Читать книгу: «Жнец и Воробей»

Name: Жнец и Воробей
Author: Бринн Уивер
ISBN: 978-5-04-233725-3

Бринн Уивер

Шрифт:

Brynne Weaver

SCYTHE & SPARROW (Book#3 in The Ruinous Love Trilogy)

Cover design by Qamber Designs

Предупреждения

Прошу обратить внимание: «Жнец и Воробей» – это черная романтическая комедия. В ней есть над чем посмеяться, но некоторые эпизоды могут показаться излишне смелыми! Пожалуйста, читайте осознанно. Если представленный ниже список вызывает у вас вопросы, не стесняйтесь писать мне на сайте brynneweaverbooks.com или в социальных сетях (наиболее активна я в Инстаграме¹ и Тик Токе).

– И снова глазные яблоки. Может, это вас как-то утешит, но я понятия не имею, почему продолжаю их везде пихать. На самом деле тема с глазами пугает меня до усрачки.

– А заодно и веки. Да, мы дошли и до них.

– Не уверена, что сильно испортила сахарную вату. Так, немножко осквернила.

– Сосиски и/или хот-доги.

– Использование строительного степлера не по назначению.

– Еноты-наркоманы – ваш триггер? Обсудим!

– Клоуны.

– Сексуальные клоуны.

– Медицинская тематика: серьезные повреждения, открытые переломы, колотые раны, кровотечения, больницы, хирургические операции.

– Насаживание на кол. Не в сексуальном смысле, хотя… да, и в нем тоже.

– Упоминание о домашнем физическом насилии (без описания), психологическое/физическое насилие, сексуальные домогательства, угрозы, унижения, мизогиния.

– Раненая собака – но если вы читали «Мастера и Жаворонка», то уже знаете: с Бентли все будет хорошо! Этот красавчик-ворчун просто не может умереть.

– Упоминание о пренебрежении родительскими обязанностями и жестоком обращении с детьми (без описания).

– Многочисленное оружие и острые предметы, включая ножи, пистолеты, бейсбольные биты, железные крюки и кожевенный резак, – но, я думаю, вы уже привыкли.

– Подробные описания секса, включая (но не ограничиваясь) игрушки для взрослых, кинк на дикий секс, кинк на сперму, анальный секс, грубый секс, публичный секс.

– Много ругательств, включая так называемые «богохульства». И не говорите, что вас не предупреждали!

– Много ран и смертей… но, наверное, так и должно быть, ведь это книга о любви врача и серийной убийцы.

Если вы любитель пропускать эпилоги, смиренно прошу сразу: сделайте исключение! В конце никто не родит и даже не забеременеет, но будет парочка других сюрпризов, и поверьте, вы пожалеете, если забьете на них! «Ага, помним-помним твое мороженое! – скажете вы. – И пиццу тоже, и смузи с пивом и кальцием!» Согласна, было дело – но на этот раз просто поверьте, ха-ха!

Для тех, кто после «Палача и Дрозда» и «Мастера и Жаворонка» сказал: «Ну ладно, мороженое мы выдержали, пиццу тоже – как-нибудь и дальше справимся» – наши люди! Эта книга – для вас!

Плейлист

Глава 1. Туз Кубков

Handmade Heaven, MARINA

The Inversion, Joywave

Глава 2. Обещание

Mess Is Mine, Vance Joy

Fight to Feel Alive, Erin McCarley

Глава 3. Застряла

Lost & Far from Home, Katie Costello

My Heart, The Perishers

Глава 4. Принцесса прерий

The Daylight, Andrew Belle

Next Time, Greg Laswell

Silenced By the Night, Keane

Глава 5. Недосказанное

Traveling at the Speed of Light, Joywave

Never Be Alone, The Last Royals

In a Week, (feat. Karen Cowley) Hozier

Глава 6. В тени

Orca, Wintersleep

Look After You, Aron Wright

Darker Side, RHODES

Глава 7. Та-дам!

Man’s World, MARINA

Fun Never Ends, Barns Courtney

Глава 8. Если вдруг что

Roses R Red, CRAY

Shutdown, Joywave

Minuet for a Cheap Piano,

A Winged Victory for the Sullen

Глава 9. Петельки

You Haunt Me, Sir Sly

Evelyn, Gregory Alan Isakov

Reflections, TWO LANES

Глава 10. Ренегат

Every Window Is A Mirror, Joywave

Is It Any Wonder? Keane

San Francisco, Gregory Alan Isakov

Глава 11. Доктор-Зверь

Too Young To Die, Barns Courtney

Take It On Faith, Matt Mays

Глава 12. Репозиция

Strangers, Wave & Rome

Sister, Andrew Belle

Глава 13. Зуд

Helium, Glass Animals

THE GREATEST, Billie Eilish

Fear and Loathing, Marina and The Diamonds

Глава 14. Безрассудство

The Few Things (with Charlotte Lawrence), JP Saxe

Pieces, Andrew Belle

Глава 15. С небес на землю

Twist, Dizzy

First, Cold War Kids

Cold Night, Begonia

Глава 16. Первые проблески

Horizon, Andrew Belle

All Comes Crashing, Metric

Realization, TWO LANES

Глава 17. (Не) повезло

I Know What You’re Thinking And It’s Awful, The Dears

Shrike, Hozier

Butterflies (feat. AURORA), Tom Odell

Глава 18. Бег с препятствиями

Fun, Sir Sly

Nuclear War, Sara Jackson-Holman

watch what i do, CRAY

Глава 19. Сладкоежка

About Love, MARINA

We’re All Gonna Die, CRAY

Глава 20. Когти

Coming Apart, Joywave

The Aviator, Stars of Track and Field

Wandering Wolf, Wave & Rome

Глава 21. Дом с привидениями

I Love You But I Love Me More, MARINA

Mayday!!! Fiesta Fever (feat. Alex Ebert), AWOLNATION

Content, Joywave

Глава 22. Темные углы

Come Back For Me, Jaymes Young

Monsoon, Sara Jackson-Holman

Au Revoir, OneRepublic

Глава 23. Разорванная нить

Arches, Agnes Obel

Master & a Hound, Gregory Alan Isakov

Sweet Apocalypse, Lambert

Глава 24. Поле боя

Into the Fire, Erin McCarley

Particles, Ólafur Arnalds & Nanna

Hold On, Chord Overstreet

Глава 25. Время вышло

Stranger, Katie Costello

Viva La Vida, Sofia Karlberg

Глава 26. Письма

Can I Exist, MISSIO

Cardiology, Sara Jackson-Holman

For You, Greg Laswell

Глава 27. Тройка Мечей

Fall For Me, Sleep Token

Quietly Yours, Birdy

The Shade, Metric

Эпилог 1. Хитросплетение дорог

Close To You, Gracie Abrams

Maps, Yeah Yeah Yeahs

Re-Arrange Again, Erin McCarley

Эпилог 2. Клинок ярости

Serial Killer, Slayyyter

Бонусная глава: На весу

Official, Charli XCX

Kiss Me, Empress Of & Rina Sawayama

Туз Кубков

Роуз

Если как следует ударить человека по затылку, можно вышибить ему глаза.

По крайней мере, я такое где-то читала. И теперь не могу выкинуть из головы, тасуя колоду таро и сверля взглядом мутного ублюдка в тридцати футах от меня. Он подливает в стакан с газировкой какое-то пойло из фляги, делает большой глоток. Рукавом клетчатой рубашки вытирает струйку, текущую по подбородку. Почти сразу рыгает, а потом запихивает в мерзкую пасть хот-дог. Откусив половину, снова прихлебывает.

Уж я бы этого лысого урода треснула как следует. Шары бы точно вылетели.

А женщина, что сидит передо мной, не стала бы возражать. Ни капельки.

Я прячу подальше мрачную усмешку. Только бы она не заметила, как коварно блеснули у меня глаза. Но она не сводит взгляда с колоды карт. Не чувствует жажды убийства, которой от меня наверняка веет, не видит аттракционов «Сильверии» за откинутым пологом гадального шатра. Смотрит только на карты, а глаза потухшие, и вокруг одного уже начинает расцветать большой синяк.

Кровь вскипает в жилах, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не коситься на мужчину со стаканом.

Ее мужчину.

Наконец она перестает следить за мерными движениями моих рук. Начинает беспокойно ерзать, вытягивает шею, стараясь не выпустить этого типа из поля зрения. Я резко шлепаю карты на стол, и женщина вздрагивает. Именно этого я и ожидала. Именно этого и опасалась.

– Простите, – совершенно искренне говорю я.

Женщина смотрит на меня, и во взгляде у нее страх, самый настоящий. И все же она робко улыбается.

– Как вас зовут?

– Люси.

– Что ж, Люси, приступим. Вслух вопрос не задавайте, просто держите в голове.

Люси кивает. Я открываю первую карту, уже зная, какой она будет. Краешки у нее обтрепались, картинка выцвела от времени.

– Туз Кубков, – объявляю я.

Кладу карту на стол, двигаю к Люси. Та глядит на картинку, потом на меня. Недоуменно морщит лоб.

– Означает, что нужно прислушаться к внутреннему голосу. Что он говорит? Чего вам хочется?

Я надеюсь услышать только одно: «вырваться на волю».

Но напрасно.

– Не знаю… – почти шепчет она. Мое разочарование рвется наружу, прорастая сквозь кожу терновыми иглами. Люси сжимает и разжимает пальцы, тускло поблескивает простенькое, истертое обручальное кольцо.

– Мэтт думает купить еще участок земли под пашню на будущий год, а я бы хотела отложить немного денег для детей. Может быть, уехать на недельку из Небраски, навестить с детьми мою маму и хоть какое-то время не дергаться из-за цен на бензин. Правильно?

– Возможно, – пожимаю я плечами.

Забираю колоду со стола, снова тасую. На этот раз не стану класть Туза Кубков сверху. Пусть карты сами решат, что ей нужнее.

– Главное – что важно лично для вас. Думайте об этом, и начнем заново.

Я делаю расклад. Семерка Кубков. Паж Кубков. Двойка Посохов. Вестники возможных перемен, знаки того, что перед ней открыто множество путей, но готова ли она поверить и решиться? Способна ли сейчас вообще услышать совет, который дают карты? Закончить не успеваю: в шатер галопом влетают трое детей, две девчонки и мальчик, по уши измазанные в карамели. Они гомонят, пытаясь перекричать друг друга: каждый хочет первым рассказать про карусели, игры и представления. Мама, тут есть клоуны! Мам, а ты видела глотателей огня? А вон там можно выиграть мягкие игрушки! Мама, пошли посмотрим! Мама! Мама! Мама!

– Дети! – долетает от входа хриплый окрик.

От этого голоса все три худенькие фигурки застывают как неживые. Люси напротив меня широко распахивает глаза. В них расплывается привычный тупой страх, стирая с лица все прочие эмоции. Она отворачивается. Я поднимаю глаза на мужчину в проеме шатра. В одной руке у него стакан с «подкрепленной» газировкой, в другой – пачка билетов на аттракционы.

– Нате, разбирайте, – говорит он детям, – мать ждите в главном шатре, за час до представления.

Старший из них, мальчик, протягивает руку за билетами. Берет и прижимает к груди крепко-крепко, словно сейчас отнимут.

– Спасибо, па.

Дети бочком пробираются мимо отца, а тот стоит на входе не шелохнувшись. Глядит им вслед, и только когда они исчезают в толпе, поворачивается к нам. Не сводя с жены налитых кровью глаз, допивает и швыряет пластиковый стакан на землю.

– Пошли отсюда.

Коротко кивнув, Люси встает. Улыбаясь дрожащими губами, кладет мне на стол двадцатидолларовую бумажку, шепчет спасибо. Я бы ей и бесплатно погадала, но слишком хорошо знаю таких мужчин. Вспыльчивые и нервные, они готовы придушить жену за любую малость, которую ей дали бесплатно, из милости или сострадания. Поэтому давно усвоила правило: работать только за деньги. Даже если потом этот тип наорет на жену, что она, мол, тратится на ерунду вроде посланий от вселенной.

Люси выходит из шатра. Проводив ее взглядом, муж разворачивается ко мне.

– Нечего забивать ей башку всякой дурью, – усмехается он, – там ее и так полно.

Я беру колоду, начинаю перемешивать. От злости сердце колотится чуть ли не в самые ребра, но я держусь: движения плавные, лицо спокойное.

– Вы не хотите расклад, я правильно поняла?

– Что ты ей наболтала?

Он вошел в шатер и теперь нависает над столом, сверля меня злобным взглядом. Я откидываюсь на спинку стула и, прекратив тасовать карты, поднимаю голову. Теперь мы смотрим друг другу в глаза.

– Ту же чушь, что и всем, кто приходит погадать, – вру я. – «Следуйте за своей мечтой, доверяйте зову сердца, в будущем вас ждут приятные события».

– А вот тут ты права. – Паскудно ухмыляясь, он хватает со стола двадцатку и нарочито медленно складывает прямо перед моим носом. – Меня они точно ждут.

Едва заметно кивнув, он прячет купюру в карман и выходит наружу. Идет к ближайшему ларьку с напитками, где уже тусуется один из его приятелей, такой же мерзкий. Я сверлю взглядом его спину, потом закрываю глаза, пытаясь выкинуть из головы. Снова мешаю карты, стараясь перенаправить энергию. Достаю кристалл селенита, чтобы очистить колоду, разорвать возникшую связь. Но мысли все равно возвращаются к Люси. Как бы я ни сопротивлялась, в памяти всплывает ее глаз в лиловом ореоле синяка. Потухший, затравленный взгляд не дает мне покоя. Сколько раз я видела такие глаза… У женщин, что приходят и вытаскивают Туза Кубков. У собственной матери. И в зеркале.

Глубокий вдох. Мысленно задаю вопрос и беру первую карту.

Люси не просила помощи, но нуждается в ней. Что мне делать?

Переворачиваю. Открываю глаза.

Башня. Потрясения. Внезапные резкие перемены.

Склонив голову набок, беру следующую.

Двойка Посохов. Впереди много возможностей, надо только шагнуть за стены своей крепости. Да, внизу могут быть острые камни – но там кипит жизнь. Рискни. Попробуй что-то новое. Возможность выбора наполняет жизнь смыслом.

– Хм. Понимаю, к чему ты клонишь, но я хотела узнать не о том.

Рыцарь Кубков. Романтика и любовь.

– Хватит. Я спрашиваю, не проломить ли башку этому козлу. Не надо мне белиберды про любовь, отвечай по делу.

Снова тасую колоду. Мысленно повторяю вопрос, опять беру первую карту.

Башня.

– Бабуль, ну сколько можно-то? Прекрати уже.

Глубоко-глубоко вздохнув, тереблю краешек карты, поглядывая в проем шатра, туда, где раскинулась ярмарка. Уже давно пора на выход, а эту встречу надо просто забыть, выкинуть из головы. И нужно переодеться, скоро мне выходить на арену и мчаться на мотоцикле в «Шаре смерти» вместе с двумя партнерами по шоу. Там не будет права на ошибку, не будет места лишним мыслям.

Но муж Люси так и стоит у ларька. А мимо идет Базили. Будем считать это знаком свыше.

– Баз! – кричу я, и парнишка замирает. Нескладный и загорелый, он весь перемазан машинным маслом. – Поди сюда!

Глаза у него сверкают, по физиономии расползается щербатая ухмылка.

– А че мне за это будет?

– Я еще не сказала, чего от тебя хочу.

– Все равно с тебя причитается.

Я только вздыхаю. Баз, хихикнув, вразвалочку заходит в шатер, самоуверенный, как любой пятнадцатилетка.

– Видишь хмыря в клетчатой рубашке вон там, у палатки? – киваю на откинутый полог.

Пацан поворачивает голову, смотрит.

– С лысым черепом?

– Ага. Мне нужны его данные. Водительских прав будет достаточно. Да, и еще двадцать баксов, если у него в кошельке есть наличка.

Баз косится на колоду, куда я неторопливо вмешиваю Башню.

– Я же не вор. Я волшебник, – заявляет он. Одно движение, и на замызганной ладони появляется цветок. – Единственное, что я краду, – это сердца.

Снова тяжко вздыхаю, и Баз, широко ухмыляясь, протягивает мне цветок.

– Конечно, ты не вор. В отличие от этого типа. Он спер у меня двадцатку, и я хочу, чтоб ты вернул деньги его жене. Вон той блондинке в голубой майке, – кивком показываю я на Люси. Та в одиночестве бредет к ларькам с едой. – Она придет на шоу в главный шатер с тремя детьми. Деньги сунешь ей, права принесешь мне.

Баз, прищурившись, глядит на меня.

– Я могу и с остальным… помочь, что бы ты ни задумала.

– Вот и поможешь. Если добудешь его права.

– Даже за так принесу, если разрешишь еще что-нибудь сделать.

– Не, дружок, даже не думай. Иначе твоя мамаша повесит меня на трапеции. Просто свистни у него права, а с меня комикс про Венома.

Баз передергивает плечами, ковыряет мыском истоптанную траву, старательно отводя взгляд.

– У меня почти все есть.

– А из «Темных начал»? – уточняю я. Парнишка резко поднимает голову, смотрит мне в лицо. Я прячу улыбку, видя, как алчно блеснули у него глаза. – Не хватает последних двух. Как видишь, я в курсе. Вот их и получишь.

– Окей. А еще возьму погонять твой надувной бассейн.

– Ну… ладно уж, так и быть, – нехотя киваю я.

– Еще мне нужны бананы.

– Договорились.

– И ананас. И эти, как их… Коктейльные шпажки.

Нет, на стоянках артисты и персонал, конечно, часто посылают меня в город купить что-нибудь нужное или вкусненькое. Я одна из немногих, у кого есть второй транспорт и кому не надо гонять автодом ради того, чтобы пройтись по магазинам. И поэтому мне вечно приходится покупать уйму всякой фигни. Очень часто просят презервативы и тесты на беременность. Если сезон, все хотят овощей. А еще свежих круассанов из местной пекарни. Кто-то просит книги, кто-то – виски. Но чтобы…

– Ананас? На кой?

– Мама обещает купить мне PlayStation, когда поедет на курорт. Фиг она куда поедет, вот я и решил устроить ей курорт прямо тут.

Парнишка воинственно выпячивает грудь, складывает на ней руки.

– Не хочешь – дело твое.

На сердце слегка теплеет, я протягиваю ладонь.

– Договорились. Только будь осторожнее, с этим лысым шутки плохи.

Кивнув, Баз хлопает меня по ладони и мчится выполнять задание. Я наблюдаю, как он лавирует в людском потоке. Обгоняет детей с кульками попкорна, сладкой ватой и мягкими игрушками. Подростков, спорящих, какой аттракцион круче. Парочки, выходящие из комнаты ужаса, – эти смущенно смеются над тем, какого страху на них нагнали наши артисты. Вот за это я больше всего и люблю цирк «Сильверия», ставший мне домом. За крошечные, но яркие моменты волшебства.

Правда, сейчас мне нужна толика совсем другой магии, недоброй и опасной.

Я внимательно смотрю, как Баз подбирается к двум приятелям. Сердце гулко стучит: вот он заходит за спину мужу Люси и, пока тот ржет, аккуратно вынимает у него из заднего кармана бумажник. Зажав в руке, поворачивается на пятках, одновременно дергает из бокового отделения права. Потом двадцатку, которая исчезает в кармане еще прежде, чем Баз успевает полностью развернуться. Несколько мгновений – и все, бумажник на месте.

Я забираю со стола колоду и кристалл, выхожу из шатра, переворачиваю табличку у входа: теперь она гласит «ЗАКРЫТО». Подходит еще одна женщина с мятой купюрой в кулаке. Что ж, парой раскладов меньше – ну и ладно. Вижу, как лицо у нее разочарованно вытягивается, при этом не забываю следить за Базом. А он – за мной. Иду к своему фургону, Баз шагает мне навстречу. Мы поравнялись, и вот оно: легчайшее, еле заметное прикосновение к бедру. Если б не ждала – и не почувствовала бы.

Захожу внутрь, вынимаю права из кармана. Мэтью Крэнвелл. Открываю в телефоне карту Небраски, ищу адрес. Двадцать миль отсюда, рядом с соседним городком, Элмсдейлом. Там, кстати, хороший супермаркет, больше, чем в Хартфорде. Может, и приличный ананас найдется. Провожу большим пальцем по блеклому фото Мэтта Крэнвелла. Улыбнувшись, переодеваюсь в кожаные штаны и майку на тонких лямках. Права убираю во внутренний карман кожаной мотоциклетной куртки.

Сегодня мы первый раз выступаем здесь, в Хартфорде. Главный шатер битком набит зрителями: съехались из всех городков в округе. И цирк «Сильверия» по праву гордится великолепной шоу-программой. Сидя за кулисами, я гляжу, как Хосе Сильверия представляет выходящих на арену артистов. Клоунов, что катаются на крошечных машинках, жонглируют, разыгрывают буффонаду. Сантьяго-Чародея – он околдовывает публику фокусами, которые держит в строжайшей тайне. Баз, его прилежный ученик, всегда помогает наставнику готовиться к выступлениям, и Сантьяго доверяет свои секреты только ему. Выходят акробаты, что работают на трапеции и воздушных полотнах. Их группой руководит Зофия, мать База. Выходит Шерил с дрессированными пуделями, единственными животными в нашей труппе. Дети от них всегда в восторге, особенно когда Шерил приглашает добровольцев из зала. И самыми последними, как обычно, выходим мы. Я и два брата, Эдриан и Элин. И снова «Шар смерти», запах железа и выхлопных газов, всплеск адреналина. Рев мотоциклов: мы мчимся внутри клетки, которая каким-то чудом вмещает нас троих. Восторженные крики зрителей. Как же я люблю эту скорость, это чувство опасности! Может быть, даже слишком люблю: порой кажется, что мне всегда мало.

Закончив, мы выезжаем из клетки, и я останавливаюсь в центре, между Эдрианом и Элином. Мы радостно машем публике. Водительские права Мэтта Крэнвелла каленым железом жгут мне кожу сквозь карман куртки.

При первой возможности я ускользаю из шатра.

Меняю кроссовый байк на свой «триумф». Снимаю сценический шлем и надеваю родной «айкон» с аэрографией, кладу в карман набор мини-инструментов. И гоню в Элмсдейл. Лучи заходящего солнца тянутся за мной по пустой ровной трассе. Я вихрем проношусь по супермаркету, кидаю в тележку бананы, одинокий чахлый ананас и вообще все плюс-минус тропическое. Туда же отправляются коктейльные шпажки в хлипкой пластиковой баночке. Расплатившись, запихиваю все это в потрепанный рюкзак. Нет, в следующем городе точно надо купить новый.

На ходу достаю телефон, снова сверяюсь с адресом Мэтта Крэнвелла в правах, вбиваю в навигатор. Он четко прокладывает маршрут по сетке улиц маленького городка. А дальше ехать всего-то минут десять. Погода отличная, солнце еще довольно высоко, так что если быстренько сгоняю на разведку, то успею вернуться на стоянку дотемна.

Перед глазами маячит Башня, полупрозрачной картинкой наложившись на карту города. В носу свербит. Дойдя до мотоцикла, я ставлю телефон в держатель на руле.

Безумная, наверное, затея. Обычно я действую не так. Но в последнее время ужасно хочется что-то изменить. Мне это необходимо, я знаю. Причем знаю давно. Если хочу и дальше помогать женщинам вроде Люси вырваться на волю, то уже мало просто предлагать им средство. Если решила действовать, то надо действовать. Надо! Ударить по газам, разогнаться до максимума. Или, если без мотоциклетных аналогий, хватит сидеть сложа руки. Да, порой я помогаю восстановить справедливость, но так толком и не сделала ничего сама.

Взгляд падает на запястье. Там татуировка, крохотная гвоздичка. А рядом инициалы: В. Р. Я легонько касаюсь их. То, что случилось в прошлом году, не должно повториться. Никогда.

Перекладывать ответственность за лишение жизни на тех, кто к этому не готов, неправильно. И немного скучно. Нет, типов вроде Мэтта Крэнвелла надо уничтожать самостоятельно, своими руками.

Мне так кажется.

Нет. Не кажется, а точно. Так будет… правильно, что ли. Прямо подмывает это сделать. И возможно, насытить засевшую где-то глубоко в сознании тварь, что жаждет еще.

И, кстати, вовсе не обязательно прямо сейчас. Надо просто заехать посмотреть. Оценить обстановку. Впереди еще несколько дней, я успею сделать ход – а потом мы уедем, и будет другой город. Другое шоу. И непременно другая женщина, живущая в постоянном страхе. Женщина, которая неосознанно попросит помощи – затравленным взглядом, шифром характерных фраз. И будет другой мужчина, от которого нужно избавиться.

Я перекидываю ногу через мотоцикл, усаживаюсь в седло, завожу двигатель и выезжаю с парковки. Навигатор быстро выводит меня из города. Совсем скоро останавливаюсь у большого кукурузного поля. Усыпанная гравием дорожка ведет через него к аккуратному фермерскому домику, окруженному сараями. Мотоцикл я оставляю в дорожном изгибе: со стороны дома его будет заслонять высокая кукуруза. Снимаю шлем и прислушиваюсь, а сердце словно подскочило к самому горлу.

Тишина.

Сама не знаю, чего я ожидала. Каких-то очевидных признаков, улик? Но ничего такого не видно и не слышно. Я все торчу у дорожки, глядя на небольшой ухоженный коттедж. У всех фермеров такие: во дворе качели, на лужайке валяются велосипеды. В огороде, возле овощных грядок, бейсбольная перчатка и бита. Цветы пестреют в подвесных горшках, легкий ветерок чуть колышет флаг. В общем, обычная американская ферма.

Мелькает шальная мысль: а вдруг я перепутала, приехала не туда? Или там, в гадальном шатре, мне вообще все померещилось?

Но тут из дома долетает крик.

Хлопает входная дверь, наружу выбегают дети. Прямо босиком вскакивают на велики и уматывают прочь. Сворачивают за дом, пропадают из виду. А внутри, не обращая на это внимания, продолжают скандалить. Слов не разобрать, но в голосе мужчины слышна ярость. Он орет все громче и громче, этот звук заполняет весь дом, и кажется, вот-вот лопнут стекла. Доносится грохот: с силой швырнули что-то тяжелое. Кто-то отчаянно, пронзительно кричит.

Уже на середине дорожки я вдруг соображаю, что делаю. Но возвращаться поздно. Надеваю шлем, опускаю визор. Проходя мимо грядки, подбираю биту, и в этот миг дверь распахивается. На порог, набычившись, выходит Мэтт. Я замираю, но он уставился в телефон и даже не видит меня. Тяжело спускается по ступенькам, идет к пикапу, что стоит у самого дома. На обветренном лице – злобная мина.

Я крепче стискиваю биту.

Еще не поздно. Еще можно затаиться, нырнуть в заросли кукурузы. Он же может заметить меня, если обернется. А уж когда сядет в машину, увидит наверняка. Надо прятаться, прямо сейчас.

Вот только в голове упорно крутится одна и та же мысль.

Чтобы шоу началось, надо сделать первый шаг.

И я решаю рискнуть.

Крадусь к нему – по траве, чтобы не шуршать. Тихо-тихо, на цыпочках. Биту держу наготове. Он уже подходит к машине, все так же пялясь в телефон. Я совсем близко, а он все не замечает.

Сердце бешено колотится. От страха и возбуждения я дышу часто, прерывисто. Визор шлема запотел по краям.

Первый же шаг на гравий, и Мэтт резко оборачивается. Второй – он роняет телефон. Я замахиваюсь и на третьем шаге обрушиваю биту ему на голову.

Но за миг до этого он успевает шагнуть в сторону.

Удар слишком слабый. Мэтт уворачивается, чуть приседает. Бита, скользнув по его голове, только разозлила, не нанеся никакого вреда. И я замахиваюсь снова. Но теперь Мэтт успевает перехватить мою руку.

– Какого хрена? – рычит он. Рывком выхватывает у меня биту, пальцы оплетают рукоять. – Ах ты, сука!

Я лишь на миг теряю равновесие, но ему этого хватает. Широкий, мощный замах – и бита ударом молнии обрушивается на мою голень.

Я падаю навзничь, ошалело хватаю ртом воздух. Несколько прекрасных мгновений вообще не ощущаю боли.

А потом она пронзает меня насквозь, словно электрический разряд.

Резкая, невыносимая, взлетает от голени вверх по бедру, заполняет все тело, рвется наружу сдавленным стоном. Я судорожно пытаюсь вдохнуть, но в шлем почти не поступает воздух. Только запах пина колады: упав на спину, я порвала рюкзак и раздавила фрукты. Как жестоко… Тошнотворная сладость и слепящая боль.

Снова удар битой, теперь по бедру. Но я почти не чувствую. Боль в голени затмевает все, и третий удар просто отдается в ушах глухим хлопком.

Сквозь визор я встречаюсь глазами с Мэттом. Лишь на миг, но успеваю прочесть в его взгляде решимость. И злобу. И холодное предвкушение убийства. Все вокруг кошмарно замедляется, Мэтт вновь заносит биту. Целит туда же, в голень. Если ударит, я наверняка потеряю сознание. И тогда он меня прикончит.

Судорожно шарю ладонью по гравию, зарываюсь пальцами в землю. И, прежде чем Мэтт успевает ударить, хватаю горсть гравия вперемешку с песком и швыряю ему в лицо.

Отшатнувшись, он с яростным воем пытается вытрясти песок из глаз. Опускает биту, и я тут же выхватываю ее. Глаза у него слезятся, на пыльных щеках темнеют мокрые дорожки, но он все равно умудряется вырвать ее обратно. Уцелевшей ногой пинаю его в запястье, и бита улетает прочь, падает в высокую стену кукурузы. Мэтт не успевает собраться: я бью его в коленную чашечку, и он падает на четвереньки рядом со мной.

Пытаюсь отползти подальше, левая рука скользит по месиву, в которое превратились бананы. Мэтт, полуослепший от пыли и ярости, ползет за мной, тянется схватить. Я отчаянно шарю ладонью вокруг, ищу хоть что-нибудь. Любое орудие, любую спасительную соломинку.

Снова опираюсь на руку и чувствую под ней что-то острое, колючее. На миг оборачиваюсь: коктейльные шпажки. Высыпались не все, сколько-то осталось в раздавленной пластиковой банке.

Я хватаю их, и в тот же миг Крэнвелл, дотянувшись до моей разбитой ноги, дергает ее на себя.

Боль такая, что я кричу, выплескивая всю ярость, все отчаяние. Резко подаюсь вперед, зажав шпажки в кулаке. И, размахнувшись, вонзаю Мэтту в глаз.

Страшно взревев, он отпускает мою лодыжку. И начинает биться в пыли, не решаясь тронуть лицо трясущейся рукой. Отчаянно корчась, разворачивается ко мне. От этой боли ему некуда деться, кровь капает с ресниц, течет по щеке маслянистой красной струйкой. Три шпажки торчат из глазного яблока, напоминая жутковатую детсадовскую поделку. Его трясет, и крохотные флажки на кончиках чуть подрагивают. Он рефлекторно пытается моргнуть, и каждый раз веко, опускаясь, задевает верхнюю шпажку, отчего боль накатывает с новой силой. Он орет. Никогда не слышала, чтобы человек так орал.

Живот вдруг скручивает, к горлу подкатывает тошнота. Еле сдерживаю позыв, иначе вывернет прямо в шлем.

Надо убираться отсюда.

Перевернувшись на живот, я встаю, опираясь на здоровую ногу. Разбитую волочу, медленно ковыляя по дорожке. Мэтт позади меня все кричит: то умоляет о помощи, то грязно ругается. Его вопли несутся мне вслед.

По щекам текут слезы. Зубы стискиваю так, что они вот-вот хрустнут. Каждый подскок на здоровой ноге заставляет напрягать сломанную. Это какая-то пытка. Боль словно копьем пронзает ногу от ступни до бедра. Скоро я потеряю сознание.

– Не останавливайся, мать твою, – шепчу я себе под нос. Открываю визор, и первый глоток свежего воздуха врывается в легкие. Если б не это, точно свалилась бы.

Что будет, если воткнуть в глаз пучок коктейльных шпажек? Не знаю. Другой глаз он, наверное, зажмурил. А вдруг, наплевав на боль, встал и сейчас догоняет меня?

Нет, его надо выкинуть из головы. Главное – добраться до мотоцикла. Это единственная надежда, вот о ней и нужно думать.

Дорожка кончается, и я оборачиваюсь. Мэтт Крэнвелл все так же стоит на четвереньках. Все так же ругается и умоляет о помощи, исходя слюной и пятная дорожку кровью. Поднимаю взгляд на дом – там, за прозрачной дверью, стоит Люси. Лица не видно, только силуэт, но я чувствую на себе ее взгляд. С такого расстояния она меня не разглядит, тем более я в шлеме. Да и вряд ли успела так хорошо запомнить, чтобы узнать по одежде или жестам. И все же Люси понимает: случилось что-то судьбоносное. Ее муж валяется на земле и кричит – это странно, плохо, неправильно. Но она не смотрит на него. Она смотрит на меня.

Потом закрывает внутреннюю дверь и исчезает в доме.

Я больше не обращаю внимания на Мэтта – пусть корчится в грязи, где ему самое место. Дойдя до мотоцикла, заношу над сиденьем разбитую ногу, и вдруг что-то цепляет изнутри кожаную штанину. Боль накатывает новой волной, но я терплю. Завожу двигатель, стискиваю пальцы на рычаге сцепления. Переключаю передачу. Жму на газ и выматываюсь с этой чертовой фермы.

Куда?

Не знаю.

Вперед. А дальше чутье подскажет.

Обещание

Фионн

Я заворачиваю за угол, к дому, перехожу с бега на быстрый шаг. Теперь, после вечерней пробежки, самое время посидеть на пороге со стаканчиком «веллера». Я однозначно заслужил: и побегал как следует, и в клинике денек выдался тот еще – сперва Френ Ричардс с вросшим ногтем, потом Гарольд Макинрой с гигантским фурункулом.

Мой домик уже видно, и тут на смарт-часы приходит оповещение.

Зафиксировано движение у входной двери.

– Да чтоб тебя, Барбара! – выдыхаю я, разворачиваясь на месте: надо двигать назад, в сторону центра. Достаю телефон, открываю приложение дверного звонка. – Это опять ты, чертова бешеная…

И вдруг останавливаюсь как вкопанный. Там, у двери, вовсе не Барбара.

На экране камеры незнакомая женщина. Темноволосая, в кожаной куртке. Лицо рассмотреть не успеваю – она отворачивается в сторону улицы. Заметно пошатывается. Пьяная? Приехала, наверное, на цирковое представление и немножко перебрала в пивной на ярмарке. Может, нажать вызов и окликнуть ее? Я уже готов опустить палец на кнопку, но отчего-то медлю. Наверное, надо включить сигнализацию. Давно не включал – слишком уж часто она срабатывает посреди ночи, спасибо Барбаре. Полицию вызвать, вот что надо, думаю я, не отрывая глаз от экрана. Но и этого почему-то не делаю.

Даже когда незнакомка у меня на глазах вскрывает входную дверь.

– Черт!

Сунув телефон в карман, я бросаюсь бежать.

На ходу делаю нехитрый подсчет: сейчас, после долгой пробежки, я способен максимум на милю за пять с половиной минут. А значит, буду на месте через семь минут девять секунд. Может, и скорее, если поднажму.

А в итоге кажется, что бежал целый час. В легких жжет, сердце буквально выпрыгивает. Я замедляюсь, сворачиваю за угол, к клинике – и к горлу подкатывает тошнота.

Свет в окнах не горит. Смазанный кровавый отпечаток ладони на дверной ручке – единственный признак, что внутри кто-то есть. Рядом, на обочине, валяется мотоцикл со здоровенной вмятиной на топливном баке. Ключ еще торчит в замке зажигания, хромированный двигатель тихо пощелкивает, остывая. На дорожке, ведущей к двери, лежит черный мотоциклетный шлем, разрисованный красно-оранжевыми цветами гибискуса.

Я потираю шею ниже затылка, потная ладонь скользит. Кручу головой туда-сюда, потом еще раз. Никого, я здесь один. Достаю телефон из кармана, крепко сжимаю.

– А, хрен с ним!

Включаю на нем фонарик и иду к двери. Она не заперта. Свечу в коридор, в узком луче влажно поблескивает кровавый след подошвы. Ниточка багровых капель тянется по плитке через приемную, мимо стойки администратора. Уводит дальше, в коридор, как в сценарии какого-нибудь ужастика. Страшная смерть – там.

И, словно канонический дурак в каноническом ужастике, я иду по этому следу. Останавливаюсь только в конце коридора. Дальше начинаются смотровые кабинеты.

Нигде ни звука. Никаких посторонних запахов, только резкие пары антисептика, которые, кажется, оседают в горле при каждом вдохе. И везде темно, только светится значок аварийного выхода.

Снова свечу на пол. Кровавый след уводит за закрытую дверь смотровой номер три.

Глубоко вздохнув, подхожу. Приникаю к двери ухом и, затаив дыхание, слушаю. Тишина. Даже когда я толкаю дверь и она поддается. Но что-то мешает ее открыть… Сапог. Неестественно вывернутая нога. Неподвижное тело женщины.

В голове словно переломили неоновую палочку – так резко включился мозг. Я щелкаю выключателем, и на потолке вспыхивают флюоресцентные лампы. Врачебные навыки и критическая ситуация делают свое дело: я врываюсь в смотровую, опускаюсь на колени возле распростертой на полу женщины.

На правом бедре у нее импровизированный жгут – из ее же собственной рубашки. Еще один, уже из моего шкафа, завязан чуть пониже. Но толком не затянут – видимо, не хватило сил. На полу россыпью валяются расходники из того же шкафа: бинты, ватные тампоны, ножницы. Кровь течет по лодыжке, по полу расползается красная лужа. Сладкие запахи банана и ананаса страшно контрастируют с окровавленным обломком кости, торчащим из голени. Кожаная штанина срезана до самой раны. Похоже, единственное, на что ее хватило, – это освободить зону открытого перелома.

– Мисс. Мисс! – негромко окликаю я.

Она лежит спиной ко мне, лицо скрыто за темными волосами. Я касаюсь ладонью прохладной щеки, осторожно поворачиваю голову к себе. Рот приоткрыт, дыхание учащенное, поверхностное. Двумя пальцами проверяю пульс на шее, другой рукой легонько похлопываю по щеке.

– Ну же, мисс, очнитесь!

Незнакомка чуть морщит лоб. Длинные темные ресницы подрагивают. Она стонет. Открывает глаза – темные озера отчаяния и муки. Нужно, чтобы она была в сознании, но видеть ее искаженное болью лицо отчего-то невыносимо. Жалость раскаленной иглой пронзает сердце. Я давно научился отметать ее прочь, иначе не смог бы работать. Но почему-то сейчас, когда наши взгляды встретились, это давно забытое чувство всплывает из глубин подсознания.

Девушка вдруг хватает мою руку, до сих пор лежащую у нее на шее, и сжимает, одним прикосновением превращая миг в вечность.

– Помогите, – шепчет она. Пальцы разжимаются, рука безвольно падает.

Я смотрю ей в лицо еще одно мгновение. Один удар сердца.

А потом встаю и принимаюсь за дело.

Вынув из кармана ее куртки бумажник, спешу к холодильнику за льдом, попутно набирая 911. Читаю диспетчеру данные с водительских прав пострадавшей, описываю физическое состояние. Двадцать шесть лет, найдена без сознания, вероятно, попала в аварию на мотоцикле. Вернувшись в смотровую, вижу, что в себя она так и не пришла. Откладываю телефон и пакеты со льдом, надеваю ей на руку манжету тонометра. Открытый перелом голени. Сильная кровопотеря. Пониженное кровяное давление. Пульс учащается.

Я ввел ей катетер, чтобы можно было сразу поставить капельницу, и наложил на ногу нормальный жгут. Но она по-прежнему без сознания. Приезжает скорая, врачи фиксируют шиной сломанную ногу. Мы укладываем пострадавшую на каталку, загружаем в фургон, он трогается с места. Каталка дергается, но даже тогда девушка не приходит в себя. Я беру ее за руку, мысленно повторяя: это для удобства, чтобы сразу почувствовать, если она очнется.

И наконец это происходит. Ресницы, чуть дрогнув, поднимаются, ее взгляд встречается с моим. И раскаленная игла снова вонзается мне в сердце. Фельдшер надевает девушке кислородную маску, и прозрачный пластик тут же запотевает изнутри. Дыхание учащается – вместе с сознанием вернулась и боль.

– Я доктор Кейн, – тихо говорю я, сжимая ее ладонь, холодную и влажную. – Мы едем в больницу. Вас зовут Роуз?

Она пытается кивнуть, но мешает жесткий шейный фиксатор.

– Постарайтесь не двигаться. Вы помните, что с вами случилось?

Роуз закрывает глаза, однако я успеваю заметить мелькнувшую в них панику.

– Да, – отвечает она. Сирена почти полностью глушит тихий голос.

– Попали в аварию на мотоцикле?

Глаза широко распахиваются, складочка меж бровей становится чуть глубже. Немного помедлив, девушка говорит:

– Да. Я… выехала на скользкую дорогу и упала.

– Болит спина или шея? Что-то, кроме ноги, беспокоит?

– Нет.

Фельдшер срезает самодельный жгут, которым Роуз перетянула ногу, и аромат пина колады усиливается. Наклонившись чуть ниже, я тихонько спрашиваю:

– Алкоголь не употребляли?

– Чего? – Она морщит нос под маской, а потом вообще сдвигает ее, хотя я пытаюсь помешать. – А вы точно доктор?

Я непонимающе моргаю.

– Вроде того…

– Сами, что ли, не уверены?

– Абсолютно уверен. Наденьте, пожалуйста, маску.

– Смахиваете на врача из телешоу, типа доктора МакМачо. Какой у вас диплом?

Я поднимаю глаза на фельдшера, та прикусывает губу, чтобы не рассмеяться.

– Кроме морфина ничего не вводили?

– А почему вы в спортивной майке? – не унимается Роуз. Фельдшер таки фыркает. – Фанат кроссфита? Вообще похожи.

Я отнекиваюсь, но фельдшер меня перебивает:

– О-о-о, и еще какой! Мой муж зовет его Доктор-Зверь!

Роуз хихикает, но тут же кривится: фельдшер убирает с поврежденной ноги пакет со льдом и кладет новый. Холодные пальцы крепче сжимаются на моей ладони.

– Как вас зовут? – спрашиваю я коллегу. – Мы встречались раньше?

– Элис. Живу на Элвуд-стрит, за углом от вас. Мой муж Дэнни – персональный тренер в здешнем фитнес-клубе.

В глазах у нее вопрос, и я делаю вид, что вспомнил:

– А, Дэнни! Точно.

Роуз снова хихикает, глядя темными глазами на Элис.

– Он вообще не врубается, о ком речь.

– Я так и поняла.

– Долго вы живете в Хартфорде?

Я перевожу взгляд на Роуз, и напряжение сменяется тревогой. Благодаря капельнице ее давление чуть поднялось, но лицо по-прежнему кривится от боли. Между бровей и по обе стороны от носа пролегли морщинки. Я пытаюсь высвободить ладонь, чтобы получше осмотреть рану, но Роуз не отпускает.

– Долго, док?

Я трясу головой, словно так можно очистить мысли, освободиться от этого взгляда.

– До больницы?

– Нет. Я спросила: долго вы живете здесь, в Хартфорде? Может, вернемся к вопросу о дипломе? Не хочу, чтобы вы случайно отрезали мне здоровую ногу. У вас что, склероз?

Слабая улыбка, сочувственная и лукавая. Хотя взгляд выдает совсем другое. Отчаянный, ищущий, полный напряжения и страха.

– Никто не собирается отрезать вам ногу, – уверяю я, легонько сжимая ее пальцы.

Роуз нервно сглатывает. Старается, делает каменное лицо, однако кардиомонитор не обманешь.

– Но кость же торчит наружу. А если она…

– Роуз, ваша нога останется при вас. Обещаю.

Темные глаза, озера расплавленного шоколада, не отрываются от моих. Я аккуратно подтягиваю ее маску на прежнее место. Девушка молчит, но я вдруг понимаю: ее голос звучит у меня в голове с момента, как она потеряла сознание в смотровой. Помогите. Помогите. Помогите.

– Я буду ассистировать на операции, – обещаю я. – Буду рядом.

Роуз снова пытается кивнуть, и я осторожно кладу свободную руку ей на лоб, на прилипшую к коже челку. Она закрывает глаза, одна-единственная слезинка выкатывается из-под века, ползет по виску. При виде нее где-то глубоко разрастается ноющая боль. Убирая руку со лба Роуз, я чуть касаюсь ее виска, стираю кончиками пальцев влажный след.

Кейн, что за хрень ты творишь? Приди в себя, идиот!

Я пытаюсь сосредоточиться на показателях приборов. Думать только о ее давлении, о стабильно учащенном пульсе. За свою недолгую карьеру я проделал много манипуляций, назначил много препаратов, помог многим больным. Но только одну пациентку я держал за руку в машине скорой. Только одну вез на каталке через всю больничную парковку, ждал возле дверей рентген-лаборатории, нетерпеливо ерзая на жестком пластиковом стуле, пока готовились снимки. Только ради одной просился в операционную, чтобы вместе с хирургом-ортопедом несколько часов проводить внутрикостную фиксацию. Чтобы сдержать обещание и быть рядом, когда она засыпала на столе. И только ее чуть слышная мольба о помощи заставляет меня до сих пор торчать в больнице, в послеоперационной палате. И сжимать в руке медицинскую карту, которую я уже успел выучить наизусть.

Только ее. Роуз Эванс.

Я рассеянно гляжу на нее спящую. Нога в шине подвешена на вытяжке. Удобно ли ей? Не холодно ли? Не снятся ли кошмары о пережитой аварии? Надо бы позвать медсестру, пусть еще раз проверит ее состояние. Вдруг какую-то мелкую царапину толком не обработали?

Погрузившись в эти мысли, я не замечаю, как подошла доктор Чопра.

– Вы ее знаете?

Коллега сдвигает очки с седой головы обратно на нос, просматривает карту Роуз. Я качаю головой. Она тонко улыбается, морщинки возле губ становятся чуть глубже.

– А я решила, это ваша знакомая. Вы так рвались помочь.

– Я обнаружил ее у себя в клинике, в Хартфорде. И почувствовал…

Я умолкаю. Не знаю, что почувствовал. Что-то незнакомое и неотступное. Неожиданное.

– Почувствовал, что должен остаться с ней.

Доктор Чопра еле заметно кивает.

– Да, бывают такие пациенты. Они напоминают, почему мы выбрали для себя эту стезю. Не хотите почаще оперировать у нас? Мы никогда не откажемся от помощи.

Я хитро улыбаюсь.

– А я уж думал, вы устали спрашивать.

– Целых четыре года я пыталась вас уговорить. Теперь, зная, что это возможно, уж точно не перестану.

– Боюсь, придется вас разочаровать, – возражаю я, выпрямляясь и складывая руки на груди.

– Жаль. Понимаю, у нас тут не Массачусетский центральный госпиталь. В основном скучно, но даже в этой глуши бывают интересные случаи в хирургии. Вот, например, сегодня, как раз перед вами. Один из ваших пациентов, кстати, судя по карте. Хам и придурок, между нами говоря. Как же его… Крэнмор? Крэнберн?

– Крэнвелл? У вас здесь был Мэтт Крэнвелл?

Коллега кивает.

– Да уж, насчет хама и придурка вы правы. С чем его привезли?

– С коктейльными шпажками в глазном яблоке.

– Что?!

Доктор Чопра пожимает плечами. Нахмурившись, я поворачиваюсь к ней всем телом.

– И его не отправили в центр травматологии?

– Нет, поскольку глаз было уже не спасти. Его прооперировал доктор Митчелл. Было бы очень любопытно узнать, как такое случилось, но милейший мистер Крэнвелл отчего-то не захотел с нами поделиться.

Доктор с усталой улыбкой протягивает мне обратно карту Роуз.

– Езжайте домой и отдохните. Когда нам вас ждать?

– В четверг вечером, – рассеянно отвечаю я, глядя на имя Роуз в карте.

– Что ж, до встречи, – кивает коллега и уходит, оставляя меня наедине со спящей пациенткой.

От которой пахло пина коладой. Которая, получив такую серьезную травму, не стала вызывать скорую, а предпочла вломиться ко мне в клинику. И которая замешкалась, когда я спросил про аварию.

Я подхожу к пластиковому стулу возле кровати, где лежат вещи Роуз. Точнее, только куртка и сапоги, все остальное пришлось срезать перед операцией. В одном кармане черный чехольчик с металлическими инструментами. На некоторых видны засохшие потеки крови. Я достаю ее водительские права, которые уже видел, когда говорил с диспетчером скорой. Место выдачи – Техас, адрес – город Одесса. Что еще у нее в бумажнике? Дебетовая карта, кредитка и двадцать долларов наличкой. Ничего особенного. Ничего такого, что подтвердило бы или опровергло внезапно кольнувшие подозрения.

А потом, убирая бумажник обратно, я случайно задеваю пальцами еще какую-то карточку.

Другое водительское удостоверение.

Владелец – мужчина.

Мэтт Крэнвелл.

Застряла

Роуз

Третий день я валяюсь тут.

Вчера заходили Зофия с Базом. Зофия очень старалась меня поддержать, говорила, мол, больница – это почти курорт, только удовольствий меньше. Нет, например, моря. И мягкого песка. И горячих парней. В общем, ничего у нее не вышло. Баз только скривился и шлепнул три первых комикса «Веном: Темное начало» и мою колоду таро на стол рядом с таблетницей, к которой я даже не притрагивалась. А потом задал вопрос, который мучает теперь даже сильнее запаха хот-догов, что долетает откуда-то с жарким августовским ветром.

– Долго еще тебе тут торчать?

Слишком долго.

Но лишь теперь, когда Хосе Сильверия стоит у изножья моей кровати, сжимая обветренными руками шляпу, я с ужасом понимаю, что это означает.

– А «сбей бутылку»? А дартс с шариками? Я любую из этих игр смогу вести, честно!

Я пытаюсь скрыть отчаяние. Но, судя по тому, как Хосе вздыхает и теребит поля шляпы, получается так себе.

– Роуз, ты едва стоишь на ногах. А от кровати до туалета за сколько доходишь?

Я хмурюсь. Десять минут, – но признаваться явно не стоит, поэтому молчу.

– Мы не можем больше торчать в Хартфорде, иначе не попадем вовремя в Гранд-Айленд. Роуз, я не могу взять тебя с собой. Оставайся здесь и лечись.

– Но…

– Я же тебя знаю. Ты плюешь на свое здоровье и никому не можешь отказать в помощи. Вот начнет Джим таскать реквизит или грузить ящики, а ты будешь скакать на одной ноге, стараясь сделать все за него.

– Неправда!

– А помнишь тот случай два года назад, когда ты изуродовала себе пальцы?

Я неловко сжимаю левую руку в кулак, пряча мизинец, который уже никогда не распрямится полностью.

– И что?

– Ты предложила помочь с починкой занавеса, а в итоге пришпилила его степлером к собственной руке? Было такое?

– Ну, это разные вещи. Тогда все вышло случайно. А теперь… тоже случайно.

Хосе вздыхает. Улыбается фирменной теплой улыбкой, что принесла ему заслуженный имидж всеми любимого антрепренера цирка «Сильверия».

– Мы всегда готовы принять тебя обратно – как только поправишься. А пока надо лечиться.

Хосе ободряюще похлопывает меня по здоровой лодыжке. Какой добрый взгляд, даже сейчас, когда он разрывает мне сердце. Теплые красновато-карие глаза с морщинками в уголках…

– Это же не навсегда, а на время. Вернешься сразу же, как тебя выпишут.

Я молча киваю.

Слова Хосе эхом отдаются в голове. Как будто подсознание цепляется за них, чтобы я не сомневалась: так и будет! Но от одной мысли об этом «на время» сердце сжимается, а глаза начинает щипать. Я так давно езжу с «Сильверией», что сама почти убедила себя: жизни до цирка попросту не помню. Пришла в труппу в пятнадцать лет, совсем еще ребенком, и «Сильверия» стала моим домом. Моей семьей. Да, я понимаю, что Хосе прав, и вовсе не хочу добавлять проблем – которых, несомненно, и так хватает. И все равно не могу отделаться от ощущения, что меня бросили.

Пожав плечами, улыбаюсь ему в ответ. Не выдержав, хлюпаю носом, и Хосе опять кривится от жалости.

– Да, я все понимаю.

Кашлянув, слегка приподнимаюсь на подушке. Нога чуть дергается на поролоновом валике, и я стараюсь не морщиться от боли.

– Все будет нормально. Догоню вас, как только смогу.

Хосе снова улыбается, но в глазах печаль. И вроде бы даже слезы, отчего сердце у меня просто разрывается.

– Джим отогнал твой фургон за город, в кемпинг «Принцесса прерий».

– Звучит клево, – отрешенно киваю я.

– У них есть электричество, но мы на всякий случай заправили тебе генератор.

Я снова киваю. Молча, иначе голос наверняка подведет.

Хосе глубоко вздыхает, явно готовясь привести тысячу доводов, почему неожиданный отпуск – это «даже хорошо», и вообще мне давно пора отдохнуть. Но не успевает: в палату заходит доктор Кейн.

Охренеть можно. Он в десять раз красивее, чем я запомнила. Так хорош, что отъезд цирка почти вылетает из головы, да и жгучая боль в сердце куда-то испаряется. Но только потом до меня доходит: выгляжу я сейчас отвратней некуда. А на него стоит разок глянуть, и даже нога меньше болит. Он такой профессионально-серьезный, со стетоскопом на шее. И до невозможности привлекательный. Темные волосы аккуратно зачесаны, в сапфировых глазах искрятся косые солнечные лучи, пробившиеся сквозь жалюзи. Сегодня он не в спортивном прикиде, однако ни белый халат, ни отглаженная голубая рубашка, ни песочные брюки не могут скрыть атлетической фигуры. Он поднимает взгляд от планшета в руке. Смотрит на меня. Потом на Хосе. На собственную ладонь у меня на лодыжке.

Голубые глаза сужаются, но только на миг.

– Прошу прощения, что прервал. Я доктор Кейн, – спокойно говорит он, протягивая Хосе руку.

– Хосе Сильверия. Спасибо, что так заботитесь о моей Роуз.

Доктор Кейн молча кивает с непроницаемым видом. А Хосе… я точно знаю, что он сейчас скажет. Лицо так и лучится гордостью.

– Роуз – мой pequeño gorrión, маленький воробушек. Одна из лучших моих артисток.

– В цирке, – кисло вставляю я, – я там работаю.

– А, так значит…

– Скажите, доктор Кейн, вы женаты?

Я еле сдерживаю стон. Доктор Кейн покашливает, явно сбитый с толку. Хотя вряд ли такие вопросы ему в новинку.

– Разве что на своей работе.

Хосе усмехается, качает головой.

– Поверьте, я хорошо знаю, каково это. Сам таким был.

– Ты и сейчас такой, – добавляю я. – И кстати, тебе не пора? Если не поторопитесь, будете паковаться в темноте.

С одной стороны, мне не хочется, чтобы Хосе уходил. Вот бы он сейчас придвинул стул, сел рядом и стал рассказывать байки о том, как совсем юнцом попал в цирк… Как получил в наследство убыточный балаган и со временем сделал ему первоклассную программу. И я уснула бы под колыбельную этих воспоминаний. А потом проснулась бы в своей постели, и оказалось бы, что последние несколько дней всего лишь сон, который скоро забудется.

С другой стороны, пора сорвать пластырь с этой раны. Чем дольше Хосе здесь задержится, тем сильнее будет мучить дыра в груди. Дыра, которая не затянется, как бы я ни старалась ее залечить.

А от Хосе ведь ничего не утаишь. Протиснувшись между доктором Кейном и кроватью, он склоняется надо мной и целует в щеку. Потом выпрямляется, и взгляд теплеет, а морщинки в уголках становятся глубже от широкой улыбки. В носу предательски щиплет, но я усилием воли сдерживаю слезы.

– Поправляйся, pequeño gorrión. Позволь себе отдохнуть. Столько, сколько понадобится. Благодарю за помощь, доктор Кейн, – добавляет он, поворачиваясь к доктору и протягивая руку.

Тот отвечает на рукопожатие слегка неуверенно, слова Хосе как будто застали его врасплох. Рассмотреть выражение лица я не успеваю – Хосе заключает его в объятья, похлопывает по спине. Шепчет что-то на ухо, и доктор Кейн поднимает на меня пронзительно-голубые глаза. Этот взгляд словно пронизывает насквозь, через множество слоев проникая в темные глубины, где мучительно растет дыра. Доктор еле заметно кивает в ответ, Хосе в последний раз хлопает его по спине и разжимает руки. На пороге оборачивается и подмигивает мне. Вот и все. Он ушел, и нет смысла изображать равнодушие – слишком больно.

Доктор Кейн, не опуская планшета, смотрит на закрывшуюся дверь долго-долго, вперив задумчивый взгляд туда, где только что стоял Хосе. Потом оборачивается ко мне. Явно видит на лице обиду и боль, потому что сразу расплывается в улыбке. Хочет, наверное, подбодрить – но получается наоборот.

– Док, нога отвалится?

– Что? – Он сводит брови. – Нет.

– У вас такое лицо, будто вы сейчас скажете, что она загноилась и скоро отвалится.

– Все с ней будет в порядке, – кивает он на поролоновый валик, где покоится моя нога, заключенная в шины. – Мы ввели шарики.

– Шарики? – хихикаю я. – Любите такое, док? Не обижайтесь, но по вам не скажешь.

Доктор Кейн глядит так, словно я говорю не по-английски. Потом до него доходит, и он сдавленно покашливает в кулак.

– Ну, шарики. С антибиотиком. Мы поместили их в рану.

– Это другое дело. Иначе точно стоило бы глянуть на ваш диплом. Желательно в присутствии адвоката.

Красавчик доктор заливается очень милым румянцем, проводит пятерней по волосам. Большая их часть идеально ложится обратно, но несколько прядей остается торчать в разные стороны, и я почему-то самодовольно ухмыляюсь про себя.

– Как вы сегодня? Лучше?

– Лучше, – вру я.

– Обезболивающее принимали?

– Не-а. И так нормально.

– Спали?

– Конечно.

– А ели?

Я вижу, куда он смотрит. На прикроватную тумбочку, где лежит недоеденный сэндвич с индейкой.

– Э-э-э… – Я запинаюсь, и в животе именно в этот момент громко бурчит. – Вряд ли это можно назвать едой.

Доктор Кейн хмурится.

– Вам нужно набираться сил. При полноценном питании ткани лучше восстанавливаются, эффективнее сопротивляются воспалению.

– Ну что же, – я поднимаюсь на локтях чуть выше, – выпустите меня отсюда – и обещаю, первым делом раздобуду нормальной еды.

Доктор еще сильнее сводит брови, кладет планшет на стол.

– Давайте-ка посмотрим, как идет заживление. – Он достает пару стерильных перчаток, подходит к кровати. И приступает к осмотру, каждое действие предваряя пояснением. Сейчас я сниму шину. Теперь уберу повязку и проверю состояние раны.

Он говорит хладнокровно и бесстрастно, но руки, что касаются моей распухшей голени, теплые и ласковые. В этих прикосновениях – внутренняя доброта, скрытая под маской холодного профессионализма. И почему-то кажется, что в машине скорой, когда держал меня за руку, он был другим. Настоящим, а теперь снова спрятался за образ чопорного врача.

– Извините за клинику, – тихо говорю я, продолжая вспоминать тот день. – Я хотела добраться до больницы.

– Почему же не вызвали скорую? – спрашивает он, не поднимая глаз от раны.

– Решила, быстрее сама доеду.

– Можно было позвонить туда из клиники. Или найти кого-то, кто подвез бы вас. – Доктор Кейн поднимает голову, внимательно, пристально глядит мне в лицо. – Неужели рядом никого не было?

Я молча качаю головой.

– Где это случилось?

В крови вскипает паника, по жилам мчится адреналин. Я сглатываю, стараясь не психовать.

– На какой-то грунтовке. Не скажу точно, где, я не очень знаю здешние места.

– Свидетели были? – спрашивает он. На миг вскидывает на меня глаза, ощупывая кожу вокруг раны. Пытается, наверное, быть равнодушным и невозмутимым, но я-то видела, как он сощурился.

– По-моему, нет.

– А что насчет…

– Доктор Кейн!

Он замолкает: в палату заходит одна из его коллег. Следом медсестра завозит медицинскую тележку.

– Какой приятный сюрприз. А я думала, вас до четверга не будет.

– Доктор Чопра, – почтительно кивает он.

Могу поклясться: скулы у него слегка порозовели, когда он обернулся к ней. И у нее в глазах под стеклами очков мелькнула искорка. Надо думать, не только я заметила его румянец.

– Я решил взять дополнительную смену.

– Как наша пациентка?

– Уже лучше. – Он указывает на мою рану, и доктор Чопра наклоняется взглянуть поближе. Мне туда смотреть совсем не хочется: опухоль и не думала спадать. Доктор Чопра берет планшет, просматривает мою карту, и они начинают разглагольствовать о показателях крови и назначенных препаратах. Доктор Кейн последний раз ощупывает кожу возле раны и наконец нехотя сообщает коллеге, что «все стабильно».

– Прекрасно, – кивает та, еще раз пробегает взглядом данные и передает планшет ему. – В таком случае, Роуз, мы, возможно, отпустим вас завтра днем. А сейчас Наоми поможет вам принять душ и наложит свежую повязку.

Улыбнувшись, она направляется к двери, и доктор Кейн разворачивается следом, как металлическая стружка за магнитом. Взгляд мечется между мной и медсестрой, останавливается на мне.

– Завтра меня не будет, – говорит он. Я молчу, и пауза слегка затягивается. – Надеюсь, вы скоро поправитесь.

– Спасибо вам. За все. Нет, правда.

Коротко кивнув, он медлит еще несколько секунд. Потом разворачивается и выходит. Мы с Наоми молча глядим на закрытую дверь, а я исподволь надеюсь, что он вернется. Его явно что-то мучило перед уходом, вдруг все-таки захочет высказать?

Но он не возвращается.

Наоми оборачивается ко мне, робко улыбаясь, заправляет за ухо темную прядь.

– Давайте помогу вам, – говорит она, приподнимая спинку кровати и усаживая меня. Повисает напряженная тишина: Наоми словно не хочет, чтобы я прямо сейчас вставала с кровати.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Да.

– Вы уверены?

Она косится на дверь, потом снова на меня. Глаза темные-темные, почти черные, но в них отчетливо видны все оттенки боли и ужаса. Я привыкла видеть такие взгляды у женщин, приходящих ко мне за помощью. Уже знаю, что услышу, когда Наоми наклоняется ближе и шепчет:

– Я видела вас в цирке. Это ведь вы гадаете на таро?

Я киваю.

– Воробей.

Будто трепетная мольба, в которой звучит надежда, такая знакомая. И сознание тайного родства, которое превыше кровного.

Теперь я вспомнила: это она тогда подходила к шатру со свернутой в трубочку двадцаткой. Словно что-то выплескивается в кровь, мчится по венам. Все чувства обостряются: я четче вижу предметы в палате. Слышу шаги врачей и медсестер в коридоре. Ощущаю резкие запахи антисептика и чистящего спрея. Замечаю блеск в глазах Наоми, когда беру карты с тумбочки.

Тасую их.

– Если у нас есть минутка перед душем, могу по-быстрому сделать расклад.

Нужную карту я знаю на ощупь, у нее обтрепанные края и один уголок загнут. Переворачиваю.

– Туз Кубков. Означает, что нужно слушать внутренний голос, – поясняю я. – Что он говорит? Чего вы хотите?

Искорка надежды разгорается в темных глазах чуть ярче. Мое сердце, отзываясь, начинает частить.

– Вырваться на волю.

Я улыбаюсь. Да, Наоми подавлена, но ее дух не сломлен. Вон как улыбается в ответ.

Беру следующую карту. Совсем не ту, которую можно было ожидать. Это не Смерть и не Рыцарь Мечей, предвестники хаоса. Нет, в руке у меня Звезда. Надежда, сияющая на горизонте. Потому что отнятие жизни может означать ее продолжение. Возрождение.

Прерывистым шепотом Наоми поверяет мне свои тайны. Рассказывает о мужчине, который унижает ее и мучает. Который угрожает ей, причиняет боль, помыкает ею. От которого она не может освободиться – по крайней мере, сама. Наоми просит моей помощи. И сердцу вдруг становится тесно, до боли тесно в груди. Потому что я знаю: это мне по силам. Пусть даже понадобится некоторое время.

Легонько касаюсь маленькой татуировки на запястье.

Пускай меня бросили здесь, забыли в клетке. Но даже с подрезанными крыльями я все равно могу летать.

Принцесса прерий

Роуз

Такси останавливается на усыпанной гравием дорожке. Дальше начинается автокемпинг «Принцесса прерий», тихий и почти безлюдный. Водитель терпеливо ждет, пока я выберусь со своими алюминиевыми костылями из машины и отковыляю подальше, чтобы он мог развернуться. Здесь стоит всего несколько фургонов, и неудивительно: кому охота торчать в чистом поле возле Хартфорда с населением ровно три тысячи пятьсот один человек? Такси уезжает, и я остаюсь почти в полной тишине, только трое детишек играют на площадке рядом. Все как один пялятся на меня, и это малость нервирует. По пустому кемпингу унылой мелодией разносится мерный скрип допотопных ржавых качелей. Я останавливаюсь, нерешительно машу рукой. Все трое перестают качаться, резко и синхронно. Но не машут в ответ.

– Е-мое, – вздрагиваю я. – Не нравится мне это.

Одна девочка склоняет голову набок, словно прислушиваясь, хотя черта с два она бы меня оттуда услышала. И все трое одновременно начинают качаться.

– Что ж, понятно, как мне предстоит сдохнуть.

Я сглатываю невесть откуда взявшийся комок в горле и начинаю долгий и тяжелый путь по разворошенному гравию. В ноге пульсирует боль. Мой автодом резко выделяется на фоне остальных, припаркованных там и сям. Старушке Дороти скоро стукнет тридцать, но выглядит она чертовски шикарно. Блестящие хромированные бамперы, авторская аэрография: стайка воробьев на фоне закатного неба в розовых и оранжево-желтых тонах. В Дороти я вкладываю каждый свободный цент. Она мой постоянный дом. Но сегодня при виде нее впервые мелькает мысль: нужно что-то понадежнее. Такое место, откуда все, что зовешь домом, никуда не денется.

– Тебе просто грустно. Скоро вернешься в цирк. Даже не заметишь, как пролетит время, – шепчу я, постукивая костылями. – А пока справишься и в одиночку. И нечего бояться детишек-убийц, ты сильная и независимая женщина.

И в это я тоже верю. Пока не упираюсь взглядом в закрытую дверь фургона.

– Твою ж мать.

Здесь, под палящим солнцем, жарко, как у дьявола в заднице. И хочется только одного: попасть наконец внутрь, лечь на кровать и, чего греха таить, хорошенько прореветься. А потом уснуть. Но дело вот в чем: я не знаю, как на костылях и с шиной на ноге пролезть в узенькую дверцу в двух футах над землей. А потом спуститься по крошечной лесенке внутри. Купить складную или приставную мне никогда не приходило в голову. Просто не было нужды.

Сгорбившись, я опираюсь всем весом на валики костылей. Тело начинает протестовать: оно не привыкло так двигаться.

От бессилия на глаза наворачиваются слезы, я пытаюсь их сморгнуть. И вдруг слышу: сзади медленно подъезжает машина. Останавливается. Поспешно стираю слезы большим пальцем и снова решительно стискиваю костыли. Не хочу, чтобы на меня кто-то пялился. Приковыляв к фургону вплотную, вставляю и поворачиваю ключ. И чья-то сильная рука, протянувшись у меня над головой, распахивает дверцу настежь.

Вздрогнув от неожиданности, я резко разворачиваюсь и теряю равновесие. Солнце бьет в глаза, мешая разглядеть лицо подошедшего мужчины. Упасть я не успеваю – он подхватывает меня за руку.

– Простите, – говорит он ужасно знакомым голосом и тут же отпускает. – Не хотел напугать вас.

– МакМачо?

Сощурившись, я смотрю на него, потом на классический «форд Ф-250» с моим мотоциклом в кузове.

– Что вы тут делаете?

– Видимо, пугаю вас до смерти. Еще раз извините.

Он поднимает глаза на открытую дверцу и узкую лестницу внутри. Сводит брови. Смотрит с прищуром на меня, и этот взгляд словно прожигает кожу насквозь.

– Я узнал, что вас выписали не днем, а утром, вот и решил завезти вам мотоцикл. Как самочувствие?

Я соврала бы, если б хватило сил. Но этому человеку почему-то хочется рассказать больше, чем следует. Может, потому, что он смотрит вот так, пристально, неотрывно. И придерживает одной рукой дверцу, другой готовясь ловить меня, если опять потеряю равновесие.

– Последние несколько дней – хреново.

Зря надеялась, что голос будет не такой плаксивый.

Взгляд доктора Кейна становится мягче. Дверца автодома чуть скрипит: он ослабляет хватку на ее ручке.

– Да уж, представляю.

– Ничего, справлюсь.

– Не сомневаюсь.

– Да ладно? Судя по голосу, сомневаетесь, причем сильно.

Скользнув взглядом по фургону, он пожимает плечами.

– Разве что насчет этой лестницы.

Вновь глядит на меня, криво усмехается уголком рта. Голубые глаза, подсвеченные солнцем, кажутся еще ярче.

– А насчет вас сомнений нет. В смысле, вашей способности о себе позаботиться.

Я прикусываю губу, чтоб он не заметил вымученную улыбку. Впрочем, могла и не стараться: он глядит сначала в темный проем фургона, потом на гравий у нас под ногами, потом на свою машину. Такое чувство, что ему не терпится сесть за руль и свалить отсюда.

– А зря вы, док, насчет меня не сомневаетесь. – Я встречаю его взгляд. – И все же я справлюсь. Спасибо за байк, только вряд ли сумею помочь его выгрузить.

– Ничего.

Благодарно кивнув, я снова стискиваю костыли, не отрывая глаз от входа. Там, внутри, наверное, еще жарче, чем снаружи. Дороти все эти дни пеклась на солнце, но мне так хочется поскорее скинуть кожаную куртку вместе со всем прочим и проспать до завтра. Забравшись на ступеньку, я аккуратно прислоняю костыли к стене и хватаюсь за поручни лесенки. Док все еще придерживает дверцу, и я неловко вваливаюсь внутрь, сдавленно ругнувшись: ударилась шиной о бортик.

– Все нормально, – шиплю я сквозь зубы. Доктор Кейн пристально наблюдает, как я на здоровой ноге разворачиваюсь к нему лицом. Хмурится при виде моей напряженной улыбки. Я тянусь наружу, за костылями, но случайно сбиваю, и они, цепляясь друг за друга, падают вниз.

Мы оба опускаем глаза. Вон они: почти завалились под фургон и глумятся надо мной оттуда.

– Ну… что ж. Не получилось.

– Так себе начало, если честно.

– И все равно справлюсь.

– Оно и видно.

– Спасибо, очень поддержали.

Эта невеселая шутка словно вырывает доктора Кейна из раздумий.

– Простите, – очень тихо говорит он. Осторожно отпускает дверь, так что ей мешает закрыться лишь мой локоть. Наклоняется подобрать костыли, выцветшая серая футболка натягивается на спине. Под тонким хлопком проступают твердые литые мышцы, широкие накачанные плечи.

Наконец он выпрямляется во весь рост, и я невольно сглатываю. Мы глядим друг на друга – я кажусь чуть выше него, стоя на пороге фургона. И все равно он словно заполняет все пространство передо мной.

– Спасибо, – немного нервно выдыхаю я. Берусь за костыль и пытаюсь втянуть внутрь, но доктор Кейн не разжимает пальцев. – Я справлюсь, честно.

– Да, это я уже слышал. Но вы справитесь еще лучше у меня дома.

Он широко раскрывает глаза, словно ляпнул это случайно.

– Э-э-э… что?

– Я хотел сказать… Вам лучше пока побыть у меня. Здесь, – обводит он рукой автодом, – будет не совсем удобно. Вы и внутрь-то еле забрались.

– Просто надо потренироваться.

– И климат-контроля нет, верно?

– Есть…

Ну, почти. Когда Дороти едет и окна открыты, воздух вполне себе охлаждается. А кондиционер есть и даже работает – когда она в настроении. То есть примерно никогда.

Он скептически сводит брови. Неужели я сказала это вслух?

– А что насчет душа?

– Наши наверняка залили полный бак технической воды, – уверенно говорю я, вглядываясь в постройки у него за спиной. – А если она кончится, вон там есть общая душевая.

Доктор Кейн оборачивается, смотрит туда же, куда я: на крошечный деревянный домик с надписью «душ» на стене. Когда-то зеленый, а теперь выцветший, как некошеная трава вокруг.

– Угу, на вид абсолютно безопасно.

– Да, людей там убивают только по выходным.

Доктор Кейн снова поворачивается ко мне, смотрит встревоженно и строго.

– За раной необходимо ухаживать. А через неделю нужно приехать в больницу, снять швы и наложить гипс. С этим вы как справитесь?

Я молчу. Все доводы, что крутятся на языке, – хорошо если полуправда. С каждой секундой я все сильнее опасаюсь сыграть главную роль в ужастике под названием «Принцесса прерий: зверское убийство Роуз Эванс». Но он, тип, которого я едва знаю, не должен догадаться о моих страхах. Да, этот МакМачо чертовски хорош и кажется очень милым, однако я привыкла заботиться о себе сама. И так паршиво от мысли, что не могу двигаться как привыкла, а он еще будет все время напоминать.

– Роуз…

Где-то в глубине синих глаз зарождается тьма. Он вглядывается мне в лицо, словно силится что-то разгадать. Взвешивает все за и против, решает, каким путем пойти. И чем дольше длится тишина, тем сильнее мне хочется ее разорвать. Перенеся вес на здоровую ногу, я ставлю больную на первую ступеньку лестницы вниз, в салон Дороти. Доктор Кейн резко выдыхает.

– Мэтью Крэнвелл.

Я стараюсь не показывать волнения. Но мы оба знаем: он застал меня врасплох.

– Кто? – переспрашиваю я, помедлив на миг дольше, чем надо бы.

– Мэтью Крэнвелл, – повторяет доктор. – Знаете такого?

Сглотнув, я качаю головой.

Даже под ярким солнцем видно, как по его лицу пролегает тень. Он все так же пристально смотрит, хотя я сама отвожу взгляд, пытаясь разорвать эту связь. И все так же стоит перед дверью, заслоняя собой все, вбирая в себя энергию, от которой чуть не трещит напоенный зноем воздух. Молчание тянется все дольше, и я успеваю вообразить все домыслы, все обвинения, которые доктор, возможно, прокручивает в голове.

А потом он подается вперед и шепчет тихо, зловеще:

– Не он ли сотворил это с вами?

Хочется отпрянуть, скрыться – но я будто окаменела, не могу даже головой помотать. Как олененок, что замер в траве при виде хищника.

– Думаю, обидел он не только вас, – продолжает доктор Кейн. Проводит рукой по волосам, и бицепс почему-то вздувается гораздо сильнее, чем мог бы от такого движения. Темные пряди рассыпаются по нахмуренному лбу.

– Не хотите рассказать, что действительно произошло той ночью?

Я дышу часто и неровно, воздух почти не попадает в легкие. Сердце колотится как безумное. И не могу покачать головой, хотя это, возможно, единственный шанс не оказаться в полицейской машине.

Держись. Держись, держись, держись! Ты гоняешь на гребаном мотоцикле в железной клетке под куполом гребаного цирка, на глазах у сотен зрителей. В гребаном «Шаре смерти»! Не смей реветь, Роуз Эванс. Не раскисай, черт побери!

Но я, черт побери, раскисаю.

Одинокая слеза выскальзывает из-под ресниц, катится по горячей щеке. Я нервно смахиваю ее, суровая складка на лбу доктора чуть разглаживается.

– Мне пора. Спасибо, док, – шепчу я и пытаюсь закрыть за собой дверь. Но он не отпускает.

– Роуз, с этим человеком шутки плохи.

Его взгляд опять становится жестким, и я нутром чую: надо прислушаться.

– Крэнвелл был помощником шерифа в округе Линкольн, и несколько лет назад, после неприятного инцидента во время операции, его отстранили. Насколько я понял, он и раньше позволял себе вольности на работе, а тот случай стал последней каплей. Теперь он в основном проводит время либо у себя на ферме возле Элмсдейла, либо на мельнице Фергюсона. Которая, кстати, тут рядом, буквально в двух шагах. – Он протягивает руку, указывая куда-то за фургон. Я оборачиваюсь, но не вижу там ничего такого. Только забор, а за ним – пшеничное поле вокруг кемпинга. Ни домов, ни хозяйственных построек. Я поворачиваюсь к доктору, недоуменно сведя брови.

– Ну, допустим, – вздыхает он, – не в двух шагах, а в нескольких милях. Но все равно, считай, под боком.

Становится не по себе от мысли, что Мэтт обретается здесь, по соседству. Даже если между нами широкое поле, по которому незаметно не подобраться. Но что-то мне подсказывает: этот сукин сын, хоть и лишился глаза, не растерял ни коварства, ни хитрости.

Желудок словно переворачивается. Я тупо пялюсь в горизонт, прокручивая в голове одно и то же: как ткнула ему в лицо коктейльными шпажками.

– Я могу помочь.

Тихий голос доктора Кейна вырывает меня из пелены воспоминаний. Ласковый, добрый, он развеивает призрак того страшного вечера. Обернувшись, я вижу: в его лице так и сквозит мольба.

– В Хартфорде безопаснее. Там он почти не бывает, разве что зайдет ко мне в клинику пару раз в год. В Элмсдейл ему ездить удобнее.

Не отводя взгляда, доктор Кейн достает что-то из кармана и показывает мне.

Водительские права Мэтта Крэнвелла.

– Поехали со мной. У меня есть гостевая комната. Горячий душ, исправный кондиционер и нормальная еда. Я даже немножко умею обрабатывать раны.

Он терпеливо ждет, пока я пытаюсь переварить его слова.

– У меня сейчас нет работы, – наконец выдавливаю я, опустив взгляд на ногу в шине. – И денег. Я не смогу вам заплатить.

– Я и не прошу.

Он протягивает мне права Крэнвелла. Я осторожно касаюсь их, но забирать не спешу.

– Вы же не серийный убийца и не собираетесь прикончить меня во сне? – прищурившись, спрашиваю я. Чисто для смеха, хотя будь на его месте кто-то другой, вопрос был бы вполне серьезный. Но он, доктор Кейн, почему-то вызывает доверие. Может, дело в том, как он держал меня за руку тогда, в машине скорой. Или в том, что отдает эту проклятую карточку – улику, способную отправить меня прямиком за решетку. Нет, это что-то эфемерное, как вибрация воздуха – ни коснуться, ни попробовать на вкус. Я просто знаю: с ним безопасно.

Его красивые губы медленно растягиваются в улыбке.

– А вы меня?

Я качаю головой.

– Вот и хорошо. Тогда возьмите самое необходимое, и давайте убираться отсюда. А то в голову упорно лезут «Дети кукурузы».

Он оглядывается через плечо: дети, явно дикие и злобные, продолжают качаться на качелях.

– Мне тоже. Только тут не кукуруза, а пшеница.

– Какая разница? Зерно есть? Есть. И жутковатые детишки тоже. По-моему, этого достаточно.

Криво, неуверенно улыбаясь, я все-таки беру у доктора права Мэтта и кладу во внутренний карман куртки. Он выгружает мой мотоцикл, а я, полив свои растения, пихаю в рюкзак несколько смен одежды. Подхожу обратно к выходу, и доктор забирает рюкзак, вскидывает на плечо. Я готовлюсь долго и мучительно спускаться, но не успеваю даже начать: сильная рука обнимает меня за талию и вытаскивает из фургона. И где-то в груди бьет электрический разряд, отдаваясь в ребрах. Я словно парю в кольце этих литых мускулов, а он держит меня без всяких видимых усилий, будто пушинку. А потом медленно, осторожно ставит на землю. Поддерживает, пока я не поймаю равновесие, подает костыли. И даже ступает рядом медленно, подстраиваясь под меня, хотя может легко уйти вперед.

Не помню, когда в последний раз мужчина провожал меня до дверцы автомобиля. Или открывал ее мне. Или аккуратно укладывал в машину мои вещи, прежде чем бережно усадить меня на пассажирское сиденье. Или пристегивал ремнем безопасности. Этого, по-моему, вообще никто никогда не делал. А он делает, болтая при этом без умолку. Рассказывает про свой пикап и дом, про городок Хартфорд. Сверкнув улыбкой напоследок, закрывает дверцу. Простой, естественный жест – но я в жизни не чувствовала себя так, как сейчас.

Доктор Кейн садится за руль, поворачивает ключ зажигания, и двигатель ворчит. Но он не торопится жать на газ. Оборачивается ко мне, пристально смотрит.

– Мне следует о чем-то узнать перед тем, как мы уедем?

Об электрическом разряде, что все еще жжет меня изнутри? Я молча качаю головой.

– Что ж, ладно, – кивает он, и мы уезжаем, оставляя позади Дороти и кемпинг «Принцесса прерий».

Нужно остановить его. Ухватить за жилистое загорелое запястье – вот сейчас, когда он тянется сделать радио погромче. Нужно рассказать, что на самом деле случилось с Мэттом. Я должна уничтожить, разрушить эту связь, пока она не уничтожила меня.

Правда рвется на поверхность. Но всплыть еще не может.

Недосказанное

Фионн

Какого хрена я делаю?

По пути от автокемпинга до дома я задавался этим вопросом раз тридцать. И очень старался, чтобы она не заметила. Трещал без умолку, пытаясь заглушить внутренний монолог, мантру, снова и снова звучащую в голове. Но теперь, когда я высадил Роуз из машины и готовлюсь вести в дом, это уже не мантра, а сирена воздушной тревоги, которая завывает в мозгу.

Какого хрена я делаю?

Помогаю. Вот что я делаю. Она просила помощи, и эта мольба въелась в меня, засела острой колючкой. Странное дело: в жизни не слышал, чтобы кто-то вот так умолял помочь. Пациенты описывали симптомы, рассказывали, как заболели и чем лечатся. Делились семейными историями, из которых, как из кирпичиков, складывается личность. Доверяли свои страхи, выражали благодарность. Но никто из них не шептал так просто и так отчаянно: «Помогите».

Никто, кроме Роуз.

И ей действительно нужна помощь.

Она с трудом взбирается на крутые ступеньки крыльца. Двигаться на костылях еще непривычно, и она ругается себе под нос. Как же хочется просто взять ее на руки, перенести наверх и поставить перед дверью… Но я терпеливо жду, пока она сама справится, приноровится шагать по ступенькам. Добравшись до верхней, Роуз оборачивается, на лице расцветает усталая, но довольная улыбка. Я пытаюсь не поддаваться ее очарованию. Безуспешно.

– Ну, ощущения так себе, – говорит она, и я, отведя взгляд от пухлых губ, смотрю куда надо, то есть в глаза. – Надеюсь, в ближайшее время не надо никуда идти.

– Вы отлично справились.

– А вы могли бы просто поднять меня наверх.

– Э-э-э…

Я смущенно потираю затылок. Неужели все-таки думал вслух?

– Да, наверное…

– Надо сделать переноску вроде слинга для детей, только большую. Будете сажать меня туда и носить, как кенгуренка, – продолжает Роуз, лукаво блестя глазами цвета темного шоколада. – Вот весело будет ходить за продуктами, а? Кстати, если есть швейная машинка, я могу такое запросто сварганить.

Да какого хрена я делаю?! – снова звенит в голове, но уже с другим смыслом.

Роуз стоит под дверью и ухмыляется, как маленький бесенок. Да, она попросила моей помощи, но я ее совсем не знаю. А вдруг она ненормальная? Психопатка? Вдруг она опасна? Я знаю столько опасных психов, что мой внутренний индикатор эту дрянь, наверное, уже не распознает. Да, при каждой из наших немногочисленных встреч она казалась вполне безобидной. Огромные карие глаза с густыми длинными ресницами, ангельское личико, темно-шоколадная челка, пушистые локоны, вьющиеся по плечам. И все же… чувствуется в ней какая-то чертовщинка. Словно узенькая расселина, что ведет в бездонную пропасть хаоса.

Хитрая улыбка гаснет, и я опять задаюсь вопросом, не сказал ли вслух, о чем думаю. Нет, она все же как-то влезла мне в голову, потому что…

– Док, не надо так переживать. Я просто бываю немножко не в себе, когда нервничаю, а вы так строго на меня смотрите. Шучу, шучу.

– Я так и…

– Уже сомневаетесь, пускать ли меня в дом?

Может быть.

– Нет.

– Ваше «нет» очень смахивает на «может быть». Не вопрос, я и с детьми кукурузы не пропаду, уж поверьте, – сверкает она улыбкой и, покрепче сжав костыли, шагает обратно.

– Стойте.

Мои пальцы смыкаются на тонком запястье, а я и сообразить не успел, стоит ли вот так запросто ее касаться. Роуз смотрит вниз: еще миг, и она поднимет на меня глаза. Надо отпустить, сейчас же, потому что вид у нее такой, словно наши ладони срослись вместе и она не понимает, как это вышло.

– Ни в чем я не сомневаюсь. Просто… заходите. Прошу.

Я разжимаю пальцы, но еще долго чувствую тепло ее кожи.

Открываю дверь. Пару мгновений девушка медлит. Потом, нервно улыбнувшись, все-таки разворачивается и шагает через порог.

– Милый у вас домик, – замечает она, доковыляв до гостиной.

Металлический стук костылей наполняет пространство ритмом. Оглянувшись на меня, Роуз снова чуть улыбается. Сразу идет к журнальному столику, словно ее что-то притягивает. Наклонившись, подцепляет с него вязанную крючком салфетку. Это моя самая первая работа. Узор далек от идеала, отверстия получились разные.

Понятия не имею, о чем она думает, разглядывая переплетение кремовых нитей. Не выпуская салфетки из рук, поднимает голову, оглядывает мягкие диваны и кресла. Косится в сторону простенькой кухни: мебель там новая, краска на стенах свежая, но дух пятидесятых все равно витает. И наконец останавливает взгляд на обеденном столе с одиноким сервировочным ковриком.

Да твою ж мать.

Как унизительно смотреть на свое жилье чужими глазами. Один несчастный коврик на столе. Одна жалкая вязаная салфетка под кружку. Что она обо мне подумает?

Наверное, то же, что мои старшие братья-засранцы думают о жизни в городке Хартфорд, Небраска. И впервые я готов признать, что они, возможно, в чем-то правы. Верно сказал Лахлан, я действительно превратился в законченного героя мелодрам.

– Очень красиво. Правда, – говорит Роуз, положив салфетку на место.

– Вам нравится?

– Да.

Обернувшись ко мне, она улыбается – искренне, хоть и немного грустно. Но потом улыбка становится шире.

– Здесь правда очень хорошо. Настоящий дом, такой… взрослый. Подходит вам, доктор МакМачо Кейн.

Усмехнувшись, я ставлю ее рюкзак возле дивана и иду на кухню.

– Лучше просто Фионн.

Роуз неторопливо повторяет. Обернувшись, я ловлю ее взгляд. Она пристально смотрит мне в глаза, словно ищет там что-то.

– Простите, что перевернула вашу привычную жизнь. Буду везде мешаться и все такое.

– Не будете.

Она сказала это из вежливости, наверняка заподозрив то, что и так давно ясно: переворачивать-то особо и нечего. Только теперь, с ее внезапным появлением, я осознал, какая однообразная у меня жизнь, какая бесцветная. Работа и спортзал. Работа и спортзал, снова и снова. Раз в месяц прихожу в амбар «Кровавых братьев» подлатать раненых бойцов. Если где и общаюсь нормально, так разве только у Сандры, в вязальном клубе. И то начал всего несколько месяцев назад. Когда перебрался сюда, наверное, этого и хотел. Я про уединение, а не про вязание крючком. Но вот сейчас впервые задумался: а радует ли меня достигнутый результат?

Я покашливаю, будто пытаясь выплюнуть наружу вопросы, обдумывать которые пока не готов.

– Перекусить не хотите?

Вместо Роуз отзывается ее желудок – громким бурчанием.

– Да, было бы здорово. Спасибо.

Достав из шкафа блендер, я ставлю его на стол у раковины и лезу в холодильник за пачкой мороженых овощей. Роуз, ковыляя, топает к столу, прислоняет к нему костыли. Я краем глаза смотрю, как она отодвигает стул и с тяжелым вздохом садится. Сломанную ногу кладет на соседний. Прикрыв глаза и запрокинув голову, потирает шею. В V-образном вырезе футболки виднеется треугольник бледной кожи. Я намеренно избегал малейшей возможности завести интрижку, и теперь даже страшно, как притягивает взгляд эта крошечная полоска плоти. Пытаюсь отвести глаза, но это почему-то очень трудно. И, чтобы отвлечься, начинаю чистить апельсины.

– Давно тут живете? – спрашивает Роуз.

Тихий шелест заставляет меня поднять взгляд. Оказывается, она достала колоду карт с потрепанными, истертыми краями.

– Чуть больше четырех лет.

Она кивает, кладет карты на стол.

– А до этого жил в Бостоне, – добавляю я.

– Значит, это у вас тамошний выговор?

– Нет. Я родом из Ирландии.

Снова кивнув, она берет верхнюю карту, переворачивает. Наклоняется рассмотреть получше.

– Но уехали оттуда еще в детстве. Вам было тринадцать, верно?

Я замираю с апельсином в руке.

– Откуда вы знаете?

– Магия, – улыбается Роуз, лукаво блеснув глазами.

Хочется столько всего спросить, но она, пожав плечами, вновь опускает взгляд к картам.

– А может, просто угадала. Вы уехали достаточно взрослым, чтобы остался акцент, и достаточно юным, чтобы он сгладился. Тринадцать – самое то.

Перевернув вторую карту, она тихонько хмыкает.

– Таро?

Она кивает, не поднимая глаз.

– Вот, значит, чем вы занимаетесь в цирке?

– И это тоже. Но в основном я Воробей в клетке. – Она театрально разводит руками. Видя, что я ничего не понял, поясняет: – Номер на мотоцикле, в «Шаре смерти».

На языке вертится тысяча вопросов, но задать не успеваю ни одного – Роуз опять переводит разговор на меня.

– Значит, в Небраску вы отправились, чтобы избежать любовных связей?

Усмехнувшись, я беру морковку, начинаю чистить.

– Дайте-ка угадаю. Вы сделали такой вывод, проникшись холостяцкой атмосферой моего жилища? Что же меня выдало? Салфетка на столике?

– Нет. Но насчет нее тоже есть вопросы.

– Их у вас, похоже, вообще много, – плюхнув морковку в блендер, я гляжу, как Роуз качает головой, рассматривая третью карту. – Так как вы узнали?

Ее пристальный взгляд, кажется, проникает глубоко внутрь. Впивается в душу, буравит слой за слоем. И они, эти слои, истончаются, уже не в силах ничего скрыть. Она не просто смотрит, не оценивает – она видит насквозь. Мгновения текут, напряженные, словно сжатые невидимой рукой. Наконец она вроде находит то, что силилась разглядеть. Лицо расслабляется.

– Магия, – повторяет Роуз. Грустно улыбнувшись, собирает со стола карты, вмешивает обратно в колоду. – Ну и как у вас дела? Здесь, вдали от Бостона?

– Не знаю.

Я неторопливо чищу вторую морковку, чувствуя на себе взгляд – внимательный, неотрывный. Она молча ждет ответа. Я ответил честно, хотя мог бы немного поподробнее, но вместо этого спрашиваю сам:

– А у вас как дела в цирке?

– Сейчас так себе, – усмехается Роуз, но в голосе сквозит разочарование. – Меня же тут бросили.

Подняв взгляд, я вижу, как она устраивается поудобнее, разминает пальцы и достает из кармана куртки белый полупрозрачный амулет в форме птички. Водит им в воздухе перед собой, словно что-то разрезая, кладет на стол. Интересно, что это такое? Но я не спрашиваю. Ее появление и без того выбило меня из колеи, не хватало еще прорицаний и магических кристаллов.

Откашлявшись и немного придя в себя, спрашиваю совсем о другом:

– Сколько вам было, когда вы пришли в «Сильверию»?

Ее улыбка гаснет, становится какой-то хрупкой.

– Пятнадцать.

– Всего ничего.

Она кивает.

– Почему?

– Больше некуда было идти, – пожимает плечами Роуз. Убрав кристалл, снова перемешивает карты. – Когда в наш город приехал цирк, я взяла половину своих сбережений и весь день провела там. На следующий день потратила вторую половину. А на третий, он же последний, пошла прямо к Хосе и попросилась на работу. Он не сказал ни да ни нет. Но когда они собрали манатки и готовились выезжать, я уломала кое-кого из труппы взять меня с собой, – говорит девушка, и лицо у нее чуть оживляется. Она сдувает со щеки прядку. – Сначала я работала за еду. Потом, когда доказала Хосе, что чего-то стою, он начал мне платить.

– Так вы, получается, сбежали из дома?

– Нет, – возражает Роуз, – просто сбежала.

Хочется спросить, что это значит, но тут блеск в темных глазах гаснет. Она опять берет из колоды карту и переворачивает, вновь задумчиво хмыкает.

– И вам нравится такая жизнь?

Зачем я спросил? Зачем лезть в ее прошлое сейчас, когда и в настоящем-то ничего не понятно…

– В обычное время да, в цирке здорово. Обожаю нашу труппу. Мы путешествуем, я все время вижу новые места, знакомлюсь с новыми людьми. Но другое дело, когда случается такая вот дрянь, – кивает она на сломанную ногу.

– И часто она случается?

– Только не со мной.

– А дрянь вроде Мэтта Крэнвелла?

Становится очень тихо.

Стук наших сердец будто отдается в воздухе – протяни руку, и почувствуешь. Роуз молчит и даже не моргает. Лицо непроницаемое. Вот бы отмотать время назад, засунуть вылетевшие слова обратно в рот. Я же совсем не знаю эту девушку. Останется она здесь или нет – нечего лезть в ее жизнь, допытываться, что случилось. Я предложил ей кров просто так, не требуя ничего взамен. Даже откровенности.

Уже готов извиниться, как вдруг она говорит:

– Нет. Не очень.

Какое-то время я смотрю ей в лицо, потом, кивнув, снова берусь за блендер. Закончив, достаю из шкафа два стакана, наполняю густым смузи и, сунув в каждый по металлической трубочке, ставлю на стол. Обхожу его и сажусь со стороны одинокого коврика. Роуз следит за каждым моим движением.

– Простите. Я лезу не в свое дело, – говорю я, двигая к ней стакан. Она глядит все так же неподвижно.

– Это ваш дом. И вы имеете право знать, кого сюда пустили.

– Послушайте, – я крепче сжимаю стакан, чтобы побороть внезапный порыв взять ее за руку, – этот Крэнвелл давно вызывает у меня подозрения. Вижу я его редко, но каждый раз думаю: что-то в нем не так. У меня чутье на типов вроде него, понимаете? Знаю, я как врач не должен нести такой антинаучный бред. И вообще зря затеял этот разговор…

Качая головой, я откидываюсь на спинку стула. Гляжу в лицо девушки. Эти ее темные глаза. Эти пухлые губы, плотно сжатые, словно она боится открыть рот, выпустить наружу мысли и тревоги, что крутятся в голове.

– Мэтт Крэнвелл – опасный человек. Поверьте, я это просто знаю. И если он вас искалечил…

– Вы угадали. Когда спросили там, в кемпинге. Да, это я воткнула ему в глаз коктейльные шпажки, – признается она.

Какие же у нее большие глаза. Просто нереально огромные. На моей памяти еще никто не мог столько выразить одними глазами. Но сейчас в этих озерах темного шоколада плавает страх.

– Я так и подумал, – киваю я. Невероятно, но ее глаза становятся еще больше, по щекам расползается румянец. – Запах пина колады подсказал. Ну а права Мэтта расставили все точки над «i».

Роуз сглатывает. Не реагирует на шутку, не улыбается в ответ.

– Мне лучше уйти, – говорит она. – Не хочу создавать проблем. Не хочу, чтобы вам было неспокойно в собственном доме.

Роуз порывается снять ногу со стула, но я снова накрываю ладонью ее запястье.

– Не уходите. Пожалуйста.

Какая у нее напряженная рука. Я чувствую, как натянуты мышцы, как заполошно бьется жилка под пальцами. Каждой клеточкой она готова сбежать – точнее, уковылять – прочь из моего дома. И в принципе я не должен ее останавливать. А был бы честным человеком – сейчас вез бы прямиком в полицию. Или хотя бы обратно, в тот жутковатый кемпинг. Но я категорически не хочу никуда ее везти.

Роуз еще смотрит с тревогой, но устраивается на стуле поудобнее. Слава богу. Не отпуская ее руки, я спрашиваю:

– Роуз, так это был Мэтт Крэнвелл?

Она ничего не говорит. Только кивает, еле заметно. И от этого короткого жеста кровь вскипает в жилах. Внутри нарастает жажда вцепиться ему в лицо, содрать кожу. И единственное, что меня удерживает, так это она. Ее теплая кожа под моими пальцами. Ее тонкий, едва уловимый аромат: шоколад, корица и сахарная пудра с примесью каких-то пряностей.

– Он не видел моего лица. На мне был шлем с опущенным визором, – шепчет Роуз. Долго глядит на сломанную ногу, потом снова поднимает глаза на меня. – В аварию я не попадала. Это была бейсбольная бита.

– Он ударил вас? Бейсбольной битой?

Роуз кивает.

– Но почему вы не вызвали полицию?

– Не хотела добавлять проблем Люси, его жене. – Передернув плечами, Роуз опускает взгляд, словно ей тяжело смотреть мне в глаза. – Если она до сих пор не заявила на него сама, значит, есть причины. Может быть, пока не готова. Может, боится последствий.

Роуз вновь поднимает на меня взгляд – жесткий, полный мрачной решимости.

– Он бьет жену, док. А о том, что сделала, я не жалею. Был бы у меня второй шанс – я бы уж позаботилась, чтобы до больницы его не довезли.

Она говорит абсолютно уверенно, и я не сомневаюсь ни в едином слове.

Кровь замедляет бег, вязкой лавой течет по жилам.

Люси Крэнвелл я видел в клинике один-единственный раз: полгода назад она привезла одного из детей с бронхитом. Очень тихая и робкая, очень вежливая. Я бы ее и не запомнил, если б не одна фраза, которую она сказала, доставая телефон. Ее слова занозой впились мне в память, но тогда я не понимал почему. И просто прокручивал в голове, пока не забыл.

– Я должна написать Мэтью, – пролепетала она тогда, виновато косясь на меня, – он требует всегда сообщать, где я.

Отпустив запястье Роуз, я устало провожу ладонью по лицу.

Взгляд падает на дверь. Задерживается. Она будто манит встать и выйти. Сесть в пикап и гнать до самого дома Мэтью Крэнвелла. А потом…

Я загоняю эти мысли подальше, пока не впал в безумие. Словно виноградные лозы, они будут обвивать меня, затягивать в ловушку риска и опасности. Ловушку, из которой не сбежать. Я знаю, каково это. Помню, как было с моими братьями, Лахланом и Роуэном. Чувствовал, как та же тяга сжимает и меня в своих тисках. Но давно научился держать такие порывы под семью замками. Там, без света и воздуха, они постепенно меркнут и слабеют.

– Да, лица он не видел, – продолжает Роуз, возвращая меня в реальность, – но много ли в маленьком городке невесть откуда взявшихся девиц с раздолбанными ногами? Если захочет – найдет, и довольно быстро. Я правда очень благодарна, что предложили пожить у вас, но, наверное, зря согласилась. Ужасно не хочется, чтобы из-за меня у вас были проблемы. Вы и так столько для меня сделали. А я ведь даже не извинилась за то, что вломилась в клинику и устроила там погром.

Вид у нее сконфуженный, но глаза озорно поблескивают. Словно она ужасно довольна небольшим хаосом, который учинила.

– Честно говоря, я тогда подумал: не енот – и слава богу. Вы представляете, что такое доставать из вытяжки енота с кодеиновой зависимостью? Жуткий геморрой.

Она широко улыбается.

– А я б не отказалась посмотреть, как доктор МакМачо, закатав рукава, сражается с мусорной пандой.

– Сражается! – фыркаю я. – Что ж, у вас есть все шансы. Такое бывает гораздо чаще, чем хотелось бы.

Искорки в глазах Роуз начинают гаснуть. Она косится на дверь, и я снова беру ее за руку, плюнув на внутренний голос, который шепчет «не надо».

– Послушайте меня. Крэнвелл живет тут, в соседнем городке.

И что? Туда ехать четверть часа. И ты это уже говорил.

– Здесь он почти не бывает.

Придурок, ты же за ним не следишь.

– Друзей у него мало.

Ты понятия не имеешь, мало или много. Может, полстраны – тебе-то почем знать?

Глубоко-глубоко вздохнув, я прошу:

– Пожалуйста, останьтесь. А я обещаю: когда мусорная панда снова возьмет штурмом мою крепость, приглашу вас полюбоваться, как эта тварь делает из меня котлету. И потом, я же глаз не сомкну, если отпущу вас обратно к детям кукурузы.

Роуз молчит, только глядит мне в глаза, обхватив губами металлическую коктейльную трубочку. Мелькает шальная мысль о том, на что способны эти пухлые губы, – но тут же испаряется, стоит ей глотнуть смузи. Лицо кривится от плохо скрытого отвращения.

– И может, я даже исключу из меню овощные смузи, – улыбаюсь я, забирая у нее стакан. Можно было бы подколоть ее за этот смущенный взгляд, но я просто уношу стакан на кухню, возвращаюсь и протягиваю девушке руку.

– Пойдемте, покажу вашу комнату.

Она смотрит на мою раскрытую ладонь, словно пытается разгадать какую-то тайну. И наконец, спустя несколько долгих секунд, вкладывает туда свою. По-прежнему не отрывая взгляда, будто прикосновение стало ключом к разгадке. Поднимается со стула, и я поддерживаю ее, жду, пока она поймает равновесие и обопрется на костыли. Потом мы идем по коридору: я впереди, она за мной.

– Вот, здесь вам будет удобнее, – говорю я, открывая дверь второй из двух гостевых комнат. – В той есть санузел, но она слишком узкая. А так в вашем полном распоряжении основная ванная. Душ там чуть пониже, с ним проще управляться. Если что-то понадобится – я тут, в конце коридора. Ну как, годится?

Качнувшись на костылях, Роуз переступает порог комнаты. Ведет по ней взглядом, отмечая все детали. Безликие, монохромные – только новое покрывало в цветочек коралловых и васильковых тонов. Поверх него, у кованого изголовья, лежат две ярко-желтые подушки. Роуз долго смотрит на кровать. Возможно, заметила складки на покрывале, которое я только сегодня утром купил и развернул. Возможно, догадалась: купил я его специально, в надежде, что она останется.

Роуз с улыбкой оборачивается ко мне. И тепло этой улыбки стрелой бьет прямо в сердце.

– Да, – отвечает она. – Думаю, годится.

В тени

Фионн

– И с какой целью интересуетесь, доктор Кейн?

Опершись локтем на стол у себя в кабинете, я задумчиво потираю лоб. Лахлан – не тот человек, который даст водить себя за нос. Особенно младшему брату.

– Да так, на всякий случай. Этот Крэнвелл – говнюк, от него стоит ждать неприятностей. Вот и хочу выяснить, насколько крупных.

– О боже, – со вздохом отзывается брат на том конце провода, – дело не в женщине, я надеюсь?

– Нет.

– А почему?

Я только вздыхаю.

– Ну и зря, – ворчливо поддразнивает он, – а то ты совсем заигрался в героя мелодрам.

– В женщине дело или нет, все равно ведь будешь недоволен, ворчливый ты засранец. Ну и на кой допытываться?

Лахлан хмыкает, и я злорадно ухмыляюсь.

– Далась тебе моя личная жизнь. Сам-то чего? Продолжаешь трахать все, что движется, или в Бостоне уже не осталось женщин, способных выдержать твой ангельский характер?

– Захлопни варежку, придурок. Чтоб ты знал, я не «трахаю все, что движется». После Хэллоуина, когда ты всю ночь топил грусть-тоску в стакане, а утром наблевал мне в раковину, я решил погодить с интрижками. Мало ли, вдруг крыша поедет, как у тебя?

Брат осуждающе цокает языком, и я уверен: он от души кайфует, заставляя меня в красках вспоминать, как я опустился ниже плинтуса на той вечеринке.

– Двух шагов не мог сделать до унитаза, чтобы блевать туда, как все нормальные люди, – продолжает он. – Нет, надо было обязательно засорить мне на хрен всю раковину!

Он обожает припоминать мне ту ночь. Похоже, рассчитывает, что я окончательно разозлюсь и перееду обратно в Бостон – доказать ему, что способен выслушать эти подковырки лично. Но утереть нос доставшему тебя брату – так себе повод возвращаться туда, где осталась твоя почти невеста и осколки всех надежд.

– Знаешь, Лахлан, я как слышу это, так сразу вспоминаю, почему мне понравилось в Небраске.

Он бурчит что-то на ирландском, и я широко улыбаюсь. Хотя тут же перестаю, вспомнив, зачем позвонил.

– А теперь, если закончил свои излияния, выкладывай, что разузнал про Мэтью Крэнвелла.

Лахлан вздыхает. На заднем плане слышен стук по клавиатуре. Мой братец, конечно, говорит, что терпеть не может свою «подработку» наемным убийцей, – но он же первый признает, что доступ к информации и ресурсам иногда здорово выручает.

– Ладно. Коннор кое-что раскопал, как ты просил. Но совсем немного, так что не особо радуйся.

Я киваю, хотя он и не видит, беру листок бумаги и ручку. Лахлан скороговоркой зачитывает все, что узнал о Крэнвелле. Дату рождения, адрес, номер страхового полиса, дату свадьбы с Люси, имена их троих детей. Номер банковского счета, сумму задолженности. Запись об увольнении из департамента шерифа в округе Линкольн шесть лет назад за причинение тяжкого вреда здоровью: разнимали драку в баре, и что-то пошло не по плану. Но с тех пор Крэнвелл очень редко упоминался в полицейских отчетах: всего один штраф за нарушение общественного порядка в пьяном виде. Маловато для мерзавца, каким он кажется. Его медицинский анамнез я уже и сам изучил, но Лахлан отмечает все основные моменты, включая удаление глазного яблока.

Итог – ничего такого, что раскрывало бы потайные глубины темной натуры Мэтью Крэнвелла. Никаких сенсаций, никаких уличающих фактов.

Только чутье неотступно твердит: натура эта еще темнее, чем кажется.

– Больше мы ничего не нашли, – говорит Лахлан, и я прямо вижу, как он постукивает пальцами в серебряных кольцах по краешку стола в офисе «Левиафана». Компании, о которой я много от него слышал, но сам никогда там не был. Брат не хочет подпускать нас с Роуэном близко к своему боссу Леандеру, конченому психу. – Еще вопросы есть?

Соблазн растет с каждой секундой. Спросить про Роуз.

Я ведь так мало знаю о ней. Как вообще становятся цирковыми мотогонщиками? Какие пути привели ее на арену? Где она жила до этого, что видела, чем занималась?

Ее имя готово сорваться с языка, но я сдерживаюсь. Отчасти потому, что хочу сам раскрыть ее тайны. Но главное, я и представить боюсь, что девушка окажется в опасности. Нет, мой брат не причинит ей зла намеренно – он хоть и убийца, но у него есть совесть. Другое дело Леандер Майес: он не пожалеет никого, если это окупит потраченные ресурсы, будь то власть, связи или деньги. Нет, и думать нельзя о том, чтобы Роуз попала в поле зрения «Левиафана».

– Нет. Спасибо, очень помог, – наконец отвечаю я.

– Только не переусердствуй.

– Ни в коем разе.

Лахлан задумчиво хмыкает, и мы прощаемся. Я долго-долго смотрю на листок с записями. Читаю и перечитываю, чтобы все как следует запомнить, и только потом скармливаю шредеру.

Беру куртку и выхожу из клиники.

До Элмсдейла я доезжаю за четверть часа. Еще несколько минут, и передо мной ферма Крэнвелла. Не отводя глаз от дома, я проезжаю мимо чуть медленнее, чем здесь разрешено, и паркуюсь под тополями, у северо-западной кромки длинного поля. Густая листва скроет машину от глаз.

Открыв дверцу, глубоко вдыхаю запах близкой грозы.

Первые капли дождя уже шлепают по куртке. Я иду по пустому шоссе, готовясь свернуть на подъездную дорожку к дому Крэнвелла. Неотрывно смотрю на него: свет нигде не горит, не разгоняет мрак наползающих грозовых туч. Сначала кажется, что здесь ни души. А потом из сарая доносится визг точильного станка.

Остановившись, я оглядываю двор. Ферма как ферма: простенький домик, по двору разбросаны игрушки. Рядом – хозяйственные постройки и всякая сельхозтехника. Зачем я вообще торчу тут под дождем, уже переходящим в ливень, и пялюсь на чужой дом? Из-за грозы стемнело рано, и все равно кто-то может заметить. Да какого хрена я творю?

Сверкает молния, и что-то поблескивает меж стеблей кукурузы у самой обочины.

Алюминиевая бейсбольная бита.

Очередная вспышка, и я буквально вижу все, что случилось здесь с Роуз. Как Мэтт Крэнвелл ее ударил, с какой звериной силой раздробил ей ногу. Как его физиономию перекосило от злобы и ярости. И как Роуз кричала от боли. Я все это вижу и слышу. И чувствую. Словно вся сцена разворачивается прямо у меня перед глазами.

Помогите.

Спохватываюсь уже на середине дорожки, толком не соображая, что делаю. Но возвращаться поздно. Взгляд снова падает на биту в капельках дождя, задерживается на вмятине. Кулаки сжимаются сами собой, и я едва сдерживаюсь, чтобы пройти мимо, не подобрав эту штуку.

До сарая всего несколько футов, и вдруг станок перестает визжать. Теперь слышно лишь прерывистое бормотание старого радиоприемника. Я замираю на месте, но развернуться и уйти даже мысли нет. Так и стою под дождем, слушая, как что-то тяжелое со звоном бьет о металл. Из-за приоткрытой двери долетает недовольный голос, какие-то обрывки фразы. Крэнвелл говорит сам с собой, но толком ничего не разобрать, кроме ругательств. Доносится громкий стрекот: он закручивает гайку реверсивным ключом. Это мой шанс: я подбираюсь к самой двери и заглядываю внутрь.

Крэнвелл стоит ко мне спиной. Я с ним редко сталкивался, но запомнил достаточно хорошо, чтобы сразу узнать. Особенно с наглазником, ремешок которого врезается в блестящий голый затылок. Жужжит телефон на верстаке, Крэнвелл вытирает руки о штаны комбинезона и включает громкую связь.

– Чего надо, – зло бросает он. Не спрашивает, просто рявкает.

– Можно сбегаю в аптеку, пока не закрылась? Мейси кашляет…

– По-моему, я велел готовить жрать.

В трубке молчание. На заднем плане кашляет ребенок. Бронхит, готов поспорить на свою лицензию.

– Ладно. Прости.

– Так давай готовь. – Мэтт жмет отбой и снова принимается за мотор. – Куда ты денешься, тупая сука, – ворчит он себе под нос.

Кровь раскаленной лавой несется у меня по жилам, пульс грохочет в ушах. Я закрываю глаза, мысленно погружаясь в прошлое. И вижу там человека, очень похожего на Мэтта Крэнвелла. Такого же злобного и полного ненависти. Своего отца.

Его лицо я помню очень хорошо, хотя прошло много лет. Точно так же оно кривилось от ярости в ночь, когда он в последний раз набросился на нас троих. Помню рассеченную губу Роуэна, помню, как кричал Лахлан, лишившись кончика пальца, и из обрубка фонтаном хлестала кровь. Очень четко помню спину отца, когда он развернулся лицом к братьям, готовый ударить, если кто-то из них сунется к нему. И тяжесть ножа в руке…

– А, с-с-сука, – шипит Мэтт, и я отступаю подальше, в тень. Но он обращается не ко мне, а к сломанному мотовездеходу. Опять склоняется над мотором, крутит реверсивный ключ. – Тупой кусок дерьма!

Все верно, Мэтт. Тупой кусок дерьма, вот ты кто.

Снова шагнув ближе, в полоску света, я наблюдаю, как он возится с мотором, по локоть засунув руку в недра машины. Прикрываю спущенным рукавом ладонь, толкаю дверь и захожу в сарай. Слева стол – истертый, заляпанный машинным маслом. Там валяется гриндер для табака, а рядом россыпь инструментов: ржавый молоток, набор отверток, моток стальной проволоки, ножовка по металлу… разводной ключ. Я беру его, стискиваю синюю пластиковую рукоятку.

За пыльными, мутными окнами сверкает молния. Миг, и стены сотрясает такой мощный громовой раскат, что кажется, весь мир провалится в тартарары. Крэнвелл все так же стоит ко мне спиной, погрузив руку глубоко в нутро вездехода. Гремит гром, шумит вокруг ливень, из приемника льется медленная мелодия. Мы словно в непроницаемом коконе из звуков.

Хватит одного удара. И если он закричит, никто не услышит.

Еще шаг. Пальцы крепче сжимают рукоять тяжелого ключа.

Перед глазами встает лицо Роуз, перекошенное от страха. Он причинил ей боль, как причиняет своей жене, а может, и детям. И будет продолжать в том же духе, совсем как мой отец. Лучше уже не будет, только хуже. Отца остановила лишь смерть. Мэтт Крэнвелл такой же.

Я смогу. Смогу нанести удар, который прекратит эту никчемную жизнь.

От дальней стены сарая долетает какой-то скрип, и я замираю между прошлым и настоящим.

– Пап, я покормил кур.

Нырнув под стол, я прижимаюсь к стене, так и держа в руке ключ. Крэнвелл кряхтит, гремит инструментами.

– Хорошо, – ворчит он. – Не торчи под дождем, иди помоги мне с этим говном.

Шаркают по полу шаги, шелестит плащ-дождевик. Я выглядываю из-за стола и вижу: Крэнвелл дал сыну фонарик и велит лезть на верстак, чтобы светить оттуда на мотор. Мальчик послушно лезет, и вот уже они оба глядят в недра машины. Перебрасываются парой слов, и Крэнвелл снова стрекочет реверсивным ключом.

Какого черта я творю?

Руки дрожат… Я прячусь обратно, поглубже в тень, крепко зажмуриваюсь. От этого вопроса никуда не деться. И он гораздо сложнее, чем я ожидал. Я ведь, в конце концов, врач! И специально выбрал эту профессию, чтобы хоть как-то загладить то, что исправить уже не могу. Я нормальный человек, а не псих. Как вообще мне могло прийти в голову убить едва знакомого мужика? Что за хрень со мной творится?

В последний раз выглянув из-за стола, аккуратно кладу туда ключ и тихонько крадусь назад к двери. Выскакиваю из сарая, несусь прочь к своей машине. Пробегая мимо биты, не смотрю на нее – только вперед, на дорогу.

Совсем скоро я открываю дверь, переступаю порог своего дома. Скидываю мокрую куртку и ботинки, иду на кухню. Руки все еще трясутся, я бросаю в стакан кубик льда, наливаю бурбона до середины и залпом выпиваю. Янтарный напиток жидким огнем течет в горло. Не помогает – перед глазами все так же стоит Мэтт Крэнвелл: спиной ко мне, склонившись над мотором. А разводной ключ на столе все так же манит взять… Я думал, такие порывы давно в прошлом. Но сейчас ладонь кажется неприятно пустой, и ледяной стакан не гасит пылающей внутри ярости.

Налив еще, я забираю бутылку, встаю и направляюсь к себе в комнату. И вдруг из ванной доносится голос Роуз:

– Давай, соберись, слабачка!

Я замедляю шаги, останавливаюсь перед дверью.

– Ну, где твоя хваленая крутизна? Терпи, если хочешь, чтобы…

– Роуз?

Я легонько стучу в дверь, и язвительный монолог тут же прекращается.

– Вы там в порядке?

Долгая пауза, потом неуверенное «да».

– Точно?

Такое же неуверенное «нет».

– Могу зайти?

Еще одна долгая пауза. Плеск воды в ванне, шорох ткани.

– Давайте…

Я открываю дверь. Роуз в халате сидит на краю ванны, костыли валяются на полу, а шина лежит на тумбочке у раковины. На ключицах и на здоровой ноге поблескивают капельки воды, но на сломанной промокли только края повязки. Один чуть отвернут.

Я ставлю стакан и бутылку на тумбочку рядом с шиной.

– Что у вас случилось?

На щеках у девушки вспыхивает румянец. Сердце екает: на миг встретившись со мной взглядом, она опускает глаза. Словно ей почему-то тяжело на меня смотреть.

– Вы сказали, сегодня надо снять повязку, – отвечает она непривычно мягким тоном. Обычно либо резкость, либо дразнящее лукавство, даже когда она совсем без сил. – А это труднее, чем я думала.

– Ничего. Я помогу. Для того ведь и привез вас к себе, а?

Роуз улыбается, и от этой улыбки на миг я забываю, что чуть не сделал сегодня. Сажусь на корточки напротив нее, похлопываю себя по колену – мол, давайте ногу. Она осторожно кладет и смотрит, чуть сведя брови, как я потираю ладони, чтобы не холодить ей разгоряченную кожу.

– Болит?

Роуз передергивает плечами, отводит взгляд. Сглатывает, явно с трудом.

– Немножко.

– Это нормально, не надо бояться.

– Я и не боюсь, – говорит она. Твердо, но неубедительно – и она это понимает. А потому со вздохом признается: – Просто, когда кость торчала, это было… слишком. Теперь забыть не могу.

– Ничего странного. – Я подцепляю кончик липкого бинта, но стоит потянуть, как Роуз шипит от боли: отросшие волоски приклеились к ткани.

– И меха такого сроду не было.

– Чего-чего? – усмехаюсь я.

– Вот. – Она кладет мне на колени другую ногу: гладкую, только что побритую и еще мокрую. На сломанной темнеют тонкие отросшие волоски. Отек еще не спал, и рельеф шины четко виден на коже. – Видите? Мех.

На ум не приходит ничего профессионально-этичного – да хотя бы мало-мальски разумного. Только глупости вроде «люблю мохнатые коврики» или «мех – просто огонь». Едва не брякнув что-то в этом духе, пытаюсь сосредоточиться на повязке: аккуратно отвожу в сторону край, проверяя, не приклеились ли и швы к пластырю.

– Ну, это естественно.

– Да, только болит как сволочь, когда пытаешься отклеить.

– Это вам еще гипс не наложили.

– Его тоже больно снимать?

– Нет, но когда снимут, сможете косички на ноге заплетать.

– Док, – хихикнув, она пихает меня ступней, – вы должны облегчать мои страдания, а не наоборот!

– Я этим и занимаюсь. Отвлекаю вас, чтобы сделать вот так! – Я одним рывком сдираю повязку.

– Твою мать! – визжит Роуз, хватая меня за руку. Хихикает, распахнув свои огромные глаза. Я знаю, что улыбаюсь как идиот, но ничего не могу с собой поделать. – Нет у вас никакого диплома, я почти уверена. А стетоскоп вы выиграли у нас на ярмарке, в игре «угадай утенка».

Она отпускает мое запястье, только чтобы треснуть по локтю. Откидывается назад, и улыбка медленно гаснет. Спустя мгновение я понимаю, что тоже перестал лыбиться. Она с такой легкостью прикоснулась ко мне, что теперь наружу рвутся все слова, которые говорить нельзя. С трудом сдерживаюсь, иначе сказал бы, как пленительно сияет в теплом свете ее влажная кожа. Какая она удивительная, забавная и неповторимая, и как я благодарен за ее теплое прикосновение. За присутствие здесь. Но молчать так же трудно, как не думать о том, что она совсем голая под махровым халатом. Не лежи ее рука на коленях, полы разошлись бы в стороны.

– Кажется, глубоко внутри вы прячете крупицу жестокости, доктор Кейн.

Мысли о ее теле испаряются, перед глазами вновь встает сарай Мэтью Крэнвелла. Руку оттягивает разводной ключ, в венах клокочет ярость. Не знаю, то ли я изменился в лице, то ли Роуз уловила какие-то флюиды, но она снова берет меня за руку. Раскрывает ладонь, вкладывает туда влажную губку.

– Но есть и толика доброты. А мне одинаково нравится то и другое.

Она улыбается, мягко и тепло. Я очень стараюсь ответить тем же. Сосредоточиться на привычном: на заботе и лечении. Очень осторожно промываю ее рану, почти благоговейно касаясь губкой разреза. Помощь другим всегда дарила мне покой. Я выбрал этот путь, когда пошел учиться на врача, и с тех пор не сходил с него.

Но Роуз права: во мне действительно есть крупица жестокости. И теперь я не должен о ней забывать. Потому что вдруг начал чувствовать гораздо острее.

Та-дам!

Роуз

– Как ощущения? – спрашивает Фионн. Автоматические двери раздвигаются, и я на костылях выхожу следом за ним из клиники. На ноге свеженький гипс, обмотанный черным пластырем. Временную шину сняли, швы тоже, и теперь нога от колена до пятки заключена в эту скорлупу.

– Нормально. Малость неудобно – ну ничего, привыкну.

Фионн улыбается, я тоже пытаюсь, но слабо: мне все еще нехорошо. Зря я решила посмотреть, как он снимает два первых шва, как разрезает и выдергивает из кожи нитки. Дальше смотреть не стала, отвернулась.

С другой стороны, особо не за что себя ругать. Вид швов просто воскресил в памяти боль и ужас той ночи. Как же было паршиво… я помню, как разрезала кожаную штанину, сидя на полу в клинике, – хотела посмотреть, что там с ногой. Обломок кости, торчащий из развороченной плоти, – последнее, что я увидела, прежде чем очнуться в машине скорой. Разумеется, если не считать лица Фионна в ореоле света, которое мне, конечно, просто приснилось.

– Пара часов, и я освобожусь. Справитесь пока без меня?

– Ага, – киваю я, глядя на дорогу к центру Уэйберна. – Хартфорд я, наверное, уже вдоль и поперек исходила, неплохо будет посмотреть что-то новенькое.

Фионн пристально смотрит мне в лицо, чуть сведя брови. Иногда этот взгляд словно печет, проникая в кожу. Миг, и тепло исчезает, будто он нарочно гасит этот огонек, прячет где-то глубоко.

– Будьте осторожны. Обещаете? – спрашивает он, хотя явно пытался сдержаться. И сохранить отстраненный, бесстрастный тон, но в голосе все равно сквозит тревога.

– Непременно. И вообще, мне полезно побольше двигаться.

– Если вдруг что, сразу звоните.

– Конечно. Не беспокойтесь, все будет в порядке.

Моя уверенная улыбка вряд ли его убедила. Развернувшись, я начинаю ковылять через автостоянку Мемориальной больницы Маклина к пустому тротуару. Он ведет к магазинам, и я в последний раз оглядываюсь, прежде чем завернуть за угол. Вовсе не ждала, что Фионн будет стоять у входа, скрестив руки на груди, и глядеть мне вслед, – но он стоит и глядит. И уж тем более не думала, что сердце подпрыгнет, если он помашет мне рукой. А оно подпрыгивает.

Кивнув в ответ, иду дальше.

После пятого квартала начинаю подозревать, что идея была не очень.

Нет, с костылями я уже обращаюсь уверенно, и ритм «тук-скрип-топ» звучит почти как музыка. Но когда костыли превращаются в пытку, слушать их мелодию уже как-то не хочется. Подмышки я себе уже надавила. В паре кварталов отсюда есть кафе – но это все равно что в нескольких милях. Надо немножко отдохнуть. Желательно там, где есть кондиционер и айс-латте.

В начале следующего квартала вижу рекламный щит какого-то магазина. Сощурившись, читаю: «ШАЙРТОН – ВСЕ ДЛЯ ОХОТЫ И РЫБАЛКИ».

Годится.

Медленно ковыляю к небольшому кирпичному зданию. Это первый из магазинов, что тянутся по обеим сторонам усаженной деревьями Мейн-стрит. Открываю дверь и вдыхаю смесь запахов резины, кожи и искусственной хвои. Вот висят яркие спасательные жилеты, вот камуфляж во всех вариантах зелено-коричневого. Вот удочки, крючки, наживка, блесны и пластиковые черви. А вот ножи. Короткие и длинные, гладкие и зазубренные. Матовые, с чернеными клинками. И полированные до зеркального блеска.

Хозяин, седой старик с исчерченным морщинами лицом, поднимает глаза от рыболовного журнала и кивает мне. Косится на гипс и костыли, но я уже привыкла к вопросам на эту тему и готова ответить как обычно. Однако он лишь здоровается, кратко, хотя довольно приветливо. Запускает пальцы в жестянку, кладет за щеку щепотку красно-коричневого табака и снова погружается в чтение.

Я неспешно ковыляю по рядам длинных стеллажей, наслаждаясь прохладой и внимательно рассматривая каждый нож в стеклянных витринах.

– …Не поняла, сука? Я вроде ясно сказал! – доносится с того конца ряда злой мужской голос. Его обладателя отделяет от меня стойка с дождевиками и болотными сапогами. – Какая ж ты тупая.

Я оглядываюсь на торговца, но тот либо не слышал, либо не подает виду. Осторожно крадусь к соседнему ряду. Незнакомец по ту сторону стеллажа бросает еще несколько оскорбительных фраз. Вот он затыкается, чтобы перевести дух, и из динамика слышится приглушенный женский голос. Отсюда не разобрать слов, но тон я узнаю с ходу. Жалобный, сдавленный от страха.

– Наоми, да мне насрать!

У меня каменеет спина. Я стою, тупо пялясь в стойку с болотными сапогами. Но вижу перед собой не их, а Наоми, ту медсестру из клиники. Вспоминаю, как натянуто она улыбалась, когда я гадала ей. Вспоминаю ее погасший, затравленный взгляд. Слышу голос, в котором прорезалась робкая надежда, когда я спросила, что для нее означает Туз Кубков. Хочу вырваться на волю, сказала она. Теперь понятно, кто он такой и что сделал. И что ему за это полагается.

Мрачное торжество вдруг разливается внутри, наполняя каждую клеточку. Я опускаю взгляд на загипсованную ногу. Не повезло, да – но это как посмотреть.

– Твои проблемы, – продолжает тип в соседнем ряду, возвращая меня к реальности. – А если не постараешься, я еще добавлю. Или, может, ты уже не боишься, что те фотки увидит весь город?

Наоми что-то говорит – тихо, умоляюще.

– Я тебе сказал: вечером иду прошвырнуться. Когда вернусь, чтоб была дома – иначе, богом клянусь, Наоми, я тебя на хрен…

Я резко раздвигаю висящие на крючках болотники, железная стойка громко дребезжит. В соседнем ряду стоит парень моего возраста. Вздрогнув, он отнимает от уха телефон, смотрит широко раскрытыми серо-голубыми глазами.

– Перезвоню, – бурчит он в трубку.

А потом медленно расплывается в улыбке.

Так посмотришь – вполне себе симпатичный, хоть и простоват. Растрепанные темные волосы, квадратная челюсть в брутальной щетине. И светло-серые глаза, в которых пляшут искорки, когда он улыбается. Не сомневаюсь, за эту улыбку ему все сходит с рук. И он это знает.

– Привет, – говорит он низким приятным голосом. Я слегка киваю. – Извиняюсь, – кивает он на телефон в руке, – проблемы на работе. Кое-кто тупо не хочет выполнять свои обязанности. Поверь, я не просто так ругаюсь, она это заслужила.

– Верю, – серьезно киваю я, но он не замечает сарказма. – И не сомневаюсь, больше косячить не будет.

Он глубоко вздыхает и совсем расслабляется.

– Надеюсь. Что это с тобой приключилось? – спрашивает он, скользнув взглядом по гипсу.

Я подаюсь вперед, еще больше раздвигая развешанные болотники, прикрываю рот ладонью, собираясь доверить большой секрет. Глаза парня блестят в предвкушении.

– Сломала, когда пыталась убить одного типа, – подмигнув, шепчу я.

Он хохочет на весь проход.

– Ничего себе! Я б не отказался послушать эту историю. Кстати, я Эрик, – сообщает он и умолкает: ждет, что я тоже представлюсь. Не дождавшись, снова сияет красивыми глазами. – Любишь рыбалку?

– Вроде того, – отвечаю я, и он опять широко улыбается.

Пожав плечами, я ковыляю обратно к витрине с ножами. Эрик обошел стойку и глядит с той стороны стеклянного куба, как я разглядываю оружие – увы, недосягаемое.

– И места хорошие знаешь? Посоветуй, куда бы удочку закинуть? А то у меня за всю неделю ни одной рыбки не было. Может, как-нибудь порыбачим вместе?

Я гляжу на него, склонив голову набок, и медленно растягиваю губы в хищной улыбке.

– А Наоми не будет против, как думаешь?

Ухмылка застывает у него на лице, но все же не исчезает. Эрик усмехается, словно ждет, что я одумаюсь, потом досадливо закатывает глаза.

– Тупая сучка, – бормочет он вполголоса.

Я не двигаюсь с места. Сжав кулаки, впившись ногтями в валики костылей, гляжу, как он идет к кассе. Хозяин откладывает журнал и, мельком глянув на меня с непонятным выражением, говорит:

– Доброго дня. Чем могу помочь?

– Мне нужна коробка патронов «Винчестер 350 Ледженд».

Старик, прищурившись, хмыкает.

– Не сезон для охоты-то. Может, лучше для рыбалки что возьмете?

– Я и беру для рыбалки. Буду стрелять с берега прямо по рыбкам. Только шерифу говорить не надо, окей? А если вдруг какой олень выскочит под выстрел, разве я виноват?

Еще раз хмыкнув, торговец лезет в шкаф позади кассы и достает с полки черную коробку. Внутри, зловеще шурша, перекатываются патроны. Я все так же стою у витрины, поминутно борясь с желанием наброситься на Эрика сзади и задушить голыми руками. Ну почему такие всегда получают что хотят? И почему им ничего за это не бывает? Почему они безнаказанно обижают и мучают любого, кто слабее?

Я неотрывно смотрю на ряд ножей, и каждый из них словно говорит со мной, шепотом рассказывая, на что они способны.

Так не должно быть.

По-прежнему глядя на травленую сталь одного из охотничьих клинков, я слышу, как открылась и закрылась дверь магазина. Эрик ушел. Шаркают, приближаясь, шаги, затихают возле меня.

– Держитесь подальше от этого парня. Тот еще сукин сын, – ворчит старик торговец, открывая стеклянную витрину. Из целого ряда ножей он выбирает именно тот, на который я смотрела. Будто клинок и ему что-то нашептал.

– Я так и поняла.

Беру из его рук нож, поворачиваю из стороны в сторону, любуясь тонкими разводами дамасской стали. Доставая из витрины ножны, старик описывает характеристики клинка. Я слушаю, глядя в окно. На той стороне улицы Эрик машет каким-то парням. Открывает багажник черного пикапа, кидает туда коробку с патронами и направляется к лавке со спиртным.

– Отличный нож, – прерываю я торговца, – беру.

Он пробивает мою покупку, и я плачу наличкой. Сдачи там будет пара долларов – и фиг с ними. Сунув в зубы нож в ножнах, торопливо ковыляю к двери. Старик невозмутимо бурчит до свиданья – наверняка он здесь и не такое видел. А я выхожу под палящее летнее солнце.

Оглядываю улицу. Никого, кроме парней, с которыми только что распрощался Эрик. Они идут прочь, спинами ко мне, и уже успели пройти почти квартал. Поэтому никто не видит, как я перехожу улицу и открываю заднюю дверцу «додж рама 1500», куда Эрик загрузил патроны. Сиденье завалено всякой всячиной: футляр с инструментами, пустые банки из-под газировки, комбинезон, заляпанный машинным маслом. Ну и слава яйцам. То есть противно, конечно, зато меня он в этом бардаке вряд ли заметит. Кинув костыли на пол, я залезаю внутрь и накрываюсь старым пледом, воняющим плесенью и соляркой. И, прижав к груди свое новое оружие, начинаю ждать.

Проходит несколько минут, и открывается задний борт пикапа. Под тент кузова встает пара ящиков пива. Слышится какая-то возня, и борт с лязгом закрывается. По асфальту топают тяжелые ботинки, и мое сердце в такт колотится о ребра. Эрик, крякнув, садится за руль, пристегивается, и спустя мгновение мы отъезжаем с обочины. По радио играет кантри, Эрик фальшиво насвистывает. Шипит крышка пивной банки – это за рулем-то! Куда мы едем? Понятия не имею. Но знаю наверняка: приключение будет неплохое.

Приключение. Вот как надо это воспринимать.

Когда я в прошлый раз пыталась убить человека, ничего не вышло, потому что плохо подготовилась. Сейчас тоже не очень, но теперь у меня есть преимущество: элемент неожиданности. Да и оружие получше. Мутит ли меня еще при мысли о коктейльных шпажках, торчащих из глаза Мэтта Крэнвелла? Есть немного, хотя сейчас, возможно, дело в вонючем пледе и в том, как Эрик ведет машину. Но я так и не научусь, если не потренируюсь на подходящем объекте. Эрик подходит как нельзя лучше, и, похоже, здесь все со мной согласны.

Ладно, торговец в магазине – это еще не все. Но он старый и чертовски угрюмый. Уж если он недолюбливает этого Эрика, то наверняка выражает коллективное мнение. Стало быть, решено. Надо только собраться с духом.

И пока мы едем через город, я настраиваюсь. Представляю, как легко и гладко все пройдет на этот раз. Он припаркуется. Я наброшусь сзади и перережу ему яремную вену. Все. Правда, начинают закрадываться кое-какие сомнения. Например, удастся ли избавиться от трупа. Но тут, наверное, поможет огонь. Другой вопрос, как потом добраться назад, в город: Эрик прибавил газу, и вокруг уже не улицы Уэйберна, а автострада. Но тут он снова открывает пиво (уже третье!), звонит Наоми и следующие десять минут издевается над ней. Голос в трубке жалобный и измученный, в нем прямо слышится безысходность. И я понимаю: сначала надо сделать дело, а уж потом думать, как возвращаться. Ничего, выберусь, даже если придется волочиться до города пешком.

Под колесами хрустит гравий: мы свернули с трассы на какую-то дорогу. Еще поворот, машину начинает трясти. Похоже, неровная, дрянная грунтовка, и ездят по ней редко. Эрик мычит в такт песенке – его не волнует ни дорога, ни то, что он ведет себя как последняя мразь. И вообще ничто. Во всяком случае, пока не звонит телефон.

Мой телефон.

Ван Хален, Somebody Get Me a Doctor. Я и не глядя знаю, что там на экране – лицо и имя Фионна. Лезу в карман нажать отбой, но телефон выпадает, проваливается между костылей и громко шлепается на пол.

– Какого хрена? – орет Эрик, от неожиданности вильнув на неровной дороге.

Ну, сейчас или никогда.

Отбросив одеяло, я вскакиваю с сиденья, крепко зажав в кулаке рукоятку новенького ножа.

– Та-дам! Привет, ублюдок!

Если вдруг что

Роуз

Эрик вопит, на добрую октаву выше, чем я ожидала. Ошалело таращится в зеркало заднего вида, ловит там мой взгляд. Машина виляет в сторону, съезжает с дороги в поле. Он никак не опомнится, и я наконец решаюсь. Втыкаю нож в шею сбоку и жму со всей силы. Отточенное лезвие глубоко входит в плоть, Эрик, захлебываясь, дико кричит. Я выдергиваю клинок, и из раны брызжет фонтан крови. Салон пикапа заполняется булькающим кашлем и хрипами. Кровь хлещет толчками, заливая буквально все: окна, сиденья, ладонь, которой Эрик судорожно зажимает шею. Меня.

Желудок подскакивает к горлу, и меня выворачивает прямо на вонючий плед.

– Срань господня! – выдыхаю я, отбрасывая мерзкую тряпку подальше. Эрик еще дергается, но с каждой секундой все слабее. Дышит неглубоко и тяжело, с влажным хлюпаньем. А машина все едет и едет через луг, быстро теряя скорость. Травяные кочки еще замедляют движение, теперь мы тащимся не быстрее пешехода. Эрик продолжает отчаянно хватать ртом воздух, а я гляжу в заляпанное кровью окно, пытаясь сориентироваться.

Далеко впереди луг, и солнечные лучи золотят высокие травы. Прямо перед машиной уходит вниз сухая песчаная промоина – в сильный дождь здесь, наверное, бежит ручей. А между ней и лугом…

Крутой обрыв и река.

Черт.

– Пора валить, – бормочу я. Сунув нож в ножны, открываю дверцу, хватаю с пола один костыль и швыряю в траву. Эрик булькает, захлебываясь кровью, и я еле сдерживаю новый рвотный позыв. Наши взгляды опять встречаются в зеркале заднего вида. Его бледное лицо измазано кровью, в полузакрытых глазах еще бьется мольба.

– Нечего так пялиться, – огрызаюсь я. – Ты мразь – и отлично это знаешь.

Эрик тяжело валится на руль. Пикап, все так же подскакивая, катится вперед. Я выкидываю наружу нож и второй костыль и, сунув в карман замолкший телефон, прыгаю. Больно, трава почти не смягчает удар. Перекатившись на живот, я смотрю, как машина катится к обрыву, съезжает в промоину, все медленней и медленней. Ну же, давай, осталось всего ничего! Но в нескольких футах от обрыва передние колеса ведет в сторону, и пикап намертво вязнет в песке.

Мотор продолжает работать, в динамике все так же мурлычет нехитрое кантри. Только человек за рулем уже не двигается.

Черт!

Первым делом подбираю нож. Осторожность никогда не бывает лишней, и потом, я выложила за него кучу денег и уже убедилась: он стоит каждого цента! Чуть повозившись с ножнами, все-таки закрепляю их на поясе за спиной. И, подобрав костыли, ковыляю к пикапу – надо решить, как быть дальше.

Открываю дверцу, и в нос бьет тошнотворная вонь крови, мочи и дерьма. Расстегнув ремень безопасности, пытаюсь спихнуть Эрика на центральную панель. В конце концов он заваливается набок, окровавленной грудью на пассажирское сиденье. Руки безвольно болтаются.

– Н-да, похоже, не гожусь я для таких дел, – вздыхаю я, с трудом влезая на подножку. Кончиком костыля жму на газ. Колеса, прокручиваясь, только глубже уходят в песок. Пробую включить задний ход, но машина не двигается с места. На седьмой попытке высвободить ее из песка снова звонит телефон. И вот теперь я понимаю: влипла как следует, по самые уши. Глушу мотор и пытаюсь собраться с духом. Теперь – только надеяться, что чутье не обмануло и добрый доктор на самом деле не такой уж добрый. Хотя доказательств, что мое чутье работает, в последнее время что-то нет.

– Да, доктор Кейн?

В трубке мягкий смешок.

– Ты живешь у меня уже неделю. Можно просто Фионн.

– Ладно. Фионн…

– Почему не отвечаешь? Что-то случилось?

Я гляжу на обрыв за промоиной: он всего в нескольких футах, но кажется недосягаемым.

– У меня… маленькая проблема. Я тут сделала одного местного гада, но немножко… села в лужу.

Пауза.

– Что сделала?

– Одного местного. Редкий был гад.

– Не понял, в каком смысле «сделала»?

Я опасливо кошусь на остывающий труп. Ну, была не была!

– Может, лучше приедешь и сам посмотришь? Заодно чуть-чуть поможешь… или даже не чуть-чуть. Сейчас скину точку на карте. И еще: будет здорово, если никто об этом не узнает.

Фионн со свистом вдыхает, но не успевает ничего спросить. Стиснув зубы, я отключаюсь, поскорее отправляю ему координаты и прячу телефон в карман.

– Ну что ж, – вздыхаю я, похлопывая Эрика по мертвой руке, – могло, наверное, выйти и получше. Но я не хлопнулась в обморок – уже хорошо. Заслужила пивка, а ты его как раз прихватил.

Опершись на костыли, я захлопываю дверцу, не дожидаясь, пока к горлу снова подкатит. Доковыляв до кузова, открываю бортик и достаю из автохолодильника банку «Курс лайт». Фионн продолжает названивать и строчить сообщения. Трубку я не беру, а в ответ пишу только одно: «Как доберешься, все поймешь».

Спустя полчаса я вижу, как его пикап мчится по пустой дороге, оставляя за собой клубы пыли. Вблизи нужной точки Фионн сбрасывает скорость, но не сразу замечает, как я машу ему из кузова чужой машины. Которая стоит там, где нормальный человек бы не припарковался. Фионн подъезжает, глушит двигатель и идет ко мне. Разглядев, в каком я виде, сперва замедляет шаг, чуть ли не спотыкается. И со всех ног бросается вперед.

– Господи боже, Роуз! – выдыхает он. Лицо перекошено от волнения, а ирландский акцент гораздо сильнее обычного. – Что случилось? Ты ранена?

– Нет, все в порядке, – уверенно улыбаюсь я, хотя живот от нервов так и крутит. Фионн обшаривает меня цепким взглядом, тщетно пытаясь отыскать травмы. – У меня случился небольшой казус.

– Небольшой казус, – отрешенно повторяет Фионн. Все еще старается определить, откуда на мне кровь, и смысл сказанного понимает только через пару секунд. – А? В смысле «небольшой казус»?

– Был тут один тип…

Больше я ничего сказать не успеваю: Фионн хватает меня за плечи, его горящий взгляд словно пронизывает насквозь.

– Тебя обидел какой-то тип?

– Нет. То есть не совсем… – Я кошусь на заднее стекло «додж рама», заляпанное кровью. Потом решаюсь снова посмотреть на Фионна, а он все прожигает меня взглядом – кажется, до самого сердца. – Я говорю, был тут один тип, редкий гад. Я слышала в магазине, как он по телефону угрожал женщине. А потом решил подкатить ко мне – абсолютно бездарно, нес какую-то чушь про рыбные места. Не очень поняла, я ни черта не смыслю в рыбалке…

– Ближе к делу, Роуз.

– А дело в том, что я… – Умолкнув, я веду взглядом по лугу, небу, сухому руслу ручья, машине Эрика… засев в песке, она словно издевается надо мной. Передергиваю плечами, пытаясь освободиться из-под тяжелого взгляда Фионна на своем лице. И вся съеживаюсь, когда наши глаза вновь встречаются.

– Я первая начала.

– Ты?

– Угу.

– Может быть, все-таки он первый начал?

– Может быть. Да, наверное – когда запугивал ту женщину, как последняя сволочь, а потом меня зазывал на рыбалку. Так что я, скорее, не начала, я закончила…

Фионн отпускает мои плечи. Делает шаг назад, машинально проводит пятерней по волосам. Лицо пустое, будто растущее осознание вытеснило все эмоции. Он обходит машину, открывает водительскую дверцу. Резко, со свистом втягивает воздух, а на выдохе чертыхается. Пикап чуть качнуло: Фионн залез на подножку и проверяет признаки жизни у человека за рулем. Я знаю наверняка: не найдет.

Тяжелая пугающая тишина все не кончается. Ее прорезает лишь тоскливый крик ястреба, парящего высоко в небе над равниной.

Наконец Фионн вылезает и медленно подходит ко мне. Я протягиваю ему запотевшую банку пива, очень надеясь, что он от меня не шарахнется.

– Будешь?

Фионн молча глядит на мою руку в потеках засохшей крови. Местами она отмокла из-за конденсата, на алюминиевой банке темнеют багровые пятна. Под его взглядом я наспех вытираю банку о джинсовые шорты и снова протягиваю.

– Ну возьми. Ему-то уже не надо.

– Что… что тут случилось, черт возьми? – севшим голосом спрашивает Фионн. Так и тянет сказать: «Ты же такой умный, вот и сообрази сам», но я, прикусив язык, жду. Какой вывод он сделает? – Ты его… прикончила?

– Э-э-э… ну, в общем да. Но он был мерзавцем.

– И позвала меня помочь избавиться от трупа?

– Ну, – пожимаю я плечами, – у меня возникли затруднения. А ты сказал: «Если вдруг что, сразу звони». Вот я и позвонила.

– Да, но я не имел в виду «прикончить кого-то и спрятать труп»!

– С «прикончить» я и сама справилась, а вот спрятать труднее. Нужна помощь.

Фионн возмущенно выдыхает.

– В моем списке всяких «если вдруг что» не было пункта «спрятать труп»!

– Ну, надо было сразу предупреждать, – говорю я, еще раз пытаясь всучить ему пиво.

Фионн на миг прячет лицо в ладонях, потом поднимает глаза к небу, словно надеясь, что ангелы спустятся и избавят его от этой напасти. И чем дольше я на него смотрю, пытаясь угадать, в какую сторону крутятся шестеренки у него в голове, тем очевиднее становится один нюанс…

– А ты как будто даже не психуешь.

Фионн опускает на меня прищуренный взгляд.

– Еще как психую, просто молча.

– Не похоже. А еще говоришь «прикончила», а не «совершила убийство».

– Это одно и то же!

– Не совсем.

– Что значит «не совсем»? – Он сурово скрещивает руки на груди.

– «Прикончил» – это типа «по твоей вине кто-то умер, но так нечаянно вышло».

– Да уж, нечаянно! – фыркает Фионн.

– А «совершил убийство» – когда ты однозначно хотел это сделать.

– И ты хотела?

– Не в этом суть.

– Не в этом?

Я пожимаю одним плечом, и он склоняет голову набок, словно не веря ушам.

– Ты прикончила человека! В чем тут еще может быть суть?

– Вот, опять «прикончила», а это гораздо лучше звучит.

Поболтав туда-сюда банку и убедившись, что он не возьмет, я пихаю ее в нагрудный карман клетчатой рубашки.

– Зря отказался. Пошли, док.

Я ставлю костыли так, чтобы аккуратно слезть с бортика кузова. Фионн рыпается помочь, но в последний момент все-таки сдерживается. Чуть отступив, смотрит, как я ковыляю к водительской двери и открываю ее. Однако не двигается с места.

– Не бойся, я тебя не трону. Просто хочу кое-что показать.

Фионн косится на свой пикап. Явно умирает от желания смыться отсюда и снова зажить нормально. Так, как жил, пока я не свалилась на голову, превратив все вокруг в горячечный бред. Может, отчасти хочет снова спрятаться в привычную тень, а это все считать ночным кошмаром, который будет маячить в голове еще несколько дней, а потом забудется. Но я знаю, каково бывает прятаться – и каково это, когда тебя обнаруживают. Как кружат головы чужие взгляды – и как страшно ждать, что тебя увидят насквозь.

– Не думай, я это сделала не ради удовольствия! – нервничаю я. Вынимаю из кармана банку пива и, открыв, делаю большой глоток – может, смоет мучительную тревогу, сдавившую горло. Глубоко вздохнув, Фионн подходит, встает рядом.

– Весьма обнадеживает.

Я неуверенно улыбаюсь. Не дождавшись ответной улыбки, набираю полную грудь воздуха и задерживаю дыхание. Пристроив пиво на приборной панели, начинаю обшаривать труп Эрика в поисках телефона. Только приподняв его и усадив как следует в кресло, нащупываю телефон в нагрудном кармане. Конечно же, залитый кровью, как и все вокруг. Я вытираю его о шорты.

– Класс, теперь кровь точно впиталась. Отличная вышла улика, – констатирует Фионн.

– Ладно уж, сняв голову, по волосам не плачут, – отмахиваюсь я, вновь оборачиваясь к трупу. Держу телефон напротив его лица, чтобы разблокировать экран, но тот остается темным. Вытерев Эрику кровь с физиономии полой его же рубашки, пробую еще раз. Ничего не выходит.

– Надо, чтобы глаза были открыты, иначе идентификатор не сработает, – сухо говорит Фионн.

– Так? – Я приподнимаю мертвецу веки, но телефон не реагирует. – Погоди-ка минутку, док.

Прислонив костыли к распахнутой дверце, я слезаю с подножки и на одной ноге прыгаю к заднему сиденью. Залезаю туда и начинаю рыться в ящике с инструментами. Ага! То, что надо.

– Святый боже, Роуз…

– Цирковая смекалка, назовем это так. – Я скачу обратно, зажав в руке свою добычу. Встаю на подножку и, одной рукой подняв Эрику веко, другой приставляю туда степлер. – Прошлый раз я такой штукой пришпилила себе занавес к руке. Надеюсь, в этот раз обойдется.

Фионн сдавленно ругается, но я особо не прислушиваюсь. Щелчок, и скоба вонзается в веко, прикрепляя его к коже под бровью. Отвернувшись, я содрогаюсь в рвотном позыве.

– Нашла бы ты себе другое хобби, – замечает Фионн.

Я кашляю, горло опять сводит приступом.

– Всегда так реагируешь на кровь?

– Вообще нет, хотя… и правда: тогда, приколов к руке занавес, я хлопнулась в обморок. Очнулась оттого, что Джим махал моей рукой туда-сюда, как крылом.

– А когда я тебя нашел без сознания на полу в смотровой?

– Ну, это не считается, если учесть обстоятельства.

– Полагаю, все-таки считается.

Слегка улыбнувшись и пожав плечами, снова переключаюсь на Эрика и проделываю ту же манипуляцию со вторым глазом. Щелчок, скоба вонзается, тянет блевать. Из век течет кровь, и я, с трудом подавив очередной позыв, беру с панели свое пиво и аккуратно промываю мертвые глаза.

– Бог ты мой… – стонет Фионн, и в голосе не ужас, а что-то похожее на смирение. – Это же уму непостижимо!

– И не говори! Тратить хорошее пиво на такого мудака!

– Я не совсем об этом.

Ухмыляясь, я продолжаю вытирать кровь с лица трупа. Фионн, вместо того чтобы улыбнуться в ответ, хмурит брови и так тяжело вздыхает, что вздымается грудь и мускулистые плечи.

– Ну и ладно, – хмыкаю я, оттягивая в сторону уголок губ Эрика. Но получившаяся кривая улыбка исчезает, стоит мне отпустить. Пробую снова, на этот раз держу телефон прямо перед его лицом. И наконец экран оживает.

– Порядок.

Спустившись с подножки, открываю сообщения. Половина из них подтверждает то, о чем я уже догадалась: он изменял Наоми с кучей разных девиц. «Привет, детка! Что делаешь вечером? Может, пересечемся? Я скучаю…»

А потом открываю переписку с самой Наоми. Читаю и прямо задыхаюсь от ярости. Теперь хочется проделать все это с ним заново, только чтоб мучился и истекал кровью подольше. Успеть пришпилить веки к бровям, пока он жив, а потом спустить с обрыва, чтобы как следует прочувствовал чистый, концентрированный страх. Потому что Наоми жила в постоянном страхе. Изо дня в день боялась этого Эрика – и потерять его тоже боялась. Боялась жить, день за днем ожидая от него расправы. Все сомнения насчет содеянного исчезли, стоило мне прочитать, что он ей писал. Увидеть все его издевательства и угрозы, токсичные комплименты манипулятора и безумные вспышки самовлюбленного козла.

Слезы наворачиваются, стоит только представить, как мучилась Наоми. Как просыпалась каждое утро и вспоминала, что вот это – ее жизнь. И грудь давило, а в животе росла холодная пустота. Я помню, как это бывает. Когда тревога и отчаяние выедают тебе нутро, оставляя лишь безжизненную оболочку. Когда каждый новый день омрачен страхом, пульсирующим под кожей, словно второе сердце.

Я пытаюсь откашляться, но комок в горле по-прежнему не дает дышать.

– Он мучил Наоми Уиттакер, ту медсестру из больницы, – шепчу я, протягивая Фионну телефон. – Угрожал ей. Унижал. А недавно ударил. Она рассказала, когда меняла мне повязку.

С лица Фионна медленно уходит шок, уступая место пониманию.

– Так же, как Мэтью Крэнвелл мучил Люси.

Он не спрашивает – он констатирует факт.

– Вроде того.

– Ты и в тот раз первая начала?

Я пожимаю плечами.

– Это, док, как посмотреть.

Несколько мгновений он хмурится. Наконец осторожно берет телефон, не решаясь отвести взгляд. Может, заметил, как блестят у меня глаза от слез, что вот-вот потекут по щекам. Через силу улыбнувшись, я киваю на телефон.

– Читай быстрее, а то погаснет, и придется опять умывать его пивом.

Фионн еще сильнее сводит брови. И наконец опускает взгляд на экран.

С каждой минутой его лицо меняется. Щеки розовеют, на шее начинает биться жилка. Чуть приоткрыв рот, он склоняет голову набок. Читает сообщения – раз, другой, третий. Наконец что-то там заставляет его стиснуть добела пальцы на телефоне, заблокировать его и сунуть в карман, словно дальше читать нет сил.

Расстегнув рукав, Фионн подворачивает идеально отглаженную ткань выше локтя, открывая литые мышцы.

– Следи за дорогой, – отрывисто командует он, закатывая второй рукав и не отводя от меня взгляда. – Увидишь пыль, скажи.

Я киваю. Он, все так же глядя мне в глаза, шагает ближе. Берет мое пиво, делает большой глоток и отходит в сторону. Вынув небольшой складной нож, присаживается на корточки возле колеса и скручивает колпачок с клапана. Нажимает острием, утапливая стержень, и воздух со свистом вырывается наружу. Спустив все четыре колеса, Фион снова подходит ко мне, пряча нож в карман.

– Заводи мотор, поверни руль влево и включи полный привод. По моей команде дай немного газу.

– Окей.

Фионн обходит машину, готовясь толкать, а я кончиком костыля жму на педаль. Завожу двигатель, переключаю на полный привод. Фионн велит газовать, а сам начинает толкать пикап, упираясь в кузов. Сдутые колеса медленно крутятся, и песчаная ловушка наконец отпускает машину. Я остаюсь на подножке, пока она ползет к обрыву, и у самого края убираю костыль с газа. Машина продолжает медленно катиться вперед.

– Финишная прямая, ублюдок! – машу я Эрику на прощание. И спрыгиваю с подножки, опираясь на руку Фионна. Другой рукой он захлопывает водительскую дверь. Вот пикап дополз до края. Мы подходим посмотреть, как он валится вниз с крутого обрыва, все набирая скорость. Налетает на большой валун, переворачивается, кубарем катится вниз и наконец падает в свинцовые воды реки, чтобы упокоиться в илистых темных глубинах.

– У следствия однозначно будут вопросы, если тело найдут со скобами в веках, – говорит Фионн. Последнее колесо исчезает под водой, вихрятся маленькие водовороты, всплывают и лопаются на поверхности воздушные пузыри. Мы молча глядим на них. Вот исчез последний, и река вновь спокойно катит вдаль серые волны.

1.Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.

Бесплатный фрагмент закончился.