Читать книгу: «Падший король»

Посвящение:

Тем, кто любит темные истории и плохих мужчин.

Тем, кто хоть раз выбирал не того человека.

Тем, кто знает: даже у чудовищ бывают слабости.

Предупреждение о триггерах

Данное произведение предназначено исключительно для совершеннолетних читателей. Книга содержит материалы, которые могут быть триггерными или дискомфортными для некоторых людей. Роман включает в себя следующие потенциально травмирующие элементы:

— торговлю людьми, сексуальное рабство и продажу на подпольном аукционе;

— плен, ограничение свободы и похищение;

— объективацию и дегуманизацию;

— эмоциональное давление, манипуляции, шантаж и газлайтинг;

— навязчивое поведение, слежку, контроль и собственничество;

— физическое и психологическое насилие, пытки, убийства и кровь;

— сексуальное принуждение и угрозу сексуального насилия;

— изнасилование и последствия сексуального насилия;

— потерю беременности, мертворождение и смерть младенца;

— тяжелую болезнь ребенка, угрозу смерти и трансплантацию органа;

— травматические реакции, панические состояния, диссоциацию и сомнамбулизм;

— принудительное употребление наркотических веществ;

— желание смерти, принуждение к убийству и убийство по просьбе;

— нецензурную лексику, употребление алкоголя и курение;

Откровенные сцены 18+ содержат элементы БДСМ и следующие сексуальные практики и кинки:

— Dub-con — сомнительное согласие;

— Shibari / Bondage / Rope Suspension — эротическое связывание, фиксация и подвешивание;

— Rough Sex — жесткий секс;

— Сомнофилия — сексуальная активность со спящим или только просыпающимся партнером;

— Power Play — игры с обменом властью, доминирование и подчинение;

— Breath Play — игры с дыханием;

— Orgasm Control / Edging / Denial / Forced Orgasm / Overstimulation — контроль оргазма, доведение до грани, отсрочка разрядки, множественные оргазмы и сверхстимуляция;

— Ownership / Possession Kink — игры с принадлежностью и владением;

— Praise Kink — похвала в интимном контексте;

— Control Kink — возбуждение от контроля, приказов и ограничений;

— Spanking — шлепки;

— Marking / Biting — укусы, засосы и намеренное оставление следов на теле;

— Mirror Sex — секс перед зеркалом;

— Dirty Talk — грязные разговоры;

— Фингеринг — стимуляция пальцами;

— Оральный секс;

— Мастурбация.

Изображение насилия, токсичных отношений и незаконных действий в произведении не является призывом к подобному поведению. Все персонажи и события вымышлены. Пожалуйста, учитывайте перечисленные темы перед чтением.

Пролог

Еще несколько месяцев назад я не знал о существовании Марселы де Лука. Но сейчас стою, прислонившись к прохладной каменной стене церкви Ла Марторана в Палермо, и наблюдаю, как она садится вместе с моим братом в черный бронированный седан. Через полчаса на частной площадке их заберет вертолет и доставит в Венецию на медовый месяц.

Вчера дочь одного из наших главных врагов должна была стать трофеем и очередным доказательством того, что мы снова переиграли де Луку. Вместо этого брат оставил ее себе и сделал частью семьи.

Пока дверь еще не закрылась, я успеваю заметить, как Алессио притягивает жену к себе и что-то говорит ей на ухо. Она отвечает так тихо, что я не слышу, но брат улыбается. За последние годы я почти забыл, что он так умеет.

Я однажды уже отказался принять его одержимость всерьез и едва не потерял брата. Второй раз наступать на те же грабли не собираюсь, даже если до сих пор не понимаю, зачем ему Марсела.

Кортеж трогается, а я почему-то продолжаю смотреть ему вслед. Брату теперь есть к кому возвращаться. Меня дома ждут охрана, тишина и очередная стопка отчетов. И меня это устраивает.

Но в какой момент Алессио решил, что человек, способный причинить ему больше боли, чем кто-либо другой, все равно стоит такого риска?

Глава 1. Доменико

Стою у панорамного окна в пентхаусе на Манхэттене и смотрю на город внизу. Через сорок минут начнется закрытый аукцион для ценителей искусства. Официально там продадут несколько картин Моне и Пикассо. Неофициально лотами снова будут люди.

Мои источники подтвердили, что пахан Братвы Олег Смирнов и лидер Вестиза Эдвард МакЛин тоже там появятся. Оба регулярно покупают женщин и особенно любят перебивать ставки друг друга.

Пять дней назад я прилетел в США, чтобы окончательно закрепить здесь власть Коза Ностра. Нью-Йорк слишком долго оставался нейтральной зоной. Мелкие группировки годами грызлись за каждый квартал, пока Братва и ирландцы из Вестиз не вытеснили остальных и не начали открытую войну уже между собой.

Теперь взрывают машины среди бела дня, жгут склады и устраивают показательные казни, словно тот, кто оставит после себя больше трупов, автоматически получит город.

Мои люди вошли сюда задолго до того, как я сошел с трапа самолета. Несколько месяцев тихо расширяли рынок, а рестораны и клубы, купленные за последний год, исправно отмывают наличные.

Русские и ирландцы заметили это слишком поздно и неделю назад сожгли несколько наших складов в Бронксе. Но исполнителей нашли за пару часов, а поставки продолжаются.

Вопрос с Италией все еще открыт. Мне только предстоит лично встретиться с Микеле и попробовать договориться с ним. После смерти отца ему выгодно закончить войну, а мне нужен порт в Неаполе. Благодаря браку Алессио и Марселы переговоры стали реальнее, но рассчитывать на здравый смысл де Луки я не собираюсь, пока не увижу его подпись под соглашением.

Однако сегодня меня волнуют только Смирнов и МакЛин.

За аукционом стоят люди Диего Родригеса. Мексиканцы годами зарабатывают на торговле людьми. При мне Коза Ностра не опускается до такой грязи, но само мероприятие — слишком хорошая возможность, чтобы ее упускать.

Смотрю на часы и отхожу от окна. На подземной парковке уже ждет тонированный внедорожник. Водитель коротко кивает и открывает заднюю дверь.

— Рокфеллер-Плаза, — бросаю я, устраиваясь на заднем сиденье.

Машина вливается в вечерний трафик и вскоре останавливается у подножия массивного небоскреба в стиле ар-деко в центре Манхэттена. Выхожу на улицу и направляюсь к главному входу.

Я собираюсь зачистить этот город не только от русских и ирландцев. До мексиканцев тоже доберусь, но не сегодня.

У вращающихся стеклянных дверей я резко останавливаюсь. На секунду вместо холла вижу душный терминал в порту Барселоны пятнадцать лет назад.

Наша семья обеспечивала карналам ¹чистый коридор для грузов. Мы отвечали за логистику и безопасность и не лезли в содержимое контейнеров. Я был еще солдатом, следил за погрузкой и был уверен, что они везут кокаин, пока один из их людей не оставил железную створку приоткрытой.

Через щель я увидел людей внутри. Отец стоял рядом и сразу все понял по моему лицу.

— Не наше дело, Доменико.

Я ничего не сделал. Дверь захлопнули, а я так и остался стоять на месте. Но сегодня я не собираюсь облегчать ублюдкам работу.

Наконец толкаю стеклянную створку и захожу в здание. Администратор у стойки узнает меня и заметно бледнеет. Молча протягивает мне плотную пластиковую карточку с выгравированным номером тринадцать и указывает на проход.

На втором этаже нахожу свою ложу. Со стороны зала ее закрывают плотные портьеры, зато отсюда хорошо видны сцена и партер. Внутри только кожаное кресло, низкий столик и закрытая бутылка виски. Оставляю выпивку нетронутой, опускаюсь на сиденье и рассматриваю собравшуюся публику.

Внизу неспешно переговариваются богатые и влиятельные выродки, привыкшие прятать свои пороки за закрытыми дверями. Большинство лиц мне знакомы хотя бы по досье. Сенатор Кларк с масленой улыбкой шепчет что-то на ухо азиатскому банкиру.

Через пару столиков от них сидит греческий судовладелец Венес. Год назад его помощник «случайно» упал за борт яхты во время шторма, а спустя неделю труп нашли наполовину обглоданным рыбами. Сейчас грек по-отечески поглаживает девушку по открытому плечу, хотя она годится ему во внучки.

Отворачиваюсь и проверяю своих. Марко стоит у бара и, заметив меня, лениво поправляет запонку. В другом конце зала Елена вертит в пальцах бокал шампанского и поддерживает светскую беседу с соседкой. Она легко сходит за скучающую жену нефтяного магната. Никто из присутствующих не подумал бы, что под ее платьем от-кутюр спрятан нож, а в сумочке лежит пистолет с глушителем.

Спустя десять минут у главного входа начинается движение.

Смирнов появляется первым. Грузный пахан Братвы медленно оглядывает присутствующих, задерживая взгляд на знакомых лицах. Следом, едва не наступая русскому на пятки, входит МакЛин. Лидер Вестиза выглядит рядом с ним почти комично: дерганый, суетливый, постоянно крутит головой.

Оба занимают места в первом ряду, демонстративно оставив между собой несколько пустых кресел. Когда их взгляды пересекаются, Смирнов снисходительно ухмыляется. МакЛин в ответ презрительно фыркает и отворачивается к сцене.

Когда выводят первую девушку, зал оживает. Ведущий расхваливает «товар», ставки летят с разных сторон. Смирнов поднимает карточку. Через несколько секунд МакЛин перебивает цену, даже не посмотрев на девушку. Когда сумма доходит до абсурда, в торги вступают мои люди.

Так, одну за другой, мы забираем девять девушек. Но я пришел сюда не за ними, а чтобы сорвать вечер Смирнову и МакЛину и посмотреть, кто первым потеряет контроль.

После очередного удара молотка гости перестают перешептываться и уже открыто следят за первым рядом. Смирнов дергает узел галстука. МакЛин барабанит пальцами по подлокотнику, а по шее расползаются красные пятна.

— А теперь, дамы и господа, — тянет аукционист после короткой паузы. — Наш эксклюзивный лот.

На сцену выводят последнюю пленницу. Зал гудит от возбуждения, сумма ставок пробивает миллион за первую же минуту. Я отвлекаюсь от наблюдения за Смирновым и МакЛином и смотрю вниз.

Женщина стоит под софитами в фиолетовом кружевном белье — стройная, атлетичная, с бледной кожей и светлыми волосами, туго стянутыми на затылке. В отличие от остальных не плачет и не пытается прикрыться. Просто держится прямо, чуть подняв подбородок, и смотрит перед собой.

Подаюсь вперед, пытаясь рассмотреть лицо человека, которого здесь быть не должно. Ее черты слишком знакомы. Нет. У Софии не было россыпи мелких родинок на щеке.

— Полтора миллиона! — выкрикивает русский.

— Два! — МакЛин вскакивает с места.

Ведущий размахивает руками, подогревая толпу, но я почти не слышу новые ставки. Еще минуту назад мне было важно лишь, кто из двух ублюдков первым сорвется. Теперь я слежу только за женщиной на сцене.

Взяв со столика свою карточку, поднимаюсь на ноги, отдергиваю портьеру и громко произношу:

— Десять миллионов.

Все присутствующие как по команде поворачивают головы к моей ложе. Смирнов и МакЛин узнают меня почти сразу. У обоих лица перекашивает от злобы, но ни один не поднимает карточку.

Аукционист замирает с приоткрытым ртом, но быстро приходит в себя и трижды бьет деревянным молотком.

Я только что купил человека. И понятия не имею, что буду с ней делать.

После оформления бумаг охранник провожает меня по коридору в отдельную комнату, где покупатель может остаться наедине со своим «приобретением». Мне нужно вернуться в зал и проконтролировать последствия собственной выходки. Вместо этого все, о чем я могу думать, — незнакомка в фиолетовом.

Когда парень открывает передо мной дверь, я молча переступаю порог. Комната залита сумеречным светом. Черные стены, позолоченные багеты, единственная настольная лампа у кровати — дешевая имитация интимности. Организаторы явно рассчитывают, что покупателям нравится такая обстановка. Мне хочется включить пожарную сигнализацию и вывести отсюда всех.

Вместо этого нащупываю на стене панель управления и включаю верхний свет на максимум. Пленница сидит на краю застеленной черным сатином кровати, опустив голову.

Позволяю себе мгновение изучить ее вблизи. Она красива, но не для меня. До сих пор не понимаю, зачем вообще выбросил столько денег, не подумав о последствиях. Однако пользоваться ее беззащитностью, как собирались другие, я не стану.

Она напугана, но держится и не бьется в истерике. Плечи напряжены, спина выпрямлена, пальцы с силой цепляются за простыни. Как будто уже смирилась со своей ролью и готова выполнить любой приказ.

— Встань, — произношу я и делаю шаг вглубь комнаты.

Девушка вздрагивает и поднимает на меня взгляд, в котором легко считывается безмолвная мольба о пощаде. Я уже видел это выражение много лет назад. Но сейчас не время и не место предаваться воспоминаниям.

Несколько секунд блондинка изучает меня, затем поднимается и нерешительно подходит ближе. Останавливается в метре от меня и медленно поднимает голову.

— Что мне сделать, господин? — спрашивает хрипло.

От слова «господин» меня передергивает, и я хочу вернуться в зал и пристрелить тварей.

— Отпустить тебя я не могу. Пока. Но ты нужна мне не для секса.

— Тогда что вы хотите?

Мне нужно просто вывести ее отсюда. Желательно так, чтобы она не шарахалась от каждого моего движения и не попыталась сбежать при первой возможности. Но если сейчас сказать, что я ничего от нее не хочу, она все равно не поверит.

— Будешь работать на меня. Это все, что тебе нужно знать сейчас.

— Почему вы хотите мне помочь? — настаивает она. — Что вам нужно на самом деле?

Если бы она не была так похожа на Софию, возможно, я даже не поднял бы карточку, а ее забрал бы кто-нибудь из моих.

Но я медлю с ответом. Сходство — слишком простой ответ. К тому моменту, когда назвал цену, я уже прекрасно видел, что передо мной другой человек. И все равно полез в торги лично.

— Мои причины забрать тебя отсюда сугубо личные и к тебе отношения не имеют. Всех остальных забрали мои люди. Их спрячут, а когда станет безопасно — отправят домой.

— У меня ведь нет выбора?

— Нет.

— Хорошо, — выдыхает девушка обреченно. — Я согласна.

— Мы сейчас же уходим из этого гадюшника. Одежда есть?

Она опускает взгляд на голые колени и качает головой.

— Нет, господин. Только то, что на мне.

Матерюсь сквозь стиснутые зубы, снимаю пиджак и протягиваю ей.

— Одевайся. Как тебя зовут?

Девушка торопливо укутывается в плотную ткань, скрывающую тело почти до середины бедра.

— Анастасия… Или просто Настя.

— Значит, русская, — задумчиво произношу я и слежу за тем, как она неловко одергивает полы, стараясь не делать лишних движений, словно боится спровоцировать. Но как бы мне ни хотелось выяснить, почему она оказалась здесь, расспросы оставлю на потом.

— Держись рядом и молчи, кто бы что ни сказал.

Не дожидаясь ответа, кладу ладонь ей на поясницу поверх пиджака и веду к двери. Она напрягается, но послушно следует за мной. В этом крыле здания есть служебная лестница, которая ведет к приватному выходу. Я хоть и не рассчитывал возвращаться домой не один, но заранее распорядился подогнать туда машину и отпустил водителя.

На улице жду, пока Настя устроится на пассажирском сиденье, и сажусь за руль. По пути краем глаза замечаю, как она затравленно оглядывается по сторонам. Однако чем дальше мы отъезжаем от здания, тем заметнее спадает ее оцепенение.

Но я слишком хорошо знаю, как работает эта блядская система. Мексиканцы следят за каждой проданной женщиной в течение первого года. Если покупатель просто отпускает ее на все четыре стороны, картель быстро находит беглянку, и круг замыкается.

Отпустить Настю сейчас — значит снова обречь на аукцион. Чтобы выжить, ей придется играть по моим правилам.

Стараюсь не гнать, чтобы не спровоцировать у нее лишнюю панику, и в тишине мы добираемся до пентхауса. Заезжаю на подземный паркинг. Выбравшись из машины, обхожу капот, открываю пассажирскую дверь и протягиваю руку.

Анастасия сидит, обняв себя за плечи, и хотя в салоне работает обогрев, ее все равно заметно колотит.

На улице обхожу капот, открываю пассажирскую дверь и протягиваю руку. Она секунду мешкает, переводя настороженный взгляд с моего лица на раскрытую ладонь, но все же принимает помощь и выбирается наружу, придерживая полы пиджака.

В лифте Настя сразу забивается в дальний угол просторной кабины, сохраняя между нами максимальную дистанцию. Я не приближаюсь, лишь краем глаза наблюдаю за тем, как она внимательно следит за меняющимися цифрами на табло.

Когда металлические створки разъезжаются, пропускаю ее вперед. Настя делает несколько неуверенных шагов в полутемную гостиную и останавливается посреди комнаты, не решаясь двигаться дальше. Умная система реагирует на присутствие и плавно включает приглушенный свет.

— Здесь ты в безопасности, — нарушаю я тишину. — Никто не посмеет прикоснуться к тебе и пальцем, пока ты находишься под моей защитой.

— Даже вы?

— Это последнее, о чем тебе стоит беспокоиться, — усмехаюсь я, спокойно встречая ее взгляд. — Тебе не нужно отрабатывать свое спасение в моей постели.

Настя прищуривается, и я совершенно этому не удивлен. Мало кто способен поверить в то, что секс меня практически не интересует.

— Завтра обсудим твою работу. Сейчас тебе нужно отдохнуть, — продолжаю я, выдерживая паузу. — Но прежде чем покажу твою комнату, уясни одно: с этого момента ты будешь слушаться меня во всем…

— Абсолютно во всем? — Она хмурится и сильнее впивается пальцами в ткань.

Хорошо. Значит, характер из нее все-таки не выбили.

— Во всем, что касается твоей безопасности. Остальное меня не интересует.

Глава 2. Анастасия

Незнакомец проводит меня в роскошную спальню, и я автоматически осматриваюсь. Это рефлекс, въевшийся под кожу за недели плена: сначала ищи угрозу, потом пути отхода.

В центре — широкая кровать, застеленная покрывалом. Тяжелые шторы плотно задернуты, перекрывая свет уличных фонарей и окутывая спальню полумраком. Ни видимых камер в углах, ни темных проемов, ни мест, где кто-нибудь мог бы прятаться. Здесь вообще нет личных вещей, поэтому комната кажется нежилой. Но в воздухе витает едва уловимый шлейф терпкого парфюма для дома с табаком и ванилью.

Мягкий ворс ковра приятно щекочет босые ступни, но я не могу поверить этому теплу. Еще три часа назад я стояла на ледяном, грязном бетоне. Плотнее запахиваю пиджак и украдкой изучаю мужчину. Застыв у двери, он не пытается приблизиться и оставляет между нами несколько метров.

Его английский звучит слишком хорошо, почти без акцента. Но сам он не похож на американца. Квадратная челюсть, резкие высокие скулы, нос с горбинкой и оливковая кожа. Густые темные волосы небрежно зачесаны назад, открывая высокий лоб. Глубоко посаженные голубые глаза.

Скорее итальянец. Может, испанец.

Кто бы он ни был, на спасателя этот человек явно не тянет. Его обещание не причинять мне вреда ничего не значит. Я не верю, что кто-то делает подобное из добрых побуждений. Тем более мужчина, который только что отдал за меня несколько миллионов. Ему что-то от меня нужно — я просто пока не понимаю, что.

Снова прокручиваю его слова. Если он действительно не собирается тащить меня в постель и заставлять выполнять любые его прихоти, зачем вообще меня купил? На мгновение в голову лезет даже мысль про органы. А может, ему нужно живое прикрытие перед консервативной семьей? Или у него есть жена-садистка, а я — изощренный подарок для ее развлечений?

Вариантов можно придумать десятки, но спорить все равно нельзя. Это я усвоила очень быстро. Слезы и слабость лишь подталкивают их к новым унижениям и насилию.

Выпрямляю спину, и ткань пиджака неприятно задевает кожу. Память тут же возвращает фантомное жжение после хлыста, сырой бетон под ногами и тяжелый запах подвала.

Мексиканцы мазали нас какой-то резко пахнущей дрянью и следили, чтобы к аукциону на «товаре» осталось как можно меньше следов. Большая часть ран успела зажить, но на внутренней стороне бедра все равно остались несколько небольших глубоких шрамов. Однако я все равно помню каждый удар хлыста. Каждую секунду унижения.

— Нравится? — спрашивает мужчина, и я вздрагиваю от неожиданности.

Мой загадочный покупатель все так же стоит у входа, прислонившись плечом к косяку, и внимательно наблюдает за мной. В его взгляде есть интерес, но какой-то неправильный. В нем нет ни похоти, ни предвкушения власти. Может быть, жалость? Оценка?

— Я… не знаю, что сказать, — признаюсь и облизываю пересохшие губы. — Все это совсем не то, чего я ожидала.

— А чего ты ожидала? — Он приподнимает бровь и делает шаг в комнату.

Шарахаюсь назад и цепляюсь пяткой за ворс ковра. Нелепо взмахиваю руками, пытаясь удержать равновесие, и успеваю ухватиться за край комода. Вжимаю голову в плечи и зажмуриваюсь, ожидая удара. Но ничего не происходит.

Мужчина замечает мою панику, мгновенно замирает и негромко произносит:

— Я не причиню тебе вреда, Анастасия.

Тяжело дыша, смотрю на него снизу вверх и выплевываю:

— Вы купили меня как вещь на базаре. Разумеется, я боюсь.

Жду, что он разозлится на дерзость. Шагнет ближе, ударит по лицу и жестко напомнит, кому я теперь принадлежу. В подвале за любое неповиновение, даже за взгляд исподлобья, наказывали сразу — хлыстом или сапогом в живот. Переставляю ноги по мягкому ворсу, распределяя вес так, чтобы удержаться после удара.

Но он остается на месте и не пытается наказать меня или взять силой. В этом есть что-то странное, почти человечное, и от этого становится только хуже.

— Кто вы? — хриплю я. — Что вам от меня нужно? Вы так и не ответили.

Он молчит несколько секунд и засовывает руки в карманы брюк, словно решает, какую именно часть правды мне можно открыть.

— Меня зовут Доменико. Доменико Моррети.

Все-таки итальянец. Его фамилия кажется смутно знакомой, но пока не могу вспомнить, откуда.

— Что мне нужно? — Он слегка наклоняет голову и добавляет: — Сейчас — чтобы ты попыталась уснуть и отдохнуть. Завтра приедет врач, чтобы осмотреть тебя.

Я нервно сглатываю. Врач… Если они с Доменико увидят следы и поймут, что «товар» испорчен… Что тогда? Моррети решит избавиться от своего «приобретения»? Вернет меня картелю?

— Я здорова. Мне не нужен осмотр.

— Это не обсуждается.

— Хотите оценить ущерб? — усмехаюсь я и смещаюсь в сторону, пока не упираюсь в край матраса. — Убедиться, что не подсунули бракованный товар?

— Не пытайся найти подвох там, где его нет. Я догадываюсь, в каких условиях вас держали мексиканцы, и хочу убедиться, что ты здорова.

Красивые слова, но так не бывает. Только не в моем мире.

— Вы ведь сказали, что забрали всех девушек. — Я часто моргаю, сдерживая злые слезы, и ненавижу себя за слабость. — Но почему привезли сюда только меня? Почему не отправили с остальными?

Доменико не двигается, но на его скулах отчетливо проступают желваки.

— Ты кое-кого мне напомнила, — произносит он, и в его баритоне проскальзывает что-то тяжелое. — Кого-то, кому я… не успел помочь.

Хочу спросить, кого именно, но Моррети резко поднимает руку.

— Если голодна, на кухне есть еда. Завтра обсудим условия твоего пребывания здесь и то, чем ты сможешь быть мне полезна.

Он разворачивается и неспешно идет к выходу. Я шумно выдыхаю и опускаюсь на край кровати, комкая в пальцах плотную ткань покрывала.

«Чем ты сможешь быть мне полезна».

Парадокс, но именно последняя фраза, брошенная равнодушным тоном, приносит мне облегчение. Кого бы я ему там ни напоминала, бесплатно ничего не бывает. Я его дорогостоящее вложение.

Монстрам, которые ломают жертву ради развлечения, нужны крики и страх. А тех, кто может пригодиться, защищают и берегут. Я должна как можно скорее выяснить, какая роль отведена мне в его игре, и использовать это.

— Спасибо, я не голодна, — спешно бормочу я, прежде чем он переступает порог, и выпрямляю спину. — Но мне нужен душ, прежде чем лечь спать.

Доменико оборачивается вполоборота и указывает на одну из неприметных дверей в комнате.

— Ванная там. У меня пока нет для тебя одежды. Я не планировал… покупку. — Он делает едва заметную паузу и кривит рот. — Утром у тебя будет все необходимое. В ванной висит халат, пока можешь взять его.

Дверь за ним закрывается с негромким щелчком, и я остаюсь одна в чужой спальне.

Что будет завтра? Доменико передумает и решит, что я не заслуживаю его защиты? Или оставит здесь и сдержит свое слово?

Я встаю с кровати и подхожу к двери ванной. Берусь за ручку и сначала лишь приоткрываю ее, несколько секунд всматриваясь внутрь. Никого. Только просторная ванная, светлый мрамор, прозрачное стекло и идеальная чистота.

Быстро снимаю чужой пиджак и с отвращением стягиваю нижнее белье, в котором меня выставили на торги.

О большой ванне посреди комнаты даже не думаю. Лежать в воде и расслабляться, когда за стеной находится мужчина, который только что заплатил за меня несколько миллионов, я точно не собираюсь. Вместо этого забираюсь в душевую кабину и закрываю стеклянную дверцу.

Включаю воду, нахожу жесткую мочалку и тру себя сильнее, чем нужно. Останавливаюсь только тогда, когда кожа начинает гореть. Выпускаю мочалку из рук, закрываю глаза и подставляю лицо под струи. Несколько минут заставляю себя думать только о горячей воде и о том, что сейчас я одна.

Я выдержу. Буду делать, что нужно. Скажу то, что хотят услышать. И доживу до момента, когда смогу выбраться.

Чтобы спасти ее…

Глава 3. Доменико

Всю ночь я пялюсь в темноту. Стоит закрыть глаза, и передо мной снова вспыхивают сцены, которые я предпочел бы давным-давно забыть. Когда за окном начинает светлеть, окончательно сдаюсь, поднимаюсь с кровати, натягиваю майку и спортивные штаны и выхожу в коридор.

По пути в домашний тренажерный зал невольно замедляюсь возле гостевой комнаты. Сам не знаю зачем, но останавливаюсь и прислушиваюсь. В спальне тихо. У стены дежурит один из моих людей — Антонио Скиллачи.

Вытащить Анастасию из того дерьма было только первым шагом, самой легкой частью задачи. Но это еще не спасение. Не для нее. Я могу поставить у двери десяток вооруженных солдат, найти лучших врачей и защитить ее. Только это не заставит Настю поверить, что ей больше не нужно бояться.

— Не отходить ни на шаг, — приказываю Антонио. — Если что-то пойдет не так, звонишь мне немедленно.

Он коротко кивает, и я продолжаю путь.

В зале прохладно, пахнет резиной и металлом. Обматываю костяшки бинтами и подхожу к тяжелой груше. Пружиню на ногах, уклоняюсь от воображаемого встречного удара и резко бью, вкладывая в движение вес всего тела. Вскоре одежда липнет к коже, легкие горят, мышцы сводит от напряжения. Физическая нагрузка постепенно вытесняет из головы кошмарные образы.

Спустя пару часов перебираюсь на беговую дорожку и выставляю высокую скорость. Телефон на консоли начинает вибрировать, но я не реагирую, пока не вижу имя Алессио.

Принимаю вызов по громкой связи, не сбавляя темпа.

— Проблемы?

— И тебе доброе утро, старший брат, — самодовольно тянет он сквозь легкие помехи. — В твоем королевстве все спокойно. Расслабься.

— Остряк, — фыркаю я.

— Стараюсь.

Я привык видеть брата собранным и жестким, готовым в любую секунду воткнуть нож противнику в горло. Теперь в его голосе появилась легкость, которой раньше не было.

— Так зачем звонишь? — спрашиваю я, смахивая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Марселе позвонила невестка, — произносит брат ровным тоном. — Микеле ведет переговоры с русскими.

— Che cazzo?!²

Резко бью по красной кнопке остановки. Лента замедляется, кроссовки проскальзывают по резине, и приходится схватиться за поручни. Схожу с дорожки, не дожидаясь полной остановки, и несколько раз прохожу по залу.

Микеле всегда был слишком амбициозным и нетерпеливым. После смерти Анджело ему нужно закрепить власть, и союз с Братвой наверняка кажется быстрым способом доказать собственным людям, что новый капо сможет принести Каморре деньги и влияние.

— Сегодня же позвоню ему. Если выберет их, ни о каком перемирии не может быть речи, — произношу жестко. — Я не позволю русским получить неаполитанский порт. Если Микеле встанет у меня на пути — закончу гребаную войну его смертью.

— Знаю. И я на твоей стороне.

— Ага. Как же.

— Ты сомневаешься в моей верности тебе и Семье?

Вместо ответа стягиваю полотенце со скамьи и с силой вытираю шею.

Алессио — мой брат. Моя кровь. Но Марсела — его слабость. А Микеле — ее брат-близнец и единственный оставшийся родственник после того, как Анджело назвал дочь предательницей и погиб от руки сына.

Я не сомневаюсь, что Алессио выполнит приказ, но теперь любое мое решение может задеть Марселу. Мы оба слишком хорошо это понимаем, но до сих пор делаем вид, будто их брак ничего не изменил.

— В твоей верности — нет, — отвечаю наконец и бросаю полотенце в корзину. — Но мне придется действовать жестко. Даже если твоей жене это не понравится.

Вместо брата из динамика отзывается женский голос:

— Извини, что вмешиваюсь, Доменико. Я все понимаю. И больше всех хочу, чтобы вы с Микеле договорились, но не встану между тобой и своим мужем ради брата. И к черту русских. От них одни проблемы.

В семье де Лука, оказывается, есть хоть кто-то с мозгами.

— Рад, что хотя бы в этом наши мнения совпадают, — усмехаюсь я. — Надеюсь, твой брат окажется таким же благоразумным.

— Не уверена, — тише произносит Марсела. — Серафина говорит, последние дни он сам не свой.

Это объясняет спешку, но ничего не меняет. Если я просто пригрожу, Микеле упрется из принципа. Придется дать ему достаточно выгодные условия, чтобы отказ от русских выглядел его решением, а не уступкой Моррети.

Грохот тяжелых ботинок за спиной обрывает разговор. Резко оборачиваюсь и вижу в дверном проеме Антонио, который дежурил возле комнаты Анастасии. Лицо у него серое, грудь тяжело вздымается, будто он бежал через весь дом. Скиллачи прошел со мной не одну перестрелку и видел вещи, после которых нормальные люди годами не спят, но сейчас выглядит откровенно растерянным.

— Дон, — выговаривает он, пытаясь перевести дыхание, — там… вы нужны.

— Я приказал звонить, а не бросать пост.

— У вас было занято. И это срочно.

— Перезвоню, — бросаю я в трубку и завершаю вызов.

Срываю бинты, кидаю их на скамью и пересекаю зал, оттесняя Антонио с дороги. Еще до того, как дохожу до гостевой спальни, слышу крик Анастасии:

— Нет! Не трогайте меня, пожалуйста! Я сделаю все, что вы захотите, только не это… пожалуйста!

Срываюсь на бег и врываюсь в комнату, готовый голыми руками свернуть шею любому, кто посмел к ней прикоснуться. Но на пороге замираю. Нападавших нет.

Настя сидит на полу у кровати в махровом халате, поджав колени к груди и обхватив себя руками. Плечи дрожат, растрепанные волосы скрывают лицо. Рядом неловко переминаются две горничные. Одна держит алую юбку, вторая — узкую черную ленту.

— Что здесь происходит?

Обе женщины вздрагивают и испуганно переглядываются. Горничная с юбкой отступает на шаг, комкая ткань в кулаке.

— Мы не знаем, синьор. Зашли с одеждой, как было велено. Она увидела и…

— Вон, — обрываю я. — Обе. И заберите с собой все это дерьмо.

Они торопливо пятятся к выходу. У второй так дрожат пальцы, что лента выскальзывает и падает на ковер. Горничная этого даже не замечает, только опускает голову и спешит следом за первой.

Когда дверь закрывается, подавляю злость на самого себя. Надо было сначала спросить Настю, что она готова надеть, а не отправлять в ее комнату незнакомых людей с ворохом одежды и очередным требованием переодеться.

Опускаюсь на одно колено в нескольких шагах от нее и зову по имени, но Настя продолжает раскачиваться.

— Анастасия, женщины ушли. Здесь никого нет.

Она никак не реагирует. Осторожно касаюсь ее предплечья поверх длинного рукава и зову снова, понизив голос:

— Посмотри на меня.

Настя резко отшатывается и отползает, пока не упирается лопатками в основание кровати. Светлые волосы разлетаются, открывая лицо, мокрое от слез.

— Не надо, — умоляет она, глядя куда-то мимо меня. — Пожалуйста, не надо…

Сразу убираю руку и сажусь на пол, оставляя между нами расстояние. В бою я всегда знаю, что делать. Оценить угрозу, выбрать цель, ударить раньше противника. Но здесь? Понятия не имею.

— Хорошо. Я тебя не трогаю. Просто дыши. Никто сюда больше не войдет.

Настя моргает и переводит взгляд на дверь, кровать, собственные колени. Выждав несколько минут, подаюсь вперед и накрываю ее ладонь своей. Она дергается в сторону, едва не ударяясь затылком о край кровати. Я успеваю подставить руку между ней и деревом.

— Все хорошо, Анастасия. Это я, Доменико.

В ответ девушка вслепую колотит ладонями по моей груди. Я продолжаю поддерживать ее, чтобы она снова не ударилась. Но, случайно уткнувшись лбом мне в грудь, Настя вдруг замирает.

Неуклюже глажу ее по спине поверх махровой ткани и терпеливо жду. Вскоре она понемногу расслабляется, со вздохом приподнимает голову и настороженно осматривает комнату.

— Доменико? Что… произошло? Почему вы здесь… и держите меня?

Сразу же убираю руки и отстраняюсь. Настя поспешно отодвигается и плотнее запахивает полы халата на груди.

— Ты кричала. Совсем ничего не помнишь?

— Только страх, — отзывается она, качая головой и нервно перебирая ворс на ткани. — Очень сильный.

Что могло напугать ее так сильно?

Всматриваюсь в ее бледное лицо и пытаюсь найти хоть какие-то ответы. Но взгляд мутный, потерянный. Будто все еще блуждает в кошмаре, из которого никак не может выбраться.

— Расскажи последнее, что помнишь, — прошу я, стараясь говорить спокойно, чтобы не спугнуть ее.

Она сглатывает и кивает на валяющуюся на полу ленту.

— Женщина… Мэри… хотела… чтобы я надела это.

Теперь до меня доходит, почему кусок ткани вызвал у нее такой сильный приступ паники. Для обычных людей это просто украшение. В рабстве такой символ на шее означает совсем другое: ошейник, знак принадлежности хозяину. Возможно, еще и обещание наказания.

Чертовы мексиканцы.

— Блядь, что эти ублюдки с тобой делали? — ругаюсь я, не в силах сдержать гнев.

Хочу созвать людей, уничтожить каждый бордель картеля и выпотрошить всех причастных. Я знаю адреса и имена. Это не составит труда. Но сколько бы ублюдков ни умерло, ни один из них не отменит того, что уже произошло с Настей. Но ей не нужны мои вспышки агрессии, даже если они направлены на тех, кто причинил ей боль.

Она неловко опирается ладонью о край матраса и поднимается на ноги.

— Простите. Все в порядке. Не хотела отвлекать вас от дел. — Ее голос звучит неестественно ровно.

Встаю следом, но не приближаюсь и внимательно вглядываюсь в осунувшееся лицо. Минуту назад ее трясло, а сейчас она уже закрылась, спрятавшись за маской послушной пленницы.

Испугалась моей злости? Ждет удара? Или стыдится того, что с ней произошло?

— Ты ни в чем не виновата. И тебе не за что извиняться.

Она молчит и напряженно смотрит мимо меня.

— С одеждой разберемся, — продолжаю спокойнее. — Никто не заставит тебя надевать то, что тебе неприятно или не нравится.

Анастасия поднимает голову. На долю секунды на лице проступает недоверие, но почти сразу его сменяет вежливая покорность.

— Спасибо. Я очень ценю вашу помощь, Доменико, — тихо говорит она и добавляет со странной обреченностью: — И хочу отплатить вам за это.

Не успеваю осмыслить ее слова, как Настя подходит, опускается на колени и тянется к пряжке ремня. С первого раза пальцы промахиваются, но она решительно пробует снова.

Она серьезно считает, что я такая же мразь, как мексиканцы? Что в моем доме нужно платить за все собственным телом?

Перехватываю ее запястья жестче, чем собирался, и тут же ослабляю хватку. Настя замирает и растерянно смотрит на меня снизу вверх.

— Что-то не так?

— Не нужно ничего делать, — обрываю я. — Я не для этого тебя забрал.

Беру ее за плечи и поднимаю на ноги. Она не сопротивляется, но держится скованно.

— Это не имеет к тебе никакого отношения. Просто… — замолкаю и чертыхаюсь про себя.

Я давно перестал объяснять то, что у других вызывает насмешку или недоумение. Некоторые вещи из моего прошлого навсегда останутся только моими. Но после того, что случилось, секс меня больше не интересует.

— Просто… что? — тихо допытывается Настя. — Вас не интересуют женщины?

— Нет, дело не в этом, — усмехаюсь я. — И обращайся ко мне на «ты».

— Хорошо, как скажешь, — отзывается она, опуская взгляд, но я успеваю уловить в нем проблеск надежды и заметить, как слегка расслабляются ее плечи.

— Вот и отлично. — Пытаюсь улыбнуться, хотя выходит криво. — Меня не возбуждает женщина только потому, что она красивая и готова лечь со мной.

Она вскидывает голову, и ее брови ползут вверх.

— Эм… Что? Ты вообще не занимаешься сексом?

— Совсем, — подтверждаю я. — Так что не пытайся отблагодарить меня телом. Я не позволю. И тебе не нужно.

Настя смотрит на меня широко раскрытыми глазами, но в них нет ни осуждения, ни насмешки. Только искренний интерес и странное понимание. Это непривычно.

— Я пытаюсь понять тебя, но это сложно. Зачем тебе помогать незнакомому человеку? Ты заплатил за меня огромную сумму, которую я никогда не смогу вернуть.

— Никто не заслуживает того, чтобы его похитили и продали в рабство.

Она вздрагивает, а губы кривятся в горькой усмешке.

— На самом деле… меня не похищали.

Сначала кажется, что я ослышался. Я знаю, как работает картель. К ним не приходят по собственной воле.

— Что значит «не похищали»? Как ты оказалась у них?

— У меня не было другого выбора, — тихо признается она, сминая пояс халата.

Какая же альтернатива стояла перед ней, если этот ад показался единственным возможным решением?

— Из-за кого? Кому они угрожали?

Настя резко вскидывает голову. На мгновение в ее глазах появляется чистый страх, и я понимаю, что попал в цель. Но она уже разворачивается и скрывается в ванной. Хочу выбить чертову дверь и вытрясти правду прямо сейчас. Но остаюсь на месте.

Она еще не готова к разговору. Какие бы причины ни привели ее к мексиканцам, они не изменят моего решения. Я уже вытащил ее. Настя останется со мной, а со временем расскажет все сама. Если получится, я помогу ей и тому человеку, ради которого она пожертвовала свободой.

Я по собственному опыту знаю, как тяжело выставлять напоказ дерьмо, за которое ненавидишь себя. Даже Алессио не знает, что произошло десять лет назад. Единственный человек, которому была известна правда, давно мертв и унес ее с собой.

Тяжело выдыхаю и на мгновение прикрываю глаза.

Стоило ли вообще забирать Настю с аукциона? Не сделаю ли я ее жизнь еще хуже?

Убеждаю себя, что дело в принципах, но еще одна сломанная жизнь может меня добить.

В кармане штанов настойчиво вибрирует телефон. Достаю его и смотрю на дисплей — Олег Смирнов. Тихо ругаюсь по-итальянски и направляюсь к двери, но на пороге задерживаюсь, глядя в сторону ванной.

Я не обязан отчитываться, однако почему-то произношу:

— Настя, я ухожу. У меня важный звонок.

Не дожидаясь ответа, выхожу в коридор и плотно закрываю дверь. Только после этого принимаю вызов и подношу телефон к уху.

— Смирнов. Чем обязан?

— Верни девчонку, — требует он без предисловий.

Крепче перехватив телефон, неспешно иду к лестнице и пытаюсь держать себя в руках. Правда, с каждым шагом раздражение только усиливается, но я не позволю ему вырваться наружу и отразиться в голосе.

— А не пойти бы тебе к черту, Смирнов? — произношу я спокойно. — Аукцион окончен. Смирись со своим поражением.

— Она собственность Братвы, Моррети. Либо ты возвращаешь ее, либо… — русский многозначительно замолкает, явно рассчитывая, что незаконченная угроза подействует сильнее.

Но я не чувствую страха, только отвращение и острое желание свернуть ему шею. Однако его слова заставляют меня остановиться на верхней ступени.

Собственность Братвы? Да, Настя русская. Но как это возможно? Чтобы Смирнов лично потребовал ее возвращения, она должна быть связана с кем-то из его людей или совершила огромную ошибку.

Во что она, черт возьми, влезла?

— Значит, ты плохо следишь за своей собственностью, — отвечаю после короткой паузы. — Я заплатил десять миллионов, и по правилам теперь она моя. Так что отвали.

Кривлюсь от собственных слов. Еще несколько минут назад я убеждал Настю, что она не вещь, а теперь использую ту же логику, что картель и Братва. Но Смирнов понимает только язык силы и владения. Пока право покупателя — единственное, которое удерживает его на расстоянии, я воспользуюсь им.

— Лучше собирай людей и возвращайся на родину, — продолжаю я. — Нью-Йорк скоро будет моим. Вам здесь не рады.

— А то что? — отрывисто смеется он. — Напомню, Моррети: пока Нью-Йорк — нейтральная земля.

— Это лишь вопрос времени. Перейдешь мне дорогу — я уничтожу твои предприятия одно за другим. Вырежу твоих людей. А потом приду за тобой. Считай это первым и последним предупреждением.

Старикашка молчит, и я добавляю:

— И еще одно, Смирнов. Только попробуй приблизиться к Анастасии.

Сбрасываю вызов, но не двигаюсь с места. Если уступлю сейчас, Братва примет это за слабость. Но бизнес не объясняет, почему при мысли, что он может добраться до Насти, во мне поднимается почти неконтролируемая ярость.

Не сдержавшись, с размаху бью кулаком в стену и снова повторяю про себя: это просто бизнес.

Глава 4. Доменико

Захожу в кабинет и плотно закрываю дверь. Костяшки саднят после удара, на двух пальцах содрана кожа, но острая боль уже отступает, оставляя тупую пульсацию.

Со Смирновым я еще успею разобраться. Сначала Микеле. И я, блядь, надеюсь, что де Лука не настолько туп, чтобы заключить союз с русскими. У меня достаточно проблем без его амбиций.

Воевать одновременно с двумя семьями — значит добровольно подставить спину. Можно сколько угодно убеждать себя, что контролируешь ситуацию, пока однажды не обнаружишь пустые склады, купленных капитанов и нож между ребер. Если Братва получит доступ к неаполитанскому порту, угроза перестанет ограничиваться Нью-Йорком. Русские закрепятся в Италии и окажутся слишком близко к моим границам.

И мне самому нужен Неаполь. Сицилийские доки не рассчитаны на объемы, которые я собираюсь через них проводить. Контейнеры из Палермо таможня проверяет слишком внимательно. Запустить оттуда основной канал — все равно что самому передать властям накладные.

Через их порт ежедневно проходит такой поток грузов, что спрятать среди них несколько моих партий намного проще. У де Луки уже есть свои докеры, люди на таможне и логистические компании. Мне незачем строить систему с нуля, если можно предложить Микеле зарабатывать вместе со мной.

Опускаюсь в кожаное кресло за массивным дубовым столом, беру бутылку виски, плещу на дно стакана. Выпиваю залпом и набираю номер Микеле. Гудки тянутся раздражающе долго. Ублюдок наверняка видит мое имя и заставляет ждать.

Наконец в трубке раздается щелчок.

— Микеле, ты решил заключить сделку с Братвой? — спрашиваю вместо приветствия.

— Доменико, как быстро, — отзывается он с насмешкой. — У тебя хорошие шпионы. Или слишком болтливая невестка.

Я крепче сдавливаю стакан и на секунду представляю, как швыряю его в стену. Вместо этого медленно разжимаю пальцы и отодвигаю хрусталь подальше.

Мои люди готовы по первому приказу взяться за оружие, но я трезво оцениваю потери с обеих сторон. Победа уничтожит шанс получить безопасный маршрут через Неаполь и оставит наши семьи ослабленными перед общими врагами. Сейчас от моего самообладания зависит слишком многое, чтобы реагировать на провокации.

— Не имеет значения, кто сказал. Важно, правда ли это. Ты же понимаешь: если выберешь их сторону, ни о каком перемирии между нами не может быть речи?

— Осторожнее, Моррети. Ты говоришь так, будто оно мне нужно. Я могу получить от Смирнова куда больше.

— Даже ценой жизни своей сестры?

Я замолкаю, рассчитывая, что близняшка хоть что-то для него значит и он не поставит ее жизнь под угрозу. Но на самом деле я понятия не имею, осталась ли в де Луке хоть капля здравого смысла, или он готов списать собственную кровь со счетов ради денег и власти.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Микеле. — Порт?

Беру со стола металлическую ручку и прокручиваю между пальцами, глядя на подготовленные расчеты.

— Мой товар, твоя инфраструктура и люди на таможне. Вы получаете долю с каждой партии по вашему маршруту. Регулярный доход, доки остаются под вашим контролем, русским ничего отдавать не придется. И мы перестаем хоронить своих людей. — Делаю паузу, не желая произносить следующие слова, но, похоже, иначе до этого упрямого ублюдка не достучаться. — Ты женился. Рано или поздно появится наследник. У Марселы и Алессио когда-нибудь тоже будут дети. Ты правда хочешь, чтобы однажды им пришлось убивать друг друга?

— Не знал, что ты такой сентиментальный, — коротко смеется Микеле. — Но оставь мою жену, сестру и гипотетических детей в покое.

Упрямый ублюдок. У нас впервые за много лет появился шанс закончить бойню, а он все еще цепляется за старую вражду. Если даже это кажется ему слабостью, разговор будет куда длиннее, чем я рассчитывал.

— Называй как хочешь, — отвечаю ровно. — Марсела выбрала Алессио, и их союз дает нам возможность прекратить войну. Ты всерьез готов рискнуть сестрой и своими людьми ради сделки со Смирновым?

Микеле не сбрасывает вызов, но и не отвечает. В трубке слышно только его дыхание и далекий гул прибоя. Я даю ему несколько секунд, затем продолжаю:

— Ты думаешь, что сможешь контролировать русских. Но Смирнову всегда мало. Сегодня отдашь им часть порта, а послезавтра они купят капитанов, недовольных смертью Анджело. Будет лишь вопросом времени, когда собственные люди зарежут тебя во сне.

На том конце щелкает зажигалка, следом раздается глубокий вдох.

— А ты, конечно, не попытаешься сделать то же самое?

— Если бы собирался, мы бы сейчас не разговаривали. Я дождался бы, пока ты подпишешь договор с Братвой, а потом предложил твоим людям выбор между мной и войной на два фронта.

— Обнадеживает.

Отбрасываю ручку и сжимаю переносицу, пытаясь унять нарастающую головную боль.

— Предупреждаю один раз. Я скорее залью кровью весь Неаполь, чем позволю русским закрепиться в Италии и подойти к моим границам. Если выберешь Смирнова, уничтожу его людей, тебя и каждого, кто встанет за тебя. Даже если это разобьет сердце моей невестке.

— Ну что ж, Моррети. Уговорил, — сухо усмехается де Лука. — Я приостановлю переговоры с русскими и выслушаю твое предложение. Но не обольщайся: делаю это не ради тебя.

— Разумеется.

— И если попытаешься меня наебать, жди ответа. Я с удовольствием лично закопаю Алессио под окнами своего дома. Даже если это, блядь, уничтожит мою сестру.

За угрозу брату хочется немедленно отказаться от переговоров и отправить людей в Неаполь. Но Микеле лишь отвечает на мою жестокость своей. Сейчас это ближе всего к согласию, которое мы способны дать друг другу.

— Думаю, мы друг друга поняли.

— Более чем.

— Я вернусь в Италию через несколько дней. Встретимся, обсудим цифры и подпишем бумаги.

— Отлично, — хмыкает Микеле. — Серафина будет рада устроить праздник в честь соглашения.

— Поздравляю с женитьбой. Слышал, твоя супруга из отличной семьи.

— Я везучий ублюдок, — парирует он. — До связи, Моррети.

Завершаю звонок, кладу телефон на стол и откидываюсь на спинку кресла. Микеле согласился на встречу. Это еще не договор и даже не перемирие, однако он не подпустит русских к Италии. Уже неплохо. Теперь осталось встретиться и закрепить договоренность на бумаге.

Поздним вечером захожу в гостиную. Настя сидит на диване у панорамного окна, поджав под себя ноги, и смотрит на огни Нью-Йорка. На ней светлое платье с длинными рукавами, а волосы уложены. Со стороны она выглядит гораздо лучше, чем утром.

Останавливаюсь в нескольких шагах и негромко зову по имени, чтобы не напугать внезапным появлением. Настя все равно вздрагивает и первым делом смотрит на дверь. Замечает меня и чуть расслабляется.

— Как ты?

— Думаю, нормально, — отвечает она с осторожной полуулыбкой. — Мастера ушли несколько часов назад. Я не знала, чем заняться. Хотела убрать в комнате или что-нибудь приготовить, но прислуга не позволила.

— Тебе никто ничего не запрещает.

— А как это называется, когда мне не дают даже вымыть за собой чашку?

Подхожу и сажусь на свободный край дивана. Подушки прогибаются под моим весом, и Настя невольно качается в мою сторону. Не отодвигается, но опускает ноги на пол и выпрямляется.

От нее пахнет цветами. Ничего особенного, однако память сразу подсовывает другое лицо и комнату, залитую кровью.

Я моргаю и убеждаю себя, что просто вымотался за последние сутки. Списать все на усталость куда удобнее, чем снова думать о Софии.

— Тебе не нужно выслуживаться и зарабатывать право оставаться в моем доме, — произношу я, возвращаясь к разговору.

— А что тогда?

— Для начала перестать ждать приказов и пытаться мне угодить.

— Странно слышать это от мужчины, который купил меня на аукционе.

Я не отвечаю, и Настя несколько секунд внимательно изучает мое лицо.

— Что-то случилось? Ты выглядишь уставшим.

— Ничего. Просто вспомнил кое-что.

— Кого-то из прошлого?

— Мы собирались обсудить, чем ты будешь заниматься, — напоминаю я, меняя тему.

Она понимает отказ и не настаивает.

— Хорошо. Ты уже решил?

— Не совсем.

Ложь лишь отчасти.

Я спланировал, где она будет жить, кто станет ее охранять и с кем из моего окружения сможет общаться. Продумал все, чтобы обеспечить безопасность и держать ситуацию под контролем, но не то, чем ее занять.

— Для начала тебе нужно кое-что знать. Ты все равно скоро сама все увидишь. — Я откидываюсь на спинку дивана, давая ей немного больше пространства. — Я в Нью-Йорке временно, улаживал дела. Через несколько дней возвращаюсь домой в Италию, и ты полетишь со мной.

— По тебе заметно, что ты не американец.

— Это еще не все. Я занимаю определенное положение. На Сицилии мое слово имеет силу закона.

Ее брови сходятся на переносице.

— Ты политик? Бизнесмен? Не думаю, что десять миллионов можно потратить на незнакомую женщину с обычной зарплаты.

Я мог бы солгать, назвать легальный бизнес и отложить разговор до Сицилии. Но она все равно увидит вооруженную охрану, людей, которые называют меня доном, и правила, не имеющие отношения к обычной жизни.

— Нет. Я дон сицилийской Коза Ностра.

Анастасия неожиданно вскакивает с дивана и пятится от меня вдоль окна, к противоположному углу комнаты.

— Нет, — шепчет она, упираясь ладонями в стекло. — Нет. Только не это.

Поднявшись следом, я подхожу ближе и протягиваю руку. Настя отшатывается так резко, что спотыкается и едва не теряет равновесие.

— Я никому ничего не скажу! Клянусь. — Ее голос срывается, а плечи начинают трястись. — Только не трогайте ее, пожалуйста!

Останавливаюсь и медленно поднимаю открытые ладони.

— Кого не трогать? Скажи имя, и я смогу помочь.

Настя не замечает жеста и продолжает отступать, пока лопатки не упираются в стену. Сползает на пол, подтягивает колени к груди и начинает раскачиваться из стороны в сторону. Смотрит на меня, но взгляд пустой, расфокусированный, а по щекам непрерывно текут слезы.

Я привык решать проблемы деньгами, угрозами или приказом. Здесь ни один из этих способов не работает. Только стоять над ней и смотреть, как ее ломает от страха, я не могу.

Стоит ли подходить? В прошлый раз она подпустила меня к себе, но сейчас я для нее, кажется, и есть воплощение той самой силы, от которой она пытается спастись.

Делаю пару осторожных шагов к ней и опускаюсь на корточки.

— Я опасен, но не для тебя.

Настя продолжает раскачиваться, вцепившись в рукава у плеч. Я повторяю обещание, называю ее по имени, напоминаю, что она в гостиной. Ничего не меняется. Когда осторожно касаюсь кончиков ее пальцев, она начинает кричать.

Сразу отдергиваю руку и немного отодвигаюсь.

— Я не сделаю тебе больно. И не трону тех, кто тебе дорог.

Бесполезно. Она лишь сильнее вцепляется в рукава платья у самых плеч.

— Настя, посмотри на меня, — пробую я мягче, но мои слова не приносят никакого эффекта.

Я должен позвать врача или женщину из прислуги, кого угодно, кто знает, как действовать. Вместо этого перехватываю Настю за запястья и рывком притягиваю к груди. Она бьется в моих руках, пытаясь освободиться, и кричит еще громче. Я прижимаю ее крепче и затыкаю поцелуем.

И в ту же секунду понимаю свою очередную ошибку.

Мгновенно отстраняюсь, ожидая удара, попытки вырваться или новых слез. Но Анастасия замирает в моих руках и смотрит сквозь меня стеклянными глазами. Не пытается ни отодвинуться, ни снова закрыться руками. Грудь едва вздымается от коротких, поверхностных вдохов.

— Настя?

Ее плечи опускаются, веки медленно закрываются. Она заваливается набок, и я едва успеваю подхватить ее под затылок, прежде чем голова ударяется о паркет.

Осторожно опускаю Настю на пол, нащупываю пульс на шее и проверяю дыхание. Убедившись, что она жива, завожу одну руку под ее колени, вторую — под лопатки и поднимаюсь. В спальне укладываю Настю на матрас, поворачиваю голову набок и натягиваю одеяло до плеч.

— Прости. Я должен был найти другой способ, — шепчу я и убираю прядь волос, прилипшую к влажной щеке, стараясь не касаться кожи.

Застыв над кроватью, смотрю на свои ладони. Я решил проблему: Настя перестала кричать. Но мое присутствие сейчас не поможет ей, а сделает только хуже. Вытаскиваю телефон из кармана брюк и набираю начальника охраны.

— Врача. Женщину, — приказываю, как только он отвечает. — Срочно. И убедись, что она умеет держать рот на замке.

Сбрасываю вызов и еще несколько мгновений стою у кровати. Самое полезное, что я могу сделать, — оставить Настю в покое. Разворачиваюсь и выхожу, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре сталкиваюсь с перепуганной горничной.

— Проследи за нашей гостьей, — говорю, указывая на дверь за спиной. — Глаз не спускать. И ни при каких обстоятельствах не прикасайся к ней, пока она сама не попросит. Скоро приедет врач. Позовешь меня после осмотра.

Глава 5. Доменико

Прохожу в свою спальню и направляюсь прямиком к бару. Срываю пробку с бутылки и делаю несколько крупных глотков из горла. Виски обжигает, но не помогает забыть, как Настя сначала билась в моих руках, а потом обмякла.

С громким стуком ставлю бутылку на стойку и иду в ванную, на ходу сбрасывая одежду. Встаю под душ и до упора поворачиваю вентиль холодной воды. Ледяные струи хлещут по плечам и спине, но ожидаемого облегчения не приносят. Упираюсь ладонями в кафель, опускаю голову и снова слышу ее просьбу.

О ком Настя так просила? Кем ей угрожали, чтобы заставить добровольно согласиться на рабство? Матерью, сестрой, подругой? Ребенком?

Мексиканцам плевать на чужие жизни, их волнует только власть и деньги. Они найдут больное место и будут давить, пока человек не сломается и не перестанет сопротивляться.

Я узнаю, что именно произошло с Настей и кого она защищает. Мои люди уже ищут информацию. Рано или поздно кто-нибудь принесет имя, адрес или хотя бы зацепку, за которую можно будет потянуть.

С силой провожу ладонями по лицу и представляю человека, который довел Анастасию до такого состояния. Представляю, как переломаю ему каждую кость. А если выяснится, что ее насиловали, отрежу его член и заставлю испытать то же самое.

Но ярость сейчас бесполезна. Она только разгоняет кровь, а мне нужна холодная голова. В любую минуту появится врач, и я должен быть готов ко всему.

Шумно выдыхаю, подставляя затылок под струи, и плотно прикрываю веки. Пытаюсь думать о перелете, встрече с Микеле, документах по порту, но в голове на повторе крутится один и тот же момент: перехватываю тонкие запястья, прижимаю к груди и целую.

Внизу живота резко тянет. Несколько секунд отказываюсь признавать происходящее. Не после того, как женщина потеряла сознание от ужаса у меня на руках. Но член дергается и наливается кровью, становясь тверже.

— Какого черта… — хрипло бормочу я и с силой упираюсь руками в плитку.

Я не испытывал ничего подобного уже очень давно. За последние десять лет привык, что тело почти никогда не реагирует на женщину само по себе. Иногда удается вызвать реакцию намеренно, когда напряжение мешает думать, но она остается исключительно физиологией.

Приказываю себе успокоиться и пытаюсь сосредоточиться на боли в разбитых костяшках. Вспоминаю, как она оцепенела после поцелуя. Это должно уничтожить любую реакцию. Но ничего не выходит. Холодный душ тоже не помогает. Меня мутит от собственного желания.

Тихо выругавшись, опускаю руку и грубо обхватываю член. Не ради удовольствия. Мне просто нужно сбросить напряжение и избавиться от этого наваждения. От воспоминания о ее губах, которых я не должен был касаться.

— Cazzo! ³— ругаюсь сквозь зубы и начинаю еще быстрее двигать рукой.

Разрядка приходит резко и не приносит облегчения. Несколько секунд стою под водой, опустив голову. Поток быстро смывает с кожи все следы, но легче не становится.

Выхожу из кабины, останавливаюсь у раковины и вцепляюсь пальцами в каменный край. Поднимаю взгляд на зеркало, но вместо собственного лица вижу совершенно другое: истерзанное тело девушки, смесь крови и спермы на бедрах и пустые глаза.

Врач уезжает около часа спустя, оставив рецепты на успокоительное и констатировав банальный обморок на фоне стресса и истощения.

— Ей нужен покой, синьор Моррети. И желательно найти специалиста, который работает с последствиями насилия.

Как будто я не знаю этого без ее указаний. По крайней мере, физически с Настей все в порядке.

Ночью ложусь в своей спальне и долго смотрю в потолок. Ворочаюсь, но сон не приходит. Стоит закрыть глаза, как снова вспоминаю события десятилетней давности. Адреналин, оставшийся после сегодняшнего, не дает отключиться, и лишь на рассвете измотанное тело все-таки сдается.

Но ненадолго.

Просыпаюсь от тихого щелчка дверной ручки. Сознание еще не успевает включиться, а рука уже скользит под подушку. Снимаю пистолет с предохранителя и направляю на темный силуэт в проеме. Но тут же опускаю ствол, когда различаю длинные светлые волосы.

Настя.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — бросаю я и убираю оружие обратно.

Она не отвечает и продолжает медленно, как-то слишком ровно идти ко мне. Когда на нее падает солнечный свет из окна, замечаю в ее руке кухонный нож.

Прищурившись, внимательно слежу за каждым ее движением и жду, что она предпримет дальше. Анастасия подходит к кровати вплотную, и я подмечаю бледность лица, распахнутые веки и совершенно мутный, пустой взгляд.

Она дергает рукой, но прежде чем успевает нанести удар, я резко бросаюсь вперед. Жестко перехватываю запястье, ударяю по кисти и отбрасываю нож в сторону. Следом опрокидываю Настю на матрас и придавливаю своим весом. Пальцы по привычке тянутся к горлу нападавшего, но в последний момент я хватаю ее за предплечья и прижимаю к постели по обе стороны от головы.

— Серьезно, блядь? Решила прирезать меня после того, как я тебя спас? Это твоя благодарность?

Настя не сопротивляется: не пытается ударить коленом, вывернуть руки или хотя бы отвернуться. Просто неподвижно лежит и смотрит на меня совершенно неживыми глазами.

Чуть ослабляю давление, но не отпускаю полностью. Любого другого человека уже убил бы. Распорол от горла до паха тем же ножом, не задавая вопросов. А сейчас только тяжело дышу и не могу заставить себя сомкнуть пальцы на ее шее.

И это, черт побери, гребаная проблема!

— Настя? Ты меня слышишь?

Она медленно моргает, а сухие губы слегка приоткрываются.

— Темно…

За окном уже светает. Перевожу взгляд на ее зрачки, на расслабленные мышцы лица и понимаю: она не видит ни меня, ни комнату.

— Рассвет уже, — хмурюсь я, слегка встряхивая ее. — Очнись. Ты в моей спальне.

Настя бормочет что-то невнятное и поворачивает голову. В следующую секунду веки опускаются, тело обмякает подо мной. Несколько мгновений вслушиваюсь в ровное дыхание, ожидая подвоха. Но она не двигается.

Лунатик? Поэтому не реагировала и как будто смотрела сквозь меня?

Осторожно разжимаю пальцы и поднимаюсь на ноги. На бледной коже уже наливаются красные следы. Настя даже не морщится и крепко спит.

Если разбудить ее сейчас, не навредит ли это еще сильнее? А если продолжит спать, не попытается ли снова ударить, когда я потеряю бдительность?

— Столько гребаных вопросов и ни одного ответа, — ругаюсь себе под нос.

Если она представляет угрозу, нужно держать ее на виду. К тому же уснуть теперь все равно не выйдет.

Натягиваю черные боксеры, подбираю нож и убираю в ящик комода. Придется спрятать в доме все острые предметы и разобраться, как Настя вышла из своей комнаты, спустилась на кухню и дошла до меня мимо охраны.

Логичнее перенести ее обратно или хотя бы сесть в кресло напротив кровати, держать дистанцию и дождаться, когда она проснется. Но вместо этого накидываю на Настю плед, жестко подтыкая край так, чтобы почувствовать, если она решит встать. Сам ложусь рядом поверх покрывала и внимательно слежу за каждым ее движением.

Я не собираюсь играть в благородного рыцаря и жертвовать удобством. Именно так объясняю себе решение остаться в кровати, и игнорирую тот факт, что не хочу оставлять ее одну. Даже если теперь защищать приходится нас обоих от нее самой.

Настя действительно хотела меня убить? Или это был несчастный случай и инстинкт выживания?

Прикрываю веки всего на секунду, чтобы дать отдых горящим глазам. Спать нельзя. Я должен заметить, если она снова двинется. Но истощение оказывается сильнее.

Кровавые образы прошлого не дают покоя, но на этот раз на месте жертвы — Настя. Ее лицо, искаженное ужасом, и умоляющий взгляд.

Просыпаюсь от тяжести внизу живота и чужого тепла, прижатого к груди. Во сне мы сместились к центру кровати. Настя лежит ко мне спиной, подогнув колени, а моя ладонь покоится на ее груди. Сквозь тонкую ткань чувствую тепло ее кожи и размеренное дыхание.

Я так давно не был близок с женщиной, что все ощущается слишком остро. Неосознанно сжимаю пальцы чуть сильнее и не могу сдержать тихого выдоха.

О Иисусе! Какого хрена со мной происходит? Почему именно она вызывает такую реакцию?

Член болезненно твердый, прижат к ее бедрам. Пытаюсь списать все на утреннюю физиологию, но я точно знаю, что это самообман. Ни одна случайная женщина не заставила бы меня потерять бдительность настолько, чтобы уснуть с ней в одной постели и обнимать до самого утра. Но, несмотря на жесткий, болезненный стояк, я не хочу перевернуть Настю и раздвинуть ей ноги.

Аккуратно убираю руку и пытаюсь отстраниться. Настя издает во сне тихий протестующий звук и подается назад, потираясь бедрами о мой пах. Сделав глубокий вдох, сдвигаюсь на край матраса и встаю.

Прохладный воздух остужает кожу там, где только что прижималось ее тело. Пару часов назад она была готова меня убить, а сейчас так доверчиво жмется во сне. Одернув себя от этих мыслей, достаю чистые штаны из комода. Быстро одевшись, забираю пистолет с телефоном и выхожу в коридор, плотно прикрыв дверь.

По пути в спортзал звоню начальнику охраны.

— Уберите в доме все, что можно использовать как оружие, — сухо приказываю я. — И передай поварам, чтобы следили за своими ножами.

— Принято, босс, — напряженно отзывается он. — Что-то случилось?

— Поднимите записи с камер, — продолжаю я, игнорируя вопрос. — Я хочу знать поминутно, что именно произошло на рассвете, когда Анастасия вошла в мою комнату. Когда вышла из комнаты, куда заходила, кто был поблизости и почему никто ее не остановил.

— Будет сделано.

Завершаю вызов и открываю защищенный чат со своим консильери.

Доменико Моррети:

Ускорьте поиски.

Неро Бруно:

Сделаем. Проблемы?

Доменико Моррети:

Пока нет. Но информация нужна как можно быстрее.

И найди специалистку, которая работает с травмами после насилия.

Глава 6. Анастасия

Грохот захлопнувшейся двери вырывает меня из сна. Рывком сажусь на кровати, и перед глазами плывут темные пятна. Несколько секунд я тяжело дышу и пытаюсь понять, где нахожусь.

Яркое утреннее солнце заливает просторную комнату. Но это не моя спальня. На спинке кресла в противоположном углу небрежно брошены темные мужские брюки, и сомнений не остается: я в спальне Доменико.

Я провела ночь в его постели. Но как?

Последнее, что я отчетливо помню, — глухой стук моего пульса в ушах и признание Моррети о том, кто он. А дальше — темнота.

Торопливо осматриваю себя и с облегчением обнаруживаю, что халат по-прежнему на мне, белье тоже на месте. На коже нет чужих следов или ссадин. Подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

Между нами ничего не было. Тогда что произошло и как я оказалась здесь?

Провал в памяти означает только одно: у меня снова был приступ. Паника, оцепенение, потеря связи с реальностью. Доменико видел мою уязвимость. Видел, как я ломаюсь и перестаю контролировать себя. И наверняка решил, что я окончательно сломана, и теперь выставит меня за дверь.

Но сейчас меня пугает другое куда больше.

Большинство клиентов на подпольных аукционах — мафиози или извращенцы из высшего общества. Но зачем боссу итальянцев понадобилась я? Он уже вычислил мою настоящую фамилию и держит поблизости, просчитывая, как использовать против Братвы?

Если Доменико узнал, кто я, мне конец. Мой отчим Федор Васильев — бригадир и доверенное лицо пахана. И я слышала истории о том, насколько жестоко мафия обращается с врагами и их близкими.

Я пыталась вырваться из этого мира. Думала, что порвала с прошлым и сумела скрыться, но в итоге снова оказалась в чужой власти. На сделку я согласилась сама, потому что другого выхода не было в тот момент. Но все, что произошло потом, уже от меня не зависело. А купил меня человек, которого я должна опасаться больше всех.

К глазам подступают слезы, но я зло смаргиваю их и прижимаю кулак к губам, не позволяя панике снова взять верх. Тихий требовательный стук заставляет меня вздрогнуть.

Доменико вернулся, чтобы предъявить свои права на новую «игрушку»?

Я закрываю глаза и вцепляюсь в шелковые простыни.

Дверь медленно открывается, и кто-то уверенно приближается к кровати. Считаю каждый шаг, напрягая мышцы спины и плеч в ожидании грубого захвата и боли. Но вместо этого ощущаю осторожное прикосновение к плечу.

— Анастасия, вы в порядке? — доносится до меня мягкий, обеспокоенный голос. Совершенно непохожий на резкий, повелительный тон Доменико.

Резко вскидываю голову и вижу перед собой пожилую женщину в строгой серой форме горничной.

Это не он.

Разжимаю пальцы на простыне, но облегчение длится всего секунду. Рано или поздно он придет за мной, чтобы сломать назло Братве.

— Да, а вы… кто? — хриплю я.

— Я Элиза. Работаю в доме синьора Моррети, — представляется старушка, держа руки сцепленными перед собой. — Он хотел, чтобы я проверила, как вы себя чувствуете.

— Со мной все в порядке, спасибо, — поспешно отвечаю я, спуская ноги с кровати. — А где сам… синьор Моррети?

— Тренируется в спортзале. Он велел позаботиться о вас.

— О, хорошо. — Натянуто улыбаюсь. — Я бы хотела вернуться в свою комнату и принять душ, если можно?

Элиза улыбается в ответ, но на секунду в ее лице появляется что-то похожее на сочувствие. Не понимаю, жалеет она меня из-за произошедшего или знает о Моррети что-то, чего пока не знаю я, но выяснять это сейчас совсем не хочется.

— Конечно, — тихо отзывается она. — Но синьор Моррети просил, чтобы вы присоединились к нему на завтрак через час.

Поднявшись с кровати, я едва сдерживаюсь, чтобы не ускорить шаг, и не торопясь направляюсь в свою комнату. Только когда дверь за мной закрывается, прижимаюсь к ней спиной и медленно выдыхаю.

В ванной горячая вода смывает липкий пот и приводит мысли в порядок. В гардеробной, среди рядов купленной для меня одежды, выбираю строгое закрытое платье с длинными рукавами и высоким воротником-стойкой. Никаких декольте, открытых плеч и ключиц. Чем меньше кожи будет видно за столом с ним, тем спокойнее.

Высушиваю волосы, собираю их в тугой узел на затылке и наношу немного косметики, чтобы скрыть темные круги под глазами и болезненную бледность. Смотрю на настенные часы: до встречи с Доменико остается всего пять минут.

Бросаю последний взгляд на свое отражение в зеркале и направляюсь к выходу. Пора выяснить, что новый хозяин решил со мной делать.

Спустя пару минут стою перед массивной дубовой дверью столовой. Не давая себе времени на сомнения, толкаю створку и переступаю порог. Внутри воздух пропитан ароматом свежесваренного эспрессо и выпечки, но у меня от этих запахов лишь сводит желудок.

Доменико сидит во главе длинного стола из темного полированного дерева. На нем темная рубашка, рукава небрежно закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. В одной руке держит фарфоровую чашку, пальцы другой лениво прокручивают экран телефона. Заметив меня, он откладывает гаджет экраном вниз и наблюдает с нейтральным выражением лица.

— Доброе утро. Как себя чувствуешь?

— Я… в порядке, — с трудом выдавливаю я, останавливаясь в нескольких метрах от него.

Он задумчиво склоняет голову и не спеша изучает меня. Взгляд скользит по высокому воротнику моего платья. Я выдерживаю зрительный контакт, стараясь не показывать никаких эмоций.

— Что не так? Ты напряжена. — В его голосе звучит неподдельное беспокойство, и это сбивает с толку. На секунду он кажется мужчиной, который действительно тревожится за свою гостью.

— Я не уверена, как должна вести себя, — честно признаюсь я.

— Как обычно. Я вчера уже сказал: ты не заложница. Тебе не нужно притворяться рядом со мной.

Не спеша опускаюсь на край стула. Между нами пара метров, но даже это расстояние не дает чувства безопасности.

Он опускает чашку на блюдце и жестом указывает на стол.

— Ешь. Если не хочешь выпечку, тебе приготовят омлет или тосты. Что ты предпочитаешь?

— Меня устроит то, что есть, — тихо отвечаю я, даже не притронувшись к приборам.

Доменико чуть подается вперед, опираясь предплечьями о столешницу.

— Ты даже не смотришь на еду, Настя, и боишься сделать лишнее движение без разрешения. Чего ты хочешь?

Сжимаю пальцы под столом.

Проснуться и вернуться в свою нормальную жизнь, где нет оружия, крови и его. Где она рядом и здорова.

Но вслух произношу лишь:

— Я не знаю.

— Давай начнем с малого. Чай или кофе? Налить эспрессо?

Удивленно поднимаю на него глаза. На секунду мне кажется, что он смотрит на меня с сочувствием, но я тут же одергиваю себя. Доменико по-прежнему жестокий мафиози, который может в любой момент передумать и превратить мою жизнь в ад. Одно неверное слово — и его милость сменится гневом. Проще дать ему тот ответ, который не должен разозлить.

— Если вы прикажете выпить кофе, я выпью.

— Какого черта, Настя? — Доменико хмурится, и я вжимаюсь в спинку стула. — Почему ты ждешь, что я тебя ударю? Я, блядь, спас тебя не для того, чтобы мучить! Я не такой ублюдок, как те, что держали тебя в подвале! Сколько раз мне нужно это повторять?

— Простите, — хрипло бормочу я и сцепляю руки на коленях.

В голове я могу быть смелой и сопротивляться, но в его присутствии тело не слушается меня. Инстинкт самосохранения кричит: не зли. Замри. Согласись раньше, чем станет больно.

— Al diavolo! È troppo presto per queste stronzate! ⁴— рявкает он и резко поднимается на ноги, отбрасывая льняную салфетку на стол. — Приятного аппетита. После завтрака собери вещи. Мы улетаем в Италию.

Глава 7. Доменико

Покидаю столовую после дерьмового разговора с Настей и устало потираю виски.

К черту попытки быть мягче!

Я знал, что она меня боится, но не ожидал такой реакции. Меня в принципе сложно пронять, однако Настя справляется на отлично. Она смотрела так, будто я в любой момент схвачу со стола нож и вскрою ей горло. До того как сорвался, я даже не повышал голос: не прикасался к ней, не давил, пытался дать выбор.

И все равно она видит во мне монстра.

Может, не стоило ее забирать? Одной проблемой было бы меньше.

Возвращаюсь в спальню, где все еще держится легкий сладковатый запах ее геля для душа. Стараюсь игнорировать запах и быстро собираю свои немногочисленные вещи. Я никому не позволяю к ним прикасаться, даже Элизе, хотя она преданно служит нашей семье много лет.

Единственное исключение — Лукреция. Женщина, заменившая мне мать. Иисусе, даже представлять не хочу ее реакцию, когда я переступлю порог дома вместе с Анастасией. Но об этой проблеме подумаю позже.

Защелкнув замки чемодана, набираю пилота и приказываю готовить борт к вылету через два часа. Пора закончить дело, ради которого я прилетел в Нью-Йорк. Смирнов успел сбежать на родину, но МакЛин от меня не уйдет. Сегодня он получит последний шанс убрать наркотики с улиц и отказаться от части территории. Иначе очень скоро покинет Штаты в пластиковом мешке.

Оставляю несколько парней в доме с приказом не спускать с Насти глаз и сажусь во внедорожник к остальным бойцам.

Ирландец каждое утро проводит в своем частном спортивном центре. Узнав, чем именно он там занимается, я начал презирать его еще сильнее, но списывать МакЛина со счетов не собираюсь. Похоть и грязный бизнес не мешают ему годами удерживать людей и территорию.

Старый хрыч трахает сотрудниц прямо на рабочем месте и продает наркоту под видом спортивных добавок, подсаживая на нее клиентов центра. Вчера у человека были семья, работа и амбиции, а через несколько месяцев он готов продать кого угодно ради очередной дозы.

Опускаю взгляд на серебряные запонки — подарок Лукреции. Она всегда вбивала мне в голову, что я представляю семью и обязан выглядеть безупречно. Я стараюсь оправдывать ее ожидания, даже когда приходится пачкать руки чужой кровью.

Через полчаса машина тормозит у ворот центра. Выхожу на улицу, залитую солнцем, на ходу расстегиваю пуговицу пиджака, освобождая доступ к кобуре, и направляюсь к главному входу. Ко мне тут же стягиваются солдаты МакЛина с оружием наготове.

— Я пришел поговорить с Эдвардом, — ровно произношу я, небрежно поправляя манжету.

Старший быстро связывается по рации со своим боссом. Спустя минуту коротко кивает, и меня пропускают внутрь. Идя по коридорам центра, я внимательно осматриваюсь. Как и предполагал, посетителей нет. Только персонал и вооруженные люди на каждом посту, провожающие меня откровенно враждебными взглядами.

Просторная зона бассейна встречает духотой и отвратительной картиной. МакЛин развалился на шезлонге со стаканом виски, между его ног стоит на коленях голая девица. Но при всей показной расслабленности ирландца стоит мне переступить порог, как он тянется к пистолету, лежащему рядом. Бойцы по периметру бассейна вскидывают оружие и берут меня на прицел.

Останавливаюсь прямо посреди зала и, игнорируя оружие, направленное на меня со всех сторон, намеренно выдерживаю паузу.

— У меня мало времени, поэтому перейду сразу к делу.

МакЛин грубо отталкивает девицу в сторону, кивком приказывает исчезнуть. Пока она торопливо собирает с пола свои вещи, он свободной рукой поправляет мокрые плавки, садится ровнее и упирается локтями в колени.

— Что тебе нужно?

— Убери наркоту с моих улиц.

— А иначе что? — идиот кривит губы в усмешке, но сильнее сжимает рукоять пистолета.

— Я снесу каждую твою точку в Нью-Йорке, — спокойно предупреждаю я, не повышая голоса. — А когда у тебя не останется ни бизнеса, ни солдат, приду за тобой.

— Ты не осмелишься! — выплевывает он, подаваясь вперед.

— Ты даже не представляешь, как далеко я готов зайти, — коротко усмехаюсь я и сухо добавляю: — У тебя есть неделя, Эдвард. Иначе будь готов к последствиям.

Разворачиваюсь и неспешно направляюсь к выходу. В спину мне по-прежнему нацелены стволы, но МакЛин слишком дорожит собственной жизнью, чтобы начать прямое столкновение без подготовки.

Оказавшись в салоне машины, первым делом ослабляю узел галстука и тяжело откидываюсь на кожаную спинку сиденья.

— На аэродром, — приказываю я водителю, сверившись с часами.

Ирландец действует мне на нервы одним фактом своего существования. Его ресурсы несопоставимы с возможностями Коза Ностра, однако даже трусливая мразь способна ударить, когда понимает, что отступать некуда.

Когда мы подъезжаем к взлетной полосе, выбираюсь из внедорожника и направляюсь к ожидающему частному джету. Поднимаясь по трапу, мысленно переключаюсь на дела в Италии, но в салоне меня встречают только пилот и стюардесса. Останавливаюсь в проходе и осматриваю пустые кожаные кресла.

— Где моя гостья?

— Простите, мистер Моррети, но пока никого не было. — Девушка в синем костюме с эмблемой авиакомпании переминается с ноги на ногу. — Вы приехали первым.

Достаю мобильный и набираю Диего, который должен был сопровождать Настю. Длинные гудки идут один за другим. Сбрасываю, звоню снова и уже просчитываю худшие варианты.

Наконец связь устанавливается.

— Дон, простите… Мы уже в аэропорту, но девушка пропала, — выдавливает Диего, тяжело дыша в трубку.

Как, черт возьми, Настя без оружия, денег и связей смогла уйти от обученных солдат?

— Найдите ее немедленно. Я проверю камеры.

Сбрасываю вызов и спускаюсь по трапу, игнорируя вопросы экипажа. В административном здании толкаю дверь пункта охраны, и металлическая ручка ударяется о стену.

Двое сотрудников у мониторов вскакивают. Один тянется к кобуре, но, узнав меня, останавливается.

— Сэр, чем можем помочь?

— Мои люди приехали сюда с девушкой. Она пропала. Покажите записи с камер.

Они сразу возвращаются к компьютерам. Я встаю рядом и слежу, как один из охранников перебирает записи с нужного участка. Через несколько минут на экране появляется Настя. Она идет вдоль стены и исчезает из кадра как раз тогда, когда Диего с напарником отвлекаются на парня в глубоком капюшоне.

На случайность не похоже. Но кто организовал отвлекающий маневр? Русские решили перехватить ее прямо у меня под носом или Настя сама воспользовалась чужой помощью, чтобы сбежать от моих людей?

— Вот, сэр. Она зашла в женскую уборную. — Голос охранника заставляет меня перевести взгляд на соседний монитор.

Внутри камер нет, но коридор просматривается четко. К туалетам сворачивает тот самый парень в капюшоне. Быстро осматривается и скрывается за дверью. Он выходит слишком быстро, чтобы успеть увести сопротивляющуюся Настю. Но выстрелить и оставить ее внутри времени хватило бы.

Ублюдок в капюшоне спокойно смешивается с пассажирами. Таймер продолжает отсчитывать секунды, но Настя так и не появляется в коридоре. Ни через минуту, ни через десять.

Где она? Он с ней что-то сделал или помог осуществить заранее спланированный побег?

— Сэр? — зовет охранник слегка дрожащим голосом, глядя на меня снизу вверх с откровенной опаской.

— Скиньте все записи на мой телефон.

Выхожу из душного пункта охраны и ускоряю шаг, не обращая внимания на людей вокруг.

Я должен успеть. Я вытащил ее из одного ада не для того, чтобы потерять в другом. Когда найду человека, который посмел ее тронуть, сначала выбью из него все, что мне нужно знать, а потом лично сверну шею.

Врываюсь в женскую уборную и осматриваюсь. Прохожу вдоль ряда кабинок и распахиваю двери одну за другой. Ни следов борьбы, ни тела, ни Насти. Зато окно в конце помещения открыто настежь. В два шага оказываюсь у подоконника и выглядываю наружу, осматривая бетонную площадку внизу. Пусто. Но она не могла просто исчезнуть.

Выхожу обратно в зал, и случайные пассажиры шарахаются в стороны, уступая дорогу еще до того, как я приближаюсь. Вернувшись в офис безопасности, с порога бросаю:

— Внешние камеры со стороны технической зоны. Она ушла через окно. Ищите любое движение в этом периметре.

Охранники начинают суетиться, торопливо стуча по клавиатурам. На мониторы поочередно выводятся серые изображения с улицы. Тем временем я достаю мобильный, еще раз набираю Диего и приказываю, не дав ему вставить ни слова:

— Восточное крыло. Она не могла уйти далеко.

Сбрасываю вызов и в ожидании меряю шагами тесное помещение.

— Сэр… взгляните, — вскоре зовет мужчина, указывая на крайний экран. — Кажется, мы ее нашли.

Одновременно с его словами в руке оживает телефон, показывая имя Диего, но я игнорирую звонок.

Зернистая картинка наружной камеры показывает асфальтированную площадку возле ограждения. Настя лежит на земле, вцепившись обеими руками в ногу. Светлые волосы закрывают лицо, но по неестественно напряженной позе ясно: подняться она не может. Под ней быстро расползается темное пятно. Диего и еще двое солдат стоят рядом, окружив девушку.

Тот, кто это сделал, уже покойник.

Отрываю взгляд от экрана и смотрю на начальника смены так, что тот невольно откатывается на стуле назад, скрипнув колесиками.

— Передайте всем ориентировку на эту тварь. Он нужен мне живым.

Не дожидаясь ответа, иду к выходу и принимаю звонок.

— Босс, мы нашли ее… — быстро докладывает Диего. — Стрелок ушел за ограду, мы не успели…

— Знаю, уже иду, — обрываю я. — Вызовите врача и подгоните машину.

Вскоре толкаю плечом тяжелую дверь запасного выхода и оказываюсь на улице. Солдаты молча расступаются, освобождая дорогу. Опускаюсь на одно колено перед Настей и быстро осматриваю одежду в поисках других пулевых отверстий, но больше ничего не нахожу.

— Зажми рану! — приказываю Диего, одновременно выдергивая ремень из шлевок и продевая свободный конец в пряжку.

Затягиваю широкий ремень на бедре выше ранения. Настя вскрикивает и резко дергается. Я тяну сильнее, пока кровотечение не замедляется.

— Смотри на меня, — произношу тихо, перехватывая ее затуманенный болью взгляд. — Ты со мной. Потерпи еще немного.

— Простите… — шепчет она дрожащими губами. — Я не хотела… столько проблем из-за меня.

— Тебе не за что извиняться.

Осторожно касаюсь ее лица ладонью, испачканной в крови, стираю выступившую испарину и невольно оставляю на бледной коже смазанный след.

— Поговорим, когда все будет позади, — добавляю я. — Но человека, который это сделал, я найду. Он заплатит, клянусь.

Настя смотрит на меня с неподдельным страхом и пытается перехватить мое запястье, но ее пальцы безвольно скользят по коже.

— Нет… пожалуйста… не надо… Так будет… только хуже…

Кому хуже? Мне или ей?

Она тяжело обмякает, теряя сознание. Я вовремя подхватываю ее под затылок прежде, чем она ударится об асфальт.

Несколько раз легко хлопаю ее по щеке, но она не реагирует. Осторожно поднимаю на руки, стараясь не задеть раненую ногу.

Только не еще одна женщина в крови на моих руках.

Глава 8. Доменико

Десять лет назад.

В подвале сыро и душно. От запаха крови и плесени мутит, но отвернуться я не могу.

Брызги крови темнеют на каменной стене, тянутся по полу к матрасу в углу. Где-то рядом снова раздается удар, следом — сдавленный крик. Потом еще один. Хуже всего, что я уже начинаю привыкать к этим звукам и временами перестаю понимать, сплю или все происходит на самом деле.

Стискиваю зубы и изо всех сил тяну на себя цепи, удерживающие запястья.

Меня, будущего дона Коза Ностра, провели как мальчишку, сыграв на чувствах. И даже теперь я не могу заставить себя ненавидеть Софию — женщину, которую любил до безумия и собирался сделать своей женой.

Но мой чертов папаша решил иначе: вколол мне снотворное и запер в этом аду.

Когда я впервые очнулся здесь несколько дней назад, мои руки уже были прикованы к стене, а перед глазами разворачивалось самое отвратительное зрелище в жизни.

София стояла на коленях перед одним из наших солдат. Ее тело, которое я знаю наизусть, было покрыто синяками и ссадинами. Она плакала, давилась, но не сопротивлялась. С тех пор мне приходится смотреть, как ее накачивают наркотиками и насилуют снова и снова, пока она уже не понимает, кричит от боли или от дряни, которую ей вкололи.

Сейчас она лежит на матрасе, вся в крови и сперме, с закрытыми глазами. Ее грудь тяжело вздымается, с губ срываются звуки, которые я когда-то любил. Но все ее слова о любви были лишь холодным расчетом опытной лгуньи.

Я видел доказательства собственными глазами. По законам нашей семьи София заслужила смерть: предательство не прощают. Я повторяю это про себя, но все равно не могу сделать то, чего требует отец. Какой бы ни была ее вина, происходящее не похоже на наказание. Это пытка, устроенная для нас обоих. У меня есть границы, и поднять руку на женщину — одна из них. За отказ он заставляет меня смотреть, как Софию насилуют двое мужчин после того, как это уже сделали еще трое.

— Посмотри на нее, Доменико, — произносит отец над самым ухом, обдавая мою шею тяжелым дыханием.

Для остальных он Стефано Моррети, дон Коза Ностра. Для меня — чудовище, которого я ненавижу больше всех.

— Вот что бывает с женщинами, которые осмеливаются предать семью Моррети.

Я стискиваю челюсть и игнорирую его.

— София — агент ФБР и собиралась усадить нас всех за решетку, — продолжает он. — Пока ты искал обручальное кольцо, она передавала информацию своему настоящему мужу. Такому же федералу.

Смотрю на женщину, с которой собирался прожить жизнь, и пытаюсь найти в ее избитом лице хоть намек на опровержение. Жду хотя бы одного слова, за которое смогу уцепиться и не верить отцу. София отводит взгляд.

— Ты не имел права прикасаться к ней! Это мое дело. Я должен был сам потребовать ответов и решить, что… — Не успеваю договорить, как отец с размаху бьет меня в живот.

Сгибаюсь пополам, насколько позволяют натянутые цепи. Он хватает меня за подбородок и заставляет поднять голову.

— Я не воспитывал тебя гребаной тряпкой! Эта шлюха использовала тебя, обвела вокруг пальца и чуть не уничтожила нашу семью. Теперь она заплатит.

Стефано отпускает меня, и я падаю вперед, тяжело дыша. В глазах темнеет, но я вижу, как он подходит к Софии и дергает ее за волосы.

— Ну что, сука? Готова к следующему раунду? — ухмыляется он и свободной рукой обхватывает член поверх брюк.

— Не надо! — хриплю я, снова натягивая цепи. — Оставь ее в покое! Прекрати это дерьмо!

— Ты гребаный слабак, Доменико. Такой же, как твой брат. Ты не достоин занять мое место во главе семьи.

— Нет… — единственное, что я могу выдавить из себя.

И на секунду почти верю ему.

София издает тихий стон и безвольно роняет голову набок.

— Посмотри на меня, — приказывает он и встряхивает ее так, что клацают зубы. — Посмотри, во что из-за тебя превратился мой сын!

— Нет… — София с трудом размыкает разбитые губы. — Это не так… Я…

Она не успевает договорить. Отец бьет ее кулаком по лицу, рассеченная губа снова начинает кровоточить, и свежая кровь стекает по подбородку.

Рвусь вперед. Цепи звенят, впиваются в кости и обдирают запястья до мяса, но не пускают. Я с грохотом падаю на колени.

— Остановись! — кричу, уже не думая ни о гордости, ни о семье. — Я сделаю все, что скажешь. Только хватит!

Стефано отпускает ее волосы и начинает смеяться, одновременно вынимая ремень.

— Я ее трахну, Доменико. А ты будешь смотреть каждую секунду, пока эта шлюха принимает мой член и кончает на нем. И только попробуй отвернуться.

Снова тяну цепи, хотя запястья уже скользят от крови. В тот момент мне все еще кажется, что если соглашусь на все, что потребует отец, то смогу остановить происходящее.

Глава 9. Доменико

Спускаясь по ступеням трапа частного джета, на секунду задерживаюсь. Палермо, как всегда, встречает соленой влажностью и терпким запахом цитрусовых.

Навстречу уже идет Алессио. Невольно хмурюсь, всматриваясь в лицо брата. Для человека с его репутацией он выглядит подозрительно расслабленным и оживленным.

— Привет, старший брат.

— Ты чего такой довольный? — хмыкаю я и притягиваю его к себе, крепко хлопнув по плечу. — Неужели соскучился?

— Мы вчера с Марселой ездили в клуб, — отвечает он, не пытаясь скрыть самодовольства в голосе.

— И это не вызвало у твоей драгоценной женушки желания сдать тебя в ближайшую психушку или пристрелить на месте?

Мне хорошо известно, о каком клубе говорит Алессио и что именно он обычно там делает. Пока их с Марселой развлечения остаются за закрытыми дверями и не создают проблем Семье, мне плевать.

— Она более чем оценила, — усмехается он. — Я там VIP-комнату выкупил. Могу, кстати, поделиться, если хочешь.

— Оставь себе.

БДСМ-клубы никогда меня особенно не интересовали, даже когда секс еще приносил физическое удовольствие. Мне всегда нравилось шибари: точное натяжение джута, положение тела, полный контроль и ответственность за человека, который добровольно отдает тебе власть. Но я уже очень давно не брал в руки веревки. И уж тем более ни с кем не вступал в подобную игру.

Стоит допустить эту мысль, как перед глазами помимо воли возникает слишком соблазнительный образ Насти. Она подвешена к потолку и зафиксирована красными путами. Жесткий канат контрастирует с бледной кожей, подчеркивая каждый изгиб. Но в воображении она не пытается освободиться и не смотрит на меня так, как в Нью-Йорке. Наоборот — следит за моими руками и спокойно позволяет затягивать следующий узел, потому что знает: стоит ей сказать одно слово, и я сразу остановлюсь.

Настя мне не доверяет и даже не чувствует себя в безопасности, напоминаю я себе и отмахиваюсь от этой фантазии. Достаточно того, что беспокойство о ней оказалось слишком сильным и мешало принимать взвешенные решения. Я не имею права на ошибки.

Как только врачи сообщили, что угроза миновала, я оставил у палаты самых надежных людей, дал охране четкие инструкции и улетел домой.

— Что-то пошло не так? — негромко интересуется Алессио, изучая меня.

— Не о чем беспокоиться, — отвечаю я и направляюсь к бронированной черной «Ауди», ожидающей у края взлетной полосы.

— С возвращением, дон Моррети. — Один из телохранителей открывает дверь.

Коротко киваю и сажусь в прохладный салон. Алессио устраивается рядом на заднем сиденье.

Откидываюсь на спинку и прикрываю глаза. Почти сразу тянусь за телефоном. Хочется снова позвонить Диего и убедиться, что с Настей ничего не изменилось. Четыре часа назад врач сказал, что состояние стабильное. Этого должно быть достаточно, но рука уже тянется набрать номер снова. Откладываю телефон и заставляю себя переключиться на дела.

— Итак, какие новости? — Нарушаю затянувшееся молчание, не открывая глаз. — Вы с Неро докладывали каждый день, но теперь мне нужна реальная картина. В деталях.

Следующие полчаса, пока автомобиль мчит по извилистым дорогам Палермо, Алессио перечисляет все, что произошло за дни моего отсутствия: сделки, переговоры, мелкие стычки с конкурентами. Большую часть я уже слышал по телефону, но сейчас могу задавать вопросы, которые не стоит обсуждать по открытой линии.

Я слушаю ровный голос брата, ожидая главного. К моему облегчению, ничего действительно серьезного от меня не скрывали.

Впрочем, докладывать о каждой мелочи обязан Неро, а не Алессио. Брат терпеть не может такую рутину и обычно занимается тем, что умеет лучше: держит юг Италии под контролем и разбирается с теми, кто решил нас обмануть или предать.

Такова наша норма, суть того, чем мы живем. Алессио вовлечен в дела Семьи не меньше моего, просто решает проблемы радикальнее. Пока его методы приносят нужный результат и не подставляют остальных, я не вмешиваюсь.

Машина сбавляет ход у главных ворот поместья. Высокие бетонные стены, новейшая система безопасности и надежная охрана по всему периметру. Массивные кованые створки разъезжаются, пропуская нас внутрь. Когда автомобиль останавливается, я выхожу из салона. На ступенях главного входа меня уже ждут трое.

Высокий, широкоплечий Неро Бруно с привычно суровым лицом — мой консильери и лучший друг. После Алессио он единственный человек, которому я безоговорочно доверяю собственную жизнь и безопасность Семьи.

Чуть в стороне ждет Марсела. Я пока не доверяю жене брата полностью, но и не настроен враждебно.

И Лукреция Коппола. Пожилая женщина, которая годами прикрывала перед отцом наши с братом проделки, а сейчас жестко, но справедливо управляет всем хозяйством и персоналом в моем доме.

Она не дожидается, пока я поднимусь по ступеням. Спешит навстречу и, проигнорировав все правила субординации, заключает меня в крепкие объятия.

— Добро пожаловать домой, Доменико! Мы так по тебе скучали! — Ее голос дрожит от искреннего волнения.

На мгновение позволяю себе расслабиться и вдыхаю знакомый с детства запах лаванды, розмарина и свежего хлеба.

— Я тоже скучал, tata⁵, — негромко отвечаю я и мягко отстраняюсь.

Марсела наблюдает за нами чуть сбоку, откинув голову, и улыбается. Она чувствует себя на чужой территории свободнее многих мужчин из нашей Семьи и совершенно не пытается изображать покорность, которой от нее когда-то требовали.

Я поднимаюсь по ступеням и коротко целую ее в щеку.

— Рад тебя видеть.

— С возвращением в свое королевство, деверь, — тянет она с откровенно нахальной ухмылкой.

Слегка качаю головой и поворачиваюсь к Неро.

— Заждались тебя, Дом. — Бруно делает шаг навстречу и протягивает руку. — Ты же вроде должен был прилететь с компанией?

О существовании Анастасии в семье знает только Неро. Я предпочел бы оставить эту информацию при себе, но он бы все равно узнал. Пришлось рассказать, как Настя оказалась рядом со мной. Бруно уже успел предельно ясно дать понять: я совершил ошибку, которая рано или поздно обойдется мне слишком дорого.

— Планы изменились, — отрезаю я и сжимаю его ладонь чуть сильнее, предупреждая не продолжать при остальных.

— Мальчики, дела подождут, а сейчас — обедать! — властно заявляет Лукреция и громко хлопает в ладоши, переключая внимание на себя. — Доменико только с самолета, и я не позволю вам с порога заниматься своими темными делишками.

Она бросает на Бруно строгий взгляд. Мой консильери, одного имени которого достаточно, чтобы люди в Палермо начинали нервно оглядываться, усмехается и покорно склоняет голову. В этом доме даже самые опасные люди Коза Ностры не спорят с Лукрецией, когда дело касается семейных традиций. Особенно ее кухни.

— Идем, Дом. — Неро по-дружески обнимает меня за плечи и подталкивает к открытым дверям. — Твоя tata три дня не отходила от плиты, готовя каннеллони. И не вздумай отказываться, а то она нас всех накормит аранчини, пока не лопнем.

— Хорошо-хорошо, — бормочу я и следую за ним.

Лукреция тут же оказывается рядом и берет меня под локоть.

— Одни кости остались, — ворчит она, оглядывая меня так, словно я вернулся с войны, а не из-за океана. — Совсем себя не бережешь.

— Пощади старика, Лукреция, — усмехаюсь я на ходу. — После Штатов мой желудок отвык от нормальной еды.

Она возмущенно цокает языком:

— Какой старик, Доменико! Святая Мадонна, тебе давно пора привести в дом жену и дать семье наследников. Вот тогда и поговорим о старости. А пока ты просто упрямый мальчишка.

Я чувствую, как Неро едва заметно напрягается рядом. Позади над нами тихо смеются Марсела и Алессио.

Замедляю шаг и качаю головой, давая понять, что разговор закрыт.

Женитьба не вызывает у меня никакого трепета, а разговоры о наследниках обычно хочется закончить еще быстрее. Узы брака, семейные хлопоты — все это для меня чужой мир, который я предпочитаю наблюдать со стороны.

Когда на твоих плечах лежит ответственность за жизни сотен людей и судьбу целого клана, любовь делает тебя слабым и уязвимым. Любая привязанность — мишень, в которую обязательно ударят враги, как только захотят поставить тебя на колени.

И все же, переступив порог, представляю здесь Настю, что чертовски раздражает. Лукреция наверняка попытается ее откормить и за первым же обедом бесцеремонно выяснит все о ее жизни. Алессио изучит досконально, пытаясь понять, почему я привез ее в дом, а Неро не поверит ни одному слову, пока не проверит сам.

Скорее всего, боялась бы их так же, как меня.

«Она бы в ужасе сбежала. И правильно бы сделала, — ехидно бросает внутренний голос. — Ты не заслуживаешь ни ее, ни прощения за свое прошлое. Ты не смог спасти Софию. Так зачем подвергать Настю той же участи?»

София лгала и использовала меня, но это не меняет того, что я обязан был вмешаться и вытащить ее из подвала.

Я должен быть лучше отца, а не таким же чудовищем, как он.

Глава 10. Анастасия

Открываю глаза и не сразу понимаю, почему так тяжело даже пошевелиться. Стоит попытаться повернуться, как нога начинает ныть под плотной повязкой. С момента ранения прошло четыре дня. Почти два из них не помню, а сегодня я впервые просыпаюсь не в больничной палате, а в спальне пентхауса.

За окном еще сыро, а в квартире тихо. Вчера меня привезли сюда после того, как врач разрешил покинуть клинику. Домашняя обстановка должна успокаивать, но знакомая комната не дает забыть: я все еще пленница.

Когда я окончательно пришла в себя, Диего, которому поручили меня охранять, сообщил, что его босс улетел на Сицилию. Неотложные дела не позволили Доменико дождаться моего пробуждения. Зато он оставил достаточно людей, чтобы я ни на минуту не оказалась без присмотра.

У двери палаты круглые сутки дежурили солдаты, а пожилой врач приходил несколько раз в день: осматривал рану, менял повязку, проверял температуру и следил, чтобы не началось воспаление. После выписки он продолжает приезжать в пентхаус.

На тумбочке рядом с кроватью стоят лекарства, бинты и антисептик. Диего появляется строго по часам, приносит еду, следит за таблетками и не позволяет вставать без помощи. Обезболивающее приглушает боль, но, к сожалению, не помогает справиться с тревогой.

Я не знаю, что будет дальше.

Доменико пугает меня, но после произошедшего все стало сложнее. Он нашел меня, остановил кровь и не позволил Петру закончить начатое. Рядом с итальянцем брат вряд ли решится приблизиться снова — а если попробует снова, люди Доменико смогут его остановить.

Но Моррети уехал. Бросил меня, как и все остальные. Наверное, я стала слишком неудобной.

Опять задаюсь вопросом, который преследует меня всю жизнь: что со мной не так? Но ответа по-прежнему нет.

У Доменико были причины оставить меня здесь. В аэропорту я скрылась от его людей, ничего не объяснив. Следовало предупредить охрану, но стоило увидеть Петра, и я перестала соображать. Все, о чем могла думать: сбежать и спрятаться раньше, чем он доберется до меня.

До сих пор не понимаю, как Петр меня нашел и зачем. Вряд ли моя «семья» внезапно забеспокоилась о моей судьбе. Когда в зале наши взгляды встретились, на его лице не было ни удивления, ни сомнений. И я сразу поняла, что он пришел за мной.

Убить собственную сестру.

Впрочем, для Петра я никогда ею не была.

Он — родной сын моего отчима, Федора Васильева, правой руки пахана. Законный, нужный, свой. И один из самых опасных убийц Братвы. А я — дочь Марии от другого мужчины. Жалкое ничтожество, как меня называл Федор.

Когда Петр выстрелил, пуля пробила ногу, и я рухнула на холодный бетон. Он уже шел ко мне, но что-то заставило его скрыться. Вскоре появились солдаты Доменико, а затем и сам Моррети.

Перед тем как потерять сознание, я успела рассмотреть его лицо. В голубых глазах было что-то, чего раньше не замечала. Страх не успеть? Ярость на того, кто меня ранил. Я уже не уверена, что могу отличить одно от другого.

Сейчас легче поверить, что показалось. Я и раньше принимала крохи чужого внимания за доказательство собственной нужности, а потом дорого платила за ошибку.

После того как Федору прислали конверт с моими обнаженными фотографиями в постели с мужчиной, он выгнал меня и запретил матери со мной общаться. За один день я стала изгоем.

Хотя для меня это было не ново.

Всю жизнь со мной обращались как с грязью. Когда в дом приходили обычные гости, меня заставляли притворяться прислугой. Если приезжал кто-то из Братвы, прятали подальше — лишь бы никто не узнал о бастарде и измене матери. Я научилась бесшумно ходить по дому и не задавать вопросов.

Территорию особняка я почти не покидала и занималась с репетитором. Весь мой мир состоял из матери, Петра и равнодушных домработниц. За воротами не было ни друзей, ни места, куда можно прийти без разрешения.

Мама в редкие минуты, когда позволяла себе быть ласковой, шептала, что я точная копия своего отца. Вот только имени этого человека я так и не узнала.

Но я не виновата ни в измене матери, ни в том, как появились те злосчастные фотографии.

Единственная попытка тайком выбраться в клуб обернулась катастрофой. В напиток что-то подмешали, а позже несколько мужчин жестоко сломали меня. Снимки сделали там, пока я находилась в беспомощном состоянии и не могла защититься. Позже я пыталась объяснить это отчиму, умоляла хотя бы выслушать, но он даже вникать не стал.

После той ночи каждое следующее решение принимал кто-то другой. Меня выгнали, использовали, продали — одно тянуло за собой другое, пока я не оказалась в рабстве. Чтобы не сойти с ума и не сломаться окончательно, пришлось научиться возводить стены. Не возвращаться к некоторым воспоминаниям. Не оглядываться. Не изводить себя наивными фантазиями о том, как все могло бы сложиться иначе.

И все же одно воспоминание все равно находило меня. Где бы я ни находилась.

Маленькая девочка с пшеничными волосами и глазами цвета васильков.

Ради нее я не имею права сдаться.

Зажмуриваюсь и пытаюсь взять себя в руки. В тишине раздается монотонная вибрация, и я резко открываю глаза. На прикроватной тумбочке дрожит телефон, а на экране светится незнакомый номер. Диего оставил его вчера, сказав, что я смогу связаться с ним или врачом, если что-нибудь понадобится.

Несколько секунд я просто смотрю на экран.

Петр не мог узнать этот номер. Наверное.

Мобильный замолкает, но почти сразу начинает звонить снова. Беру его прежде, чем успеваю передумать, и нажимаю кнопку ответа.

— Алло?

— Настя, — раздается знакомый голос с итальянским акцентом. — Как ты себя чувствуешь?

Доменико.

Невольно выпрямляюсь, и движение сразу отдается болью в ноге. Морщусь и осторожно прислоняюсь спиной к изголовью.

— Нормально. Насколько это возможно.

— Хорошо, — отвечает он после секундной заминки. — Врач сказал, что восстановление идет без осложнений.

— Да, он приезжал вчера вечером. Сказал не вставать самостоятельно, вовремя принимать лекарства и не трогать повязку.

— Слушай его и выполняй все рекомендации. — В его тоне нет угрозы, но это все равно звучит как приказ.

— Диего и так следит за каждым моим шагом, — устало выдыхаю я. — А горничные бьют по рукам, не давая ничего сделать.

— Это их работа.

Перевожу взгляд на лекарства, выстроенные в аккуратный ряд. Его люди действительно обеспечили мне безупречный уход и безопасность. Но, как только что сказал сам Доменико, это их работа.

— Почему ты уехал? — спрашиваю я, прежде чем успеваю прикусить язык.

Моррети не сразу отвечает, я уже жалею о вопросе. Рабыни не имеют права задавать вопросы.

— У меня дела, которые нельзя было перенести, — ровно произносит Доменико. — Завтра встречаюсь с главой другой семьи.

Вспоминаю разговоры, которые иногда слышала в доме Федора: Коза Ностра, Каморра, союзы, территории, предательства. Тогда я старалась не вслушиваться, чтобы случайно не узнать то, чего знать не следовало. Но все равно успела кое-что узнать.

— Это опасно?

— Ты за меня переживаешь?

Хочу отмахнуться и соврать, что просто интересуюсь из любопытства. Или хотя бы напомнить, что от его безопасности зависит и моя судьба: если с Доменико что-нибудь случится, меня могут вернуть в рабство и продать какому-нибудь сумасшедшему. Все это правда, но ни одна причина не объясняет, почему я жду его ответа, сжав телефон обеими руками.

— Да… — признаюсь я, ненавидя то, насколько сильно теперь от него завишу.

— Неожиданно, — произносит он тише. — Но я ценю твою заботу.

— Просто… — я запинаюсь, не зная, как закончить фразу, и сдаюсь. — Забудь. Не обращай внимания.

— Я не сказал, что мне это не нравится.

Он говорит спокойно, не давит и не требует немедленных ответов. От этого становится только сложнее понять, чего от него реально ожидать.

— Так встреча опасная или нет?

На другом конце слышится тяжелый вздох.

— Да. Но я не иду туда без подготовки. И у меня есть аргументы, которые этот человек не сможет проигнорировать.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Отдыхай, Настя, — обрывает он, возвращаясь к сухому деловому тону. — Тебе сейчас нельзя волноваться.

— Хорошо…

— Как только врач разрешит перелет, Диего привезет тебя на Сицилию, — продолжает Доменико уже серьезнее. — Здесь тебя будет сложнее найти. И мы найдем, чем тебя занять.

Безопаснее? На Сицилии? Рядом с главой Коза Ностра?

Но Петр нашел меня на другом конце света и может сделать это снова. Как бы ни пугал Доменико, его люди встали между мной и братом — и не отступили после первого выстрела.

— Ты хочешь, чтобы я жила в твоем доме?

— Пока ты принадлежишь мне — да.

Правильно. Какой бы заботой он это ни прикрывал, для него я все еще собственность.

— А через год? Ты меня отпустишь?

— Да. Когда срок закончится, я не стану удерживать тебя против воли. Я держу слово.

Хочется ему поверить, но это опасно. Если позволю себе расслабиться и привыкну к мысли, что Доменико не лжет, однажды он тоже может меня уничтожить.

— Когда приедешь, я покажу тебе виноградники, — неожиданно добавляет Моррети. — Скоро начнется сбор урожая.

Несколько секунд пытаюсь понять, как от моей свободы мы перешли к винограду. Доменико явно уводит разговор в сторону, а выяснять причины нет желания.

— Ты сам там работаешь?

— Нет, — негромко смеется он. — Для этого у меня есть люди.

— Тогда не понимаю, чем ты хвастаешься.

— Тем, что они мои.

Я закатываю глаза, хотя он этого не видит.

— Разумеется.

— Тебе понравится.

Мы оба замолкаем. Странно, но пауза не заставляет лихорадочно подбирать правильные слова. Просто слушаю тихий шум на другом конце провода и думаю о том, что он находится за тысячи километров, но все равно позвонил мне.

— Я хочу знать, от кого ты бежала в аэропорту, — произносит Доменико, и голос сразу становится жестче.

— Не могу, — отвечаю я почти шепотом.

— Пока не можешь или вообще не собираешься рассказывать?

Смотрю на забинтованную ногу и вспоминаю лицо брата в толпе.

— Пока.

— Хорошо. Не по телефону и не сегодня. Мои люди уже многое узнали о Петре. Но остальное я должен услышать от тебя, а не из чужого отчета.

Моррети уже знает имя. Возможно, выяснил и то, кем Петр мне приходится. Но остальное пока принадлежит только мне, и я не готова отдать последнюю часть себя, которую еще могу спрятать.

— Возможно, скоро смогу все рассказать, — произношу осторожно.

— Буду ждать.

На заднем плане раздаются мужские голоса, а затем совсем близко смеется молодая женщина. Я невольно прислушиваюсь.

Как же глупо.

Он не обязан быть один. У него есть семья, подчиненные, женщины. Одна из них вполне может сейчас сидеть рядом и недоумевать, зачем Доменико тратит время на разговор с рабыней. Тут же одергиваю себя: его окружение меня не касается.

Кто-то обращается к Моррети по-итальянски. Он отвечает резко, я не понимаю слов, но собеседникам хватает нескольких фраз, чтобы замолчать.

— Мне пора, — возвращается он к нашему разговору уже спокойнее. — Позвоню завтра.

— Хорошо.

Он будто ждет чего-то еще, а я не понимаю, что требуется сказать. Логичнее всего попрощаться и закончить разговор.

— Береги себя, — произношу я вместо этого.

Доменико молчит всего секунду.

— Ты тоже.

Звонок обрывается, но я продолжаю смотреть на погасший экран. Разговор ничего не изменил: я по-прежнему несвободна и полностью завишу от решений Моррети.

Но теперь его отсутствие не кажется таким окончательным.

Возвращаю телефон на тумбочку, осторожно откидываюсь на подушки и закрываю глаза. Ловлю себя на том, что уже жду следующего звонка, и это тревожит.

Глава 11. Доменико

Опускаю телефон экраном вниз на дубовую столешницу. Тихое «береги себя», сказанное Анастасией на прощание, не выходит из головы. Как будто ей и правда есть дело до того, что со мной случится. Но то, что я вообще цепляюсь за эту фразу, — уже ошибка.

Алессио и Неро, как всегда появившиеся не вовремя, смотрят на меня с нескрываемым любопытством. С ними еще и Марсела. Она устроилась на подлокотнике кресла мужа и явно не собирается пропускать представление.

— Хватит пялиться, — бросаю им, растирая висок. Головная боль не проходит уже несколько дней и сейчас снова усиливается. — У вас других дел нет, кроме как лезть в мою жизнь?

— Не будь занудой, Дом, — фыркает Алессио и кладет руку на талию жены. — Ты знаешь, как мы любим твои тайны. Особенно когда в них замешана женщина. Как ее зовут?

— Отвали.

— Настолько зацепила? — подхватывает Неро. — Ты, похоже, из-за нее вообще забыл о делах семьи.

— О делах семьи, — сухо повторяю я. — Вот именно о них я и думаю каждую секунду. В отличие от вас. Какого черта вы здесь забыли? Алессио, тебе разве не нужно развлекать жену? — Киваю на Марселу, и та едва заметно напрягается, но молчит. — Или ты уже успел ей надоесть?

— Завидуешь, fratello? — лениво тянет брат.

На мгновение всерьез прикидываю, не пустить ли ему пулю в лоб. Кто меня осудит? Разве что Марсела, которая останется вдовой.

Вместо ответа поворачиваюсь к Неро.

— Зачем вы здесь?

— Пытаешься уйти от разговора? — усмехается он, перекатывая в пальцах серебряную зажигалку. — Не хочешь рассказать о незнакомке, которая сейчас, полагаю, любуется утренним Нью-Йорком из твоего пентхауса?

— Либо говорите по делу, либо проваливайте.

— Как скажешь. — Друг пожимает плечами.

Алессио опускает ладонь на бедро жены и коротко похлопывает.

— Оставь нас.

Марсела без лишних вопросов кивает и выходит из кабинета, плотно закрывая за собой дверь. Только после щелчка замка брат снова смотрит на меня.

— У нас снова появился предатель, — отзывается он уже без прежней насмешки.

— Кто? — коротко спрашиваю я и почти чувствую благодарность.

— На днях Сальваторе заметил, как один из наших покидал территорию с сумкой, набитой деньгами, — произносит Неро. — Решил, что это очередное поручение. А вчера выяснилось, что с одного из наших предприятий пропала крупная сумма. Тогда он вспомнил о сумке.

— Имя?

— Джованни. Солдат Мессины.

Щенок. Я лично забрал его с улицы, дал статус, защиту и заработок в Семье. Похоже, зря.

Алессио довольно ухмыляется, ожидая приказа, который развяжет ему руки.

— Верни деньги, а потом убей его. Быстро.

— Скучный ты, Дом. — Он разочарованно качает головой. — Где твоя фантазия? Одного трупа мало. Нужно преподать урок тем, кто до сих пор не понял: предательство в нашей Семье не прощают.

Кровь ничего не исправит, а лишь подтвердит то, что я и так знаю: никому нельзя верить.

— Верни деньги, — отрезаю я. — А потом делай с ним что хочешь. Пытай, убей, скорми рыбам. Мне плевать. К утру труп должен лежать у моих ног. Если это все — оставьте меня в покое, блядь.

Алессио молчит, и, кажется, до него доходит, что сейчас меня лучше не трогать. С чужими эмоциями у брата всегда было херово. Отец слишком долго вбивал в нас, что чувства делают тебя слабее, а привязанность дает врагу удобную мишень.

После возвращения Марселы в нем действительно что-то изменилось, но пока это касается в основном ее. Со мной он ограничивается короткими вопросами, да и то в редких случаях. Между нами по-прежнему остаются недосказанность и тайны прошлого, которые мы предпочитаем не трогать.

В его темных глазах, слишком похожих на отцовские, на мгновение появляется беспокойство. Алессио изучает мое лицо, затем коротко кивает и направляется к выходу.

Мы с Неро остаемся вдвоем. В отличие от брата, он всегда замечает перемены в моем состоянии и не собирается отступать только потому, что я ясно дал понять: разговор окончен.

— Я не в настроении для допроса, — предупреждаю, прикрывая глаза.

— Ты же понимаешь, что мы шутим? — В голосе нет и намека на веселье. — Но все знают, что ты не подпускаешь к себе женщин. И ни я, ни Алессио не знаем, в чем причина. Теперь какая-то девушка живет в твоем пентхаусе, и ты, судя по всему, собираешься перевезти ее сюда. Это вызывает вопросы. И не из любопытства, Дом. Мы беспокоимся.

Поднимаю веки и смотрю на лучшего друга. Мы знакомы с детства, прошли вместе через слишком много дерьма. Впрочем, дело не только в его наблюдательности. Кто-то из солдат уже успел доложить консильери обо всем, что происходило в Штатах.

— Чертовы сплетники!

— Я должен быть на шаг впереди, чтобы вовремя прикрыть твою спину, Доменико, — парирует он. — Поэтому да, я поговорил с парнями, которые летали с тобой. Они рассказали, что девушка должна была вернуться вместе с вами, но ее ранили, и ты оставил ее в Нью-Йорке под защитой.

— Это не имеет значения, — отмахиваюсь я.

— Ты изменился. Стал более… рассеянным.

— Я не спал несколько суток. Любой станет рассеянным.

Неро подается вперед, опираясь локтями на колени, и понижает голос:

— Причина в том аукционе? Ты же знаешь, никто из нас тебя не осудит.

— Даже если так, это не твое дело! — рявкаю я. — Девушка не представляет угрозы. Между нами ничего нет. Я просто помогаю ей.

Черт возьми. Почему я вообще перед ним оправдываюсь?

— Сделаю вид, что поверил. — Неро откидывается на спинку кресла и скрещивает руки. — Давай сменим обстановку. Съездим в Сад, выпьем?

— Не сегодня. — Я качаю головой.

— Ты сам не раз говорил, что проблемы никуда не денутся, — напоминает друг, используя против меня мои же слова. — И Мирелла наверняка обрадуется твоему появлению.

Владелица Сада знает мои границы лучше остальных. Идеальная «нижняя»: принимает любые условия игры и, в отличие от других, не ищет привязанности, на которую я больше не способен. С ней все всегда было просто и предсказуемо. И сейчас именно этого мне и не хватает.

Возможно, Неро прав.

Мне нужен знакомый порядок, в котором каждое действие оговорено заранее. Заодно Неро убедится, что со мной все в порядке, а я хотя бы на несколько часов перестану думать об испуганных глазах Насти и очередном предательстве.

— Ладно, — соглашаюсь я и поднимаюсь из-за стола. — Вечером.

Решение принято. Только легче от него почему-то не становится.

Поздней ночью наш черный «Бентли» тормозит у клуба, и Неро первым выбирается наружу. Едва мы пересекаем порог главного зала, нас накрывает смесь запахов дорогого алкоголя, пряностей и женских духов.

— Уверен, Мирелла уже знает, что ты здесь, и быстро приведет тебя в чувство, — усмехается он, пока мы пробираемся сквозь толпу к VIP-ложам. — Не зря же она твоя фаворитка.

Я не отвечаю и иду дальше. Вокруг стробоскопы выхватывают из темноты лица посетителей и женские силуэты у шестов, а музыка бьет по вискам в такт головной боли.

— Как же я люблю это место. — Друг оглядывается и кивает куда-то в сторону. — А вот и твоя красавица.

Мирелла появляется прямо из завесы искусственного тумана. Розовые пряди уложены набок, открывая шею, черное платье облегает фигуру и подчеркивает ровный загар. Она собирает взгляды половины зала, но направляется ко мне.

— Доменико, мой любимый гость, — мурлычет она, останавливаясь в шаге от меня, и целует в обе щеки, не касаясь кожи. — Как я рада тебя видеть.

— А меня? — тянет Неро, оглядывая зал.

Она поворачивает голову к нему и чуть кривит губы.

— Не ревнуй, милый. Боюсь, сегодня мне твое внимание все равно не светит. Твоя девочка будет на главной сцене.

— Скоро ее выход? — Друг мгновенно теряет к нам интерес.

Не только у нас с Алессио есть заскоки. Неро давно одержим своим «ангелом»: ни разу к ней не прикоснулся, но следит за каждым выступлением здесь и в театре Массимо.

— Пять минут.

Кивнув мне, Неро растворяется в толпе, расталкивая людей плечами. На сегодня он точно для меня потерян.

Хозяйка Сада улыбается и провожает меня вглубь ложи.

— Налить виски?

Киваю и опускаюсь на кожаный диван. Мирелла отходит к барной стойке за бутылкой, и даже сквозь грохот басов я слышу звяканье стекла. Возвращается, ставит бокал передо мной и садится рядом.

— Ты давно не появлялся. У тебя все хорошо?

— Много дел, — сухо отвечаю я и делаю глоток напитка.

— Как давно ты не спал?

Она замечает слишком многое для женщины, с которой меня связывают только заранее оговоренные правила. К моему огромному сожалению, Мирелла знает: когда напряжение становится невыносимым, у меня начинаются проблемы со сном.

Последний раз я нормально спал в то утро, когда Настя пришла в мою спальню с ножом. С тех пор не могу сомкнуть глаз дольше чем на час.

— Неважно. Я здесь не для разговоров.

— Доменико, ты можешь мне доверять.

Резко ставлю бокал на журнальный стол и смотрю ей в лицо, задерживаясь на губах, способных заинтересовать почти любого мужчину, но только не меня.

— Я уже говорила, — начинает Мирелла, — но чертовски жаль, что ты не разрешаешь целовать тебя по-настоящему.

Она прижимается бедром к моей ноге, касается губами шеи и скользит пальцами по коже.

— Если ты настроена только болтать, не трать мое время, — обрываю ее, перехватываю запястье и отвожу руку.

— Хорошо. Я знаю, что тебе нужно, — усмехается она и ведет меня к скрытой в стене двери.

В игровой горит только несколько торшеров, оставляя большую часть комнаты в полумраке. Мирелла подходит к массивной деревянной платформе в углу, проводит ладонью по гладкой поверхности и выдвигает ящик с веревками и игрушками.

— Обычный набор? Или хочешь попробовать что-то новое?

— Классика.

Она достает несколько мотков джута и протягивает их мне, затем стягивает платье через голову. Оставшись в черном кружевном белье, послушно ложится на платформу и шепчет с легкой дрожью:

— Доменико, я готова.

Киваю, пропускаю веревку вокруг ее запястий и фиксирую руки над головой.

— Нормально? — спрашиваю, закончив узел «стремя», и проверяю пальцами, не пережата ли кожа.

— Да. Я доверяю тебе.

С каждой новой петлей дыхание Миреллы становится глубже и чаще. Чужая добровольная покорность наконец вытесняет из головы мысли о Насте.

— Сильнее, — просит она, не открывая глаз.

Перекидываю свободный конец через бедра и усиливаю натяжение. Скользнув ладонью по коже к животу, чувствую, как Мирелла отзывается на малейшее прикосновение. Пропускаю веревку между ее ног и закрепляю у клитора, чтобы при каждом движении давление усиливалось.

— Ты знаешь, как сделать мне хорошо… — выдыхает она, прогибаясь в пояснице.

— Поэтому ты и играешь только со мной, — отвечаю я, не отрываясь от работы.

Формирую чашеобразную обвязку на груди, постоянно проверяя натяжение. Мирелла безоговорочно следует каждому указанию, и это дает то самое чувство власти, за которым я пришел.

Но, глядя на нее, не ощущаю ничего, кроме ответственности безопасно закончить начатое. Я могу довести Миреллу до оргазма, но между нами все равно останутся лишь правила. Ничто в этой комнате не заставит меня захотеть ее.

— Доменико… — срывается с ее губ хриплый шепот.

Моргаю несколько раз и вдруг на месте Миреллы вижу Настю. Не испуганную и сломанную, а связанную по собственному желанию. Член твердеет от одного только гребаного образа, в разы сильнее, чем от прикосновений женщины, которая сейчас лежит передо мной.

Резко отшатываюсь от платформы и трясу головой, пытаясь избавиться от видения.

— Доменико? — зовет Мирелла, глядя на меня с беспокойством. — Что-то не так?

— Мы закончили, — хрипло отвечаю и сразу начинаю развязывать обвязку, первым делом освобождая запястья и проверяя чувствительность пальцев.

Освободившись, она садится и потирает покрасневшую кожу.

— Кто бы она ни была… надеюсь, ты сможешь подпустить ее ближе.

Я собираю веревки, убеждаюсь, что Мирелла в порядке, и выхожу из игровой, а вскоре и из клуба.

Прохладный ночной воздух обжигает лицо, но я едва его чувствую. Достаю телефон и пишу Диего: «Поговори с врачом. Если он разрешит перелет — подготовь самолет».

В Нью-Йорке сейчас пять вечера. Даже если врач даст разрешение сразу, Настя окажется на Сицилии только завтра днем. У меня есть ночь, чтобы взять себя в руки и, если повезет, хотя бы немного поспать. Потому что, когда она прилетит, мне понадобится весь самоконтроль, который у меня еще остался.