Читать книгу: «Резонатор»

Резонатор

Глава 1. Стеклянный шар

Я всегда чувствовал себя стеклянным шаром. Знаете, такие бывают в старых викторианских домах, тяжелые, прозрачные. Стоят на каминной полке и собирают свет всей комнаты, но внутрь них ничего не попадает. Вроде бы со всеми, а вроде и сам по себе.

Мне было четырнадцать, когда я впервые осознал это не как мимолетную тучку, а как погоду. За окном шумел май, мать пекла на кухне свой фирменный яблочный пай, запах корицы тек по дому теплой рекой. Отец возился в гараже с нашей старой «Воксхолл», насвистывая что-то из Битлз. У меня в телефоне висело три непрочитанных приглашения — в кино, на футбол и просто «потусить в Гайд-парке». В дневнике — ряд высших баллов. Тренер по регби нахваливал мой новый рекорд.

Всё было правильно. Всё было идеально. Как открытка с Трафальгарской площади.

Но внутри, где-то под солнечным сплетением, шевелилось странное существо. Оно не было злым. Оно было… голодным. Не по паю или победам. Ему не хватало чего-то, чему я не знал названия. Это похоже на забытое слово, которое вертится на языке. Или на ожидание удара грома в абсолютно ясный день.

Я смотрел на родителей, и волна любви к ним подкатывала к горлу. Мама, с ее вечно испачканными в муке руками и лучистыми морщинками у глаз. Отец, надежный и простой, как белые скалы Дувра, который считал, что счастье — это честно сделанная работа и ужин в кругу семьи. Они были настоящими, цельными. Их мир имел границы, и в этих границах они были счастливы. Я завидовал им черной завистью.

Почему я не могу так же? Почему я смотрю на их смех и вдруг вижу не смех, а вибрацию воздуха? Почему радость друзей кажется мне отрепетированной сценой из спектакля, которого я не понимаю?

Тогда я и решил начать наблюдать. Не как шпион, а как… натуралист, попавший в чужой вид. Я должен был понять, как работают люди. Где у них находится та батарейка, которой нет у меня.

Я начал с детской площадки в нашем сквере. Раньше я просто проходил мимо визга и смеха. Теперь я сел на скамейку и стал смотреть. Малыши возятся в песочнице. Один с серьезным видом премьер-министра лепит кулич, разрушает его и лепит снова. В этом есть процесс, но нет цели. Девочка постарше качается на качелях, запрокинув голову к хмурому лондонскому небу. Ветер треплет ее волосы, на лице — выражение абсолютного, беспричинного восторга. Как она это делает? Что она чувствует? Я попытался вспомнить себя в семь лет. Кажется, это было, но память, как старая кинолента, выцвела, и на ней осталась только механика движения, но не чувство полета.

Я пошел дальше, во взрослый мир. Наблюдал за мужчинами после работы, что заходят в паб «Королевский дуб» у старого депо. Я стоял за углом, вдыхая запах табака, разлитого эля и усталости. У них тяжелые руки, серые лица. Они сидят, глядя в одну точку, и эта пинта пива — не веселье, а знак препинания, черта, отделившая гул стройки или завода от тишины таунхауса. Я видел не расслабление, а пустоту, в которую они падают, чтобы набраться сил для нового дня. Зачем? В чем смысл этой бесконечной цепи? Они не выглядели счастливыми, но и не выглядели сломленными. Они просто… были.

Мои исследования завели меня в места, куда приличные мальчики не ходят. Мне нужно было увидеть дно, чтобы понять всю глубину. Я тайком пробрался в Сохо. Из-за витрин с розовым светом на меня смотрели женщины. Смотрели по-разному: с вызовом, со скукой, с плохо скрытой болью. Я не видел вожделения, я видел товар, который упаковывает сам себя. Я видел мужчин, которые заходили туда крадучись, пряча лица от вездесущих камер наблюдения. И когда они выходили, в их глазах не было удовлетворения. Только какая-то липкая тоска и еще более глубокая усталость. Это был обмен одной пустоты на другую. И вдруг я почувствовал это. Оно. Чувство. Чувство омерзительной, вселенской грязи, которое не смыть водой Темзы. Грех? Нет, скорее, отчаяние, замаскированное под желание. Весь этот район пропитался им, как губка.

Я вернулся домой, в наш опрятный дом в районе Илинг, меня мутило. Мама спросила, что случилось, я соврал про плохой сэндвич. В моей комнате, на стене, висели постеры с супергероями. Какая наивная чушь! Убивать злодеев — это не решение. Злодеи рождаются из этой самой тоски в глазах мужчины у барной стойки и из боли женщины за розовой витриной. Как это победить? Я не знал. Я только чувствовал, как мой внутренний голод становится острее. Теперь он состоял из всего человеческого несовершенства, которое я жадно впитывал, но не мог переварить.

Это был тупик.

— --

Глава 2. Дикая кошка

Истина, как всегда, явилась ко мне не в библиотеке и не в размышлениях. Она явилась в грязном переулке, в лохмотьях и с разбитой губой.

Был серый промозглый вторник. Я сбежал с последнего урока, шатался по городу, собирая очередную порцию бессмысленных человеческих сцен. И тут, за супермаркетом «Теско», услышал гогот и звуки, от которых кровь стынет в жилах — глухие удары и сдавленные всхлипы.

Я заглянул за мусорные баки. Трое парней, наши школьные хулиганы, окружили кого-то. Главный, Грива, здоровенный детина с бычьей шеей, брезгливо держал за шкирку девчонку. На вид она была моей ровесницей, но какой же разной бывает жизнь в одном возрасте. Ее одежда — это был вызов нищете. Старое, застиранное платье, не по размеру, все в заплатках, на ногах — растоптанные кеды. Светлые волосы свалялись.

— Нищебродка! — рычал Грива, встряхивая ее, как тряпичную куклу. — Еще раз увижу тебя возле школы, шкуру спущу! Ты своим видом воздух портишь.

Его дружки гнусно хихикали. Девчонка не плакала. Она висела в его руке и смотрела. У нее были невероятные глаза, цвета янтаря, и в них горел огонь, который совсем не вязался с ее жалким видом. Это был огонь загнанного зверя, готового перегрызть себе лапу, чтобы вырваться из капкана. Я хотел вмешаться, сделать шаг, крикнуть…

И вдруг она взорвалась.

Она не пыталась вырваться. Наоборот. Используя хватку Гривы как точку опоры, она подтянулась и со всей дури, с каким-то животным, шипящим выдохом, ударила его ногой в колено. Раздался тошнотворный хруст. Грива взвыл, его хватка ослабла, и в ту же секунду она вцепилась зубами в его руку. Не укусила, а именно вцепилась, рванула. Взвыв еще громче, он отшвырнул ее. Но девчонка ловко приземлилась на четвереньки, и, пока Грива корчился, схватила с земли горсть щебня. Со всей силы она швырнула ее в лицо второму хулигану. Тот заорал, закрывая окровавленное лицо. Третий даже не стал ждать — он просто побежал. Грива, хромая и матерясь, бросился за ним.

Тишина наступила так же внезапно, как и драка.

Я стоял, вжавшись в стену. Мое сердце колотилось где-то в горле. Я видел много разного в своей короткой жизни наблюдателя, но такого… Это не был слепой гнев. Это был сложный, выверенный, инстинктивный танец уничтожения. Маленький, загнанный в угол зверек только что разорвал троих крупных хищников.

Что-то новое, совершенно незнакомое, ворвалось в мою стерильную, стеклянную тоску. Это чувство не было ни состраданием, ни жалостью. Оно было оглушительным, ярким, как удар молнии. Восхищение, смешанное с ужасом. Я увидел в ней ту силу, ту подлинность, которую безуспешно искал у людей вокруг. Это была жизнь в чистом, концентрированном виде, голая воля к существованию.

Девушка встала, отряхнула свои лохмотья разбитой ладонью. Из губы текла струйка крови. Она заметила меня — замершего, с выпученными глазами. Ее янтарный взгляд мазнул по мне, холодный и совершенно непроницаемый. Я сделал шаг вперед, протянул руку.

— Ты как?.. Давай помогу…

Я не договорил. Она просто развернулась и пошла прочь, слегка прихрамывая, но с гордо поднятой головой. И через секунду исчезла за поворотом. Я остался один, с протянутой рукой и бурей внутри, которую я еще не мог осознать. Я даже имени ее не знал.

Глава 3. Тень в переулке

Следующую неделю я не жил, а бредил. Янтарные глаза преследовали меня. Кто она? Откуда? Почему в лохмотьях? Обычные мысли — помочь, накормить, согреть — были поверхностными. На самом деле я хотел понять ее. Понять источник той силы, которую увидел в переулке. Это была не та пустая батарейка, которую я искал у других. В ней был ядерный реактор. Я должен был узнать его природу. Мой дар, мое проклятие, мой неутолимый голод — все это жаждало разгадать секрет «Дикой Кошки», как я ее про себя окрестил.

Я бродил по тем местам, где видел ее в первый раз. И однажды, в пятницу вечером, мне повезло. Вернее, мне показалось, что повезло. Я увидел ее со спины, в том же сером платье, выходящей из пекарни «Греггс» далеко от центра. В руках у нее был бумажный пакет.

Ноги сами понесли меня следом. Я старался держаться на расстоянии, прикидываясь прохожим, который спешит по своим делам. Город вокруг меня менялся. Уютные кофейни «Коста» сменились обшарпанными стенами с граффити, которые стали не искусством, а руганью, асфальт — разбитой крошкой. Мы вошли в Ист-Энд, в лабиринт старых кирпичных стен, кривых фонарей и покосившихся муниципальных домов. Здесь, казалось, жили только тени и старики, которые скоро сами станут тенями. Стекла в окнах были мутными от времени, воздух пах сыростью и старостью.

Девушка вдруг ускорила шаг. Я увидел впереди тупик — старую кирпичную стену, увитую сухим плющом. «Странно, — мелькнула мысль, — она идет в тупик». Сейчас она повернет, и я ее упущу. Я тоже прибавил шагу. Завернул за стену и замер.

Там никого не было. Только гора старых ящиков и глухая стена.

И в ту же секунду чья-то рука, твердая как сталь, схватила меня за шиворот и с размаху впечатала лицом в холодный, шершавый кирпич. Я почувствовал запах пыли, старой извести и чужого, резкого пота. Скулу обожгло болью.

— Зачем следишь? — голос раздался над самым ухом. Тихий, шипящий, полный ледяной угрозы. — Что тебе нужно?

Это была она. Ее дыхание обжигало мне шею. Я чувствовал всю ее — напряженную, как сжатая пружина, готовую убивать. Она была не напугана, она была в ярости. И сейчас, пойманный, как жалкий шпион, с лицом, прижатым к стене, я вдруг впервые за долгие, очень долгие месяцы почувствовал себя абсолютно, пугающе живым.

— Так что? — она сильнее надавила мне на спину. — Язык проглотил?

— Я… я просто… — прохрипел я, чувствуя, как шершавый кирпич царапает скулу. Холод проникал сквозь одежду, пробирая до костей. Где-то вдалеке завыла сирена скорой помощи, и этот звук эхом разнесся по пустым переулкам Ист-Энда. Мысли метались, как испуганные птицы в клетке. И тут, в этом отчаянном положении, мой мозг, привыкший все анализировать и раскладывать по полочкам, выдал идею. Безумную, циничную, но единственно возможную в ту секунду.

— Сделку! — выпалил я, и мой голос сорвался на фальцет. — Я хочу предложить сделку!

Хватка на моем воротнике чуть ослабла, но лишь на миллиметр. Она не дала мне развернуться, но я почувствовал, как ее пальцы, холодные и цепкие, чуть дрогнули.

— Какую еще сделку? — в ее голосе появилась нотка брезгливого любопытства, смешанного с усталостью. Так говорят люди, которые уже давно ничему не удивляются.

— Я… я наблюдатель, — слова полились быстро, сбивчиво, как вода из прорванной трубы. — Я изучаю людей. Пытаюсь понять, как они живут, что чувствуют. Твоя жизнь… она другая. Настоящая. Не как у всех. Я хочу просто видеть это. Быть рядом и смотреть. А взамен… взамен я буду тебе платить.

Повисла тишина. Такая густая и тяжелая, что я слышал, как где-то вдалеке капает вода из сломанного крана, как бьется мое собственное сердце, как ветер шуршит обрывками газет по асфальту. Я понял, что сморозил чудовищную глупость. Сейчас она меня ударит. Или просто уйдет, оставив гнить в этом тупике с чувством собственного идиотизма. И я буду этого заслуживать.

— Платить? — она резко развернула меня к себе и толкнула спиной к стене. Удар выбил воздух из легких. Теперь я смотрел в ее янтарные глаза. Они были не просто злыми, они были оскорбленными до глубины души. В них горел такой огонь, что я невольно вжал голову в плечи. — Ты думаешь, я зверушка в зоопарке? Или, может, тоже решил, что я продаюсь, как те, в Сохо? Думаешь, раз я в лохмотьях, значит, у меня нет гордости?!

Последние слова она почти выкрикнула, и ее голос эхом отразился от кирпичных стен. Я увидел, как на ее глазах блеснули слезы — не слабости, а чистой, незамутненной ярости.

Я замотал головой так отчаянно, что почувствовал боль в шее.

— Нет! Ты не так поняла. Пожалуйста, выслушай! — я выставил руки вперед, как будто это могло защитить меня от ее гнева. — Я не это имел в виду. Просто… тебе, наверное, нужны деньги? — я кивнул на ее застиранное платье, на разбитые кеды, из которых торчали пальцы. В ее глазах что-то дрогнуло. Я попал в точку, но не туда, куда целился. Это было попадание в больное, в саму суть ее существования.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она, и ее голос вдруг стал таким тихим и беззащитным, что у меня защемило сердце.

— Я не знаю, — честно ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Но ты дралась с ними так, будто за тобой стоит что-то большее, чем просто гордость. Ты дралась так, будто от этого зависит чья-то жизнь.

Она долго смотрела на меня, сканируя, взвешивая, проникая в самую душу. В ее взгляде боролись ненависть ко мне, ко всему миру, ко всей несправедливости, что выпала на ее долю, и… отчаяние. Абсолютное, черное, затягивающее на дно отчаяние, которое я так часто видел в том проклятом районе Сохо.

— Двадцать фунтов в неделю, — вдруг сказала она сухо, отступив на шаг. Ее голос стал деловым, лишенным всяких эмоций, но я видел, как дрожали ее руки. — Будешь просто тенью. Ни звука, ни вопроса. И только когда я разрешу. Захочешь что-то спросить — плати сверху. Идет?