхитительные ароматы жарящегося мяса и румянящейся выпечки, к которым примешивался запах чуть подгорелого белья. Бонни гладила блузки – свою и невестки, – которые они собирались надеть после обеда. Спустившись почти до конца лестницы, Луи остановилась на третьей ступеньке снизу и обратила взгляд на тусклый, пожухлый и цветущий мир, видневшийся в арочном окне холла с синими, желтыми и зелеными стеклами. Затем глянула на аквариум с огненнобрюхими тритонами. И тут из кухни раздался визгливый крик Хенни:

– Бонни, смотри, что делаешь!

– О боже!

Быстрый топот ног. Луи тоже бросилась на шум. Только подскочила к двери, мачеха мгновенно повернулась к ней и с яростным ожесточением в голосе воскликнула:

– Посмотри, что натворила твоя бестолковая тетка! Вон, смотри! Моя лучшая блузка! Очевидно, теперь я должна выходить из дома голой! Как будто сговорились!– И она ринулась из кухни в свою комнату. Сэм, с ошметками старой краски на щеках, смотрел в окно, застыв в оцепенении с разинутым ртом. Бонни, с взлохмаченными влажными волосами, беспомощно держала в руках, показывая всем, блузку, из которой был напрочь выжжен кусок ткани. А это была красивая батистовая блузка с вышивкой, которая Хенни досталась от ее богатой кузины Лори из Роланд-Парка¹⁵.

– Я лишь на секунду отвернулась, – стала объяснять перепуганная Бонни, глянув сначала на брата, потом – на Луи. – Выглянула в окно, хотела позвать всех на утренник, так как Душенька сказала, что не выносит запаха паяльной лампы. А потом мне показалось, будто я учуяла что-то… что – не поняла… что-то знакомое. Тут столько запахов смешалось, трудно определить. Я обернулась и увидела, что блузка дымится на доске. Ах, какая жалость! Так и знала. Утром сшибла вазу, что подарила мне миссис Роуингз. Лучше бы чашку разбила. Ведь это лучшая блузка Душеньки! До слез обидно. – И Бонни заплакала. – Бедная Душенька. Ты не сердись на нее, – умоляла она брата. На подоконнике лежали в ряд, словно кокосы, детские головы. Брат Уайти, Борден, даже вошел в кухню, чтобы поглазеть на испорченную блузку. Все взгляды были прикованы к виновнице происшествия.

– О боже! – причитала Хенни в своей комнате. – Что за народ! Лучше застрелиться, чем жить в доме с такими идиотами! Я, должно быть, умом тронулась, не иначе!

Эрнест, с серьезным выражением лица наблюдавший за происходящим, вдруг разразился воем, смешно так заревел, зажмурив черные раскосые глаза и широко раскрыв рот:

– Ауа-ауа, – всхлипывал он.

– Вы, женщины, вечно делаете всякие глупости! – пробормотал Сэм, отогнав мальчишек от окна. – Кухня – это лаборатория. Что можно сказать о лаборанте, у которого из рук все валится? Учености женщинам не хватает. – Вдруг услышав что-то, он отвел взгляд, подскочил к Малышу Сэму и ущипнул его за ухо. Тот, будто зачарованный, все ходил вокруг паяльной лампы, а потом взял ее в руки – просто из любопытства, чтобы понять, насколько она тяжелая. – Ах ты неслух! – вскричал Сэм в страхе и расстройстве. Малыш Сэм захныкал. Братья Уайты, стоя бок о бок, завороженно наблюдали этот странный спектакль. Хенни, перестав причитать, вплыла в кухню, где Бонни все еще суетилась, пытаясь оправдаться:

– Я отвлеклась всего на секунду… Сама не понимаю, как так получилось!

От брата, вечно находившегося в стесненных обстоятельствах, Бонни получала на карманные расходы всего пять долларов в месяц, и она не представляла, как сумеет возместить Хенни ущерб – купить подобную блузку. Хенни – трагическая фигура в грязном длинном халате, с растрепанными косами, из которых выбивались тонкие пряди, – вскричала:

– Иди наверх, с глаз моих долой. Убирайся. Я устала мириться с тобой и твоей никчемностью.

Бонни, пережившая много подобных сцен, трусливо взмолилась:

– Душенька, я куплю тебе другую… не знаю как… но ты не сомневайся…

– Не называй меня Душенькой. Я не желаю тебя здесь видеть. Я терпела тебя, твои вечные сплетни и жужжание лишь потому, что такую бестолочь, как ты, никто другой на работу не возьмет, а твой брат не хочет, чтобы ты оказалась на панели.

Бонни покраснела:

– Я не иждивенка. Отрабатываю свое содержание и свои… пять долларов.

– Твои пять долларов, твои пять долларов… засунь их себе в глотку! – заорала Хенни. – А мне он хоть раз заплатил пять долларов за все прожитые вместе годы? Он только и делает, что наказывает меня, детей, всех нас. Что ты тычешь мне в нос эти свои пять долларов? Я платила бы тебе больше.

– Лучше бы я язык свой откусила, – пробормотала Бонни.

– Думаешь, я получаю пять долларов за то, что горбачусь на него и его выводок, а сама живу впроголодь и хожу в обносках? Думаешь, я переживала бы из-за этой дурацкой вшивой блузки, будь у меня в гардеробе еще хоть что-то приличное, чем можно спину прикрыть? Тогда черт бы с ней и с тобой тоже! – нетерпеливо закончила Хенни. – Сгинь с глаз моих. Луи поможет мне с обедом, а потом я уйду, и пусть меня запрут в психушке, если я когда-нибудь еще раз ступлю ногой в этот дурдом.

– Душенька, что с тобой? – спросила Бонни. – Ты на себя не похожа. Конечно, для тебя это не самый лучший день…

– Проваливай. Иди собирай свои вещи! – завизжала Хенни. – Я не хочу, чтобы ты и твоя гнусь мозолили глаза моим детям! Собирай вещи и выметайся, или я криком ославлю тебя на всю округу!

Пунцовая, оскорбленная Бонни вышла в холл. Сэм стоял у южного входа с выражением любопытства и смущения на лице. Хенни, выскочив из кухни, заметила мужа и наградила его злобным взглядом.

– Душенька, ну что ты такой шум подняла из-за пустяка? – робко произнес Сэм. – Кузина Лори наверняка даст тебе другую блузку, – с усмешкой закончил он. Хенни, обрадовавшись этой провокации, снова взвилась:

– Я не потерплю здесь твою мерзопакостную сестру. Она вешается на каждого гнусного проходимца, что встречает в притонах, шатается бог весть где допоздна со своими коммивояжерами, ходит к ним в номера, курит. Сегодня утром в ее комнате я унюхала запах табака.

Бонни, побелев от унижения, молча поднималась в свою комнату. Хенни решительно проследовала за ней к лестнице, сознавая, что Сэм по-прежнему стоит в дверях.

– Хенни, как ты можешь? – укорила ее Бонни, остановившись на пятой или шестой ступеньке. – Ведь я всегда была тебе верным другом.

– Иди, иди, не задерживайся, не то я всем расскажу, что ты кладешь в стирку. – На щеках у Хенни из-под румян проступали красные пятна. Она распахнула дверь во двор. – И соседу нашему, Баннистеру, что живет через улицу, тому, на которого ты заглядываешься, вечно ноги ему свои показываешь, тоже расскажу, с чем мне приходится мириться.

Бледная Бонни глянула через перила на брата. Тот молчал, покрывшись красными пятнами. Полуголый, в одном лишь рабочем комбинезоне, вид он имел довольно глупый и беспомощный. Бонни пошла дальше по лестнице.

– Ты вечно ходишь мимо горшка, а потом комбинашкой подтираешь свое дерьмо. Да еще клопов натащила в дом из какой-то злачной дыры, куда любишь наведываться, все равно что самая дешевая прислуга. Столовую для мышей устроила в ящиках своего туалетного столика. Ты родилась в трущобах и свои трущобы притащила в мой дом. В скотобойню его превратили ты и твой гнусный братец-эксплуататор.

Бонни уже рыдала в голос. Они слышали, как она споткнулась на верхних ступеньках. Хенни продолжала изрыгать ей в спину ругательства. Сэмюэль, с испуганным выражением на лице, которое в то же время полнилось отвращением, повел свое маленькое потомство к заднему крыльцу.

– Лузи! Утренник! – внезапно крикнул он.

Отложив в сторону паяльную лампу, Сэм собрал детей вокруг себя за длинным обеденным столом и устремил взгляд в открытое северное окно. С минуту он просто смотрел туда, не произнося ни слова. Дети видели, что ресницы у него мокрые. Потом Сэм одной рукой обнял Эви, второй обхватил притихшего озадаченного Томми, привлек обоих к себе и сказал:

– Дети, давайте сегодня не будем шуметь. Я хотел, чтобы сегодня мы были очень счастливы, счастливы и веселы, потому что ваш бедняжка Сэм любит вас и старается делать так, чтобы всем было хорошо.

Ласково глядя на детей, он принялся собственноручно нарезать бананы и разливать чай. В воскресенье им всем дозволялось пить чай целый день, чтобы быть с отцом.

– Толстые ломтики для мальчиков, тонкие – для девочек,– приговаривал Сэм, раздавая хлеб.– А теперь жуйте, пережевывайте, прожевывайте и глотайте.– И он снова умолк. В возникшей тишине слышалось лишь, как по холлу гуляет ветер, заставляя вибрировать гонг – дон, дон! Сэм наклонился к младшему сыну. – Томкинс, иди-ка сюда! – Томми приблизил пухлое личико к лицу отца, и тот, соединив свои губы с вытянутыми трубочкой губами мальчика, стал выталкивать ему в рот пережеванный сэндвич. – Это надобно как для того, чтобы птиалин, уже смешавшийся с едой, помог Томми лучше усвоить пищу, – объяснил он детям, – так и для общинизации микробов. Думаю, Томми не грозит расстройство пищеварения, которым страдаете все вы. Вы все, как и ваш бедняжка Сэм, страдаете головокружением и несварением желудка. Крепкие желудки у жвачных животных. Томми, конечно, не жвачное животное, но он, возможно, будущий боксер-профессионал, потому я ему помогаю. Раньше я и Лулу пищу разжевывал. Она тогда была малышкой, без матери осталась. – Сэм на мгновение умолк, печально качая головой, как он делал всегда, вспоминая Рейчел и свой короткий брак с ней. – Для маленькой Лулу мне пришлось стать отцом и матерью в одном лице. Так порой бывает у птиц: они заменяют птенцам обоих родителей. Мы с ней тогда были очень близки, – добавил он, пристально глядя на старшую дочь, – понимали друг друга без слов: она еще толком говорить не умела, но мы оба знали, что каждый из нас думает, потому что она родилась от большой любви!

Сэм передал тонкий сэндвич Эви и закивал, обводя взглядом жующие челюсти.

– Лулу тоже все еще любит своего папочку, хоть и притворяется бесчувственной и упрямой. – Он снова посмотрел на нее и захохотал. Раздраженная, с ожесточенностью в лице, Луи старательно делала вид, будто не слышит отца. – Иди сюда, моя Лулу! – Девочка встала и нерешительно подошла к Сэму. – Прямо сюда! – Удивленная, она придвинулась ближе. Покрывшись пятнами от сдерживаемого смеха, он вытянул губы к ее губам и попытался языком впихнуть ей в рот свой банан, но она отпрянула, банановая кашица частично полетела на ее и без того замызганное платье, частично плюхнулась на пол. Все заулюлюкали, засмеялись. Сэм тоже зашелся громогласным хохотом, но сумел выдавить: – Возьми тряпку, Лулу. Папу надо слушаться!

Сконфуженная, девочка поплелась в кухню и, вернувшись оттуда с тряпкой, принялась вытирать пол. Когда выпрямилась, стало заметно, что она покраснела от натуги. Луи ополоснула тряпку и с мечтательным видом вышла во двор. Плывшие по небу облака отбрасывали на сад пятнистые тени, которые тут же рассеивались, сменяясь ярким светом. Луи начисто позабыла про неприятный инцидент как про плохой сон.

Любой ее контакт с физическими предметами почти всегда приводил к беспорядку. Она роняла, разбивала, корежила вещи. Еда у нее вечно вываливалась из тарелок или проливалась. Нарезая овощи или мясо, она то пальцы ранила, то скатерть кромсала. Неуклюжая, несуразная, Луи была изгоем природы, которой восхищался Сэм. Она всюду расплескивала воду, оступалась и падала, когда несла ведра. Складывая выстиранные простыни и скатерти, не могла устоять на одном месте и, хихикая, в результате роняла их в грязь. Спотыкалась о невидимые морщины на коврах, не могла аккуратно причесаться и постоянно ходила пятнистая, как леопард, – в сине-желтых синяках от старых и новых ушибов. Задвигая шторы, она прищемляла пальцы, закрывая двери – руки или разбивала обо что-нибудь нос. Нередко ей хотелось биться головой о стену, чтобы забыться и перенестись куда-нибудь из этого чуждого места, где она была не пришей кобыле хвост.

В комнате отца в старой рамке стояло фото милой, веселой, робкой кудрявой малышки. Луи с трудом верилось, что той маленькой девочкой была она – притча во языцех в семье, которой каждый считал своим долгом сделать замечание или выговор. Порой она праздно размышляла, что, возможно, была бы другой, если бы ее мама не умерла. Но в этом Луи сомневалась, да ее особо и не прельщал образ тоскующей, трагичной, болезненной молодой женщины, который рисовал Сэм. Сама она была не такая. Луи была убеждена, что тлеющая в ней рокочущая угрюмая мощь – тьма перед рассветом – буквально через несколько лет вспыхнет ярким пламенем. Она признавала, что неуклюжа и неповоротлива в этом маленьком мирке, но категорично презирала всех, с кем ей приходилось сосуществовать – отца, мачеху, даже братьев и сестру. Ее беззлобное презрение вреда никому не приносило, и сама она даже не задумывалась о том, что кого-то презирает, но окружающие чувствовали ее отношение. Хенни оно бесило донельзя. «Чванлива, как все Поллиты!» – повторяла она по десять раз на дню. Но падчерица пропускала ее восклицания мимо ушей. Луи знала, что она гадкий утенок. Но, превратившись в лебедя, она никогда не вернется в их деревенский пруд, а уплывет далеко-далеко, в неслыханные дали на краю обрамленных лилиями мировых океанов. Это был ее секрет. Но у нее имелись и другие сокровенные тайны судьбы, – например, ночной всадник, которого, кроме нее, никто не слышал. Благодаря этим тайнам ей удавалось благополучно переживать почти все домашние неурядицы, которые тысячами ежегодно обрушивались на нее. Мыслями уходя в свои мечтания, она словно удалялась в другой мир, где напрочь забывала про свои беды – деяния слабых существ.

Хенни раздражало то, что все домочадцы преклонялись перед ней как перед мегерой. Она росла не с мыслями о том, что преуспеет благодаря своему дрянному характеру. Ей с детства внушали, что она будет важной дамой, как красавицы Юга прежних времен. Посему она поспешила к себе в комнату, чтобы одеться и покинуть дом, где были загублены все ее надежды, где под давлением обстоятельств ей ничего не оставалось, как только чернить себя в собственных глазах. Неугомонная, глубоко несчастная, она была преисполнена злобы и презрения: что за бесхребетное сборище это отродье балтиморских трущоб, отпрыски человека, который с двенадцати лет был на побегушках у какого-то то ли трактирщика, то ли торговца рыбой, да так и не научился быть независимым! Самое ужасное, что на нее взирали как на богатую наследницу, а у нее не было ни гроша за душой, и ей приходилось влезать в долги, чтобы прокормить детей. Своей машины у нее не было, и, голодная, в несвежей блузке, она будет вынуждена в воскресенье (в день веселья!) тащиться в трамвае. Наверное, она сумела бы стрясти с него немного денег, но у нее не было ни терпения, ни желания утверждать свою победу. Ее жизнь загублена окончательно и бесповоротно. Старый Дэвид Кольер назад ее не примет, а какой другой мужчина согласится взять ее в жены с довеском в пятеро детей, пусть Тохога-Хаус и не был заложен? Ей было плевать, одержит ли она верх над этой трусливой братией: они уже ее победили.

Хенни положила на тарелку немного холодного мяса, сваренное вкрутую яйцо, смородину, репчатый лук и приправила все карри, приготовив блюдо на одну порцию, которое быстро съела и запила чаем, что налила для нее Луи. После поспешила на чердак, к Бонни. Та читала какие-то старые любовные письма, уложив в чемодан всего две нижние рубашки.

– Беру все свои слова обратно, – заявила Хенни с высоко поднятой головой. – Не сдержалась, гневу поддалась. Оставайся, если хочешь, хотя я бы не стала! Я еду в город, вернусь поздно.

– Душенька, я знаю, что ты не хотела меня обидеть.

– О, я – грубая скотина, но они сводят меня с ума, и я чувствую себя такой же слабой, как изголодавшаяся кошка!

– Душенька, давай я что-нибудь тебе приготовлю! – вскричала Бонни, с готовностью вскакивая на ноги и убирая письма в выдвижной ящик.

– Я уже перекусила карри, – смягчилась Хенни, сменив гнев на милость к добросердечной Бонни. – Сама не понимаю, чего накинулась на тебя.

Бонни хотела что-то сказать, но прикусила губу. Потом:

– Душенька, я приготовлю ужин. И другую блузку тебе куплю.

Хенни, уже направившись к выходу, повернулась и невесело рассмеялась:

– Не говори глупости! Где ты возьмешь деньги на новую блузку? Я что, за нее платила? Я побираюсь у своих богатых родственников! Как старая прачка, донашиваю за ними старомодную одежду с выцветшими от пота подмышками. Дешевая прислуга, как мы с тобой, не покупает приличные наряды и не возвращает долги. Надену что-нибудь старое. Кто взглянет на старую перечницу вроде меня?

– Хенни, ты всегда выглядишь как леди, во что бы ни была одета!

– Я выгляжу такой, какая есть, – грубо отвечала Хенни, – несчастной старой калошей: если б десять лет отстояла на панели, и то не выглядела бы такой потрепанной! Проследи, чтобы дети были накормлены, ладно? Я хотела бы уехать на целый день, если получится.

Хенни поспешила вниз, думая про себя: «Мне с ней нельзя ссориться, приходится задабривать ее, ведь я не могу нанять служанку с проживанием. Ни одна служанка со мной не уживется. Никто, кроме Поллитов, не станет терпеть меня, даже дядя Том»¹⁶. Рассмеявшись про себя, она вернулась в свою комнату, чтобы одеться для поездки в город.

Обрадованные известием о том, что Хенни уедет до обеда, дети с удвоенным рвением принялись за работу.

– Мелкий, мама велела почистить ее туфли, – приказным тоном обратилась Эви к Малышу Сэму. Тот сидел на корточках и, о чем-то мечтая, бездумно водил пальцем по покрытию дорожки.

– Мелкий общается со своими мыслями и с Природой, – тихо сказал Сэм-старший. – Оставь его.

– Тогда пусть Эрни почистит, – строго произнесла Эви.

– Тебя забыли спросить! – огрызнулся Эрнест.

– На что мамуле нужно, чтобы начистили ее туфли? – буркнул себе под нос Сэм.

– Она собирается в гости к тете Хасси.

– Почему Хасси не приедет сюда на машине и не заберет маму? – не унимался Сэм, умело нанося краску.

– Не знаю, – уныло ответила Эви. Хасси, когда приезжала к ним, обязательно привозила Эви какой-нибудь подарок. Но она редко к ним наведывалась.

– Почему все в этом доме делается украдкой? – выразил свое возмущение Сэм, но беззлобно. – Душенька жить не может без вранья. Мне понадобилось много времени, чтобы понять: ее так воспитали. И, признаю, поначалу я был довольно суров с ней. Я не хочу, чтобы в нашем доме царил обман, дети! Теперь я знаю, что Хенни придерживается другого мнения: это – проклятие женщин, с детства постигавших бесполезное искусство. Их учили заманивать в свои сети мужчин. Да, каждая ставила перед собой цель найти богатого мужа. И это в нашей республике! Тем не менее это факт. А я, вы знаете, человек честный и искренний. Но женщин воспитывают как рабов – учат лгать. Только не думайте, будто я учу вас критиковать маму.

Тем временем Эви и Эрнест яростно перешептывались – препирались, обмениваясь сердитыми взглядами. В конце концов Эви заплакала. Словно по сигналу, в дверях темного холла появилась светлая голова Бонни.

– Собаки лают и кусаются, такими сотворил их Бог!¹⁷ – процитировала она по памяти.

– Да прекратите же! – заорала Луи, выглянув из окна столовой, где она читала свою «Легенду».

Эрнест улыбался во весь рот.

– Кто почистит мои туфли? – крикнула Хенни.

Эрнест притворился, будто к нему это не относится, и Эви, шмыгая носом, поплелась к крыльцу кухни.

– Твоя очередь! – крикнул ей вслед Эрнест. – Я вчера чистил.

– Мальчик мой! – окликнула его Хенни.

– Иди, – подтолкнул его Сэм.

– Иду, мама! – отозвался Эрнест.

– Малыш Эрни почистит мамины туфли? – крикнула Хенни.

– Вот умница, вот молодец, – закудахтала Бонни. – Мамин мальчик. Поцелуй Бонни. Кто у нас хороший мальчик? Этой тряпкой не надо, дорогой. Ну-ка, лапочка, поцелуй Бонни.

Начищая туфли, Эрнест равнодушно чмокнул тетку в щеку.

– Кто у нас маленький мужчина? Кто станет любимчиком всех девушек, когда вырастет?

Эрни ловко начистил туфли матери и ринулся с ними в дом, прежде убрав на место ваксу и тряпки.

– Десять центов, мамуля, – заявил он. – Столько берут за свою работу чистильщики обуви. И я больше не прошу.

– Размечтался, – фыркнула Хенни. – Тебе придется одолжить мне денег из своей копилки, иначе я в город не доберусь.

– Сколько? – с готовностью спросил он. – Сколько? Мамуля, я получу свой обычный процент?

– Непременно, – ответила Хенни. – Доллар у тебя наберется, милый?

– Пять центов сверху, – стал торговаться Эрнест.

– Может, и десять, если Хасси даст мне денег. Только папе не говори.

– Думаешь, старик Дэвид подарит мне пять долларов на день рождения, как в прошлый раз?

– Ш-ш-ш! – урезонила сына пораженная Хенни.

– Ну надо же как-то планировать! – улыбнулся ей Эрни. Его с матерью связывали особые близкие отношения, основанные главным образом на расчетах, заимствованиях и комиссионных вознаграждениях. Эрни понимал, почему Хенни нуждается в деньгах; она понимала, почему Эрни пытается извлечь выгоду из ее стесненных обстоятельств. Подмигнув матери, он вручил ей доллар мелочью и, кивая сам себе, внимательно пересчитал и убрал в копилку оставшиеся деньги.

– Теперь надо записать, – заключил Эрни и кинулся по лестнице на чердак, чтобы внести дополнение в свою учетную тетрадку. Он был очаровательным мальчиком, всеобщим любимцем, врагов не имел и, сосредоточенный на своих денежных подсчетах, умудрялся оставаться в стороне от домашних войн. Пока все остальные выясняли между собой отношения, он уже отвел каждому из домочадцев определенное место в своей системе миропонимания: Сэм каждую субботу давал ему монету в пять центов; от Хенни он получал ежемесячно как минимум двадцать пять центов в качестве комиссионного вознаграждения; Луи, любившая брата и знавшая о его увлечении, на день рождения вместо подарка дарила ему деньги и так далее. Эта его страсть вызывала любопытство у всех родственников, и они любили давать ему деньги, дабы подлить масла в огонь! Странные существа, думал Эрни. Но сам он скрягой не был. На Рождество и дни рождения щедро воздавал всем членам семьи, выделяя суммы строго в соответствии с возрастом каждого. На последней странице своей учетной тетрадки у него имелась расчетная таблица, которая ныне гласила следующее:

На Рождество он делил свои накопления на две части и одну распределял между родными в соразмерных пропорциях. И всегда напоминал Хенни, что нужно сделать подарок его богатому дедушке, ибо они с матерью понимали, что это их святая обязанность.

Сэм, выходец из бедной семьи, подобных обязанностей не признавал, имея весьма своеобразный взгляд на деньги: радужный, прекрасный, справедливый эгалитарист, он считал, что в деньгах кроется «корень всех зол». Хенни это приводило в бешенство, а у Эрни вызывало улыбку. Хенни уже теперь думала: «Придет время, и этот мальчишка вытащит меня из нищеты. Лишь бы папа дожил до того дня, когда он повзрослеет! Жаль, что никто из моих братьев не наделен такой сообразительностью!» И даже Сэмюэль, подмигивая, говорил другим: «Весь в старика Кольера пошел! Даже не сомневайтесь!» А бывало, он видел в Эрни великого химика или физика.

Эрни, услышав доносившийся со двора приглушенный гвалт, поспешил закончить расчеты и стремглав помчался вниз.

– Пирожочки! Пышки! – крикнула Бонни. – Сладкие коврижки!

– Она идет шатается, вихляет и качается! – задорно крикнул с крыльца Сэм. Вытянув шею, он увидел Эрни и повторил: – Она идет шатается, вихляет и качается, ребятки!

– Смити пришел! – сообщил Эрни Малыш Сэм. Десятилетний сын Слюнтяя Смита, сбежав от наказания, забрался на боковую лестницу и сверху наблюдал за деятельностью чудесного семейства Поллитов. Грегг Смит, когда смеялся, пускал слюни или выдувал пузыри – привычка, завоевавшая голосистому Смиту дурную славу среди чиновников.

– Она идет шатается, вихляет и качается, – распевал Сэм, нанося краску.

– Тише! Там миссис Баннистер, – предостерег Сол, стоя на перилах. – Она услышит тебя, па.

Бонни подскочила к окну кухни:

– Точно! Матушка Шлеп-Шлеп.

– Ты ее ненавидишь, да, Бонифация? – поддразнивающим тоном спросил Сэм, глянув на сестру.

– Не болтай глупости, Сэм, – покраснела Бонни.

– Сэм-Сэм, как нам покрасить крышу крыльца? – задумчиво произнес Сэм. – Да очень просто! Проще простого! – воскликнул он. – Нужно положить доску на наши две стремянки. Она идет шатается, вихляет и качается, мальчики, – повторил он, окуная кисть в краску.

– Она идет шатается, вихляет и качается, – вторил отцу Томми.

– Миссис Банистра села на канистру, – пропел Сэм.

В открытом окне столовой появилось лицо Луизы:

– Папа, не будь таким грубым!

– Миссис Банистра, – хихикали дети, вполголоса повторяя отцовскую шутку.

– Хватит уже, грубияны! – с негодованием вскричала Луи. Сэм довольно фыркнул:

– Хватит, хватай, на канистру налетай!

– Матушка Уайт – вот это да! —
Ночью превратилася в слона!

– Папа, скажи им, чтоб прекратили! – визгливо крикнула Луиза, на этот раз из двери холла, где она стояла с книгой в руке.

– Не злите ее, – озорно произнес Сол с перил.

– Наоборот, злите, злите, – подмигнул Сэм своему маленькому тезке. Все детские лица обратились на Луи, а Сэм, выполняя свое же указание, пропел: – Матушка Джуэлл – старая дурэл!

Дети победоносно завопили.

– Лулу в бешенстве, – доложил всем Эрнест.

– А вы злите, злите ее! – подначивал Сэм, весело орудуя кистью. – Она идет шатается, вихляет и качается, на юбки наступает, о камни спотыкается, ну что за каракатица!

Эрнест грубо расхохотался.

– Слушать вас противно, – еще больше нахмурилась Луи.

– Папа, еще, еще! – попросил Малыш Сэм. Дети, в том числе Смити, с сияющими глазами обступили Сэма.

– А у старого Кидда вечно лацканы блестят от грязи! Фу-у! – сказал Эрнест.

– Старый Козел и Анджела Кидд кошек варили, тирлям-тирлим, – пропел Сэм. – А когда уж кошек не осталось, лошадь на жаркое им досталась.

Тут даже Луи смягчилась, хотя с Киддами, обитавшими в крошечной деревянной хижине за их домом, она дружила. Они зарабатывали на жизнь изготовлением игрушек и жили как кошка с собакой. Луи рассмеялась.

– Она больше не злится, ура, ура! – воскликнул Малыш Сэм, пританцовывая. – Она смеется. Ты смеешься, Луи, смеешься. – Девочка затряслась от смеха всем телом, как желе.

– Еще посмеши ее, – шепнул Эрни отцу, толкнув его под локоть. Сэм остановил свой выбор на Болтонах, живших в дорогом кирпичном бунгало через дорогу от них. У них была дочь Шарлотта семнадцати лет – красивая брюнетка, которой Сэм восхищался.

– Мама Болтон в лес собралась, да на холм не взобралась. А папа Болтон, что же он? Дал ей пинка под зад ногой!

Дети покатились со смеху.

– Теперь про Марету, про Марету! – стал просить Эрни, дергая отца за комбинезон. Марета была дочерью Джуэллов.

– Марета так мила по утрам, когда бьешь ее по ногам! – пропел Сэм.

– А зачем ее бить? Она что, яйцо? – шаловливо поинтересовался Малыш Сэм, поглядывая на старшего брата.

– Она – свежее яичко. Чмок! – Сэм послал воздушный поцелуй. – О милая Марета, какое счастье встретить ее, налить ей чашку чая!

– Эрнест-Непоседа влюблен в Марету, – доложил Сол.

Польщенный Эрни покраснел.

– Джон Кавердейл Джуэлл пьян, как му-элл, – пропел Сэм.

– Хватит, хватит, дурак! – внезапно крикнул отцу Малыш Сэм. Сверкая глазами, он дерзко выпятил губу.

– Папа, он назвал тебя дураком! – ужаснулась Эви.

– Я устал от тебя! – в исступлении кричал Малыш Сэм. – Меня от тебя тошнит!

Смеясь, Сэм подмигнул стоявшим рядом детям.

– Молчите, – тихо предупредил он. – Молчите.

– Ты старый болтун, – не унимался Малыш Сэм, кружась, как дервиш в танце.

Сэм начал тихо напевать песенку про учительницу Малыша Сэма:

– Мисс Джонс гремит костями, как скелет, и никому до нее дела нет.

Малыш Сэм затих, глядя на отца.

– У нее два стеклянных глаза, – внес свою лепту Эрни. – Два стеклянных и два настоящих.

– А Сол – ее любимчик, – язвительно добавила Эви.

– Она до смерти боится старика Беббо, – сказал Эрни. – Я сам видел через перегородку.

– А какие у нее волосы! Фу, ужас! – вскричала Эви.

– Когда приходит старый Беббо, она мечется, как крыса в пекле, – гнул свое Эрни.

– В преисподней, – поправил его Сэм.

– В преисподней.

– При виде старого Беббо у нее случается припадок, – подтвердил отец.

– Но она любит мистера МакГенри, – прощебетала Эви. – Всегда, если может, сразу бежит к нему, болтает с ним, смеется, болтает. Она в него влюблена.

– Замуж за него хочет, – вроде как смущенно сказал отец.

– И никогда не выйдет, – решительно заявил Эрни, – потому что она старая дева. О, как же я ее ненавижу. Она такая толстая. И еще ходит с двумя стеклянными глазами.

Сэм запел:

Два стеклянных глаза, два стеклянных глаза, о-ха-ха.
Два стеклянных глаза, деревянная нога.
Уродине такой нельзя детей учить,
Уродине такой только милостыню просить.
Слепая курица она,
Нос себе отрезала, ха-ха.

Остальные, притихнув, наблюдали за Солом. Тот что-то беспечно стал насвистывать сам себе, но Малыш Сэм хмурился.

– Как ее зовут? – шепотом спросил отец.

– Лил, Лиллиан! – хором закричали дети. – Старушка Лил.

– Она еще и «красная», – доложил Эрни. – Вечно твердит про профсоюзы.

Сэм аккуратно докрашивал свой участок стены, напевая:

Джек и Билл
Не смотрят на Лил.
Ее это задело,
И она покраснела!

Сэм начал спускаться с крыши крыльца.

– Сол, ты куда? – удивленно спросил он. Не отвечая, Сол слез на землю, сунул кисть в скипидар и пошел на газон перед домом, где какое-то время молча стоял, ожидая, когда закончится песня, которая звучала уже во второй раз. Сунув пальцы в кусты бирючины, что образовывали живую изгородь, он высматривал насекомых. Сэм какое-то время наблюдал за ним, подавая знаки остальным. Сол стойко всех игнорировал. Тогда отец кивнул сам себе, кивнул остальным, подмигнул и весело произнес:

– Неплохо, неплохо! Отличная выдержка! – Он опять кивнул и велел Малышу Сэму залезть на крышу крыльца и докрасить участок стены, отведенный Солу.

– Папуся, можно к нам Изабель придет? – в очередной раз спросила Эви.

– Изабель, марабель, карамель, можерель, – ответил Сэм.

– Папуся!

– Все, устал. – Сэм бросил кисти в горшок. – Голова горит. Передышка до обеда. Перерыв, Малыш Сэм!

– Папуся, можно Изабель обойдет вокруг дерева желаний?

– Уф-фу-фу!– устало выдохнул Сэм. Опустившись на корточки прямо на солнцепеке, он подозвал к себе детей.– А сейчас, дети, я расскажу вам про свою Замечательную Идею. Про Пангею¹⁸, Единую Землю, про то, что произошло в 3000 году. Как-то я сидел в своем офусе, ничего не делал, и на меня снизошло озарение. Я прямо воочию увидел, как это будет, дети. Малыш Сэм, сходи принеси мои бумаги, что лежат на столе! Я, вы, Луи – если она будет хорошей девочкой – мы все вместе приведем в исполнение мою идею своим умом, сердцем и руками. Возьмемся за руки, друзья, объединим наши сердца! Бегом, Малыш Сэм! Любовь моя, с судьбою сговоримся…¹⁹ И самое удивительное, дети, Луи, – неистово продолжал он, – что нам это по силам: все вместе – вы, я и маленький Том-Том – мы построим эту мою Пангею, Единую Землю, сделаем так, что она будет существовать по-настоящему! Быть может, даже маленький Том-Том доживет до того времени, когда войны прекратятся, и мы станем свидетелями зарождения Федеральных Штатов Европы, и люди больше не будут прятаться от своих братьев по разуму под облаком недопонимания, порожденного ненавистью.

Вернулся Малыш Сэм:

– Па, я не могу найти.

– Прояви усердие, – сказал Сэм, – прояви усердие! Где хотение, там и умение. Беги, малыш Сэм. Поищешь – найдешь.

– Я не знаю, что тебе надо! – в отчаянии вскричал Малыш Сэм. – Там миллион бумаг!

Сэм проигнорировал его, сосредоточившись на одном из своих любимых подражаний.

– Я сам не знаю, что мне надо – часы или жилет, – с акцентом произнес он, имитируя выговор водевильного еврея. Маленький Сэм, ворча, исчез в доме. – Я дам тебе три процента, – продолжал Сэм. – На что тебе нужен жилет? Жилет не даст моим бачкам (бакенбардам) разлететься на ветру! – Дети радостно завизжали.

– Мистер Голдберг, – произнес Сэм вполголоса. – Мистер Голдберг!

– Папуся, теперь давай француза, – попросила Эви.

– О-ля-ля! Где мои корсеты? – Притворяясь, будто ищет корсеты, он якобы сдвинул набекрень шляпу (очевидно, цилиндр). – Что вы утром ели на завтрак? У меня были только лягушки. – Дети запрыгали, заливисто хохоча.

– Не могу найти! – сердито доложил Малыш Сэм, выйдя из дома.

– Дети, до свидания! – крикнула из холла Хенни. Дети кинулись в дом. Сэм лег на спину и закрыл глаза.

– Мистер Поллит! Мистер Поллит! – прошелестел с бокового крыльца детский голосок.

– Да-а? – мягко протянул он и, подняв веки, увидел перед глазами голубое марево.

Марета Джуэлл, маленькая темноволосая девочка, сбежала со ступенек и робким танцующим шагом приблизилась к нему.

– Можно я обойду вокруг Дерева желаний?

– Можно, лапочка, – улыбнулся Сэм.

– А мое желание исполнится, мистер Поллит?

– Думаю, да. Если ты очень сильно чего-то пожелаешь, чего-то хорошего, и будешь хорошо себя вести.

Захлебываясь радостным смехом, она побежала вокруг маленькой ели.

Глава 3

1. Прекрасен и ребячлив он был

В послеобеденной жаре, когда посуда была вымыта, вытерта и убрана, а жирная раковина отчищена до блеска, Луи босиком выскользнула в сад и чуть приоткрыла перекошенную заднюю калитку, выходившую на тихую улочку. Прямо напротив стояли два небольших деревянных дома. В одном жили Кидды, в другом – Уолкеры. Из всех соседей Луи дружила только с ними. Уолкеры – супружеская чета средних лет – воспитывали двенадцатилетнего сына Марка Энтони. Глава семьи Джуниус Уолкер, темноволосый нервный человек, работал в граверной мастерской, а вечерами пытался учить латыни своего недоразвитого отпрыска. От случая к случаю он заманивал в свой дом Луи, чтобы она поучила латинскую грамматику вместе с его сыном. Когда придет время, Марка Энтони отправят в Англию, где ему предстояло получить образование в частной школе, а заодно освоить манеры джентльмена.

Между бакалейной лавкой Мидденуэйев на углу и скромными владениями Уолкеров на столь же маленьком участке стоял аналогичный деревянный дом – неухоженный и увитый ползучими растениями. Это было жилище пожилой четы Джона и Анджелы Кидд. Джон Кидд изготавливал игрушки на продажу, о чем возвещали головы двух лошадок-качалок на его воротах. Каждое утро ровно в половине восьмого он покидал дом и возвращался на заплетающихся толстых ногах каждый вечер ровно в шесть. В отсутствие мужа старая женщина, чувствуя себя одинокой и напуганной, зачастую звала Луизу и просила рослую смелую девочку составить ей компанию. Для Луи эти два дома не были медом намазаны: ее там ничем не угощали, а от хозяев за милю несло эксцентричностью. Однако Джуниус Уолкер брал на себя труд объяснять ей вещи, о которых никто другой не упоминал. Он рассказывал ей о керамике, глазури, обжиге, вызвался научить ее росписи фарфора. Что касается Киддов, те в свое затхлое, захламленное мебелью жилище никого из соседей, кроме нее, не приглашали. Сэм, любивший поупражняться в злословии, в Киддах и Уолкерах находил неисчерпаемый источник вдохновения: каждый день он сочинял новые шутки об этих двух эксцентричных супружеских парах. Луи, хоть и знала их лучше, нежели отец, смотрела на них его глазами: нелепые, а то и слегка «тронутые»; жалкие и убогие, оттого и бедные, но при этом тщеславные, заносчивые, мнят себя благородными; слишком суеверны, чтобы придерживаться каких-то определенных религиозных взглядов; слишком глупы, чтобы разбираться в политике; слишком легкомысленны, чтобы иметь какие-либо эстетические убеждения; слишком напыщенны, чтобы ценить образованность; в общем, сущие снобы, и это при их-то бедности. Но Луи никогда не высказывала то, что у нее на уме, а сердце она имела доброе. И навещала своих странных друзей – приходила к ним из своего красивого дома на холме босиком, в драном нижнем белье, в выцветшем грязном платье, которое было ей мало, и часами слушала рассуждения этих чудаковатых бедняков о собственной жизни. С ними она чувствовала себя в родной стихии. Как и эти люди, она была эксцентричной, некрасивой и неуклюжей. Сэм говорил, она слушала, а эти несчастные, которые изо всех сил барахтались, чтобы не утонуть в море невзгод, просто жили. Они рассказывали ей кое-что о себе, и их жизнь не была наполнена катаклизмами, как у Поллитов. Они вели тихое существование в своих крошечных корпускулах, которое выглядывало – искоса, с подозрением – из сложенных в прищуре тусклых глаз. Уолкеры и Кидды вызывали у Луи отвращение, но ей льстило, что они выделяют ее. Эрни знал всех мужчин и женщин в округе; Эви, по ее словам, ходила в гости ко всем «леди с младенцами»; Томми был всеобщим любимцем. А с Луи хотели общаться только две семьи юродивых.

Сэм и мальчики отдыхали в саду под деревьями, лежа в густой жесткой траве, и к ним вот-вот должна была присоединиться Луи. Это было тягучее сонное время дня. За спиной Луи раздался голос Сэма – низкое околдовывающее жужжание, монотонная речь, которая через уши проникала в размягченные мозги его гвардейцев:

– Ваш бедняжка Сэм привез вас в Вашингтон, в новый Иерусалим, как я в том воистину убежден, ибо он хотел, чтобы вы почувствовали бурление крови в сердце нации. Дети орегонских лесорубов, маленькие краснокожие в индейских резервациях, маленькие ушастики из Миссури, сдержанные двуногие сосунки из шведской Миннесоты мечтают о том, чтобы приехать сюда и увидеть Большого Белого Отца²⁰, кто бы он ни был, а мои головастики имеют возможность лицезреть не только его, но и меня, причем каждый день.

– Я хотел бы побывать в индейской резервации, – произнес Сол, как будто издалека.

Сэм снова монотонно зарокотал:

– Лучшим другом Гайаваты
Был прекрасный Чайбайабос,
Музыкант, певец великий,
Несравненный, небывалый.
Был, как воин, он отважен,
Но, как девушка, был нежен,
Словно ветка ивы, гибок,
Как олень рогатый, статен.
Если пел он, вся деревня
Собиралась песни слушать,
Жены, воины сходились,
И то нежностью, то страстью
Волновал их Чайбайабос²¹.

– Речь идет не об эгоистичных человеческих страстях, а о страсти природы, стремлении к благу, – прокомментировал Сэм.

В гуще светло-зеленых стебельков время от времени мелькали голые ступни, а потом на том же самом месте появилась голова с выгоревшими на солнце волосами.

– А где Лулу? – спросил Сол.

– Она пошла к калитке. – Из травы повылезали головы с блестящими глазами.

– Она пошла к миссис Кидд, – захихикали дети.

– Меня посещают чудесные мысли, когда я брожу сам по себе (а глупым или подлым глазам и умам, что во множестве окружают меня, кажется, будто я витаю в облаках). Возьмем теорию расширения Вселенной, я ведь сам до нее додумался и намерен когда-нибудь разгадать эту загадку. А теория волнового движения сложилась у меня в голове, когда я просто смотрел на мамино кухонное полотенце, висевшее на веранде. Я тогда был совсем мальчишкой, не старше Эрнеста-Непоседы. Нередко мне приходит в голову какая-то идея, а спустя месяцы, годы выясняется, что эта же идея возникала у таких великих людей, как Вудро Вильсон²², Ллойд Джордж²³ или Эйнштейн. Разумеется, идеи, как радиоволны, распространяются среди сообщества умов. В этом я абсолютно убежден.

Дети молчали, снова исчезнув в траве. Только Малыш Сэм украдкой улизнул, отправившись к калитке высматривать Луи.

– К сожалению, как вам известно, существуют определенные препятствия, – торопливо добавил Сэм, – которые мешают мне претворить в жизнь все те замечательные идеи, что я вынашиваю в своем сердце. – Он вздохнул: – Когда вы подрастете и у вас появятся заветные мечты, вы станете больше ценить вашего бедняжку Сэма.

Сквозь тихий шум ветра к ним донеслись посвисты куропаток, переговаривающихся в заповеднике Уайт-Филд.

– Здесь, в лоне родной семьи, я наслаждаюсь покоем, пребывая в мире со всем человечеством, равно как и с женщинами, – мечтательно произнес Сэм. – Малыш Сэмюэль, иди сюда, ляг с нами, – окликнул он одного из близнецов. Но Малыш Сэм, потаращившись на дом Киддов, пошел по тропинке, что тянулась вдоль забора Поллитов со стороны улицы, дабы почитать начерканные на нем последние надписи. Мальчики каждый день записывали на этом заборе суждения Поллитов и соседей. Сэм, привыкший к тому, что ему беспрекословно повиновались, даже вообразить не мог, что Малыш Сэм все еще не вернулся. – Мальчики, – продолжал он, – скоро вы останетесь без вашего папочки. Он уедет на ледяные горы Гренландии, на коралловые рифы Индии. Вам придется самим заботиться о себе, о маме и сестрах. Я хочу, чтобы вы держались вместе, следили за домом вместо меня – присматривали не только за нашими милыми женщинами, но и радели о братьях наших меньших. На вашем попечении будут енот Процион, попугай Буравчик, опоссум Диделфа, желтохохлый какаду Энди, карликовый опоссум Великан, не говоря уже про птиц и рептилий. А это трудоемкая работа, даже для таких умниц, как вы. И нам придется выработать распорядок. Перво-наперво, вы должны писать бедняжке Сэму каждую-прекаждую неделю и рассказывать ему, как идут дела. Во-вторых, вы должны вести учет птиц и зверушек, бывающих в Тохога-Хаусе, то есть в наших владениях. Нет, не так! Внимание! Это мы поручим Скорбной Лулу, что пойдет ей только на пользу, отвлечет от собственной персоны, а на этом противно-приятном объекте, – продолжал он (полагая, что Луи рядом), – она зациклена в данный момент. Уж больно она любит любоваться своей стройно-толстой фигурой и своим прекрасно-ужасным лицом.

Сэм сделал паузу, ожидая, что мальчики рассмеются, но они все пребывали в вялом настроении. Рядом раздавалось лишь предостерегающее чак-чак кошачьего пересмешника.

– Да-с, – продолжал Сэм. – Мина Лукус сейчас выражает одну-единственную мысль: «Свобода или смерть!» Но, учитывая ее возраст и нынешнее время года, мы должны простить Лукус ее проступки либо вынести вердикт о признании ее виновной в поджоге третьей степени.

Малыш Сэм робко заигрывал с бродячим фокстерьером, у которого была перебита лапа. После того как он несколько раз погладил собаку с безопасного расстояния, та вдруг стала к нему так отчаянно ласкаться, что он перепугался, забежал во двор и захлопнул калитку прямо перед мордой псины. Взволнованный, возбужденный, он кинулся к отцу, крича:

– Лулу пошла к миссис Кидд! Миссис Кидд позвала ее и завела в дом!

– Надеюсь, Старая Козлиха накормит ее съедобными баночными сардинами, – сказал Сэм.

Центральная калитка, что вела во двор дома Киддов, была заперта и вдобавок опутана колючей проволокой. Замок и петли на ней проржавели. Центральная дорожка, по которой уже много лет никто не ходил, едва виднелась среди травы и бурьяна. Вдоль этой дорожки стояли неухоженные туи. В дом можно было попасть только через боковую калитку, от которой тянулась гаревая дорожка под покореженной решеткой, прогнувшейся под тяжестью виноградных лоз. На голову Луи падали гусеницы, но она аккуратно снимала их с волос. Семенившая перед ней маленькая старушка через каждые два-три шага оборачивалась и с улыбкой кивала девочке.

– Идем скорей на кухню. Покажу кое-что, – торопила она Луи и снова заговорщически кивала. Девочка надеялась, что ее угостят чем-то вкусненьким, хотя обычно в этом доме ничего съедобного ей не предлагали.

По боковой тропинке они быстро дошли до деревянной веранды, где было темно: свет не пропускали ползучие растения. На веранде стояли два кресла-качалки с выцветшими подушками и облезлый стол. Старая Анджела предостерегающе подняла палец и показала на сломанную половицу у самой двери. Они вошли в узкий коридор, заставленный предметами мебели, которые были неразличимы в этой внезапной темноте, но Луи, не раз бывавшая здесь прежде, знала, где что стоит. Коридор привел их в кухню, где в большом очаге размещалась угольно-дровяная плита. Старая Анджела, все так же преисполненная таинственности, поманила Луи к очагу и, когда девочка подошла, осторожно сняла крышку с небольшого черного котелка.

– Смотри, смотри, – возбужденно кивнула старушка. Девочка заглянула в котелок и не увидела ничего, кроме похлебки из тушеного мяса с овощами, от которой поднимался пар. – И кое-что еще! – вскричала Анджела в порыве великодушия. – Вот смотри! Я сейчас! – Она нырнула в темную кладовую и, пошуровав там, вернулась с небольшим кусочком ветчины, которым она соблазняюще потрясла перед Луи. – Вот, смотри. – Старушка бросила ветчину в похлебку. – Для вкуса, – кивнула пожилая женщина. – Боже, сегодня будет не ужин, а объеденье! Мистер Кидд любит тушеное мясо с овощами и беконом… мм-мм, обожает. «Анджела, – сказал мне мистер Кидд, – ты вкусно готовишь, но, когда кладешь в похлебку бекон, тебе цены нет!» – Старушка кивнула девочке, слушавшей ее с пониманием. – Пойдем в гостиную? Там светлее, более приятная обстановка для юной леди! А у тебя такие красивые ножки, – продолжала она, останавливаясь в коридоре, – такие красивые, восхитительные загорелые ножки. И сама ты такая чудесная юная прелестница.

– О, – спохватилась Луи, – совсем забыла… Дома мы ходим босиком. Так полезнее для здоровья…

– Такие красивые ножки. Да, ты права, – согласилась пожилая женщина. – Ты наверняка и дочка чудесная, мама на тебя не нарадуется. Я в этом даже не сомневаюсь.

Ни подтверждая, ни отрицая ее слова, Луи последовала за Анджелой. Они миновали закрытую комнату, в которой Луи никогда не бывала, и пришли в гостиную, где стоял домашний орган Джона Кидда. В пыльное трехстворчатое окно пробивался солнечный свет, отбрасывая красно-сине-зеленые блики на пол, покрытый толстым слоем пыли. Рядом с дверью в коридор находились еще три двери, которые вели в другие помещения, но до двух из них добраться было невозможно, а чтобы выйти из третьей, предстояло обойти большой раздвижной стол, два стула и старомодный сервант, где за стеклом был выставлен чайный сервиз. Возле окна стояли обеденный стол, карточный столик и всякая всячина.

– У нас так много мебели, – посетовала Анджела, – так много вещей! До чего же глупы люди, да? Ты, должно быть, и нас считаешь глупыми! Присядь, дай на тебя посмотреть. У тебя чудесные волосы, такого красивого оттенка. Как же, наверное, мучается твоя мама, чтобы привести их в порядок – вымыть, расчесать, заплести! – Луи остро осознала, что ее растрепанные волосы торчат в разные стороны.

– Ты ведь играешь на органе! – вскричала пожилая женщина. – Сядь, сыграй мне что-нибудь, пожалуйста. Мистер Кидд любит играть для меня.

– Нет, что вы, – запротестовала Луи. – Я не умею.

– Но ведь у тебя такие артистичные руки, – заметила старушка. Сейчас она выглядела не старше, а то и моложе Луи. Создавалось впечатление, будто лицо ребенка вставили в капор из растрепанных седых волос и насадили на старческую морщинистую шею. На Анджеле Кидд было грязное коричневое шерстяное платье с неподрубленным подолом. Из-под платья, пояс от которого куда-то потерялся, выглядывала черная нижняя юбка. Чулки спустились к самым щиколоткам, сборились над почерневшими туфлями. Но на обращенном к Луи лице в форме сердечка светились теплотой два больших карих глаза, утопавших в сеточке глубоких морщин. Она постоянно кивала, просительно, по-доброму улыбаясь девочке, отчего дряблые старческие щеки то надувались, то сдувались. С приходом Луи Анджела словно помолодела лет на десять-пятнадцать. Она сидела на табурете у органа, болтала ногами и верещала, будто маленькая девочка, а сама внимательно следила за выражением лица Луи, умоляя согласиться с ней, удовлетворить ее любопытство. Луи привыкла к Анджеле. Неопрятность четы Кидд вызывала у нее отвращение, но ей было жаль старушку, ибо старик Кидд, как гласила молва, поколачивал жену. Нередко по утрам Луи наблюдала, как Анджела бежала по дорожке за мужем, который с важным видом шествовал к калитке, и кричала: «Джон, Джон! Не оставляй меня без денег, Джон! Что со мной станется? Джон, дай хоть пять центов! Просто чтобы были. Я их не истрачу. Да и на что мне тратить деньги? Мне ничего не нужно. Но деньги пусть у меня будут!»

В округе чета Киддов не пользовалась уважением. С соседями они не дружили – гнушались. Но все знали (ибо Анджела нет-нет да поведает кому-нибудь правду о своем житье-бытье – шепотом поплачется одному, попросит еды у другого), что муж ее бьет, морит голодом и оскорбляет, что все родные от нее отвернулись, ибо Джон, даром что хилый старик, систематически отваживал их от своего дома. Уолкеры, жившие с одной стороны от дома Киддов, и лавочник Мидденуэй, державший свой магазинчик по другую сторону, слышали крики Анджелы и бушевание Джона поздними вечерами или в покойные часы какого-нибудь праздничного дня.

В самих стариках и в их доме чувствовалось что-то гнусное, и это вполне соответствовало их нелюдимости и грязи, в которой они утопали. В доме Киддов Луи всегда пребывала настороже, но после елейных приветствий и слащавых историй о милом Джоне все чаще проступала жестокость и грубость их существования. Анджела начинала рассказывать ей о привычках мужа. Хотя какие привычки, кроме самых омерзительных, могут быть у человека, живущего в таком доме?

– Я хотела попросить тебя кое о чем, – перешла к делу пожилая женщина, – но, возможно, ты на меня сильно рассердишься. Просто ты такая хорошая, большая, храбрая, сильная. А сама я это сделать не могу. Я – тщедушная старушка. Посмотри на меня! Посмотри на мои руки! – Она оголила одну – жуткий пучок сухожилий. – Как две нитки! Нет, моя дорогая, у меня самой ничего не получится, а мистер Кидд – человек слишком занятой. Но, может, ты попробуешь.

– Попробую, – ответила Луиза. – А что нужно сделать?

– Ты такая хорошая, сидишь здесь босая, а ножки у тебя такие красивые… – Старая женщина умолкла, словно собственная невразумительная болтовня сбила ее с мысли, потом начала заново: – Мучить животных – последнее дело, да? Жестокость по отношению к животным… – она покачала головой. – Животных мучить нельзя. – Анджела буравила девочку взглядом своих больших глаз.

– Нет, – согласилась Луи. – Но на некоторых приходится ставить ловушки.

– Да, – вскричала старушка, – конечно! На вредителей. На мышей… даже на кошек. Котята – милые существа, такие пушистые, игривые и даже не мяукают! Но когда они вырастают в больших котов… уф-ф! – Она содрогнулась. – Знаешь, минувшей пятницей я нашла у себя во дворе много консервных банок. Кто их принес? Не знаю. – Анджела, вдруг превратившись в дряхлую старуху, не сводила глаз с девочки. Луи смутилась. Неужели миссис Кидд думает, что это Поллиты натащили в ее двор мусор? – Кто бы мог это сделать? – резко спросила пожилая женщина.

– Кто бы это мог это сделать? – сердито вторила ей Луи. – Это подло, низко.

– Я люблю животных, – вздохнула Анджела. – Сама живу впроголодь, но если животное жалобно плачет у меня под дверью, я должна его покормить, так ведь? А что я могу дать? Шпинат, корку хлеба. Но то, что у меня есть, я дам! (Дам, дам), – сердито пробормотала она. – У меня есть милый котик, дорогая. Ты его видела.

– Да, – подтвердила Луи с подозрением в голосе: она начинала понимать, к чему клонит Анджела. Кот Киддов привлекал на их задний двор кошек и котов со всей округи. И в этом своем «кошачьем клубе» они орали от заката до рассвета. Консервные банки, что Анджела обнаружила у себя во дворе в пятницу, она находила там и раньше.

– И Джон сказал, – продолжала старушка, почтительно понизив голос, – что мы не должны досаждать соседям. Досаждать? – Она вдруг звонко рассмеялась. – Чтобы я кому-то досаждала?! Да я же боязлива, как мышка. Вот как мне избавиться от кота? – спросила она у Луи.

– Отдайте кому-нибудь.

– Нет, нет! – Миссис Кидд воззрилась на девочку долгим взглядом, что-то прокручивая в голове. – Если б кто-то убил его за меня… это надо сделать! Хоть мне самой это ненавистно! Убить живое существо! Я же мухи не обижу! А у меня сил совсем нет, трудно даже свежую простыню вытащить из выдвижного ящика. Тяну его, тяну, а он ни в какую. И как мне быть? А ты такая хорошая, такая сильная, молодая, здоровая… – Она умолкла.

– Можно попросить моего папу, – предложила Луи. Но старая женщина с ходу отмела эту идею: нет, нет, нельзя. Никто не должен знать, что она убила своего кота, кроте того, кому она может доверять, доверять так, как не доверяет никому. (Луи, например.)

– Ладно, – согласилась девочка.

– Согласна? – Анджела в изумлении уставилась на нее.

– Да.

Пожилая женщина обхватила себя руками и принялась раскачиваться из стороны в сторону, приговаривая:

– Такая милая девочка, такие красивые смуглые ножки… – Она замолчала, а в следующую секунду уже деловым тоном сообщила: – Том на переднем крыльце. – И тотчас же повела Луи к редко открываемой двери главного входа, где показала на белого кота, угрюмо сидевшего под скамейкой. Анджела попыталась сама его поймать. Луи сказала, что им понадобится ящик, и старушка немедля извлекла подходящий из-под кухонного стола, а затем принесла молоток и гвозди, как будто у нее все уже было наготове.

– Вам придется пожертвовать кусочек мяса из вашей похлебки, – добавила Луи. Анджела тут же принесла мясо – исполнила распоряжение, не раздумывая, так барабанщик беспрекословно повинуется генералу. И Луи, наученная отцом ловить животных, ласковыми увещеваниями очень быстро поймала и сунула кота в ящик. Они закрыли крышку. Кот, видимо, догадался, какую участь ему уготовили. Он ощетинился, раздулся, вдвое увеличившись в размерах, метая искры своими изумительными голубыми глазами, и разразился чудовищным ором, какого ни от одной кошки они сроду не слышали. Обезумевшее животное вселяло в Луи страх. Ею овладело нечестивое желание прикончить его, – лишь потому, что, при всем его пронзительном оре, он был беспомощен.

– Давай сюда, – пробормотала старушка. Она направилась к запертой двери в коридоре, с трудом открыла ее и включила свет. Луи увидела старую ржавую ванну, на которой лежал налет пыли. – Мы наполним ванну водой и опустим в нее ящик, – сказала Анджела. – Сделай, дорогая. Ты такая добрая. Сделай. Я смотреть на это не могу. – И она поспешила прочь, оставив девочку один на один с котом. Луи повернула ржавый кран, потекла вода. Кот съежился в ящике, сверкая глазами. Наконец ванна наполнилась, Луи взяла ящик и погрузила его в воду. Кот начал барахтаться и бить лапами по своей клетке. Когда он первый раз дернулся в конвульсии, Луи затошнило, но она глубже опустила ящик в воду и, сев на край ванны, ногами придавила его ко дну. Ящик еще какое-то время ходил ходуном: кот долго боролся за жизнь. После Луи пришла в кухню. Старая женщина сидела в молчании за столом; в лицо ей светили большие лампы.

– Утопила, – доложила Луи.

Анджела поблагодарила ее, но как-то небрежно, формально.

– Я угостила бы тебя тортом, – сказала она, – но торта у меня нет, ни кусочка. Я угощу тебя пирожным.

– Спасибо. – У Луи потекли слюнки.

– Не сейчас. Как-нибудь в другой раз. Тебя, наверное, мама заждалась, дорогая?

– Нет. Ее нет дома.

– Я не люблю пирожные с кремом, – из вежливости сказала Анджела. Минут пятнадцать они поговорили о тортах и пирожных, а потом миссис Кидд услышала шаги мужа на гаревой дорожке. Она поспешила выпроводить девочку через главный вход и жестом показала, чтобы она обошла дом. – В скорости приходи опять в гости, дорогая! – шепнула она ей напоследок.

Луи было обидно, что пожилая женщина пригласила ее к себе только из-за кота, но она верила, что старушка любит ее и что в грязном затхлом доме Киддов наконец-то воцарятся мир и покой.

2. Бесстрашные пассажиры

Когда Луи протиснулась через перекошенную калитку, в первое мгновение ей показалось, что в их саду царит идиллия. Сияло солнце, шелестела листва, и вдруг тишину прорезал серебристый мальчишеский голос. Собрание еще продолжалось!

– А вон Лулу идет! – воскликнул Малыш Сэм, подпрыгнув на месте. – Лулу, а что ты делала?

– Лулу ушла босиком, – заметил Эрни. Из травы высунулась голова Сэма.

– Лукус, почему ты ушла без обуви?

– Ты же сам говорил: было бы лучше, если б все ходили без обуви, это закалило бы людей.

Сэм посмотрел на нее и вдруг расхохотался:

– Ну ты и бестолочь!

Он снова упал в траву и замолчал в ожидании. Наконец кто-то попросил:

– Пап, давай дальше!

– Так вот, появятся анагравитационные корабли (это слово я придумал сам),– продолжал Сэм.– Конечно, в наши дни отключение гравитации – обычное дело, ведь сейчас, Лулу, 3001 год! Но это же абсурд – дикость!– что умы двадцатого века, хоть и проявляли некоторые признаки пробуждения от средневековой спячки, так долго не могли додуматься до этой идеи. В принципе, до 1994 года даже намеков на нее не было. А почему? Да потому, что эти так называемые умы были заняты тем, что можно справедливо охарактеризовать как саморазрушение – пандеструкция или всеобщее самоистребление. В музеях и сегодня можно видеть корабли из придуманного Уэллсом каворита²⁴, но в основном их повыбрасывали еще в 2050 году от рождества господа нашего Форда, поскольку люди научились отключать и включать гравитацию простым поворотом нескольких рычагов или нажатием кнопок – по собственному желанию. О физическом и практическом применении этого процесса, дети, я расскажу вам позже, а может, Эрнест-Непоседа или Малыш Сэм сами в будущем разработают методику в какой-нибудь лаборатории. Я же в данном случае говорю из 1936 года от рождества господа нашего Форда, – торжественно завершил он.

– Ой, пап, пойдем уже дальше красить, – сказал Сол.

– Для полетов на кораблях из каворита требовались Направляющие вышки, – не унимался Сэм. – Их сооружали наши друзья из Американского географического общества на возвышенностях по всей Земле. В результате широкое распространение получили сюрпланы, и наступила Эпоха сюрпланов. Эти сюрпланы, использовавшие Стратосферные станции, развивали немыслимую скорость: одна тысяча двести миль в час – в 2050 году (даже маленький Том-Том узнал об этом из своего детского учебника по физике). Сейчас наши экспериментаторы летают со скоростью три тысячи восемьсот миль в час, а скоро потребность в летательных аппаратах и вовсе отпадет. Можно с уверенностью предсказать, что через десять лет, скажем, в 3011 году от рождества господа нашего Форда, станет возможным перемещение путем дематериализации. Для пассажиров изобретут специальные капсулы, которые будут расщеплять на мельчайшие частички и запускать в пространство в виде газа или вещества легче газа, что позволит избежать силы трения.

– А как же пассажиры? – изумился пораженный Эрнест.

– Их тоже будут расщеплять на мелкие частички, а затем вновь собирать воедино, – невозмутимо разъяснил Сэм.

– Как это? – в смятении спросил Малыш Сэм. Его вера в отца была столь незыблема, что он не усомнился ни в едином его слове.

– В специальных трубах, – беззаботно ответил Сэм. – Каждого пассажира будут помещать в специальную трубу и там разлагать на атомы.

– Тогда никто не будет летать, – заявил Эрнест.

– То же самое говорили, когда изобрели локомотив, – с презрением возразил Сэм. – Но мы же люди 3001 года. У каждого есть своя формула, и каждого собирают точно по его индивидуальной формуле. У нас нет причуд и неврозов мрачного Средневековья. Мы родились в соответствии с определенной формулой: мы не просто случайное скопище каких-то жалких генов. Мы примерно соответствуем некоему среднему уровню, среднему уровню нашего интеллектуального класса. Когда мы появляемся на свет, нас изучают, и любые отклонения, если они вредоносны для нашего вида, подавляются, положительные отклонения сохраняются. И кроме того, формула каждого написана у него на нарукавной повязке.

– Но ведь повязка тоже распадется на частички в той трубе, – торжествующе заметила Луиза.

Сэм усмехнулся и прикусил губу.

– Формула каждого пассажира будет заранее передаваться по радиотелеграфу с уведомлением о том, что он приобрел билет, – ответил он. – Лулу, – вдруг воскликнул ее отец, – ты хотела меня унизить, поумничать, а на самом деле подсказала мне еще одну идею. Таким же образом можно воскрешать сгоревших в огне в результате какого-то несчастного случая. И это уже не какая-то там смутная мечта, а вполне реальная возможность.

– Здорово… – ошеломленно протянула Луи.

– До известной степени, – самодовольно ухмыльнулся Сэм. – Вообще-то ваш бедняжка Сэм – гений, но пророк в собственной луже…

Сол какое-то время обдумывал услышанное, а потом сказал:

– Пап, пойдем дальше работать, пойдем, а? – И стал тянуть Сэма, требуя, чтобы он поднялся с травы.

– Итак, Лулу, в соответствии с принципами моей плановой экономики каждый из мальчиков в нашей коммуне занимает определенную должность. Эрнест-Непоседа – мой главный помощник, замещает меня в мое отсутствие, Луи своим заместителем я не назначаю, но она будет руководить женщинами, когда меня нет дома.

– Я не стану исполнять указания Эрни! – крикнул Сол.

– Ты должен делать то, что велит твой законно избранный начальник, – мягко сказал Сэм. – И знаете, мальчики, вы вольны сами выбрать себе начальника, только это должен быть Эрни. И если окажется, что он вас не устраивает, вы, по примеру большевиков, можете сместить его и выбрать другого, но это должен быть Эрнест-Непоседа.

– Все равно не буду, – противился Малыш Сэм.

– А я тебя заставлю, – невозмутимо заявил Эрнест.

– Заткнись, крыса, – лениво бросил Сол, стоявший на садовой дорожке.

– Не надо называть людей крысами, – пожурил его Сэм. – Крысы – существа более высокого порядка.

– Еще раз обзовешь меня крысой, так тебя шибану, что улетишь за тридевять земель, – пригрозил Эрнест.

Сэм усмехнулся и подмигнул Луизе.

– Какой же ты вонючий! – с подчеркнутой медлительностью произнес Сол. – Вонючий, как мистер Гарднер, вонючий, как мистер Кидд на льду. Вонючая вонючка!

– Давай, – шепотом скомандовал Сэм, подпихнув ногой Эрнеста, прыгавшего над «могилой» – углублением в саду, где когда-то стояли ящики с рассадой. – Давай, Эрнест-Непоседа!

– Я убью тебя! – тут же взревел Эрни. – Гляделки выколю!

Сэм двумя руками примял траву и, присев на корточки, радостно воскликнул:

– Давай, Соловей, врежь ему; Эрнест-Непоседа, давай, вперед!

Сол, не умевший владеть собой, густо покраснел. Эрнест подошел к нему и холодно произнес:

– Ну, давай! Давай, трус!

– Соловей не трус, – тихо возразил Сэм.

Сол ринулся на брата, словно собираясь взлететь, и принялся колотить его обоими кулаками, но поскольку он был меньше ростом, удары его пришлись Эрнесту на грудь.

– Эрнест-Непоседа, смотри, как отчаянно он дерется! – подначивал Сэм. – Ты его разозлил! Полегче, Соловей, полегче! Эрнест, ты его никогда не победишь! Ого, входят в клинч! Ах, как они любят друг друга! Брейк! Бей сейчас, другого шанса не будет. Соловей, фол!

Мальчики разомкнули объятия, несчастный Сол, пошатываясь, отошел в сторону. Лицо его было пунцовым, по щекам текли слезы ярости и унижения. Эрнест пританцовывал вокруг него, что приводило Сола в бешенство. Он был крепче, плотнее Эрнеста, но легко терял самообладание, и Эрнест всегда одерживал над ним верх, доведя до исступления.

– Ну, – крикнул Сэм, – давай, Соловей, покажи ему! – Он добродушно рассмеялся, что больше было свойственно не ему, а его старшей сестре Джо.

– Папа, останови его! – в испуге завопил Томми. Сэм рассмеялся, обняв его своей огромной рукой:

– Мужчины должны драться, Томагавк (но только за правое дело). Соловей должен научиться владеть собой. Эрнест должен научиться отстаивать себя.

Усилием воли Сол обуздал свой гнев и бросился на Эрнеста, размахивая руками, словно ветряная мельница. Глаза выпучены, сверкают, как медузы на солнце, красные губы плотно сжаты. Эрнест, уже мнивший себя победителем, не ожидал столь дерзкой атаки. Он пришел в замешательство, отбивался, тяжело дыша.

– Давай, Соловей, ты на верном пути! – науськивал Сола отец. – Эрни уже почти сражен. Смотри, как его качает. – Он повернулся к Малышу Сэму и пояснил, довольно громко: – Видишь, если Сол не теряет голову, Эрни ему не противник, он лучше дерется!

Сол, с едва заметной улыбкой на раскрасневшемся лице, снова с кулаками кинулся на Эрни. Метил ему в щеку, но промахнулся и в ответ получил болезненный удар в плечо, от чего у Сола выступили слезы.

– Хороший удар! – зафиксировал Сэм.

Сол опустил глаза и, потирая ушибленное плечо, заревел от боли, топая ногами.

– Папа, – взмолился Малыш Сэм, – скажи им, чтоб сейчас же перестали.

– Будь мужчиной, олух! – рявкнул Сэм Солу. – Дерись, чего ревешь? – Он толкнул его в сторону Эрнеста. Сол машинально размахнулся, но удар получился слабым, цели не достиг. И тогда он неожиданно развернулся и с громким воем помчался в глубину сада. Но ноги у него дрожали, он спотыкался на каждом шагу. – Соловей! Соловей! – окликнул его отец. Рывком подняв Томми на ноги, Сэм возбужденно крикнул: – За ним, ребятки, за ним. За беглецом! Вперед, задайте ему жару!

Дети с визгом ринулись за убегающим братом. Первым бежал сам Сэм, таща за руку Малыша Сэма, у которого с лица не сходило тревожное выражение. Сол обернулся, увидел погоню, бросился в сторону, споткнулся в густой траве и растянулся на земле за молодой сосной. Он лежал ничком на земле и рыдал. Сэм подошел к нему, ведя за собой остальных детей, немного постоял, потом тронул Сола ногой:

– Вставай, сын!

Совершенно подавленный, Сол стал подниматься с земли, неуклюже взмахивая и дрыгая руками и ногами, будто они отделились от его туловища и поплыли куда-то в разных направлениях. Сэм вытащил носовой платок и вытер Солу глаза.

– Пошли, ребята, работа не ждет! Труд исцеляет все печали!

Сол, поплелся сзади, время от времени всхлипывая, и через четверть часа про драку никто уже не вспоминал, словно ее и не было, словно небо всегда было безоблачным. Они приставили к стене дома лестницу, чтобы забраться на крышу, после чего Сэм присел на дорожке, собрал всех вокруг себя и, обняв Сола за плечи, сказал:

– Так вот, детвора! Если в нашей семье кто-то на кого-то дуется, неприязнь нужно изгнать из себя в честной драке, как принято у мужчин. И тогда все мы будем счастливы, будем любить друг друга. Нет ничего хуже затаенной злобы. Гнев – худшая черта нашей натуры, и когда он вскипает, его надо остудить. Подрались, выплеснули в драке свою ненависть, и – ура! – мы снова благоразумны и непорочны, добропорядочные граждане и хорошие братья. – Он с удовлетворением обвел взглядом свое мужское потомство и добавил: – Моя поддержка и опора. – С этими словами Сэм взялся за трудное и волнующе опасное дело – первым полез на крышу, откуда они увидели собор и улицы столичного города.

3. Хенни в городе

Столичный город всегда скучнее, чем трудовой, торговый знакомый Балтимор, но по воскресеньям он просто отвратителен. Унылый, ханжеский город, думала Хенни. Если б не чрезвычайные обстоятельства, она ни за что не отправилась бы в Вашингтон в воскресенье: большие магазины закрыты, на Седьмой и Восьмой улицах нет толп одержимых женщин, среди которых она могла бы затеряться, спрятать свой неприличный наряд, замызганную сумочку, неухоженные волосы, состарившуюся кожу. На безлюдных улицах ее бедность была очевидна, и пусть прохожие ей сейчас не встречались, оттого она стыдилась себя еще больше – несчастная грешница, представшая перед ликом Господа. Ибо Вашингтон – это рай, и Хенни, безобразная женщина, обремененная позорными тайнами, испытывала то же, что, наверное, чувствовал бы человек, впервые лицезревший ангелов. Она ненавидела этот вечный рай, гром и молнию над Синаем, могучее священноначалие нового Иерусалима; ей казалось, что это Рай развратных мужчин и уродливых женщин, которые стремятся неизвестно к каким гнусным, примитивным, «достойным» целям и не думают о спасении таких жалких созданий, как она. Некогда, впервые приехав в Вашингтон, о супружестве и общественной жизни она имела столь же смутное представление, как любая женщина из гарема; тогда она была кроткой, подверженной неврозам, носила шелковое белье, мечтала посещать светские приемы в Белом доме. А сегодня она, младшая избалованная дочь семьи Кольеров – изможденная оборванка с густо нарумяненными щеками, которая ломает голову, как бы взять взаймы денег, идет на свидание с грубым мужиком – своим любовником, просто потому, что боится навлечь неприятности на мужа. Теперь она плакала редко, но сейчас ощутила жжение в глазах.

Где в этом большом лицемерном лживом мире найти друга? Даже о детях она думала с гневом – они просто сжирали ее плоть, как во младенчестве, когда она кормила их грудью. Знали ли они, узнают ли когда-либо, какой пыткой была ее жизнь ради них? Она вынуждена влезать в долги, чтобы купить им одежду, старается избегать ссор с их отцом, ибо из-за постоянных родительских скандалов они растут трусами и подлизами. «А что, если б я вообще не появилась на свет? – думала Хенни. – Тогда и они бы не родились. И этому лицемеру с соломенной шевелюрой и широкой улыбкой пришлось бы охмурить другую женщину, но я не несла бы ответственности за их крестный путь, и даже за этот свой грех распутства!»

Хенни с горечью думала обо всех мужчинах, особенно о зяте – муже ее красавицы-сестры Элеоноры. Сначала он ухаживал за Хенни, но потом понял, что любимица отца – Элеонора и она получит не только свою долю земельного владения, но и дополнительные преимущества; во всяком случае, именно так объясняла себе Хенни его предательство.

Как же жарко в Вашингтоне! Не меньше ста градусов²⁵ в тени, предположила она. Ей казалось, что она чувствует запах собственного пота. Чем она лучше раскрашенных юных девиц, что крутятся возле журналистов в кафе? Хенни заглядывала в открытые окна кухонь, смотрела на наряды малышей, на их обшарпанные туфли. На взрослых она не обращала внимания, все думала о собственных детях, о том, что их содержание с каждым днем обходится дороже. Дети у нее были чудесные (об этом постоянно твердили знакомые), только вот мальчики вырастали из одежды за три месяца. Хенни подумала о своем большом доме на холме и горько усмехнулась. Даже Берт Андерсон, который давно ее знал, готов был на многое, лишь бы попасть в ее дом, чтобы потом говорить: «Я тут в воскресенье был в гостях у Сэма Поллита, у того, что женился на деньгах семейства Кольер (они сколотили состояние на продаже морепродуктов), на юной Генриетте. Когда-то она слыла одной из первых красавиц Балтимора, а теперь у них куча милых детишек. Я дразнил Сэма, сказал, что Рузвельт, великий демократ, скоро будет предан забвению…» и тому подобное. Вспомнив Берта Андерсона, чиновника из Службы внутренних доходов, который был ей опорой, Хенни невольно улыбнулась. Этот краснощекий шумный здоровяк не был джентльменом, но к ней он относился как к незамужней, ловил каждое ее слово, был услужлив, давал советы и проявлял живой интерес ко всему, что было связано с деньгами. Ее он в шутку называл «юная Генриетта», в свойственной ему мужланистой манере пытался приукрасить ее внешность, вел себя как медвежонок и не имел ни моральных устоев, ни характера, ни высоких устремлений. В общем, и сам он как личность, и весь его образ жизни, на ее взгляд, не заслуживали уважения.

Хенни вошла в бар-ресторан возле Двенадцатой улицы и сразу поднялась на второй этаж, с радостью отметив, что уже второй час: Берт должен был прийти ровно в четверть второго. Она передвинула столовые приборы на столе, взяла меню, жалея, что чуть дольше не послонялась по улицам, но потом тихо пробормотала:

– Однако я привлекаю слишком много внимания, когда дефилирую взад-вперед по тротуару, мило улыбаясь мамочкам с детьми. Да еще не дай бог столкнулась бы с кем-нибудь из чванливых приятелей своего благоверного. Берт никогда не опаздывает.

И тут она увидела его. Пышущий здоровьем, в шляпе, прикрывающей редеющую макушку, он влетел в дверь и ринулся к ней с раскрытыми объятиями. Молодой, симпатичный, раскрасневшийся, с гладкой кожей и черной щетиной на лице, оставшейся от недавно сбритой густой бороды, которая отрастала слишком быстро. Нос у него был длинный, подбородок выдавался вперед, черные глаза блестели. Губы, слишком красные, как отметил бы всякий при первой встрече с ним, всегда готовы были раздвинуться в улыбке, обнажая слишком белые зубы, которые тоже привлекали внимание.

– Я не опоздал, не опоздал! – воскликнул Берт вместо приветствия. – Пришел в час пятнадцать, как и обещал. – Он огляделся, ища, куда бы повесить шляпу, затем прижался к ее рту мягкими губами.

– Спасибо тебе, Берт. Никогда меня не подводишь. Всегда прибегаешь по первому звонку, когда бы мне ни захотелось увидеть тебя.

– Берт Андерсон всегда к твоим услугам,– подтвердил он.– Я же герой твоего романа, верно? Если не я, то кто? Может, у тебя появился кто-то еще?– Он усмехнулся.– Так, что мы будем есть? И пить? Сигаретку? Покурим? Устриц, пожалуй, не нужно для дочери короля морепродуктов. Не возражаешь, если закажу я? Эй, привет! Как дела, Малларки? Что новенького? Отлично, отлично!– Он сделал заказ для них обоих и, потирая руки, наклонился через стол к Хенни: – Итак, что новенького? Хочешь узнать последние известия? Слышала об одном мужике из Боуи²⁶, у которого была скаковая лошадь (пони). Он ее любил и принес ей несколько журналов, чтоб почитала в своей конюшне. Но лошадь лишь взглянула на них и отвернулась к своему сену. А собачка расхохоталась: «Неужели ты думаешь, что лошадь умеет читать?»

– И в чем тут юмор?

– Ха-ха-ха, ха-ха-ха, – проревел Берт, – не понимаешь! А вот еще: сидят на дереве две маленькие пташки, и одна говорит: «Это Гитлер». А вторая: «Чего же ты ждешь?»

– Вот идиот! – рассмеялась Хенни. – О, с тобой не соскучишься, это точно. Твоей юной мисс не понравилось, что я позвонила. Я слышала, что она сказала!

– Еще бы! – со смехом воскликнул он. – Я велел ей прикрывать трубку рукой, когда она глупости свои болтает. – «И сколько ей лет?» – спросила малышка. «Тридцать два или тридцать три», – ответил я. «Ну а я что говорила? Старуха и есть старуха, – заявила она. – И чего ей надо?» – «Эта женщина – леди, – сказал я ей. – Ты таких в глаза не видела». Я не скажу, что она ответила: это не для ушей истинной леди.

– Но тебе очень хочется, – поморщилась Хенни. – Я бы выпила чего-нибудь крепкого. Сволочи эти церковники и спесивые бонзы, принявшие «сухой» закон. У самих-то, поди, погреба ломятся от спиртного.

– Старый добрый Синай, старый добрый Дженкинс Хилл²⁷, – вскричал Берт, – должны же были сделать столицу безопасной для лупоглазых туристов! Уверен, твой Сэмюэль Праведник считает, что они поступили верно.

– Разумеется, – пожала плечами Хенни. – Он думает, если б ему удалось встретиться и полчасика поговорить с президентом Рузвельтом, тот запретил бы алкоголь в Белом доме на весь срок своего пребывания у кормила власти. Он уверен, что Вудро Вильсон был Господом Всемогущим, потому что именно в годы его правления был введен «сухой» закон. Иногда мне кажется, что я жила в Белом доме – или что так думает Сэмюэль… – Она снова передернула плечами. – Не понимаю, почему он не пошел в политику, с его-то даром к болтовне и любовью к зеленым лужайкам!

Берт удивленно рассмеялся.

– Сколько пафосу! Все рассуждает о высших слоях и материях. И чего он не выбрал себе в жены другую женщину ради своего же блага?!

– Может, еще выберет, – утешил ее Берт.

Хенни горько рассмеялась.

– Знаешь, какое у него любимое высказывание? «Мой добрый генерал, для женщины и для мужчины имя их доброе – сокровище души»²⁸. У него есть все: дети, папины деньги, тепленькая должность, связи и репутация во властных структурах! – Она смущенно хохотнула. – И при этом он считает, что мужчины должны вступать в брак девственниками!

– Да чтоб мне провалиться!

– Первая наша ссора случилась именно из-за этого. Я просто ему не поверила! А теперь верю. И вдобавок к этому все остальное – в карты не играть, неприличные анекдоты не рассказывать, не пить, не курить, увлекательных книг не читать. Когда мы поженились, у него было больше четырех тысяч книг, и среди них – ни одного романа! Он так отчитал меня, застав с библиотечной книгой, которую дала мне Хасси, что я целых полгода не решалась открыть какой-либо роман. Но как и для всех лицемеров и подлецов, если книга в другой обложке, тогда можно. Он разрешает родной дочери читать о всяких буйствах и помешательствах – о припадках монахинь в монастырях, которым привиделся Сатана со всеми его причиндалами, о спаривании животных и о старинных обычаях, царящих в крестьянских хозяйствах Европы, и одиннадцатилетняя девочка штудирует всю эту дрянь, потому что это, видите ли, наука! Своим непрерывным чтением она просто сводит меня с ума. А гонору сколько! Еще один Великий Я-Я выискался. Вечно уткнется носом в книгу. Меня так и подмывает выхватить у нее эту гадость и засунуть ей в глаза, в ее болтающуюся башку. Так и хочется сварить все эти мерзкие книги в тазу для варенья и заставить обоих сожрать эту гнусь. Вот уж будет пир ученья, о котором он постоянно твердит! Хочу увидеть, как их большие животы пухнут от этих поганых научных книг, подобно тому, как моя голова пухнет от его болтовни… – Хенни внезапно умолкла, переводя дух. Берт смиренно поедал устриц и пил вино.

– Твоя ошибка, юная Генриетта, в том, что ты постоянно думаешь об этом, – произнес он после короткой паузы. – Возьми вот меня, – увещевающим тоном продолжал Берт. – Что, если бы я расстраивался из-за того, что мой папаша ни разу в жизни цента не заработал честным трудом, а постоянно клянчит деньги у меня, своего сына, а?

– Знаешь, Берт,– снова заговорила Хенни, чуть заметно дрожа,– порой как подумаю, что он топчет мою жизнь, пребывая при этом в полнейшей убежденности, что, раз он прочел несколько заумных книжек, то этого достаточно, убить его готова, еле сдерживаюсь. Сжимаю кулаки, чтоб не вцепиться в его сальные соломенные волосы или не запустить чем-нибудь в его болтливый рот, из которого вечно хлещут хвастовство или ор. Если б я могла убить его и его девчонку,– продолжала она,– я бы с радостью отсидела срок в тюрьме. Но что станет с моими детьми? Их отдадут в приют? Разве такое можно допустить? Даже подумать страшно. У Хасси всего один ребенок, а она мне все твердит: «Нужно уметь находить компромиссы!» Но ей-то самой не приходится идти на компромиссы. Ее кроткий тихий муж – крыса c содранной шкурой – все время где-то гуляет, торчит в барах со всякими странными типами, а она сидит дома и ведет их бизнес. Что она может знать о компромиссах? Советует мне идти на компромиссы, а сама ведь ни за что не пойдет на компромисс. Он вечно глаголет о равенстве, о правах каждого. А мне так и хочется крикнуть ему: а как же права каждой? Хорошо быть великим демократом, когда у тебя есть рабыня, об которую можно вытирать ноги. Мне приходится набивать старые матрасы, потому что у нас нет денег на новые! Взгляни на мои руки!

Она выставила перед собой огрубелые ладони. На потемневшей от въевшейся грязи коже местами виднелись светлые пятна, оттертые жестким мылом.

– И это еще я каждый день мажу их кремом, – с горечью сказала она. – В журналах пишут: ухаживайте за собой, тогда и муж будет вас любить. От него ждать любви бесполезно, даже если б я всю кровь свою, до последней капли, отдала на стирку одежды и собственной кожей вместо ковра застелила бы пол в доме. Он вообще бы этого не заметил! Что уж про любовь говорить! Он ущербный человек! Орет, похваляясь, что для столь высокопоставленного чиновника он одевается бедно и всем жертвует ради детей! Стишки слагает о своем «подвиге». А что же я? Я, богатая наследница, латаю прорехи, штопаю изношенное до дыр нижнее белье, одалживаю у сестры старые пальто и выпрашиваю у кузин вышедшие из моды жакеты. И это называется, что я ничем не жертвую? По его мнению, во всем виновата я. Все проблемы от того, что я негодная хозяйка.

Берт вопрошающе взглянул на нее и поднял вверх карандаш:

– Хенни, а почему бы вам не попробовать жить на восемь тысяч в год? За дом вы платите твоему отцу всего пятьдесят долларов в месяц, и это все ваши расходы.

– Что-о? – возмущенно вскричала Хенни. – Да только на питание уходит три тысячи в год, даже больше. Все расходы планируются по минимуму, и все равно ничего не получается. Знаешь, сколько я потратила на двух девочек в прошлом году? Тридцать два доллара. Хасси подарила мне платье для Эви, но Луиза ей не нравится, и для нее она никогда ничего не даст. Луиза – толстая дылда, в семье нет никого ей под стать, не у кого взять для нее поношенные вещи. А я, оказывается, неразумно трачу деньги! По словам Профессора. Дом разваливается, что-то постоянно нужно ремонтировать. Поэтому он и достался нам так недорого. Папа не мог его продать. А сколько мы платим налогов за этого белого слона, ты сам знаешь.

Берт беспомощно убрал в карман свой карандаш.

– Ты права. Это не смешно. Сколько б ни составлял годовой доход – семьсот пятьдесят долларов или восемь тысяч, – денег всегда не хватает! Но… – Он взглянул на нее. – Ну и что? Зато у вас куча детишек.

– Ой, хватит об этом, – лихорадочно вскричала Хенни. – Я пришла не для того, чтобы говорить о нем и своих бедах.

– И то верно. Умница! Ладно, давай выпьем еще по глотку вина за скорый отъезд Сэмюэля Праведника в неведомые края.

– Если он даст мне деньги на хозяйство одной суммой, – задумчиво заговорила Хенни, – я сумею погасить некоторые из своих старых долгов. Когда родился Эрни, я была в отчаянно стесненных обстоятельствах, занимала направо и налево. Я понятия не имела, как вести хозяйство, а Хейзел Мур проработала у нас всего пять месяцев, потом Сэмюэль с ней разругался. Как подумаю, что до сих пор не вернула сто долларов Конни О’Мира, сквозь землю готова провалиться. Она, должно быть, считает меня мелкой воровкой! В первую очередь рассчитаюсь с ней. – Хенни нервно рассмеялась. – Видишь, я уже трачу те деньги. Как думаешь, сколько у меня сейчас в кошельке?

– Один доллар? – Берт немного поскучнел, что не укрылось от внимания Хенни. Она метнула презрительный взгляд на его большую кудрявую голову, склонившуюся над тарелкой. Он поглощал еду с присущей ему слоновьей прожорливостью. Казалось, у него не две руки, а целых четыре, и все заняты: быстро двигаясь в разных направлениях, они брали хлеб, сахар, сливки и пр. Хенни решила его наказать:

– Десять центов!

– Как, почему?

– Эрни порвал штаны. Этой потребовался отрез на платье. Надеюсь, на лето опять удастся сбагрить девчонку Элеоноре, если ее родственники из Харперс-Ферри не пригласят погостить у них.

– А они там не настраивают ее против мачехи?

– Если и настраивают, она этого не поймет. Одному богу известно, что творится в ее голове, но точно ничего толкового. Я знаю одно: если она решила что-то сделать, сделает. И это не просто ее дьявольское упрямство, хотя я говорю именно это, когда ору на нее. А она не слышит, все равно что глухая.

– Надо же, я и не знал.

– Да нет, она не глухая. Просто никого не видит и не слышит, кроме себя. Если задумала что-то сделать, сделает, хоть пальцы ей режь – не заметит. Просто пойдет и сделает по-своему. Ужасное существо. Чудовище мерзкое, а не ребенок. Тварь ползучая, склизкая, вонючая, мне дотронуться до нее противно, а она ничего не замечает! Я луплю ее до изнеможения, а ей хоть бы хны! Правда, если я падаю на пол, она бежит и приносит мне подушку – и в этом, пожалуй, она лучше своего отца-убийцы, тот вообще ко мне не подходит. Иногда бывает, что она чуть повоет, поревет, а в следующую минуту лицо как каменное. Уставится в одну точку или сядет с какой-нибудь книгой и мечтает, забыв все, что я ей кричала. Я показываю ей свои вздувшиеся вены на руках, спрашиваю: «И тебе не стыдно?» Но я жду, когда она немного подрастет и накажет своего отца за все, что мне приходится терпеть по его милости. Или устроит сладкую жизнь какому-нибудь другому мужчине. Кому-то сильно достанется.

Берт рассмеялся:

– Месть – дикая форма правосудия! Это не я сказал, а лорд Бэкон²⁹. Я и не знал, что ты такая мстительная тигрица.

– Я бы испила его крови, но меня стошнит, – ответила Хенни с болью в голосе. – Как представлю, что через несколько месяцев я стану мачехой – не ребенка, а женщины, по натуре схожей с ним, так готова покончить с собой. За что мне все это?!

– Слушай, может, прогуляемся? – предложил Берт. – Или сходим в кино? А потом выпьем чего-нибудь у меня дома, если хочешь.

– Да, ты прав, Берт. Там прохладно, и я немного отдохну. Просто он сегодня с самого ранья красит, скребет, поет, верещит, носится туда-сюда. Хочет заняться нижним этажом, где моя спальня, так что мне на несколько недель обеспечены песок и грязь в постели, буду спать среди старых мешков. С ума сойти можно.

– Слава богу, что я не мастер на все руки, – вздохнул Берт.

– Зато толку от тебя больше. – Хенни искоса взглянула на него. Рассмеявшись, Берт поднялся из-за стола и потянулся за шляпой. Она тоже встала, надела перчатки, глядя на его профиль. А вдруг она потеряет его, если будет так много ныть? На мгновенье ее захлестнула подлинная любовь к этому мужчине. Берт был странный тип. Жениться не собирался. Девиц менял как перчатки, причем выбирал милых романтичных красавиц и каждой лгал наверняка. Негодяй по натуре, он производил впечатление идеального мужа: крепкий, рослый, добрый, беззаботный и веселый, довольно разумный, достаточно управляемый, не чуждый лести и состраданию. Всегда по-дружески помогал ей в трудную минуту. Даже давал взаймы немного денег, показывая суммы, что записывал в маленьком блокноте, который держал в кармане жилета. При этом добродушно, но со смыслом похлопывал ее по плечу, приговаривая: «Здесь все записано, долг растет, но ты же расплатишься со мной, когда получишь дивиденды, правда, юная Генриетта?» Она рассчитывала сегодня выудить у него пять долларов.

Глава 4

1. Скандал в семействе Поллитов

В три часа пополудни в калитку вошла тетя Джозефина Поллит – высокая голубоглазая женщина с радостной улыбкой во весь рот. По своим годам она уже приближалась к внушительному среднему возрасту, но походка у нее была бодрая, пружинящая. Она несла себя так, как успешный коммивояжер несет свой солидный желтый саквояж. При себе она имела легкое пальто, зонт, сумочку, книгу и пакет. Близнецы кинулись ей навстречу. Она переложила пакет в другую руку, приобняла обоих и от души расцеловала.

– Вы рады вашей тетушке, близняшки? Где мама? В доме?

– Мама ушла.

– Ушла! Разве никто ее не предупредил, что сегодня должна прийти тетушка Джо? Ах, какая жалость! Мне очень нужно с ней повидаться! И с Сэмюэлем тоже! Где ваш папа? Пойдемте в дом, цыплятки, тетушка вам кое-что принесла… Позже покажу.

– Ура! – пронзительно закричали мальчики, как того от них ждали. – А что?

– Скоро увидите. Дайте тетушке раздеться. Где тетя Бонни? Тоже ушла? Кто принесет тетушке стакан воды?

– Сэмми, тетушка! – вызвался Малыш Сэм.

– Ты, наверное, хотел сказать «я», да, Сэмми? «Я принесу, тетушка».

Он конфузливо улыбнулся и бросился в дом.

– Где ваш отец? Помни, нужно говорить: «Я принесу, тетушка!» Повтори!

– Я принесу, тетушка! – крикнул от двери Малыш Сэм, исчезая в доме.

– На крыше красит крышу, – ответил Сол.

– На крыше! В воскресный день! Скажите ему, что я пришла! Сэм! Сэмюэль! Скажите ему, что я здесь! – Она втянула в себя воздух и с важным видом прошествовала в дом. Однако Сэм с крыши углядел сестру и теперь, перегнувшись через желоб, хнычущим голосом обратился к Солу:

– Спроси у Джози, принесла она мне шоколадку? Она всегда приносит мне гостинец.

– Папуся! – укорила его Эвелин, покраснев.

– Давайте, дети, – жалобно скулил Сэм, – спросите у Джози, принесла она что-нибудь бедняжке Сэму. Иначе я не слезу с крыши. А вдруг я упаду или получу солнечный удар? Здесь, наверху, что угодно со мной может случиться!

– О папуся, ты же сам говорил, чтобы мы никогда ничего не просили, – серьезно напомнила ему Эви.

– Ну же, дети, – пискляво канючил Сэм, – скажите, что она должна меня задобрить. Ой-ой, падаю, голова кружится, не пойму, где я. А все из-за шоколадки. Я должен съесть шоколадку!

– Не смейте, – яростно приказала Луи младшим с веранды. – Не смейте спрашивать.

– Ну же, мальчики, – требовал Сэм еще более жалким настойчивым голосом. – Я хочу шоколадку, хотя бы кусочек, пусть даже малюсенький-премалюсенький. Пусть передаст мне сюда шоколадку или пошлет кого-нибудь за плиткой.

Луи выскочила с веранды во двор и встала на виду у отца.

– Я им не позволю! – крикнула она. Дети растерянно топтались на месте, не зная, как быть.

Джо, войдя в дом, сняла шляпку и тряхнула головой, откидывая назад копну ослепительно желтых кудряшек, которые невозможно было пригладить. После припудрила носик, с улыбкой слушая полемику во дворе, но когда дело дошло до перепалки, она вышла на веранду и крикнула:

– Сэмюэль, я принесла тебе шоколад. Слезай, мне нужно с тобой поговорить!

– Сюда принеси, наверх, – захныкал Сэм, рискованно свешиваясь через желоб. На высоте он страдал от головокружения и тошноты, но никогда не мог отказать себе в удовольствии попаясничать.

– Слезай давай, не будь дураком! – рявкнула Джо. – У меня к тебе разговор!

Широко улыбаясь, Сэм стал спускаться по приставной лестнице.

– Джози точно так же ругалась на меня из окна на Ломбард-стрит, когда я притаскивал домой на удобрения коровьи и рыбьи кости. Помнишь, Джо? «Фу-у! Что за вонь!» Джози со стуком открывала окно и кричала на всю улицу: «Папа, усмири ты этого мальчишку! Сэм, не будь дураком!» – и снова его захлопывала.

– Сэмюэль, слезай вниз! – нетерпеливо крикнула Джо. – Не строй из себя козла! – Она нахмурилась, но долго сохранять сердитое выражение не смогла. Расплывшись в улыбке, она подошла к младшему брату и расцеловала его.

– Идем, – более мягким тоном произнесла она, – я дам тебе твой шоколад, а Луи сварит нам кофе. Луи, дорогая, подойди сюда, поцелуй тетю, милая! – Она смерила девочку взглядом, провела ладонью по водопаду ее непокорных волос и провозгласила: – Луи взрослеет, еще немного подрастет – и станет совсем как я. Только с прямыми волосами! В твои годы, дорогая, я была такой же! Ты будешь похожа на меня. Надеюсь! – Она весело хмыкнула и громко рассмеялась. – Беги, дорогая! – А потом, сурово сдвинув брови, эта Юнона строго спросила: – А Бонни дома?

– Думаю, Бонифация прикорнула, – ответил Сэм.

– Позорище, – заявила Джо, – форменное безобразие. Сэм, ты должен настоять, категорически потребовать, чтобы она перестала встречаться с тем негодяем, фигляром. Стыд-то какой! Подумать только! Чтобы моя сестра гуляла с каким-то проходимцем! К тому же он еще и женат! Сэмюэль, ты должен положить этому конец! Я настаиваю!

Сэм, приняв серьезный вид, взял сестру за руку и повел ее прочь от детей. Они пришли в светлую гостиную на нижнем этаже, протянувшуюся с юга на север. В этой красивой тихой комнате с окнами от пола до потолка, выходившими в сад, вдоль стен высились книжные шкафы и стояло пианино Хенни. Дети остались играть во дворе. Они целый день трудились и устали: покраска дома – тяжелая работа. Луи варила кофе. Время от времени до детей доносились отголоски пылкого разговора, происходившего между негодующей Джо и суровым Сэмом где-нибудь в углу комнаты. Или дети видели, как она вышагивает по гостиной, снимая и надевая пенсне, вскидывая голову и фыркая, как ломовая лошадь. Иногда она останавливалась у окна между шторами, благожелательно глядя на детей, и тогда солнечные лучи пронизывали копну ее соломенных кудряшек.

– Что хорошо, то хорошо, а что плохо, то плохо, – вещала она, – и любой человек, будь то мужчина, женщина или ребенок, если ему знакомо чувство приличия, откажется общаться с ним. Я больше не желаю об этом слышать – и точка. Этому нужно положить конец любой ценой! Ведь он женат. Я и подумать не могла, что кто-то в нашей семье способен посягнуть на священные узы супружества… Этому нет прощения. Будь уверен, каждому воздастся за грехи его! И если она будет упираться, ты должен ее отослать отсюда. Хенни, я уверена, согласится со мной. С Хенни я поговорю сама. Я чуть не сгорела со стыда, когда мне в лицо сказали об этом. Да еще кто! Мисс Критчмар! Между прочим, меня хотят избрать в совет общины, а тут такие слухи! Что я скажу? Как покажусь на глаза людям?

– Твоей вины в том нет, Джо, – серьезно произнес Сэм, – но мы, разумеется, это прекратим.

– Такое святотатство не может продолжаться. Ее нужно остановить, – заявила Джо. – Меня аж мутит от этой мерзости. А я ведь на днях выяснила, что один из наших предков сражался в Войне за независимость, Сэм. Специалист по генеалогии заверил меня, что среди участников было несколько человек с нашей фамилией, и один из них, вне сомнения, наш родственник. А тут такая бомба! Я была в ужасе, Сэм. Пять ночей не спала! Ты даже представить не можешь, что со мной было! Где эта глупая девчонка?

– Наверху. Я пошлю за ней.

– Сама поднимусь! Не суетись! Дам ей хорошую отповедь, чтоб неповадно было. Безобразие. Ужас и кошмар! И это моя собственная сестра! Как она могла?! Что с ней такое, Сэм? Мама была такая замечательная женщина, и мы с тобой ни разу не согрешили. Я абсолютно в этом уверена. Я не ханжа! Жаль, конечно, что ты не ходишь в церковь, Сэм, но для неверующего ты ведешь образцовое существование. Правда, папин пример… – Она умолкла, увидев, что Луи несет им кофе, и затем великодушно добавила: – Папа мог бы быть более достойным человеком.

– Сейчас это не имеет значения, – спокойно заметил Сэм. – Пожалуй, лучше оставь это мне. Я выясню, как обстоят дела. Не обвиняй бездоказательно. Злой язык может наделать больше бед, нежели два глупых человека, а они, возможно, не более чем глупцы, помни об этом! Сделай скидку на то, что это просто безобидное сумасбродство, Джо.

– Это безобидное сумасбродство породило множество слухов! Женатый человек! Представь, за кого он принимает Бонни! А она, между прочим, твоя сестра, Сэм! Если ты думаешь, что я стану это терпеть, ты глубоко заблуждаешься. Меня удивляет твое малодушие, Сэм. Ты слишком порядочный, всегда был слишком порядочным. А я всегда исполняю свой долг. Некоторые меня за это не любят, но я знаю почему.

– Джо, ты не ангел мщения, – указал Сэм. – В таких вопросах нужно быть более человечной. Ты уж поверь мне на слово. У меня больше опыта, чем у тебя.

– Больше? На сколько? Ты упираешь на то, что ты женат? Вздор! Мне, между прочим, приходится изо дня в день разбираться с мамочками и их проблемами. Они делятся со мной своими невзгодами. И среди них у меня много сторонников. Мое мнение объективно именно потому, что я не иду на компромиссы. Это не в укор тебе, Сэм. Я знаю, что ты всегда был добрым хорошим человеком и таким остаешься. Лучше тебя я никого не знаю. И ни в чем тебя не упрекаю. Ты – самый лучший. Просто чрезмерно мягок. Сам ты эту ситуацию не разрешишь.

Сэм жестом предложил ей сесть, и она повиновалась.

– Видишь ли, Джо, раньше я был такой же, как ты. Рассуждал точно так же. Я прекрасно понимаю твое негодование. Но поверь, ты ошибаешься. Нельзя силой к чему-то принуждать человека – даже во имя высокой нравственности. Здесь помогут доброта, человеколюбие и снисходительность к человеческим слабостям. Не забывай: она твоя сестра, десятью годами младше меня, а я и то с трудом понимаю, как разобраться в собственной жизни. Будь добра к Бонни. Иди поговори с ней – согласен, с женщиной она должна быть более откровенна, – но прояви милосердие.

– Будь уверен, Сэмюэль, – вскричала Джо, – я никогда не буду милосердна к тем, кто грешит в силу своей природной слабости! – Она вскочила на ноги и тряхнула головой.

– Беги, Лулу, оставь нас, – велел Сэм дочери, которая принесла в гостиную поднос с кофе.

– И еще,– снова вскричала Джо, но уже чуть тише,– Сэм, я хочу проконсультироваться с тобой по подоходному налогу, что с меня берут, по вычетам. Тут ко мне приходил какой-то тип, задавал вопросы. Я абсолютно уверена, что с меня берут больше положенного. По ночам я спать не могу от грохота отбойных молотков на улице, а если попытаюсь продать свое жилье, и половины за него не выручу. Я намерена взять ссуду на ремонт, только какой смысл? Лучше сдать его в аренду какому-нибудь владельцу меблированных комнат. Он будет регулярно платить мне ренту, и тогда я горя знать не буду. Все это и так лишает меня сна, а тут еще куча безответственных людей свалилась на мою голову. Мне что, теперь совсем не спать? Та старуха, у которой четки на кровати, появляется только раз в две недели, когда приходит за пособием или когда разругается с зятем. Немец – приятный порядочный парень, и квартирант хороший, на родину уезжает повидать родителей. Он-то прилежный, спокойный, славный, не то что те два ужасных итальянца, которые не работают уже четыре дня. Уходят на пивные вечеринки, возвращаются пьяные, от них несет перегаром, да еще и не работают. Мой дом разваливается на глазах, а у меня нет времени, чтобы привести его в порядок, избавиться от нынешних жильцов и найти приличных. Та противная пигалица с первого этажа беременна вторым ребенком, хотя у первого еще только первый зуб прорезался. Посуду вымоет дай бог к одиннадцати, а то и к двенадцати часам, а потом к ней приходит еще одна такая же замухрышка с младенцем в коляске, и они сидят в темноте и сырости, болтают, бывает, спагетти себе приготовят. А тот бестолковый бродяга сигареты изо рта не выпускает, хотя самому еды купить не на что, и за жилье вообще не платит. Меня от них тошнит. Более ужасных, пустоголовых бездарей во всем мире не сыскать, а государство оказывает им поддержку! Как тебе такое, а, Сэм? У меня просто в голове не укладывается. А в доме по соседству с моим живет женщина, у которой есть загородный участок, а ей платят пособие. Ну разве это справедливо, Сэм? Впрочем, откуда тебе знать, что происходит на белом свете? Ты – сотрудник правительственного учреждения и, в отличие от меня, не якшаешься с подобной шушерой. А я сталкиваюсь с ними лицом к лицу каждый божий день и вынуждена общаться с ними, потому что они – мои жильцы. Вынуждена следить за тем, чтобы водопровод и канализация у них были в исправности. Думаешь, они чем-нибудь довольны? Нет, Сэм, ты не знаешь этих людей. Это я имею в виду. И не надо мне заявлять, что я не замужем. Я легко могла бы выйти замуж, но я сказала себе: «Нет, нет и нет. Я дождусь своего идеала». Нет, ну вот что ты на это скажешь, Сэм? Одному ребенку всего девять месяцев, а она уже второго носит. Безобразие!

– Может, они любят детей, – улыбнулся Сэм.

– Вздор! Это всего лишь недальновидность и безответственность! – негодующе возразила Джо, глядя на брата. – Они задолжали мне за жилье за три недели! И хватит дурачиться, Сэм. Ладно, кофе я выпила, теперь пойду поговорю с девчонкой. Образумлю ее.

Преисполненная чувства собственного достоинства, Джо направилась к лестнице. «Высокомерная белокурая цаца, которая глуха, нема и слепа ко всем, кроме себя-бя-бя-бя», – добродушно отзывалась о ней Хенни. По мнению Сэма, «Джо – хорошая женщина, но не очень широкого ума». А Бонни всегда со смехом говорила: «Джо – добрая душа, бедняжка!» Бонни, опьянев от жары, дремала в своей комнате, когда Джо своим вторжением ее разбудила. Она мгновенно насторожилась, подошла к лестнице и услышала почти весь разговор, происходивший между Сэмом и Джо. Если б могла, Бонни непременно сбежала бы из дома, но это было невозможно: подножие лестницы находилось прямо у входа в столовую. Бонни даже подумывала о том, чтобы вылезти через окно, попытаться добраться до крыши крыльца и по одному из столбов, что поддерживают ее, спуститься на землю. Десять лет назад она так и поступила бы, но теперь… Бонни обрадовалась, услышав голоса двух маленьких девочек в комнате напротив. Эви и Изабель играли в дочки-матери. Это была любимая забава Эви, которой она готова была предаваться с утра до ночи. Роли распределялись всегда одинаково: Эви была мамой двух детей – младенца и маленькой школьницы, роль которой исполняла Изабель. Изабель шла в школу (в углу комнаты), где поднимала руку, что-то писала на полу и после поразительно короткого утра возвращалась домой на обед. За обедом она неизменно грубила матери, за что получала шлепок. После обеда она отказывалась снова идти на занятия, и мама недовольным голосом в приказном порядке отсылала ее в школу. В отсутствие старшей дочери мама меняла подгузник младенцу, пела ему колыбельную, шлепала и поучала его – заботилась о нем так, как раньше Эви обычно ухаживала за Томми. Эви часто просила маму родить еще одного ребеночка, чтобы ей было с кем возиться, а сама тем временем от случая к случаю нянчилась с другими малышами, помогая мамочкам, что жили на противоположной стороне улицы. За три мимолетных дня своего материнства Эви в третий раз заплела косички Изабель и отправила ее в школу со словами:

– Ты теперь иди на уроки, а я пока приготовлю ужин для мужа. – Вместо фартука она повязала на поясе тряпку.

– Но у тебя нет мужа! – жалобно вскричала Изабель. – У тебя двое детей, а мужа нет. Так не должно быть. Давай мамой буду я.

Большеглазая Эви продемонстрировала удивительную рассудительность, убеждая Изабель, что она совершенно не подходит на роль матери, но согласилась, с несколько растерянным и раздраженным выражением на лице, разделить честь ведения домашнего хозяйства с неким воображаемым мужем. Однако Изабель настаивала, что муж должен быть настоящий, и Эви была вынуждена высунуться в окно и позвать младшего брата.

– Малыш Сэм! – крикнула она. – Ты мне здесь нужен. – Братишка выразил протест. – Ты должен быть моим мужем, – объяснила Эви.

– Нет, – отказался Малыш Сэм.

Эви быстро повернулась к Изабель и решительно заявила:

– Мой муж на работе, а ты иди в школу.

Побежденная Изабель взяла портфель и пошла в школу, а Эви, что-то радостно бормоча себе под нос, принялась деловито возиться с куклой и заниматься воображаемыми домашними делами.

Джо остановилась, наблюдая за игрой девочек. Ее суровое лицо поборницы незыблемых моральных устоев немного смягчилось. Она угрюмо улыбнулась «деткам», затем вошла в комнату ошеломленной Бонни и остановилась в нескольких шагах от младшей сестры, сидевшей на кровати.

– В пятницу я узнала о тебе кое-что очень миленькое! – начала Джо. – Оказывается, ты средь бела дня разгуливаешь по Балтимору с этим Холлоуэем, захаживаешь с ним в бары. Поверить не могу! О чем вы с ним думаете? Ты должна это прекратить немедленно, раз и навсегда. Может, тебе и плевать на собственную репутацию, но я не допущу, чтобы позорили мое имя.

– Это не твоего ума дело, – огрызнулась Бонни. Покраснев, она вскочила с кровати, которую усеивали воротники, письма и бумажные выкройки.

– Как это не моего? – изумилась Джо, не ожидая получить отпор. – Именно что моего. Ты хоть сама понимаешь, что творишь, встречаясь с человеком, у которого есть законная жена? Знаешь, как это выглядит?

– А ты не смотри, – ответила Бонни. – Если я хочу водить невинную дружбу с женатым человеком, тебя это никак не касается.

Джо вспылила. «Дружба» с женатым человеком – это не невинная шалость. Куда катится Бонни? Или ей неведомо, куда может привести ее тропа наслаждений? Она всюду в городе показывается под ручку с женатым мужчиной, распивает с ним в барах спиртные напитки, что вряд ли можно принять за невинную дружбу. Если ей плевать на себя, хотя бы озаботилась тем, что подумают о ее братьях и сестрах. Что скажут друзья Хенни, если узнают, что сестра Сэма бесстыдно, в открытую гуляет по улицам с женатым мужчиной?

– Кем ты себя возомнила?

– Красивой женщиной, – заявила Бонни.

– Что-о? – заорала Джо. – Какая наглость!

– Honi soit qui mal y pense³⁰, – презрительно скривила губы Бонни. Такого Джо уже не смогла вынести. Она подскочила к младшей сестре и давай трясти ее за плечи, крича, что та должна немедленно, сегодня же, прямо сейчас («Ага, разбежалась», – дерзко фыркнула Бонни) написать этому подонку письмо и сообщить, что больше он ее не увидит. – Его последний выход на сцену, – вздорно буркнула Бонни. Джо поняла, что сестра теряет терпение (а выдержкой она никогда не отличалась).

– Не валяй дурака, – напирала Джо. – Подумай, как он относится к тебе, какой ты предстаешь в его глазах.

– Он меня понимает, – не сдавалась Бонни. – Я от природы жизнерадостна и, хотя люблю деток Сэма, хочу, чтобы у меня были свои друзья. А он, ко всему прочему, истинный джентльмен.

– Чушь! – отрезала Джо. – Ты ведешь себя как ребенок. Давай садись и пиши ему письмо. Я сама его отправлю. Сэм согласен со мной в том, что этому нужно положить конец.

– Можно подумать, я совершила преступление, – возмутилась Бонни. – Со мной он обходителен, а с женой не живет, собирается с ней развестись.

– Я знаю наверняка, что развод она ему не даст, – заявила Джо.

– Он сказал, что даст. Она ненавидит его, они несчастливы в браке и давно хотели развестись, но он просто жил как жил, пока не встретил меня. Это его слова.

Джо заверила ее, что это все ерунда, она знает наверняка, что ненависти к жене он вовсе не испытывает, а на самом деле снова сошелся с ней. Всем известно, что они помирились и так далее и тому подобное и что этот ужасный человек, позабавившись с Бонни, затем шел прямиком к жене, все об этом говорят, назревает страшный скандал, и она, Бонни, может стать виновницей очередной супружеской ссоры.

– Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает³¹, – торжественно заключила Джо.

– Я же не знала, – заплакала Бонни. – Поверить не могу. Он ведь сам мне сказал: «Почему мы вечно должны потакать женским капризам?» Это его слова. Чем же я виновата?

– Вот ты и проболталась, – заметила Джо. В завершение она заставила Бонни тотчас же написать письмо, после придирчиво прочитала его и понесла вниз, собираясь отправить по почте.

Бонни осталась наверху. Она сидела и плакала, думая, что у нее разбито сердце, пока не услышала шорох, как будто руки привидений поглаживали ее стеганое покрывало, а призрачные ноги топтались на ее ковре. Она подняла голову: на нее с испугом смотрели Эви и Изабель.

– Почему вы плачете? – писклявым звенящим голоском спросила Изабель. Ей вторила Эви, задав тот же самый вопрос. Ласковая Бонни обняла и притянула к себе двух малышек.

– Тетя Джо пришла и спустила меня с небес на землю. Потому и плачу, милые мои. Сладкая ты моя! – Она поцеловала Эви. – Да хранит тебя Господь, котенок. Да благословит он твое любящее сердце, дорогая. – Она поцеловала Изабель. – Не обращайте внимания на бедную Бонни. Я ужасно одинока и несчастна, потому и плачу. Но вы не думайте о тревогах взрослых. Живите и радуйтесь. У вас своих тревог будет достаточно, когда подрастете. Такова участь всех людей. Ну-ка, ну-ка, поцелуй еще раз бедняжку Бонни. Ой, что это? У Эви в глазу слезинка. Ах ты моя лапочка. – В порыве нежности она осыпала поцелуями головку Эви, бережно перебирая пряди ее блестящих черных волос. – Ну вот, дай Бонни минутку подержит тебя в объятиях, чтобы ей стало лучше! – Эви с любовью смотрела на сияющие волосы и голубые глаза Бонни.

– Тетя, ты такая красивая, – произнесла она.

– Другие тоже так думают, – кивнула Бонни, слабо улыбнувшись. Но она уже начинала понимать, что еще «не все потеряно». Бонни встала и принялась собирать с кровати выкройки и кружева, примеряя воротники на девочках. И все приговаривала: – Не бойтесь: все будет хорошо! Не падайте духом! Кто весел, тот смеется! Брань на вороту не виснет! Ой, как тебе идет! Вот это красота! Ну-ка, взгляни на себя в зеркало, дорогая! – И вот уже щебеча, как канарейка, она внезапно убрала все вещи в выдвижной ящик и выпроводила девочек: – Идите поиграйте, куколки. – А сама, напевая себе под нос, побежала вниз, твердо решив, что будет «самой веселой» и докажет всем, что ее не только «не сломили, но даже не согнули».

Спустившись на первый этаж, она увидела, что Сэм и Джо доверительно беседуют, обсуждая жалованье и размер пенсионного пособия Джо, а также ее запрос о сумме подоходного налога. Каждый получил свою долю шоколада. Эрни, повиснув на скамейке, глазами пожирал тетушку Джо и ловил каждое ее слово. Джо с упоением предвкушала свой летний отпуск: вместе с мисс Критчмар, своим вторым «я», она планировала поехать в Атлантик-Сити, но ненадолго – из-за проблем с ее жильцами в доме на Ломбард-стрит в Балтиморе. И она снова принялась обсуждать эти проблемы, а также новую ванную, новый дом, который она хотела бы взять в аренду на пять лет, хоть и предвидит, что возникнут трудности с поиском ответственных жильцов и хорошего истопника. Дети сидели или слонялись рядом, с восхищением глядя на тетушку Джо. В их глазах она была удивительной женщиной, которая не побоялась отчитать управляющего банком, домовладельца и имела в собственности два дома. Тетушка Джо не была ни замужней женщиной, ни старой девой, ни учительницей. Она была домовладелицей.

– Зря ты, Сэмюэль, продал тот дом на Пи-стрит, – посетовала Джо.

Сэм выставил вперед ладонь, намекая, чтобы она не затрагивала эту тему: он никогда не обсуждал вопросы денег или собственности при детях, считая это недопустимым.

– Что за вздор! – воскликнула Джо. – Нет ничего зазорного в том, чтобы сдавать жилье в аренду! Сегодня ты был бы более состоятельным.

– Это был мой дом, – подала голос Луи, – а папа продал его, чтобы купить маме кольцо и столовый гарнитур.

– Это был не твой дом, – с грустью в голосе возразил Сэм.

– Ты же сам так говорил, – робко напомнила ему Луи, – когда-то.

– Ты хочешь там жить?

– Нет. В нем живут негры. Я ходила смотреть.

– Тебе и так есть где жить. На что тебе нужен был бы тот дом?

– Будь у меня дом, я бы его продала, – смущенно отвечала девочка.

– Зачем? Что ты хочешь купить?

Луи молчала: глаза у нее загорелись, но она затруднялась сказать, чего ей хотелось бы больше всего.

– Ну, я могла бы купить яхту, потом отправилась бы на ней в плавание.

– Мы не должны думать о деньгах и о владении какими-то вещами, – назидательно-добрым голосом произнес Сэм, обращая на дочь взгляд влажных глаз. – Алчность, желание обладать, деньги, жажда накопления… в этом кроется корень всех зол. Это – орудие уничтожения других, средство истребления человеческих жизней; ты знаешь мое мнение на этот счет. – Луи молча заняла место рядом с Эрни. Тетушка Джо, с сияющими глазами, улыбнулась им обоим.

– Вам пока рано забивать себе этим голову, – сказала она. – Ваше дело – играть и учиться, а зарабатывать деньги и беспокоиться за вас предоставьте нам.

Эрни, обхватив лицо ладонями, едва заметно улыбался. Он с глубоким почтением смотрел на отца и тетю. Отец зарабатывал шестьсот шестьдесят шесть долларов в месяц, тетя – двести долларов, а то и больше. Тете платили арендную плату жильцы двух трехэтажных домов с подвалами. Отец, хоть он больше и не являлся домовладельцем, в дополнение к жалованию будет получать командировочные, когда уедет с экспедицией за границу. Отцу было тридцать восемь лет, тете Джо – как минимум сорок восемь, по прикидкам Эрни. И опять-таки, она была начальником отдела дошкольного образования, занимала почти столь же высокую должность, как и ее брат, который возглавлял свой отдел и был в некотором роде начальником над начальниками, как он сам считал. Автомобиля тетушка Джо не имела, но копила деньги на поездку в Англию, где планировала посмотреть родовое поместье Калвертов³², хоть они и были католики, а также английские соборы. Кто будет управлять домами тетушки в ее отсутствие? Этот вопрос не давал Эрни покоя. Если она еще долго будет откладывать поездку, глядишь, он к тому времени вырастет, поселится там и будет присматривать за квартирантами. С другой стороны, его дедушка, Старик Дэвид Кольер, скорее всего, предложит ему более выгодную работу.

Эрни мечтал о том, чтобы у него как можно скорее появилась возможность открыть счет в банке, на который он намеревался положить деньги. Но чтобы положить деньги на счет, сперва их нужно заработать – выманить у людей, которые не особо пекутся о деньгах, или которым деньги нужны и они готовы за них заплатить, или которые глупы, или не умеют распознать деньги в необычных вещах, или подобны диким фруктовым деревьям, только и ждущим, чтобы с них оборвали плоды. Эрни частенько задумывался о том, чтобы зарабатывать деньги, но не трудясь, а манипулируя предметами или людьми. Идея о том, чтобы продавать себя, которая, по сути, принадлежала Луи, мечтавшей продавать свой талант на театральной сцене, Эрни казалась странной. Если Луи станет актрисой, порой прикидывал Эрни, он будет продавать ее фотографии или брать деньги за вход на представления с ее участием. Отец запретил ему доставлять продукты из небольшого магазина на углу улицы. Эрни это ничуть не беспокоило. Он внимательно прислушивался к разговорам взрослых, зная, что есть сотни других способов заработать деньги. Однажды Сэм, забавы ради, позволил ему начищать обувь на улице перед Тохога-Хаусом. Для Сэма это была потеха, но Хенни, в кои-то веки нарушив свой обет молчания, налетела на мужа, как грозовое облако, и дала ему такую свирепую отповедь, что Сэму пришлось отказаться от своей шутливой затеи. В тот раз Хенни пригрозила, что бросит его и увезет детей в свой отчий дом в Роланд-Парке. Люди давали Эрни деньги (но только не тетя Джо: она была уж очень бережлива, выгадывала даже на шоколаде), в том числе за те услуги, что он им оказывал. Эрни зарабатывал деньги, одалживая мальчикам из состоятельных семей монеты в пять центов под процент в один цент, который можно было заплатить и натурой. Они не возмущались, считая, что его требование вполне справедливо, и Эрни таким образом наладил неплохой бизнес. Только он сам знал (Хенни и предположить не могла), сколько денег у него в копилке, когда на Рождество он оставлял себе половину своей выручки.

По мнению Эрни, Луи не хватало практической сметки, но когда она заговорила о том, чтобы податься в актрисы, он решил, что все-таки сестра не безнадежна. Сам он тоже заглядывал на годы вперед и представлял, как пробивает себе дорогу в жизни, управляя денежными средствами, меняя деньги, заключая самые выгодные сделки, выясняя, как другие увеличивают свои капиталы. Они не умнее его, думал Эрни, просто у них есть свои секреты. И он пытался выведать эти секреты, изо дня в день внимательно наблюдая и слушая. Эрни понимал, что он пока еще ребенок и что дети не имеют прав, но его это не беспокоило, ибо он знал, что время исправит этот его недостаток. А пока он заключал сделки с детьми и родственниками, которые были его естественными опекунами, а по сути, надзирателями. Эрни понимал, что он не может отстоять свои права в суде или заняться бизнесом. Он понимал, что его слово ничего не значит против слова взрослых и что взрослые, если пожелают, могут причинить ему зло, оскорбить или избить и за это им ничего не будет, их даже ни в чем не заподозрят. Взрослые имели полную власть над своими детьми, были вправе распоряжаться ими по своему усмотрению. В этом состояло одно из преимуществ зрелого возраста. Эрни слушал все, что взрослые говорили о себе, зачарованно внимая каждому их слову о том, как они добывают средства к существованию. Он редко терял голову и никого не судил. Более того, он с пониманием и любопытством относился к взаимоотношениям между людьми. Тетя Джо была старшей сестрой Сэмюэля и главой семьи, как она себя часто величала. Обычно Сэмюэль подчинялся ей в том, что касалось семейных проблем и нравственного поведения, например, но сама она консультировалась с братом по финансовым вопросам. Мама и папа ссорились, потому что семья с трудом сводила концы с концами. Мама тратила много, и Эрни не мог понять, как расходы могут быть такими большими. Если б в семье было всего двое детей, он сам и Луи, они жили бы припеваючи, но детей было шестеро. А что, если еще один родится? Тогда вообще туши свет. Однажды утром, обдумав все это в постели, Эрни пришел к маме и заявил:

– Мамуля, не рожай больше детей!

– Не буду, милый, не переживай. Даже могу с тобой побиться об заклад на твой последний доллар.

Эрни не понравилась последняя фраза Хенни, произнесенная возбужденным тоном: ему не импонировала мысль о том, что он может остаться с последним долларом на руках, на который еще нужно и спорить.

– Мы никогда не должны думать о деньгах, – в один голос заявляли тетя Джо и отец.

Эрни знал, что это одна из тех заповедей, которые наделенные властью люди внушают тем, кто находится от них в прямой зависимости, поскольку и тетя Джо, и отец постоянно думали о счетах, жаловании и преуспеянии. И всегда имели в своих кошельках деньги. С этой же целью, понимал Эрни, родители и опекуны сыпали множеством других подобных мудростей, дабы не допустить, чтобы юное потомство слишком скоро втягивалось в игры взрослых. Отнеси отцу бифштекс из вырезки; и не ешьте пирог, предназначенный для тети, а также миндаль, купленный для мамы; и не ссорьтесь, хоть мы сами и бранимся; марш в постель, хотя сами мы еще не ложимся; детям вредно ходить в кино, хотя нам – можно; не болтайте, когда я говорю. Сильные отдавали указания, потому что они сильные; слабые беспрекословно их исполняли, потому что они слабые. Однако Луи, взрослея, из раза в раз повиновалась менее охотно, причем не из озорства или по небрежению – она во весь голос заявляла свой протест: «Не буду, потому что это неправильно!» Луи уже имела собственные понятия о том, что хорошо, что плохо; она вступала в их мир носителей власти. Эрни анализировал их конфликты и составлял свое мнение о порядке вещей. Взять тетю Джо. Она вечно с кем-нибудь конфликтовала и, как правило, из споров никогда не выходила победительницей. Сейчас она снова завела одну из своих любимых иеремиад³³:

– Я четыре ночи подряд глаз сомкнуть не могу из-за шума. Никакого покоя от их молотков. Должно быть хоть какое-то уважение к налогоплательщикам! Почему нельзя работать днем? Я, пока ехала сюда, чуть не уснула в автобусе. – Джо шмыгнула носом, кивая своей яркой головой. – Безобразие!

– А почему бы тебе не купить машину? – поинтересовался Сэм с алчным блеском в глазах. – Тогда ты могла бы чаще нас навещать – и привозить шоколад, – он подмигнул детям, – и возить нас на автомобильные прогулки.

– Сэм, я бы купила, – улыбнулась брату Джо, – если б не откладывала деньги на поездку, как тебе известно. И потом, у меня есть другие родственники, которых нужно навещать, – с лукавой улыбкой добавила она. – Ты у меня не единственный брат!

Тетя Джо, сидя в кресле, говорила без умолку – что-то рассказывала, возмущалась,– а Сэм внимал ей, отдыхая после дневных трудов, пока на лестнице не появилась Бонни. Сбегая вниз, она бодро напевала песенку «Voi che sapete!»³⁴.

Джо поднялась с кресла, обратив на сестру взгляд степенной матроны.

– Бонифация, – с упреком произнес Сэм, – Джо тут сообщила о тебе кое-что такое, во что я никогда не смог бы поверить. Позже мы с тобой поговорим.

Бонни, со слезами в голубых глазах, молча посмотрела на брата.

– Все хорошо, Бонифация, – мягко успокоил ее Сэм. – Я знаю, что все хорошо.

– Боже Всемогущий, хотелось бы надеяться!– вскричала Джо. Она прошла в светлую гостиную и начала опускать вращающийся табурет у пианино. Сэм довольно бухнулся на мягкий диван. Дети, предвкушая веселье, ринулись в залитую солнцем гостиную, испещренную тенями от оконных рам. Джо довольно умело начала наигрывать мелодию песни «Маршем по Джорджии»³⁵. Внезапно она остановилась и, держа руки над клавиатурой, спросила через плечо: – Ты же вроде бы собиралась навестить Джимми? Почему не поехала? К тому же ты написала Джимми, что ищешь работу в Балтиморе. Очевидно, чтобы быть поближе к тому типу!

– Джо, ты играй, играй! – лениво подстегнул сестру Сэм. – Та-та, та-та, мы приносим праздник! Продолжай! Не цепляйся к ней, Джо. Играй!

– Вздор! – вскричала Джо, разворачиваясь на табурете и негодующе потрясая в его сторону своим ярким пенсне. – Это я-то цепляюсь?! Глупости! Она тут письма всюду пишет, ведет себя как ей вздумается, пытается перебраться в Балтимор, чтобы быть рядом с тем прохвостом-картежником. Да-да, мне все о нем известно. Хорошенькое дельце! Моя собственная сестра связалась с…

– Джо! – предостерегающе воскликнул Сэм, кивая и широко улыбаясь зачарованным детям. – Она и моя сестра тоже! – Он рассмеялся. – Давай, Джо-Джо, играй. Поучать будешь без свидетелей!

– Без свидетелей! – возмутилась Джо. – Вздор! Я намерена высказать свое мнение. Я – честный человек, и честные люди не боятся выслушать то, что я должна сказать. Я всегда говорю правду!

– Похвальный принцип, – сухо заметил Сэм, – но…

– Джо, дай я сыграю, – безрассудно вызвалась Бонни. – Детям нравятся музыкальные сказки, что я им рассказываю, правда, дети? Что хотите послушать? «Большой злой волк», «Волк Бандит» или «Мистер Опоссум и Мистер Пес»?

Дети радостно загомонили.

– Я сочиняю, когда рассказываю, – краснея, объяснила Бонни сестре так, словно ничего не случилось. – Музыку то есть. Джо, ты только послушай! Дай я на минутку сяду за пианино!

– Это любой дурак сможет, – с завистью прокомментировала Джо.

– Про Волка Бандита! – закричали дети.

– Итак, дети, слушаем, – произнесла Джо менторским тоном. – «Первое Рождество».

– Никаких мнимнов [гимнов], – отрезал Сэм.

– Как тебе не стыдно?! – возмутилась Джо. – Откуда такое предубеждение?

– Никаких мнимнов, – твердо повторил Сэм.

– Ты отказываешь детям в праве выбора. Разве это справедливо? – не сдавалась Джо. – Хотя бы про Бога разреши им послушать.

– Зачем? Ведь такого животного нет, – невозмутимо ответил Сэм.

– Сэмми! – умоляюще воскликнула Бонни.

– Если не теперь, то потом ты об этом пожалеешь! – вспыхнула Джо. – Ты коверкаешь их умы сказками, нелепостями. Ганс Андерсон вместо Библии! Это ж надо такое придумать! Когда они вырастут, у них ничего не будет за душой. Они не будут знать, во что верить.

Сэм довольно рассмеялся.

– Сейчас они верят в своего папочку, а когда вырастут, будут верить в Фарадея, Клерка Максвелла и Эйнштейна, выйди-погуляй! – в запальчивости вскричал Сэм. Садясь на диване, он подался вперед: – Если мои дети не способны отличить Гримма от Клерка Максвелла, лучше пусть в озере утопятся, чтоб знали что почем!

– Церковь дети обязаны посещать так же, как и школу! – гневно указала Джо. – Как и полагается добропорядочным гражданам!

– Имея такого отца, как я, им вообще незачем ходить в школу, – рассмеялся Сэм. – Я сам могу всему научить своих детей. Помощь учителей мне не нужна! – И он злорадно улыбнулся сестре.

– Если б в законодательном собрании было больше женщин, – парировала Джо, – таких безответственных отцов, как ты, быстро поставили бы на место. И Хенни, я знаю, тоже так думает.

– Да, только ты не в законодательном собрании, – подчеркнул Сэм, – и никогда там не будешь. Будь моя воля, ни одна женщина не получила бы право голоса! Спросишь почему? Да потому что они чокнутые! И абсолютно невежественные! Потому что, если у них нет детей, им нужно обзавестись оными, дабы не сойти с ума. А если они имеют детей, дети как раз и сводят их с ума.

– Я еще не видела ни одного мужчины, которому я в чем-то бы уступала, – презрительно бросила ему Джо и, самодовольно носом втянув в себя воздух, добавила: – И я так скажу: политика для Поллитов.

– Дети, вы заметили, – обратился Сэм к своему потомству, – как сдвинулись камни в стене возле вас, когда Джо шмыгнула носом? Когда она была маленькой, папа часто выражал сожаление, что нос Джо не набит серебряными долларами, а то бы ему было чем платить годовую аренду жилья.

– Сэм, ну ты и хам! – крикнула Джо, ударяя по клавишам пианино. – Нос – маркер личности, и у меня мой собственный нос, ни на чей не похож!

– Никто не знает, как она гнусавит, – пропел Сэм.

– Ты завидуешь, что у тебя не такой нос, как у меня, – рассмеялась Джо. – Только у папы был такой же нос, а он был похож на Чарльза Диккенса. Только у нас с папой настоящие поллитские носы.

– Если нос Джо вымочить в рассоле, получится большой кусок бекона, – сказал Сэм. Бонни, обладательница вздернутого носа, зашлась смехом, так что слезы на глазах выступили. – Но Луи тебя перещеголяет, – продолжал Сэм. Луи улыбнулась себе под нос.

– Чепуха! – весело вскричала Джо. – Большой нос – признак широкой натуры. В любом случае, Луи, ты не переживай! Будь как я. Пусть у тебя будет большой нос.

– Большой нос – гарантия сильной простуды, – заметила Бонни.

– Большой нос – значит, большие легкие, – провозгласил Сэм. С чванливым видом он вдохнул полной грудью и с шумом выдохнул. – А большие легкие – это зычный голос. А зычный голос проникает в сердца сограждан даже без радио. Так что, друзья, обладатель большого носа имеет гораздо больше шансов стать Рузвельтом, нежели тот, у кого нос маленький. Например, я очень рад, что у меня нос, а не кнопка, как у Безумного Цыпы из нашего департамента. Тот только и может, что гнусавить через свой обрубок. – Сэм передразнил визгливый голос Крейвена Дея – немолодого служащего из Бюро рыбных ресурсов, которого коллеги прозвали Безумным Цыпой. Высокий, сутулый, раздражительный, этот вечный чиновник находился на пороге своего пятидесятилетия и с каждым годом становился все более эксцентричным. Сэм в департаменте был известен под прозвищем Сэм Льстивый. У детей глаза блестели от волнения. Они готовы были сколько угодно слушать о бухгалтере Безумном Цыпе или Сварливом Этти (мистер Джордж Этсон), еще одном бухгалтере, а также о Доходяге, Финике, Грязном Джеке, Слюнтяе Смите, Известке Хохнене и Алфавитном Дэвисе (Скиннер, Финиган, Джон Робак, Бертран Смит, Макс Хохнен и Эй. Би. Си. Дэвис). Это все были сослуживцы Сэма из разных отделений департамента и все занимали более низкие должности, чем он. Меньший интерес представляли Моголы, боссы. Рангом они были выше Сэма и имели более респектабельные имена: мистер Верджен, мистер Дж. Каппи Ларбалестьер, мистер Мерфи. У мистера Верджена были три дочери-красавицы, все три носили фамилию Верджен (по словам Сэма). Они гуляли по саду среди роз, давали приемы, у каждой был домашний питомец – персидский котенок. Сэм обожал всех троих. Обожал Айрис, Пенелопу и Мейзи Верджен и однажды в субботу во время послеполуденного чая сочинил о них песенку следующего содержания:

Я в восхищении от Айрис,
В восторге я от Пенелопы,
Ну а от Мейзи – без ума.

И детям не было нужды рваться на представления о Панче и Джуди, ибо их талантливый одержимый отец заменял собой целый театр. Он кривлялся, тараторил, горбился, бранился и крикливо жаловался, лебезил и пресмыкался, пародируя Безумного Цыпу, разговаривая с уборщиком-негром, разговаривая с Сэмом. Ну и цирк у них там был в департаменте! Если детям, когда Сэм брал их с собой на работу, случалось увидеть кого-то из этих комичных удивительных персонажей, они прыскали от смеха или пожирали это чудо глазами. Вот он, Безумный Цыпа! А вон Грязный Джек. И самое поразительное, что Безумный Цыпа и впрямь сутулился, а у Грязного Джека пиджак был засаленный и на галстуке темнели пятна от супа. Правда, в деле Безумного Цыпу они не видели: свои прогнозы относительно победителей скачек на ипподроме в Боуи, которые он составлял на основании наблюдения за звездами и зодиакальных гороскопов, а также предсказания по поводу зарплат, завещаний и исхода тяжб Безумный Цыпа делал в тиши своего кабинета, сидя на маленьком офисном табурете, или же в стенах своего далекого бунгало в Хайатсвилле. Но теперь о нем выяснилось нечто новенькое.

– На днях Безумный Цыпа обратился в Министерство сельского хозяйства с просьбой дать ему клопа.

– Сэмюэль! – воскликнула Джо. Остальные хором радостно загикали.

– Но такового в наличии не нашлось, и он поручил поймать клопа одному из курьеров. Тот отправился в отель «У Скинни» на 13-й улице, где и поймал оного, прежде получив в глаз. Курьер доставил клопа Безумному Цыпе. Тот поместил насекомое в коробочку из-под конфет «Сен-Сен», на хлопчатобумажную ткань, пропитанную борной кислотой, и отнес домой…

– В качестве питомца! Вот это да! – охнула Бонни, упав на стул.

– Нет, он выпустил клопа из отверстия в коробочке и посадил на свое старое пальто. Хозяйка бунгало, увидев насекомое, выселила Цыпу из его комнаты, даже не потребовав плату за жилье. Таким образом он сэкономил на арендной плате за целую неделю!

– Сэмюэль! Тебе должно быть стыдно! – пожурила брата Джо.

– Почему ты не плачешь? Я не вижу твоих слез! – возопил Сэм.

Слабо улыбнувшись, Джо повернулась к пианино, шмыгнула носом, принимая спокойный, сосредоточенный вид, и ударила по клавишам.

– И что он сделал с клопом, о-ля-ля? – допытывалась Бонни.

– Съел его, – предположил Эрни.

– Женил его, – ответил Сэм. – Нашел ему жену.

– Ну да, чтобы устроить дурдом, одного клопа мало – нужно целых два, – бросила Джо, тихо наигрывая на пианино песенку «Божья коровка, божья коровка, улетай домой».

– Тише, дети,– сказал Сэм.– Все думаем и слушаем: Джо немного поиграет нам – музыку.– Он снова развалился на диване, глядя в потолок. Бонни отбивала носком ритм, смущенно раскачиваясь на пятках,– готова была в любую минуту указать сестре на ошибку. Наконец, когда Джо заиграла «Венгерский марш»³⁶, она не выдержала:

– Джо, прости, но мне кажется, ты давно не упражнялась! Не в том темпе играешь. С темпом у тебя всегда были нелады. Под метроном нужно музицировать.

– Что-о! – взревела Джо. – Да как ты смеешь?! Я каждый будний день играю в школе и для своего удовольствия – по субботам. Миссис Огден всегда говорит, что ей нравится музыка, которая несется во двор из моей квартиры. Вот еще глупости! – Она заиграла громче и быстрее.

– Джо, дай я покажу, как играть этот фрагмент, – настаивала Бонни. – Не будь такой упрямой!

– Упрямой! Что-о?! – возмутилась Джо. – Чушь! Упрямство мне несвойственно! Тебе просто не терпится сесть за пианино. Только что ты в этом понимаешь? Ты вообще играть не умеешь. И не раздражай меня! Я всю ночь глаз не сомкнула. Того и гляди голова разболится. Ты действуешь мне на нервы. – Джо отвернулась и снова заиграла, делая еще больше ошибок. – Видишь, из-за тебя совсем сбилась! – гневно бросила она Бонни.

– Ну, конечно, ты ведь у нас вне всякой критики, – съязвила Бонни.

– Дети, давайте потанцуем. Встали в круг! – весело крикнула Джо, демонстративно игнорируя сестру. Она была полна решимости любой ценой усидеть за пианино.

Луи с серьезным видом вышла на середину ковра, чуть приподняла юбки и начала выписывать балетные па с первой позиции по шестую.

Сэм смотрел, смотрел, а потом разразился хохотом:

– Наша фея! Вы только взгляните на нашу фею!

Луи едва заметно улыбнулась, подумав, что отец сделал ей комплимент, и принялась подскакивать и подпрыгивать, как маленький ребенок. Джо хмыкнула. Бонни, приняв слова брата за чистую монету, взялась командовать:

– Левая нога, правая, продолжай (импровизация не помешает; Джо, дай я ей подыграю).

Остальные дети тоже пустились в пляс, и Бонни, пододвинув стул к пианино, попыталась наиграть мелодию на басовых клавишах.

– Ты не умеешь танцевать, Лулу, и не пытайся, – презрительно бросил ей Сэм.

– Продолжай, дорогая, – попросила Бонни, бегая пальцами по клавишам. Эви остановилась, переводя взгляд с тети на сестру. Луи упорно кружилась, отходя в угол ковра.

– Прекрати, замри, жирная тупоголовая свинья! – гневно рявкнул Сэм. – Или тебе нравится выставлять себя идиоткой? Хоть бы раз взглянула на себя со стороны, жирная бочка. Я не хочу видеть твои ноги. Одерни платье и скажи Хенни, пусть удлинит его. – Словно объятый священным ужасом, он с омерзением на лице бросил взгляд на ее толстые ляжки. Луи покраснела и, двигаясь к южному окну, нерешительно сделала еще несколько шагов, словно в задумчивости.

– Остановись, упрямая кобыла! – со смехом вскричал Сэм. – Или я тебя отшлепаю. Не могу смотреть, как Луи выставляет себя на посмешище, – объяснил он сестрам. – Более строптивого ребенка я не видал. – Искоса глядя на дочь, он сказал ей насмешливо-чарующим тоном: – Ты найдешь свое место в жизни, Лулу, но, что бы в конечном итоге мы ни узрели в этой горе жира, это будет не Павлова! – Тут даже Бонни прикусила язык. – Голова у тебя большая, хватит места для мозгов, лишь бы они в кашу не превратились, как всегда, – добродушно добавил Сэм. Он отвернулся от старшей дочери и снова нахмурился. – В последнее время голова Лулу забита дурацкими легкомысленными идеями. Не пойму, откуда они берутся, – объяснил он всем присутствующим. – Бонифация в детстве была жуткой дурындой, все мечтала стать театральной актрисой или кинозвездой. Будь я проклят, если глупую Лулу не укусил тот же самый клоп. – Он захохотал и со смехом стал опять отпускать глупые шутки по поводу приключений Безумного Цыпы.

Тем временем никто не заметил, как Хенни вернулась домой и прошла в свою комнату. Дверь она оставила чуть приоткрытой и слышала рассказ Сэма о том, как он в туалете стал свидетелем разговора между Безумным Цыпой и курьером, из которого он узнал, что Крейвен Дей одалживает деньги под грабительские проценты безденежным, несчастным и безрассудным головам в департаменте. Разгневанный Сэмюэль счел своим долгом сообщить об этом начальнику отдела, в котором работал Дей.

– Чиновник департамента наживается на бедах и недальновидности своих коллег. Как вам это нравится?! – воскликнул Сэм, правда, менее эмоционально, чем в разговоре с начальником Дея.

– Он еврей? – спросила Джо.

– Не больше чем ты, – отвечал Сэм. – Но поскольку ты обдираешь бедных, требуя с них арендную плату, то, глядишь, со временем превратишься в еврея.

– Я сама тружусь, не отрывая носа от стола, – сердито напомнила брату Джо.

– Но носу это не очень-то помогает, – поспешила вставить Бонни.

– Джо Еврейка, – задумчиво произнес Эрни. Джо наградила его не самым дружелюбным взглядом. Но это надоумило Луи отпустить замечание о том, что сегодня в доме Киддов она лично видела тушеных кошек. Бонни встрепенулась и с горящими глазами потребовала от Луи подробностей. И девочка, смеясь, сообщила всем, что она собственноручно бросила ломтик бекона в похлебку из тушеных кошек, а потом чудом избежала встречи со Старым Козлом, который вернулся домой рано, чтобы устроить трепку Анджеле и поесть своих кошек. Но потом она вспомнила про утопленного кота и, покраснев, внезапно замолчала. Сэм улыбался, довольный тем, что его утренние фантазии получили достойное продолжение. Коверкая слова, ехидным тоном он поинтересовался, какой была кошачья похлебка на запах. И тотчас же дверь в комнату Хенни, которая была приотворена, захлопнулась. Все вздрогнули.

– Что это было? Ветер?

– Нет, не ветер, – с подчеркнутой медлительностью протянул Эрни. – Это мама. Она уже давно дома!

– Я должна повидать Хенни,– объявила Джо, взволнованно вскакивая с табурета. Едва она встала из-за пианино, Бонни тут же заняла ее место за инструментом и начала петь и играть в своем лучшем стиле, исполняя арию «L’amour est un oiseau»³⁷.

Дети, постучав в дверь, ринулись в комнату матери впереди тетки. Эви уже была там.

– Мама, хочешь чаю? – спросила она.

– Может, тебе принести…

– Принести тебе чаю?

– Да, я была бы очень признательна. Ой, от тебя одни беспорядки. – Хенни сняла с кресла Томми и со вздохом уселась в него сама. Затем обратила взгляд на стоящих бок о бок близнецов и, улыбаясь, произнесла одну из своих странных прибауток, которую они все знали наизусть, но любили послушать:

– Выпейте чаю, сэр? Не желаю, сэр! Почему, сэр? У меня простуда, сэр! Покашляйте, сэр. Я хочу послушать. Кхе, кхе, кхе!

Подошедшая в этот момент Луи, глупо улыбаясь, попросила:

– Мама, расскажи про Пиккадилли.

И Хенни сделала одолжение:

– Выставка на Пиккадилли – это полная тоска, а не посмотреть никак нельзя.

Но когда дети попросили мать рассказать про «Батскую булочку», настроение у Хенни испортилось, и она велела всем оставить ее и закрыть за собой дверь.

– Ты и к тете Джо не выйдешь? – спросил Томми. Совсем малыш, он не разбирался в тонкостях отношений между взрослыми.

– На дне морском видала я твою тетю Джо, – беззлобно отвечала Хенни (и стоявшая за дверью Джо, услышав это, добродушно шмыгнула носом и раздвинула губы в улыбке), – а вместе с ней и всех чокнутых Поллитов. Так, а теперь давайте все отсюда.

– Ма, мы тоже Поллиты, – как обычно, напомнил ей Эрнест.

– И вам я тоже готова шеи посворачивать, – заявила Хенни. Дети со смехом высыпали из комнаты и увидели у двери тетю Джо. Та шмыгнула носом, уважительно предупреждая о своем появлении, и бодрым тоном проверещала:

– Хенни, дорогая, можно войти?

Джо плотно закрыла за собой дверь, и Бонни в ту же секунду прекратила музицировать. Из комнаты Хенни доносился голос Джо, тараторившей по сто слов в минуту. Бонни вздохнула и продолжила играть на пианино, но уже с меньшим энтузиазмом. Поразительно, думала она, Джо столь восхитительно управляется с малышами и совершенно не разбирается в остальных людях. Едва дети переступают порог начальной школы, для Джо они навечно превращаются в непостижимую опасную загадку.

Эви все еще оставалась в комнате матери, стояла между Хенни и тетей, теребя большую руку Джо, которой та обнимала ее за плечи. Казалось, она смотрит на тетю доверчиво, но ее обманчивые карие глаза полнились отвращением, подозрительностью и неприязнью. Эви видела лишь пупырчатую кожу, как у свиньи, длинные белокурые пряди, липнущие к толстым щекам, пудру и румяна (даром что светлые), скатавшиеся в комочки от влаги, желтоватые волосы. Она старалась отстраниться от длинного пышного нечеловеческого бедра, от юбки из блестящей тяжелой ткани, от всего властного, грубого, заносчивого, что было в этой величавой неспаренной кобыле. Она ежилась от ее ласк и модуляций слащавого голоса, понимая, что Джо обхаживает ее мать. Худая смуглая Хенни, по мере того как она принимала все более надменный вид элегантной леди, все больше очаровывала маленькую темноволосую Эви. «О, – думала про себя девочка, – когда я стану леди и у меня появится ребенок, я ни за что не допущу, чтобы у меня были такие вот бугры и выпуклости; я не буду толстой дылдой, не буду брюзжать и кричать. Я буду миниатюрной женщиной, такой же стройной, как сейчас, без гор жира спереди и под юбкой». Эви стыдилась тети Джо, того, как она покачивает бедрами; боялась, что, когда та пойдет по улице, прохожие будут останавливаться, тыкать в нее пальцами и со смехом кричать: «Она идет шатается, вихляет и качается». Эви как будто невзначай, чтобы не обидеть тетю, отошла от нее к матери и положила худенькие смуглые ручки на стройные ноги Хенни.

– Беги поиграй, мамина дочка, – отослала ее Хенни – само воплощение элегантности и материнской любви. Затворяя дверь, Эви услышала, как тетя Джо затараторила:

– Я все выяснила о том человеке! Как я и думала, Бонни встречается с ним. Поверить не могу! Моя родная сестра! С другой стороны, конечно, мне следовало принять в расчет, что Бонни рано осталась без матери, – добавила Джо теперь уже сентиментальным и по-женски мягким голосом, но после Эви перестала его слышать, хоть и закрывала дверь очень медленно.

В конце концов Джо пришлось уйти. Она попрощалась со всеми, детей потрепала по голове, дружелюбно, ласково помахала Хенни, хотя в очередной раз была вынуждена наступить на горло своим чувствам и воздержаться от вопроса, который всегда приходил ей на ум: «Почему Хенни никогда не предлагает мне остаться на ужин?» А Хенни, не дожидаясь, когда Джо благополучно удалится за пределы слышимости, выбежала в кухню, чтобы налить себе чаю, и громко заворчала:

– Жирная старая курица! Вот спрашивается, зачем я ее терплю? По часу выслушиваю ее треп? А ведь она жужжит мне прямо в ухо. Неужели думает, что я млею от ее общества? Хоть бы раз в руки расческу взяла, пригладила свою отвратную желтую копну. Видеть не могу, как ее волосы торчат во все стороны, будто растрепанный березовый веник. И еще лезет обниматься-лобызаться. Бр-р! – И дети в очередной раз задумались, недоумевая, почему тетины красивые шелковистые волосы цвета пшеницы столь безобразны.

Тем временем Сэм, притомившись после долгих часов послеполуденного веселья, объявил, что ему пора вздремнуть, и поднялся в свою комнату, чтобы отдохнуть перед ужином. И он действительно закрыл глаза на полчаса, но потом ему на ум пришла блестящая идея. Он встал и на портативной машинке напечатал программу своей предстоящей командировки на Тихий океан. Однако во время своего получасового отдыха он размышлял о младшей сестренке Бонни, которую нежно любил. Она всегда с готовностью внимала ему, когда он в детстве посвящал ее в свои проекты, в школьные годы хвастался своими достижениями, в юности рассказывал про свои открытия. Неужели в его отсутствие Бонни станет добычей негодяя-картежника? Она так мало знает жизнь, думал Сэм, жалея, что мамы больше нет. Если бы только та пожила еще чуть-чуть, хотя бы ради Бонни. Думы о Бонни плавно перетекли в мысли о Хенни и о ее времяпрепровождении во время его длительной командировки. Пусть Хенни теперь уже была немолода, выглядела заскорузлой, чахлой, изможденной, в своем родном городе, Балтиморе, она имела много знакомых среди аморальных и никчемных мужчин и женщин, злоупотреблявших алкоголем и табаком.

Минувшим днем за обедом Сэм обсуждал этот вопрос со своим самым давним другом Солом Пилгримом, и тот дал ему старый как мир совет, предложил план, который служил добрую службу со времен античности. В десятый раз Сэм рассказал Солу Пилгриму о своем втором годе супружества с Хенни. Он привел домой человека, который подорвал основы их брака. Сэм велел ему никогда больше не приближаться к их дому, но вред был нанесен. Женщина, мать его ребенка, которую Сэм любил и почитал, которой дал свою фамилию, обратила взгляд на другого мужчину, а может, решилась и еще на что похуже! Объяснение этому одно – порочное воспитание: Хенни росла богатой избалованной барышней. Кроме как прожигать жизнь, она ничему не научена. Подобно многим мужчинам, Сэм на втором году своего брака с Хенни не преминул сделать то, что делают все мужчины: свои сокровенные чаяния он поведал множеству своих близких друзей, клянясь, что на свете нет более верного и терпеливого мужа, чем он, и более легкомысленной, пустой и гиблой женщины, нежели та, с которой он, добродетельная душа, по наивности соединил свою судьбу. Он убежден, сказал Сэм, что многие женщины придерживаются тех же взглядов, что и он, в отношении супружеской верности. Сам он боготворит, любит слабый пол, но вот Кольеры абсолютно все по сути своей порочны.

Сэм поведал Солу о том, как счастлив он был с первой женой. Но впервые истинную радость, еще более сильную, нежели ту, что дарила ему его первая любовь, к матери Луи, он познал, когда начал заниматься образованием маленькой Луизы. С первого дня ее жизни он вел дневник, руководил ее обучением с самой первой недели. И в награду в один прекрасный день услышал, как она произнесла его имя: «Тамма, Тамма!»

Вспоминая тот восторг, что он испытывал каждый раз, когда видел, как новый целомудренный ум вырывался из чрева, как пелена неразумения постепенно исчезала с младенческого лица, когда он наблюдал, как зарастает тот ужасный пульсирующий пятачок на темечке, и, глядя на круглый лобик, пытался понять, какое будущее уготовано ему, Сэм встал с пророческой улыбкой на губах и прошел к своему столу, чтобы набросать план своего тихоокеанского путешествия. Да, он уедет далеко, но дети будут с ним, в его сердце, а он будет с ними.

И тут он заметил записку Хенни, оставленную на его столе еще утром. До сей минуты она была завалена бумагами, ибо Малыш Сэм, пока искал его записи о 3000 годе, перевернул все на столе. Минутой позже раздался его зычный крик:

– Генриетта! Поднимись сюда!

Хенни забрюзжала в своей комнате. Казалось, это со скрежетом заворочалось на дне морском заросшее водорослями морское животное, прикованное к грунту собственной слепотой.

– Генриетта! Генриетта! – орал Сэм.

Хенни в ответ лишь ворчала. И вдруг она появилась в дверях кухни. Тряхнув головой, стала вращать глазами, так что светло-оливковые белки засверкали – был в ее арсенале такой причудливый трюк, – и громко сказала Бонни:

– Передай отцу моих детей, пусть спустится ко мне, если хочет поговорить. Я ему не прислуга! – Затем она удалилась в свою комнату – так же стремительно, как и появилась. Бонни растерянно посмотрела на Луи и прошептала:

– Иди скажи папе, пусть спустится и поговорит с мамой, как она просила. О боже. – Она бросила на Луи горестный взгляд и кивнула.

– Генриетта, ведьма, я должен с тобой поговорить! – орал Сэм.

Как джинн из бутылки, Хенни, будто столб дыма, снова выросла в дверях кухни и твердо сказала:

– Луиза, не стой как истукан! Иди и передай отцу: если хочет поговорить со мной, пусть спустится сюда, даже если он Великий Я-Я.

И девочка, согбенная чувством вины перед обоими родителями, словно висельник, понуро поплелась наверх. Сэм продолжал звать жену, Хенни продолжала честить мужа последними словами. Сэм стоял в своей комнате с листком бумаги в руке и сотрясался от гнева.

– Передай той проклятой дьяволице, чтобы пришла сюда и сказала мне все, что хочет сказать! – заорал он Луизе. – В лицо сказала, а не записки писала!

– Папа, она сказала, чтобы ты пошел к ней, – замямлила Луи. – Она сказала, что не станет подниматься к тебе. Сказала, что не в состоянии идти наверх. – Глянув на багровое лицо отца, девочка торопливо зашептала: – Папа, ты на нее не кричи. Это ее злит. – Девочка подняла к лицу отца полные отчаяния глаза, но тот смотрел сквозь нее. Овладев собой, он ринулся мимо дочери к лестнице, но на лестничной площадке обернулся и рявкнул:

– Иди посмотрись в зеркало! И умойся.

Сэм побежал вниз, а Луиза поспешила к зеркалу, перед которым брился отец, и увидела, что нос у нее сопливый от того, что она плачет, а на лице грязные подтеки от размазанных слез. Всхлипывая, она принялась вытирать щеки отцовским полотенцем. В доме было так тихо, что все слышали, как за окном щебечут птицы.

Хенни, в том же наряде, в каком ездила в город, стояла в чопорной позе, ожидая мужа. Лицо надменное, на щеках играет румянец, волосы волнистые. Сэм с удивлением отметил, что она привлекательна. С презрением во взгляде он вручил ей записку, и она машинально прочитала то, что написала сама:

«Сэмюэль Поллит, я вынуждена обсудить с тобой финансовое положение и поговорить о твоей дочери. Я не могу оставаться одна с полным домом детей без денег и без прислуги. Хейзел Мур должна вернуться к нам, и у меня должны быть средства, чтобы ей платить. На это ты обязан согласиться и также обязан регулярно осуществлять платежи. Меня ты можешь морить голодом, но своих детей – нет».

Она швырнула записку на кровать.

– Что это значит, Хенни? – спросил Сэм, показывая на скомканный листок бумаги. – Не смей посылать мне записки. Я тебе запретил.

Она приспустила веки на свои большие глаза и плотно сжала губы, сразу превратившись в страшную озлобленную мегеру.

– Ты отправляешься в увеселительные поездки, – гортанным голосом отвечала Хенни, – а мне предлагаешь оставаться одной с маленькими детьми в огромном разваливающемся доме, от которого меня тошнит. Как, по-твоему, мне с ними управляться? Я тружусь не покладая рук, а что получаю в награду? Одни упреки. Ты тем временем праздно шатаешься бог весть где, ищешь славы, ждешь, что твое имя попадет в газеты. Среди своих друзей ты – видная фигура, но я знаю, что за этим стоит. – Она тряхнула головой. – Очевидно, ты думаешь, мне неизвестно, что ты всем говоришь обо мне! А чего ты ждал?

Но к Сэму возвращалось хладнокровие, и волна жалости захлестнула его – не только к себе или к Хенни, а вообще ко всем, кто волею обстоятельств оказался в кабальной зависимости друг от друга.

– Чего ты хочешь от меня, Душенька? В том, что касается денег, ты будешь получать все, что мне платят, причем регулярно. Понимаю, одной с детьми тебе придется нелегко, посему будет лучше, если ты настроишься жить дружно с Бонни. В крайнем случае найми служанку. Но только не Хейзел Мур. Ее ноги в этом доме быть не должно. Она – поборник христианского фундаментализма и ненавидит меня. Высохшая старая дева, которая ненавидит детей. И я не позволю, чтобы кучка женщин-интриганок настраивала моих детей против меня.

Хенни запрокинула назад голову и рассмеялась – неестественно, натужно, так что все жилы и морщины на ее рано постаревшей шее с шафрановой кожей обозначились еще более резко. Такой наигранный светский смех в Тохога-Хаусе звучал редко, только в минуты стресса.

– То есть ты предлагаешь мне растить двух девочек с помощью такой женщины, как твоя сестра Бонни? Хейзел – единственная, кто поддержит меня и готова терпеть твои оскорбления, бедность и грязь этого дома, а также шум. Мне она нужна. Одна я все это не потяну. Ты поселил меня в развалюхе на вершине ветреного холма и ждешь, что я буду растить шестерых детей, не имея денег, отопления, приличной одежды, приличной еды, и это в самом дорогом городе страны, где у каждого есть автомобиль и прислуга? Не понимаю, как ты не замечаешь, что все смеются тебе в лицо! В общем, так: либо я нанимаю Хейзел и получаю возможность платить ей, либо уезжаю домой и забираю с собой детей. И если ты попытаешься отнять их, я подам на тебя в суд, расскажу про все твои гнусные ухищрения. Посмотрим, как ты потом будешь смеяться. Я сотру льстивую улыбку с твоего лица, и ты забудешь про свои подхалимажные рукопожатия, про свои слащавые речи, потому что я заткну тебе твой слащавый рот.

Сэм немного сник под натиском ее неистовства, но продолжал стоять на своем:

– Хейзел в своем доме я не потреплю. Она настраивает моих детей против меня. Я не забыл, – добавил он тихо, с укоризной глядя на Хенни.

– Она бросила на пол твои дурацкие книги, – звонко рассмеялась Хенни. – Непростительное оскорбление. А ты не подумал, что женщина может устать от твоих разглагольствований, от необходимости приглашать тебя к столу, выполняя грязную работу по дому?

– Книги для меня священны, – удрученно отвечал Сэм, словно жалея себя. – Тот, кто портит книги, вредит человечеству и даже хуже, потому что в книгах заключена мысль рода людского.

– И ради одной из своих поганых книг ты готов меня убить! – вскричала Хенни. – Ладно, бесполезный разговор. Либо ты нанимаешь ее, либо теряешь меня. Или – или. Тебе решать. Все, больше я тебя не задерживаю.

– Душенька, – его голос смягчился, – давай не будем снова доводить дело до скандала: попытайся помочь мне. Я же стараюсь ради тебя и детей. Даже если ты меня ненавидишь, ты ведь не можешь не понимать, что эта командировка нам во благо. Я получу более высокую должность с более высоким жалованием. Ты будешь жить лучше, сможешь вести светскую жизнь, если захочешь. После этого назначения я сумею найти работу где угодно. Если ты устала от Вашингтона, можно переехать куда-нибудь еще.

Хенни чуть расслабилась, черты ее разгладились, так что сразу стало видно, чем она в свое время очаровала Сэма.

– Не будь таким упрямым, – наконец произнесла она после затяжной паузы. – Ты думаешь только о себе. Одна я не в состоянии управиться с детьми. Не наделена столь волевым характером, как Поллиты. Я не позволю Хейзел плохо отзываться о тебе. Даю слово. Что до ее религиозных воззрений, разве я посещаю церковь? Ты меня напрочь отвадил от церкви, будь в том уверен!

– Я не допущу, чтобы меня чернили в глазах моих детей, – снова пошел в наступление Сэм. – Я люблю своих детей; они со мной день и ночь.

– Сэмюэль, ну что за ерунду ты несешь?! – вскричала Хенни. – Глупости и еще раз глупости! По-твоему, я не в состоянии приструнить Хейзел?! Она со мной с самого детства. И если у меня не получится, маму она точно послушает. Давай лучше поговорим о другом. Луиза уже слишком большая, чтобы воспитывать ее битьем. Я не знаю, что с ней делать. Ее тупая двоюродная бабка сегодня не соизволила пригласить ее к себе на каникулы, а мне не нужно, чтобы она постоянно крутилась у меня под носом. Мне нужен покой, я хочу хоть немного побыть со своими детьми. А она такая же заносчивая, как и ты. Во-вторых, ей почти двенадцать, она становится женщиной. Я с ужасом думаю о том, что мне придется объяснять ей, что ее ждет, через что ей суждено пройти. С какой стати я должна это делать? Почему я должна учить жизни дочь другой женщины? Я не намерена ничего ей объяснять. Это обязан сделать ты или одна из твоих тетушек. Я не могу и не хочу собственноручно окунать ее в дерьмо взрослого существования.

Сэм покраснел, на его лице появилось выражение взволнованного любопытства.

– Так ведь она уже?

Генриетта нетерпеливо топнула ногой:

– Ты обязан поговорить с ней и объяснить, как себя вести. Я больше не намерена шлепать такую взрослую девочку. У меня вены вздуваются, я едва не теряю сознание каждый раз, когда вынуждена сталкиваться с ней лицом к лицу. И ты тоже не должен ее бить. Это неправильно, она уже большая. Ты хоть и мнишь себя умным, но сам не понимаешь, что творишь. Напиши сестре своей матери, скажи, пусть заберет ее и исполнит свой долг. Я – не стану.

Сэм опустил голову:

– Генриетта, это – твоя обязанность: ты ее мать.

– Ее мать! – презрительно воскликнула Генриетта. – Будь ты не тем, кто ты есть, ты бы увидел, что я насквозь прогнившее отвратительное существо. Будь ты не тем, кто ты есть, ты не втянул бы меня в это. Но ведь все должно соответствовать твоим представлениям о жизни. Я не люблю девочку, но мне ее жаль, а у тебя даже жалости к ней нет. Увези ее. Это не для меня. О Боже, – Хенни отвернулась от мужа, – как подумаю, что ей, какой бы она ни была, предстоит сделать то, что сделала я, узнать то, что знаю я, столкнуться с коварством, обманом, ложью. – Она посмотрела на Сэма. – Вот почему мне все равно, что она слышит и видит, как мы с тобой живем в браке. Пусть поймет, что это такое. Тогда не станет обвинять меня в том, что я запудрила ей мозги. Я бью ее, но лгать никогда ей не лгала.

Сэм вздохнул.

– Конечно, Душенька, – произнес он после паузы, – я поговорю с Луи, объясню, как надо себя вести, скажу, чтобы помогала тебе, хорошо училась в школе и все такое. Но боюсь, на роль матери я не гожусь. Эту обязанность ты взяла на себя с самого начала и должна ее выполнять. В любом случае она еще слишком юна. Будем надеяться… еще на какое-то время оставим как есть!

– Оставим как есть! – раздраженно взвизгнула Хенни. – Почему бы тебе на время командировки не отправить свою угрюмую замухрышку в школу-интернат? Что мне делать с дочерью другой женщины? Мне своей хватает! Как подумаю, что мне с ней жить и жить, утопиться хочется.

– Попробуй быть ей настоящей матерью хотя бы какое-то время, – низким сочувствующим тоном попросил Сэм.

– Сам пробуй! – Хенни наградила его хмурым взглядом.

Он прикусил губу.

– Душенька, я был суров с ней в надежде, что ты смягчишься. Учил ее не ластиться ко мне, не лезть с поцелуями, не забираться на колени, как остальные наши дети, потому что с самого начала тебя это злило. Но я надеюсь, что она по-прежнему взирает на меня как на оплот добродетельности и справедливости! Я думал, она станет искать любви и ласки у тебя как у женщины. Это же так естественно. Будь я мягок с ней, ты ополчилась бы против нас обоих. – Его голос дрожал.

– Что теперь об этом говорить? Как я буду получать деньги на домашнее хозяйство? Ты же знаешь, нам нужен новый бойлер.

Сэм начал объяснять, что она будет получать деньги ежемесячно, почти все его жалование, а сам он будет жить на командировочные, будет принимать приглашения от друзей за границей и таким образом экономить еще больше.

– Очевидно, твои блестящие ученые не могут обходиться без секретарш, – язвительно заметила Хенни, едва поняла, что Сэм отправляется в командировку в составе большой группы. – Наверное, вы берете с собой восемнадцатилетних красавиц.

– Генриетта! – сурово одернул он жену.

– Так берете?

– Я не намерен отвечать на подобные инсинуации.

Она неприятно рассмеялась.

– С тобой все понятно. Знаю я таких, как ты. Все вы, важные чиновники, развращаете молоденьких девушек, которые боятся потерять работу. Старо как мир.

Сэм кулаком ударил по ее туалетному столику. Потом, бледный, овладел собой и, повернувшись к жене, тихо произнес:

– Может, я и ошибался, но, Бог свидетель, своим брачным обетам я всегда был верен.

– Ну и дурак! – хмыкнула Хенни. Покраснев, Сэм подскочил к жене, схватил ее за плечо и крепко встряхнул. Она неловко извернулась, глядя ему в лицо. – Ты и сам знаешь, что лжешь!

Он сильно ударил ее по плечу.

– Сама меня вынудила!

– Не смей поднимать на меня руку, дьявол! – громко крикнула Хенни. – Не смей бить жену. Я всем расскажу, какой ты!

Она неуклюже поднялась с кресла и кинулась к окну, что выходило на 34-ю улицу, из которого виден был только пустой загон, поскольку их дом с участком занимал весь конец квартала и других домов поблизости не было. Хенни обрадовалась, когда Сэм зажал ей ладонью рот. Она плюнула в его руку и отбросила ее от себя, а потом умирающим голосом вскричала:

– Помогите, помогите! Убивают!

Сэм встал у нее за спиной. Она ждала, что муж заговорит, но он молчал. Хенни вернулась к своему креслу.

– Принеси мне мои нюхательные соли, – велела она. – Ты меня убиваешь. – Она открыла сумочку и достала флакончик с пирамидоном.

– Душенька, да не пей ты эту гадость!

Рассмеявшись, Хенни прошла мимо мужа к умывальнику, взяла стакан с водой, приподняла его и спросила:

– Откуда ты знаешь, что это гадость? – Запивая таблетку, она смотрела на Сэма через стекло стакана, а потом медленно опустила веки. – А теперь убирайся.

Сэм направился к выходу и увидел в дверях Луи – само воплощение порицания. Тревога в ее взгляде, обращенном на Хенни, сменилась упреком, когда она посмотрела на отца.

– Лулу, – тихо произнес Сэм, протянув к ней руку. Она ловко увернулась от него и прошла к Генриетте.

– Мама, тебе что-нибудь принести?

– Оставь меня в покое, – ответила Генриетта. – Твой отец уже сделал достаточно. Выйди и закрой за собой дверь. – Луи повиновалась. Сэм в нерешительности стоял в холле.

– Лулулу! – громким шепотом позвал он дочь, когда та вышла из комнаты Хенни.

Девочка взглянула на него и, повернувшись, направилась к кухне.

– Лулулу!

Она замедлила шаг, но, не останавливаясь, прошла в кухню.

– Луи! – резко окликнул ее Сэм.

Она появилась из кухни и нехотя поплелась к отцу.

– Почему ты не подходишь, когда бедняжка Сэм тебя зовет? – требовательно спросил он.

– Не знаю.

– Зато я знаю, – неожиданно с горечью в голосе сказал он. – Коварные игры твоей матери наконец-то дали свои плоды. Она настроила тебя против меня.

– Вовсе нет, – возразила Луи.

Сэм с жалостью посмотрел на дочь.

– Я знаю, что ты этого не знаешь, Лулу.

– Почему ты терзаешь ее? – безрассудно выпалила Луи.

– Пойдем-ка в светлую гостиную, – предложил Сэм. – Я хочу с тобой поговорить. Впрочем, нет, давай лучше прогуляемся, заодно и поболтаем. Причешись и обуйся. Может быть, сходим полюбуемся на наше родимое Многорыбье. – Многорыбьем Сэм иногда величал Потомак.

Луи вернулась на веранду, чтобы попрощаться с младшими, которые сидели и ждали ее там.

– Луи, давай рассказывай дальше!

– Не могу, я должна идти на прогулку.

– Сначала закончи рассказ, – настаивала Эви.

Луи помедлила, а потом сиплым голосом начала:

– Они пришли в таверну, и тот, у кого было свинячье сердце, не смог сесть за стол, а пошел в угол и там стал есть, сунув рыло в миску.

Не глядя на детей, Луи почувствовала и услышала, как они содрогнулись от удовольствия. Сол, хрюкавший, как свинья, умолк и замер, словно завороженный. Голову его обвивала зеленая бархатная лента, отчего короткие жесткие соломенные волосы стояли торчком. Вид у него был одновременно комичный и уродливый. Смуглое лицо Эрни сияло от веселья.

1.Узкорот (микроквакша)– относится к семейству бесхвостых земноводных. (Здесь и далее примечания переводчика).

2.Ронсеваль – перевал в Пиренеях на французско-испанской границе, между деревушкой Ронсесвальес (Испания) и городком Сен-Жан-Пье-де-Пор (Франция). Согласно легенде, в битве в Ронсевальском ущелье 15 августа 778 г. погибли Роланд и его друг Оливье, герои средневековой французской поэмы «Песнь о Роланде».

3.Пол Ревир (1734–1818) – ремесленник, серебряных дел мастер во втором поколении, ювелир, гравировщик, промышленник и патриот. Один из самых прославленных героев Американской революции (1775–1783). В ночь с 18 на 19 апреля 1775 г., накануне сражений при Лексингтоне и Конкорде, Ревир верхом проскакал к позициям повстанцев, чтобы предупредить их о приближении британских контингентов.

4.Лени ленапи («настоящие люди») – самоназвание делаваров, коренного индейского народа в США и Канаде. Название племени «делавар» происходит из французского языка. Английские колонисты назвали реку Делавэр в честь первого губернатора провинции Вирджиния барона де Ла Варра, а потом стали так называть и местных жителей.

5.Саскуэханна – река в северо-восточной части США, самая длинная среди североамериканских рек, впадающих в Атлантический океан между устьем реки Святого Лаврентия и Миссисипи.

6.Анакостия – историческая часть Вашингтона, а также река на северо-востоке США, левый приток реки Потомак.

7.Джонни-Ротозей (Johnny-head-in-the-air) – герой одного из десяти детских назидательных стихотворений франкфуртского психиатра и писателя Генриха Хофмана (1809–1894). Мальчик вечно витал в облаках, не смотрел под ноги и оттого постоянно падал, или с ним случались другие смешные казусы и неприятности. На английский язык этот сборник стихов с немецкого перевел Марк Твен.

8.«Deh, vieni, non tardar» («Приди, мой милый друг») – речитатив и ария Сюзанны из оперы В.А. Моцарта «Свадьба Фигаро».

9.«Home, Sweet Home» (с англ. «Дом, милый дом»)– песня английского композитора Генри Бишопа (1786–1855) на стихи работавшего в Лондоне американского актера и драматурга Джона Говарда Пейна (1791–1852). Была написана для оперы Бишопа и Пейна «Клари, или девушка из Милана» (англ. «Clari, or the Maid of Milan»), премьера которой состоялась 8 мая 1823 г. в лондонском театре Ковент-Гарден.

10.Папагено, Папагена – персонажи оперы В.А. Моцарта «Волшебная флейта». Папагено – птицелов, Папагена – его возлюбленная.

11.Дэвид Старр Джордан (1851–1931) – американский биолог, просветитель, ихтиолог.

12.Хор цыган из оперы Дж. Верди «Трубадур», знаменит тем, что пение сопровождают удары молота по наковальне.

13.Первые строки стихотворения английского поэта XVII в. Роберта Геррика (1591–1674) «To Anthea, Who May Command Him Any Thing» («Антее, завладевшей им безраздельно»).

14.Генри Дэвид Торо (1817–1862) – писатель, философ, натуралист и поэт. Видный представитель американского трансцендентализма. Основной его труд – «Уолден, или Жизнь в лесу» (Walden, or Life in the Woods), из которого взяты цитируемые здесь строки.

15.Роланд-Парк – престижный район в Балтиморе (штат Мэриленд, США).

16.Дядя Том – презр. негр, раболепствующий перед белыми людьми, покорно сносящий унижения (по имени заглавного персонажа повести «Хижина дяди Тома» Г. Бичер-Стоу).

17.Строчка из детского стихотворения английского священника, педагога и поэта Исаака Уоттса (1674–1748), вошедшего в историю как «отец английского гимна».

18.Пангея – сверхконтинет, существовавший в эпоху палеозоя и начале мезозоя. В то время объединял почти всю сушу. Название в начале ХХ века предложил немецкий геофизик Альфред Вегенер (1880–1930), родоначальник теории дрейфа континентов.

19.Строчка из рубаи Омара Хайяма.

20.Президент США.

21.Генри Лонгфелло. «Песнь о Гайавате». Перевод – И. Бунин (1903 г.).

22.Томас Вудро Вильсон (1856–1924) – политик, историк и политолог, 28-й президент США (1913–1921).

23.Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945) – политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1916–1922 гг.

24.Каворит – вымышленный антигравитационный материал из романа английского писателя Г. Уэллса (1866–1946) «Первые люди на луне» (1901).

25.Здесь указывается температура в градусах по Фаренгейту. 100°F = 37,8 °C.

26.Боуи (Bowie) – город в штате Мэриленд (США).

27.Раньше так назывался участок земли, на котором ныне расположено здание Конгресса США.

28.У. Шекспир. Отелло. Акт III, сцена 3. Перевод П. Вейнберга.

29.Фрэнсис Бэкон (1561–1626) – философ, историк, публицист, общественный деятель, основоположник эмпиризма и английского материализма.

30.Honi soit qui mal y pense (фр.) – «Стыд тому, кто усмотрит в этом плохое». Девиз ордена Подвязки, высшего рыцарского ордена Великобритании.

31.Евангелие от Матфея, гл. 19, стих 6. Синодальный перевод.

32.Лорд Джордж Калверт, 1-й барон Балтимор (1579–1632) – английский государственный деятель и колонизатор. Член парламента и государственный секретарь при короле Якове I (1566–1625). Положил начало штату Мэриленд, который был предоставлен в его распоряжение Королевской хартией 1625 г. По его имени назван основанный в 1729 г. мэрилендский город Балтимор.

33.Иеремиада – здесь слезная горькая жалоба, сетование. (По имени библейского пророка Иеремии, оплакивающего падение Иерусалима.)

34.Voi che sapete! (итал. «Вы, кто знает») – ариетта пылкого пажа Керубино из оперы В.А. Моцарта «Свадьба Фигаро».

35.«Marching through Georgia» (англ. «Маршем по Джорджии») – песня о Гражданской войне в США. Написана в 1865 г. Автор слов и музыки – Генри Клэй Уорк (1832–1884).

36.Из драматической легенды французского композитора Г. Берлиоза (1803–1869) «Осуждение Фауста», премьера которой состоялась в Париже в 1846 г.

37.«L’amour est un oiseau rebelle» (фр. «Любовь – мятежная птица») – ария из оперы французского композитора Ж. Бизе (1838–1875) «Кармен» (1873–1874). Популярное название арии – Хабанера.

Бесплатный фрагмент закончился.