Читать книгу: «Немезида ночного ангела»

Brent Weeks

Night Angel Nemesis

* * *

Copyright © 2023 by Brent Weeks

© В. Юрасова, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

* * *

Посвящается тем, кто ответил на призыв… и все еще расплачивается за это.

А также Кристи, которая до сих пор удивляет меня своим упорством, смелостью и изяществом.

Глава 1
Невинное убийство

Он юн и, скорее всего, невинен, и мне жаль, что его это не спасет. Если в ближайшие три минуты мальчишка не сдвинется с места, ему придется умереть.

Большинство людей не понимают сути моей работы; им кажется, что самое тяжелое в ней – это совершить убийство.

Поначалу, наверное, это и правда так – когда вам четырнадцать, вы под кроватью, дышите тяжело и громко, побелевшие пальцы стискивают стальной клинок, глаза жжет от еще не пролившихся слез, а чужие шаги слышатся все ближе.

Но даже тогда неприятностей стоит ждать не от будущих мертвецов; нет, их стоит ждать от живых. Живые никогда не следуют намеченному плану. Живые толкутся рядом, ходят по пятам за теми, кому суждено умереть, ведут себя так, словно, когда сами столкнутся со Смертью, то всего лишь поздороваются с ней кивком и пройдут мимо.

Моему первому делу чуть не помешала служанка, жившая в замке; она пришла проведать своего никчемного любовничка, которого меня и отправили убить. Он хотел ее бросить, но вместо этого она ушла следом за ним в вечность. Тогда я впервые убил невинного человека.

А теперь мне мешает этот мальчишка.

Сдалось же ему играть с мячом в столь ранний час. И почему именно здесь?

Я смотрю на него сверху вниз, и мне кажется, будто он в тысяче шагов от меня, крошечный, бегает по ту сторону гигантской пропасти жизненного опыта, а я сижу один на вершине скалы… но на самом деле он всего лишь стоит на земле, а я притаился на крыше дома напротив.

Мальчик поставил несколько камней, чтобы обозначить ворота. Я смотрю, как он финтом обходит воображаемого защитника, подталкивает мяч вперед, а затем пинком отправляет его в стену, которая ограждает комплекс усадьбы.

Шмяк, шмяк, бац.

Гол за голом. Мальчик вскидывает руки и изображает рев ликующей толпы. Ему, наверное, лет двенадцать, и в голове у него одна лишь дурь и большие мечты. Возможно, он думает, что нашел способ выбраться из этих трущоб.

~– Неужели он кого-то тебе напоминает?~

Я не обращаю внимания на ка'кари, голос которого раздается в моей голове. Он бывает очень полезен, когда сам того хочет, а иначе бы я уже зашвырнул его куда-нибудь подальше, с глаз долой.

Рассвет тлеет, как фитиль, и вскоре солнце озарит горизонт беспощадным взрывом, прольет свет на все, что я успею или не успею содеять. Но я продолжаю ждать, все надеюсь, что найду какой-нибудь третий путь.

Шмяк, шмяк, бац.

Он же совсем еще ребенок.

Который никак не желает бросить свою игру.

Неужели я и в самом деле подниму на него руку, даже зная, к чему это может привести?

Да. Да, конечно же подниму. Она того стоит. Они заслуживают справедливости.

Ну все. Утро вот-вот наступит. Время вышло, и для него, и для меня.

Я бесшумно спрыгиваю с крыши в густые тени, которыми окутан переулок.

Шмяк, шмяк, ба…

Возникнув из ниоткуда, я ловлю мяч прямо в воздухе. Левой рукой, представляете. Наверное, я упустил свое призвание. Мог бы отлично играть в мяч.

У мальчишки отвисает челюсть, и он, завидев меня, комично таращит глаза. Я даже испытываю легкий прилив гордости, мол, смотрите, как меня боятся дети. Интересно, не о таких ли темных радостях предупреждал граф Дрейк, когда говорил о силе и власти? А ведь я даже не потрудился одеться повнушительнее. Этой ночью – точнее, утром – на мне пятнистая черно-серая одежда с капюшоном и маской, которая скрывает лицо. Лук убран, тетива с него снята, а черный короткий меч висит за спиной, в особых ножнах, из которых его можно быстро выхватить.

~– Какой любопытный у него мячик.~

Я смотрю на мяч. Он из надутого воздухом желудка козы, покрыт кожей, сшит почти идеально ровно. Обычно детишки из этого района играют кособокими комьями из тряпья и соломы.

– Хочу попросить тебя об одной услуге, малец, – рычу я. – Я пришел не за тобой. Поэтому прошу: уйди. Молча. Пожалуйста. Слышишь меня? Сегодня по округе бродит злой человек, который не погнушается убить и ребенка.

Я ненадолго замолкаю, давая мальчику время подумать, кого я имею в виду: себя или знатного подонка, который живет в усадьбе за стеной.

Пока живет, но я это, возможно, исправлю.

– Это он дал тебе такую игрушку? – спрашиваю я, раскручивая мяч сначала на одном пальце, затем на другом. – Лорд Рефа'им?

Мальчик настолько напуган, что даже не может кивнуть в ответ, но я знаю, что не ошибся. Такими подарками легко купить преданность детей из трущоб.

– Ты – ночной ангел, – сдавленно выдыхает мальчик. – Ты – Кайлар Стерн.

Мяч замедляет свое вращение, замирает, но остается на кончике моего пальца.

Значит, им известно, что я вернулся в город. Лорд Рефа'им знает, что я приду. Теперь понятно, почему в воздухе над стенами его усадьбы вьются магические ловушки, которые мешают мне просто перелезть через преграду. А раз этот мальчишка знает, кто я такой…

– Ты на него работаешь, – говорю я, перекатывая мяч в ладонь. – Вот почему ты пришел сюда в такую рань. Ты – часовой.

~– Вот как. Это все усложняет.~

Я рассчитывал, что если покажусь мальчику, то спугну его и смогу пощадить. Но если он часовой, то оставлять его в живых слишком опасно, правда ведь?

Мальчишка сглатывает, но затем бросает быстрый, жадный взгляд на мяч. Он бы уже убежал, но я держу в руках его сокровище, и он не готов от него отказаться. Зато готов лишиться жизни ради дурацкого мяча.

– Скажи, малец, как бы ты назвал невинного человека, который помогает злодеям, пусть даже самую малость? Как бы ты назвал невинного человека, из-за которого гибнут другие невинные люди?

Он не отвечает. И не убегает.

~– У меня есть вопрос получше. Как бы ты назвал такого невинного, Кайлар?~

«Сейчас? Сейчас я бы назвал его „допустимой потерей“».

Границы дозволенного становятся все более расплывчатыми. Но такая уж у меня работа. Именно поэтому я ненавижу ее почти так же сильно, как люблю.

– Тебе ведь наверняка дали что-то, чем можно поднять тревогу, – говорю я. – На случай, если ты увидишь меня. Какой-нибудь сигнальный огонь, например? Буду с тобой откровенен. Если подашь им сигнал, ты умрешь.

Он бледнеет, но его взгляд снова мимолетом падает на мячик. На его сокровище.

Если мне придется убить этого паренька, то светлых умов в нашем мире меньше не станет.

– Малец, во мне столько силы, что она пугает даже меня. Сила эта так велика, что ей нужны рамки. Я убивал плохих людей, но сам мог бы стать гораздо хуже их. Быть может, уже стал. Но я стараюсь этого не допустить. Стараюсь быть хорошим, понимаешь? Поэтому я сам решил придумать правила. Примерить их на себя. Вот одно из них: «Никто и никогда не должен видеть моего лица, иначе им придется умереть».

Если я позволю ему мирно уйти, мальчик подумает, что я позабыл о нем и полностью отвлекся на усадьбу. Тогда он, наверное, вернется и предупредит их. Но если я заставлю его сбежать, то смогу обнажить клинок и броситься за ним. Мальчик ведь не знает, сколько я буду его преследовать. Скорее всего, он будет убегать, пока солнце не выйдет в зенит.

Я оттягиваю маску вниз. Спрашиваю:

– Ну, что скажешь?

Он взвизгивает, но остается на месте. Храбрый парнишка. Или же просто тупой.

– Я знаю, каково это, малец, работать на таких людей. Я и сам был на твоем месте. Даже жил здесь. Я вырос неподалеку, в тех закоулках Крольчатника, в сравнении с которыми этот район покажется безобидным. Уличная жизнь почти не дает мальцам вроде тебя шансов вырваться из нее. Мне это хорошо известно. И меня тошнит от этого. Поэтому я всегда и всем даю шанс. Один. Ровно один. А после выношу окончательный приговор. Сначала я предлагаю помилование, если могу, а затем вершу беспощадный, кровавый суд.

Он не убегает, не принимает спасение, которое я пытаюсь ему предложить. Видимо, мне все же придется бросить в мерзкие, коричневые от нечистот воды реки еще одно тельце.

Или же…

Меня осеняет. Вот он, мой третий путь. Наверное.

Я разворачиваюсь и пинаю мяч в сторону ворот. Промахиваюсь, совсем чуть-чуть. Проклятие. Не дорос я еще до моего учителя. Но все же мячик отскакивает в сторону мальчишки, который судорожно ловит свое сокровище.

Не отворачиваясь от стены и светлеющего неба, я снова натягиваю на лицо маску, чтобы не чувствовать смрада реки и трущоб. Затем негромко спрашиваю:

– Так скажи, что же ты выберешь?

Вместо ответа я слышу лишь шлепки ног, улепетывающих по мостовой. Мальчик сбежал. Наконец-то.

Я достаю клинки, рычу и бросаюсь в погоню. Свернув за угол, парнишка – бледный, с выпученными глазами – мельком оглядывается и спотыкается о мусор, разбросанный по всему переулку. Теперь, когда он бежит со всех ног, я убираю оружие, притягиваю к себе тени и бесшумно несусь за ним, подобно ночному кошмару.

У меня есть яд. Такой, что вырубит даже взрослого. Я мог бы усыпить им и мальчишку, уменьшив дозу пропорционально его весу. Но яд может и убить его. Гарантий никаких нет.

В ремесле мокрушника одна ошибка может стоить жизни ребенку. Если вам это не по душе, то такая работа не для вас.

Дважды стремительно свернув за угол, парнишка выбегает на улицу, которая тянется вдоль усадьбы. На миг мне кажется, что он вдруг поумнел и бежит домой. Затем мальчик проскальзывает в щель между обветшалой лавкой и крепкой, ровной стеной усадебного двора. Там, среди гниющих деревяшек и цементной крошки, он исчезает.

В моей груди все сжимается.

Лишь благодаря шороху его штанов, трущихся о землю, я нахожу дыру, в которую он заполз. Лезу за ним.

В туннеле воняет кошатиной и мочой. Здесь гадко, но это хорошо. Если бы туннель был чист, то я бы понял, что его прокопали взрослые, которые за ним следят. И все-таки я ползу медленно. Не потому, что боюсь тесноты. Замкнутые пространства пугают только тогда, когда нагоняют чувство беспомощности, а я в детстве спасался в них от детей постарше. Страх гнетущей темноты меня тоже не пугает. С тех пор как черный ка'кари и я стали одним целым, тьма расступается перед моим взором.

Дело в другом – просто если бы я охотился на самого себя, то поставил бы здесь главную ловушку.

Вторая большая ловушка сейчас осталась наверху, в стенах усадьбы и над ними. В воздухе висит магический силок, который поставили по меньшей мере три разных мага. Двое проделали свою работу тонко, почти незаметно. А третьим был маг огня.

Творить незаметные чары маги огня почти не умеют.

Не знаю, что делают те незримые крюки, рычаги и переключатели, которые парят над стенами – сам-то я не маг, – но было бы глупо сунуться в замеченный медвежий капкан, просто чтобы проверить, как он работает.

«Мяч», – вдруг доходит до меня.

«На мяч были наложены чары, верно? – спрашиваю я ка'кари. – Почему ты не сказал мне об этом?»

~– Ты уже большой мальчик, Кайлар. Я не стану все тебе разжевывать…~

Вот что любопытного было в том мяче, помимо того, что такая игрушка выглядела слишком дорогой для уличного парнишки. Мяч и был сигнальным огнем часового. Скорее всего, завидев меня, он должен был перекинуть его через стену.

Я пробираюсь через тесный туннель споро, но осторожно. Затем останавливаюсь у выхода – он скрыт в тени большой каменной глыбы, приваленной к стене дворовой пристройки, и зарос высокой травой. Взрослому человеку через эту дыру не пролезть, она слишком узкая. Даже мальчишка едва протиснулся.

Хорошо. Значит, туннель – это никакой не тайный ход из усадьбы. А лорд Рефа'им, возможно, даже не знает о его существовании.

Но есть и плохие новости: про дыру знают дворовые собаки, и каждая сочла своим долгом пометить здесь территорию и нагадить.

Я слышу далекие удары в дверь, затем голос мальчика; он говорит громко, даже кричит.

Мне нужно спешить.

Я голыми руками раскапываю землю, чтобы сделать проем шире. Ка'кари мог бы помочь мне с этим, но он молчит, а я не стану его умолять. Еще ка'кари мог бы чарами приглушить вонь свежего собачьего дерьма, в которое мальчик сначала наступил, а затем, пробираясь по туннелю, всюду размазал. Но он не делает и этого.

Ну почему работа всегда заводит меня то в канализацию, то на отвесные скалы высотой в тысячу шагов? Почему мне ни разу не довелось побывать на увеселительной морской прогулке, в окружении красавиц, где наливали бы дорогую выпивку и играли камерную музыку?

Я вылезаю и осторожно обхожу собачьи кучки. Мое тело не источает никаких запахов, но какой от этого прок, если от меня будет разить тем, во что я наступил. Учитель всегда твердил, что именно такие мелкие промахи и губят мокрушников.

Впрочем, он остерегался и больших промахов. И средних. А половина его опасений вообще казались мне выдуманными.

В нашем горьком промысле легко стать параноиком.

Я скольжу от одной тени к другой, удаляясь от выхода из туннеля. Подумываю о том, чтобы вскарабкаться на крышу низенькой пристройки, но, решив, что кто-нибудь заметит мой силуэт, остаюсь на земле и быстро достаю из заплечного мешка лук. Я упираю нижнее плечо в землю, сдвигаю петлю тетивы на пропилы, встаю между луком и тетивой, сгибаю лук и накидываю вторую петлю на верхнее плечо. Нащупываю стрелы, затем достаю одну, с широким, плоским двушипным наконечником, и кладу ее на тетиву.

Попасть в мальчишку нетрудно. Он всего в двадцати шагах от меня и только что прекратил колотить в дверь, поскольку к нему с криками и обнаженными клинками выбежали наемники. Неуклюже придерживая свой драгоценный мячик под мышкой, мальчик поднимает руки, показывая, что он сдается.

Нужно действовать сейчас, пока они не окружили его. Я не просто так выбрал стрелу с широким наконечником – видите ли, если выстрелить просто в туловище, то хвост стрелы укажет в сторону, где притаился стрелок.

Я же задумал кое-что посложнее. Если получится задеть шею парнишки широким лезвием наконечника, то стрела пролетит дальше и исчезнет во тьме. Она просвистит по воздуху, из артерии брызнет фонтан крови, и мальчик рухнет наземь, не успев усложнить мне дело, а наемники даже не поймут, откуда прилетела его смерть.

Я назвал ему цену. Я дал ему выбор. Он сам выбрал погибель.

Я притягиваю тетиву к губам. Ветра нет. При виде приближающихся наемников мальчик застыл от страха и не шевелится. Попасть будет легко.

Не знаю, стреляли вы когда-нибудь из рекурсивного лука или нет, но вот что я скажу: его очень сложно удерживать растянутым. Однако я держу.

Ведь он ребенок.

Ребенок, который защищает чудовище. Допустимая потеря.

Я вспоминаю графа Дрейка. Я записываю все это для него, надиктовываю каждое слово моему ка'кари. Граф бы ни за что не стал просить меня выйти на это дело. Он бы сказал, что я подвергаю опасности мою душу. Он бы спросил, уверен ли я в том, что совершаю это ради справедливости.

Да, уверен.

Но разве я смогу посмотреть ему в глаза и сказать, что я убил ребенка?

Я бы мог оправдать себя тем, что во время войны дети гибнут постоянно и что наша война на самом деле еще не закончилась, не может закончиться, пока не восторжествует справедливость.

Один стражник, огромный верзила, вот-вот выбежит вперед. Через два мгновения он заслонит собой мальчика.

Через одно.

Я медленно отступаю. Опускаю лук, так и не выстрелив. Изрыгаю беззвучное проклятие, снимаю тетиву и убираю оружие.

Дверь отворяется, и во двор выходит мужчина в дорогих одеждах. Я сдвигаюсь в сторону и сразу же теряю его из виду. До меня доносятся лишь обрывки разговора, вопросы, ответы. Я мельком замечаю, как кто-то яростно жестикулирует. Вышедший мужчина – явно главный среди них – допрашивает остальных.

Нет, стражники не видели условленного сигнала. Тогда почему подняли шум?

Нет, они не знают, кто этот паренек, но их только что наняли, и они вообще почти никого здесь не знают.

Затем, стоит мне подобраться настолько близко, что теперь я отчетливо слышу каждое слово, тон голоса главного меняется. Одной рукой он хватает мальчика за грудки; в другой держит мяч.

– Ты хочешь сказать, что ночной ангел говорил с тобой? И ты не подал нам сигнал?!

Стражники переглядываются, некоторые явно преисполнены сомнениями, другие – внезапным страхом.

Едва главный отпускает мальчика, на его голом скальпе вспыхивают красные символы.

Ага, красный маг. Скорее всего, это его чары я заметил над стенами усадьбы.

– Я не хотел потерять мой мячик, – жалобно ноет парнишка.

Взревев, маг швыряет мяч через стену, и тот улетает куда-то в трущобы.

Стоит ему пролететь сквозь переплетения чар, как темно-красная вспышка озаряет весь двор. Щупальца красного света пылают, как подожженный масляный след, и протягиваются к каждому окну и каждой двери усадьбы, которые через миг загораются таким же красным всполохом. Раздаются щелчки обыкновенных замков, которые сливаются с гудением оживших чар, и вся усадьба оказывается наглухо заперта.

– Мой мячик! – кричит парнишка.

В воздухе возникает смазанное пятно синей колдовской энергии и раздается смачный хруст. Ближайшие стражники вздрагивают, решив, что на них напали. Все поворачиваются и видят, как на землю падает летучая мышь, разорванная на кровавые ошметки. Ее предрассветная охота не задалась.

Красный маг рычит на мальчика:

– Ты не перелез через стену. И ты не вошел в ворота. Как ты сюда попал?

– Я… я…

– Неважно. – Красный маг резко оборачивается и вглядывается во тьму. – Безмозглый недомерок, ты привел его сюда. Ночной ангел уже здесь.

Глава 2
Книга мертвеца

Оторвав глаза от страницы, Ви откинулась на спинку стула. Она старалась дышать ровно, чтобы никто не догадался, какую бешеную пляску устроило в груди ее сердце. Было похоже, что текст выведен рукой Кайлара, но Ви, выросшая в сенарийском Са'каге, знала, что почерк можно подделать. Она ведь не специалист. Могла и обознаться. А чем важнее документ, тем больше сомнений он должен вызывать.

Сестры Часовни обходились с этой книгой так, словно она была очень, очень важной.

Ви забрали прямо с занятий. Она этого ждала. Гвен, ее подруга, с натянутой улыбкой пожелала ей удачи. Ви знала, что рано или поздно ее накажут, однако строгая, молчаливая сестра повела ее вовсе не на суд. Вместо этого они пришли сюда, на верхние этажи Белого Серафима, в уютную библиотеку, где хранилось несколько сотен фолиантов и свитков и стояло с полдюжины расцарапанных столов из черного орехового дерева. Отказавшись отвечать на вопросы Виридианы, сестра усадила ее за стол, на котором лежал один-единственный неприметный манускрипт. Переплет из обыкновенной козлиной кожи, потертый и окрашенный в черный цвет. Вместо золотых букв на обложке – простенький тисненый узор; обрезы не позолочены и не украшены рисунками. Но лежала эта книга на подставке с золотыми ножками, и накрыта она была стеклянной полусферой с золоченым краем.

Сестра негромко, нараспев произнесла заклинание – какое именно, Ви не расслышала, – затем потянула за рычаг сбоку от полусферы. Послышалось шипение, и внутри полыхнуло лиловое сияние. Затем сестра осторожно подняла полусферу.

– Эта книга должна оставаться в библиотеке. Как и ты. Не прикасайся к ней магией. Просто читай, – с этими словами сестра ушла.

Глядя на рукопись, было не понять, к чему такие предосторожности. Она была похожа на записную книжку странствующего торговца или на чей-то дневник – небольшая, чтобы могла уместиться в широком кармане, и простая на вид, чтобы не привлекать внимания воров. Ви открыла ее с немалым смятением, но никакого чародейского взрыва за этим не последовало.

На страницах не было ни имени владельца, ни названия. Ви прочла несколько абзацев, и лишь тогда поняла, почему почерк кажется ей знакомым. С той секунды она смотрела на книгу с недоверием. Кайлар? Вел дневник?

Однако с каждой прочитанной страницей ее сомнения все больше и больше рассеивались. Скользя взглядом по строкам, она слышала голос Кайлара, узнавала в них его манеру речи. Он словно стоял прямо перед ней. Но откуда же взялась эта книга? И как сестры заполучили ее?

Стараясь подражать своим учительницам, Виридиана притворилась невозмутимой и вопросительно посмотрела на сестру Аяйю Мегану – главу Тактической группы особого назначения и, по мнению Ви, самого гадкого человека во всем мире.

– И что же это?

– Ты можешь ее прочесть? – спросила сестра, вздернув подбородок и вложив в голос все свое отвращение к Ви.

– Конечно могу! – огрызнулась она. – Неужели вы думаете, что я не умею читать? С тех пор как мы вернулись, я часами сижу в библиотеке; и вы решили, что я просто плющу здесь свою жо… свои ягодицы?

Да уж, вот и вся «невозмутимость».

Ви закрыла глаза. В прошлой жизни она бы ввернула гораздо больше бранных слов и хотя бы парочку оскорблений, но сестра Аяйя, кажется, не горела желанием хвалить ее за сдержанность.

Сестра и бывший командир Виридианы оскалилась, и снисхождение закапало с ее белоснежных зубов, как яд. Она сказала:

– Я не спрашивала тебя, «умеешь ли ты читать», младшая сестренка…

До того как Виридиана оказалась в Часовне, она и не задумывалась, сколько разных интонаций можно придать словам «младшая сестренка». Учительницы объясняли, что такое прозвище – это тактичное напоминание старшим сестрам, призыв проявить великодушие и снисхождение к ошибкам менее опытных девушек.

Но когда жилистая старшая сестра обращалась так к Ви, слова эти звучали отнюдь не ласково. Причем уже давно. Всякая теплота стала улетучиваться из них с тех пор, как они покинули замок Стормфаст, и окончательно исчезла, когда они вернулись со штормохода, потерпев неудачу. Медленно, словно разговаривая со слабоумной, сестра продолжила:

– Я спросила, можешь ли ты прочесть эту книгу. Смотри.

Темные волосы сестры Аяйи были обриты, а в ее ушах висели огромные кольца, но когда она шагнула вперед, то сделала это так плавно и величаво, что серьги даже не качнулись. Она была похожа на статуэтку голодной Оюны, вырезанную из эбенового дерева.

Раздражая Виридиану своим изяществом, сестра пересекла крошечную библиотеку, расположенную на вершине Часовни, и подплыла к столу, посреди которого лежала раскрытая пухлая маленькая книжица.

Читая первые страницы, Ви гадала, почему сестра держится поодаль от нее. Теперь она поняла. Стоило Аяйе подойти ближе, как буквы на странице перемешались.

Теперь Ви даже не могла понять, настоящие ли перед ней слова. Но судя по тому, как поджались губы сестры, текст превратился в бессмыслицу.

– Что… что это? – тихо спросила Ви, позабыв о своем негодовании.

– Полагаю, ты не настолько глупа, чтобы не понять, что книга заколдована. Полагаю, ты, младшая сестренка, хочешь спросить: «Что за заколдованную книгу я читаю? Почему она дается мне, а не тем, кто старше и лучше меня?» И это – очень хорошие вопросы, в отличие от того, что задала ты.

Ви закрыла рот и стиснула зубы. В прошлой жизни с ней обращались гораздо хуже, но сестра Аяйя давно догадалась, как ранить Ви глубже всего – достаточно было назвать ее глупой. С тех пор она часто с превеликим удовольствием била Виридиану по больному, всякий раз утверждая, что делает это ради ее же блага, дабы ее уязвимое место поскорее загрубело.

– Этой книге, – чеканя слова, произнесла сестра Аяйя, – место в помойке. В сточной канаве. Вероятно, она даже не имеет никакого отношения к Кайлару. У него точно не хватило бы знаний, чтобы сотворить подобную магию. Но я рада сообщить тебе, что эта книга порушит твою карьеру, как чуть не порушила мою.

– Что?

Сестра Аяйя продолжила говорить, словно Ви ничего и не сказала:

– Ибо по какой-то неведомой причине, несмотря на твою полнейшую безмозглость и неспособность к сложным измышлениям, эта книга дает прочесть себя именно тебе и, насколько нам известно, больше никому. Посему я должна передать тебе волю Совета Миротворцев: тебе дается три дня, чтобы прочесть ее от корки до корки и найти любые зацепки, после чего ты предстанешь перед Советом с докладом.

Ви почудилось, что она вернулась в старые недобрые времена, когда обучавший ее извращенец сначала оглушал ученицу ударом в нос, после чего заставлял защищаться от яростных атак, невзирая на слепившие ее ручьи слез и на фонтан крови, бьющий из носа.

– Зачем собирается военный совет? – сумела выдавить Ви. – И что за зацепки? Что мне искать?

– Нам необходимо найти… прошу прощения. Тебе… – Сестра Аяйя издевательски улыбнулась. Потерпев в этом неблагодарном деле неудачу, она была счастлива передать его кому-то другому. – Тебе необходимо выяснить, где находится тело Кайлара.

– С помощью этой книги? Но вы же говорите, что никто даже не представляет, о чем в ней написано; так откуда же нам знать…

– Да, с помощью книги. Не вынуждай меня повторяться. Так ты кажешься даже глупее обычного.

«Дыши. Медленно».

Ви моргнула, отвела взгляд. Ей хватило одного вдоха, чтобы взять себя в руки.

– Но… зачем? Какое нам дело? Кайлара здесь не очень-то любили. Неужели Совет настолько о нем печется, что снарядит очередную экспедицию в Алитэру, и только ради того, чтобы похоронить его по-человечески? Ни за что в это не поверю. Особенно после того, как мы с ним расстались.

Сестра поджала губы.

– Ты когда-то была наемной убийцей. Разве это не очевидно? Если тебе говорят, что некто могущественный вроде Кайлара Стерна погиб, всегда стоит увидеть тело своими глазами.

– Да не будет там никакого тела! Я же вам говорила. Он не смог бы добраться до…

– У нас есть причины полагать, что добрался. И прожил еще хотя бы недолго.

– Но… но мне казалось, Провидец уже подтвердил, что он был… что он мертв.

Для Кайлара существовала огромная разница между «был мертв» и просто «мертв», но Ви надеялась, что сестра ее не заметит.

Внезапно Аяйя Мегана отвела взгляд.

– Ладно. Считается, что у Кайлара был некий предмет, артефакт, напитанный мощными чарами. У нас есть основания полагать, что он все время держал его при себе. Тебе что-нибудь об этом известно?

– Нет. Значит, вам нужен артефакт. А на его тело вам плевать.

Ви видела, что это так, но сестра Аяйя явно не собиралась ничего признавать.

– Зато тебе не наплевать, верно? – резко ответила она. – Можешь говорить другим что хочешь, и, возможно, они тебе даже поверят. Но я видела, как ты на него смотрела.

На этот раз Виридиане не составило труда изобразить на лице холодную, бесчувственную сестринскую ненависть.

– Если я найду его, мне позволят его похоронить?

– О, малышка Виридиана. Ты же видела, как сестры стекаются сюда со всего мира. Чтобы обсудить бардак, учиненный в Алитэре, был объявлен всеобщий Собор. Через три дня мы проголосуем, как поступить. Я как твой командир настоятельно порекомендую не пускать тебя ни в эту, ни в любую другую экспедицию, что могут состояться в ближайшие годы. Так что твоя задача состоит ровно в том, чтобы плющить жопу на этом стуле, ни больше ни меньше. Если вспомнить, как бездарно ты проявила себя на штормоходе, то провал этого задания будет стоить тебе места в Сестринстве. У тебя есть три дня, Виридиана, – сказав это, сестра Аяйя неприятно улыбнулась. – И сегодняшний день считается первым.

День первый

Глава 3
Наперегонки с амнистией

Я липну к стене самой высокой башни лорда Рефа'има, прячусь под рядом зарешеченных окон и жду, когда стражник уйдет.

Дело я уже провалил. Нужно было все бросить в тот же миг, когда мальчишка сказал слова «ночной ангел». И уж точно, когда он назвал меня Кайларом Стерном. Ничто не мешает мне подождать и завершить работенку через месяц, или через шесть месяцев, или через пару лет.

Ничего, кроме указа верховного короля.

Черный ка'кари покрывает мою кожу, не дает магам засечь меня. Он говорил, что может скрыть меня либо от обычного зрения, либо от магического, но не от того и другого сразу. Хотя ка'кари мог и соврать, чтобы усложнить мне жизнь.

~– Я? Соврать?~

Памятуя о магах, я сделал свой выбор. Поэтому теперь прячусь по темным углам, изредка поглядываю на стражника в окне и на небо.

Розовые пальчики рассвета уже почесывают горизонту спинку.

Если я скажу, что пришел сюда убить кое-кого ради моего друга – верховного короля, – вы решите, что вам все понятно. Но все намного запутаннее. И сложнее. Я рассчитываю убить кое-кого без его приказа, возможно, даже вопреки его воле, и при этом провернуть все так, чтобы король остался моим другом.

Если я убью в этой усадьбе только одно чудовище, то Логан, наверное, меня простит. Но если я перебью дюжину человек, – неважно, заслуживают они того или нет, – то он отвернется от меня. Более того, он, наверное, пришлет своих людей, чтобы те арестовали меня, а потом казнит.

Сможет ли он казнить своего лучшего друга?

Скажем так, я достоверно знаю, что сможет.

Я все еще могу уйти. В каком-то смысле, у меня в запасе целая вечность.

У жестоких людей всегда много врагов, и никто не может всю жизнь оставаться начеку. Рано или поздно будущие мертвецы теряют терпение. На время они окапываются в своих убежищах, но затем им становится скучно, они решают, что опасность миновала, и выходят на свет.

Тогда-то мой учитель и наносит смертельный удар. Он поступает по уму. Мне следовало бы сделать так же.

Но если я завершу дело сейчас, до наступления утра, король, пожалуй, меня еще простит. Если я завершу дело ночью, то смогу убедительно притвориться, будто знать не знал о его большой амнистии. Я даже обогнал гонцов, чтобы прибыть сюда первым. Но едва наступит утро, глашатаи объявят королевский указ.

Впрочем, я здесь по другой причине, и мы оба это знаем, – верно, граф Дрейк?

На самом деле я просто не могу оставить все как есть. Спасать моих приемных сестер уже поздно. Но не поздно за них отомстить.

Точнее, свершить правосудие.

Одной рукой я тру глаза. Несколько месяцев, что прошли со дня битвы в Черном Кургане, у меня не получалось хорошенько выспаться, а за последние сутки я и вовсе не сомкнул глаз. Это нехорошо. Мой талант не сможет компенсировать замедленные рефлексы и притупленный рассудок.

Стражник наконец уходит. Я смотрю на оконную решетку. Ка'кари может поглотить небольшие кусочки стали и прогрызть прутья, но сила и так уже переполняет его. Насыщать его дальше – все равно что лить масло в полную лампу. Излишки масла просто выльются наружу, а когда имеешь дело с огнем, это может быть опасно. Иначе говоря, если мой ка'кари начнет перегрызать прутья, вокруг нас вспыхнет пламя, видимое как обычным, так и магическим зрением.

Я бросаю взгляд вниз, во двор. Его патрулирует очередной маг, любезно выдавший свою школу тем, что облачился в синюю мантию. Я могу направить магию внутрь себя, чтобы укрепить мускулы и совершить незаметный прыжок, но любые действия вовне будут равносильны размахиванию факелом в темноте. Возможно, если я прыгну достаточно быстро, маг меня не заметит. Если дождусь, когда он повернется ко мне спиной…

Нет, такой риск не оправдан. Если не он, то заметит кто-нибудь другой.

Я подтягиваюсь и заглядываю в окно. Стражник все еще шагает прочь, идет к противоположному окну, у которого стоит другой часовой. Если второй повернется, когда я полезу по решетке, то мне несдобровать.

Вокруг слишком много глаз, которые могут быть направлены в мою сторону, и даже крошечного невезения хватит, чтобы меня заметили.

Придется рискнуть. Вперед.

Я ощущаю покалывание в кончиках пальцев – это ка'кари впитывает влагу и жир, чтобы мои руки не соскальзывали. Как я уже говорил, он здорово помогает, когда хочет.

Башню венчает плоская крыша, выступающий карниз которой подпирают скульптурные кронштейны. Магией пользоваться нельзя, рядом окна, сверху карниз – все это означает, что мне придется положиться на ловкость и скорость. Я вновь благодарю судьбу за те годы, что провел без таланта. Пытаясь сравняться в мастерстве с учителем, мне пришлось научиться хорошо лазать.

Вот только в те годы я неоднократно срывался и повисал на страхующей веревке… притом, что ни разу не пытался провернуть таких же безумных затей. А ведь сегодня никакая веревка меня не подхватит.

Я мысленно представляю, что должен сделать: быстро взбежать по стене, оттолкнуться от нее, извернуться в воздухе, ухватиться за горгулью под карнизом, по инерции сделать мах вперед и обратным сальто приземлиться на крышу.

Все же просто, верно? У меня получится.

Я точно расшибусь.

Заглянув внутрь, я замечаю, как первый стражник тычет большим пальцем в сторону моего окна. Второй поворачивает голову, кивает. Еще секунда, и один из них пойдет в мою сторону.

Пора!

Помогая себе талантом, я подтягиваюсь на подоконник и, перебирая руками и ногами по прутьям, взлетаю по решетке, как по лестнице. Затем отворачиваюсь от стены и, оттолкнувшись, прыгаю в пустоту.

На кратчайший миг мое тело отрывается от опоры и касается только воздуха. Я изворачиваюсь, затем мои ладони шлепаются на круглые, выпученные глаза горгульи, выточенной на кронштейне. Я делаю мах вперед, как гимнаст на перекладине, и стараюсь качнуться достаточно сильно, чтобы провернуться обратно к башне.

Но когда я, изо всех сил подтянувшись, устремляюсь вверх, один каменный глаз отрывается и остается в моей руке, сбив мне траекторию.

Мое тело поднимается недостаточно высоко и отлетает недостаточно далеко назад, чтобы оказаться над крышей целиком.

Завершая сальто, я ударяюсь о крышу не стопами, а коленями, и лишь чудом не промахиваюсь мимо края. Почти сразу же инерция иссякает, и мое тело оказывается в той головокружительной точке прыжка, когда подъем прекращается.

Мой центр тяжести при этом все еще находится за краем крыши.

Я расставляю руки пошире, тянусь к зубцам по обе стороны от меня, но они слишком далеко. Теперь я точно упаду.

Рывком расставив ноги в шпагате, я цепляюсь одной стопой за зубец… и почти всем весом наваливаюсь на собственную промежность.

Ухватиться мне не за что, и я соскальзываю вниз.

Не падаю я лишь потому, что успеваю зацепиться рукой за край крыши и сунуть вторую вытянутую ногу в пасть горгульи, которая слегка торчит из-под карниза.

Несколько секунд я едва могу пошевелиться, даже дышать стало тяжело. Боль от удара по яйцам – загадочная штука. Но ее можно научиться терпеть и превозмогать.

Попробуете угадать, как мой наставник учил меня не обращать внимания на такую боль?

Валяйте, гадайте, потому что рассказывать я об этом не стану.

Благодаря таланту висеть на холодной, шершавой стене, цепляясь за нее пальцами одной руки и стоя на носочке, становится не то чтобы просто, но хотя бы возможно. Я собираюсь с силами, затем подпрыгиваю на носке, чтобы ухватиться за край второй рукой. Теперь остается лишь подтянуться и надеяться, что кромка башни выдержит мой вес.

Она выдерживает. Я шлепаюсь на крышу, а затем откатываюсь от края. Наконец-то я в безопасности. Теперь можно спокойно лечь на бок и свернуться калачиком, как и подобает взрослому мужчине.

~– Надо же, как тебе повезло!~

– Повезло? – сипло выдавливаю я.

~– Глаз, который ты оторвал у горгульи, упал в кусты, а стражник в тот момент был далеко и ничего не услышал.~

В ответ я могу лишь застонать. «Да уж, я везунчик».

Я едва успеваю подняться, отряхнуть руки и одежду, как слышу внизу чей-то крик:

– Стерн! Кайлар Стерн, я знаю, что ты здесь!

Понимая, что какой-нибудь арбалетчик или маг только и ждут, когда где-нибудь покажется моя голова, я приближаюсь к краю осторожно – но кричавший вовсе не поджидает меня в засаде. Он стоит на крытой террасе почти прямо подо мной. Не сомневаюсь, это сам лорд Рефа'им. Скорее всего, он окружен со всех сторон телохранителями, и те вряд ли рады, что их господин вышел наружу. Маги тоже поблизости – я вижу, как из-под навеса террасы разлетаются маленькие разноцветные шарики света, как они вращаются, ныряют в тени, ищут меня.

Сейчас он скажет, чтобы я перестал прятаться и сразился с ним как мужчина.

– Стерн! – снова кричит он. Затем его голос становится тише, но я все равно без труда слышу каждое слово. Такие голоса, как у него, разносятся хорошо и далеко. – Ты думаешь, будто знаешь, чем все закончится. Ты ошибаешься.

Сияющие шарики еще раз проносятся по двору, затем исчезают. Я слышу, как захлопывается дверь и как запоры – обычные и колдовские – с громким скрипом встают на место.

«Это я-то ошибаюсь? – думаю я, веля черному ка'кари стечься в мою ладонь. – Что ж, скоро увидим».

Я встаю. Теперь громада башни заслоняет магию ка'кари от тех, кто остался внизу, поэтому я просто даю ему прогрызть замок на двери.

После этого я несколько секунд собираю волю в кулак, готовлюсь к омерзительному делу, которое мне предстоит совершить.

Ответственность за случившееся лежит на мне, и только на мне. Вина моя неизмерима, неизбывна, неописуема… но, в отличие от ответственности, ее делят со мной другие. Граф Дрейк, вы и ваша семья пригласили меня в свой дом, приняли как родного сына. И это из-за меня погибла моя сестра. Но не я сбросил ее с того балкона. Не я осквернил ее тело. Я не могу наказать самого себя, но кое-кто сегодня поплатится за случившееся.

Чтобы дверные петли не заскрипели, я оборачиваю их воздушными магическими узорами, а затем проскальзываю внутрь, готовый убивать.

Глава 4
Прилежное чудовище

Казалось бы, зачем карабкаться на самый верх самой высокой башни, если затем все равно придется спускаться в самый низ, к надежно охраняемому погребу? Тем более если в башне столько узких проходов, что удержать ее смогут любые дисциплинированные бойцы, не говоря уже о магах.

Лорд Рефа'им разместил отряды стражи через этаж. Они стерегут все подходы к его внутреннему убежищу. По меньшей мере пять отрядов состоят из стражника в паре с чародеем.

Странно, что какому-то новоявленному лорду, возникшему неизвестно откуда, служит столько магов. И все они, маги и стражники, теперь начеку. Видать, мало этому человеку богатства; он еще умен, осторожен и не хочет умирать.

Ну да ничего. Охрана лорда Рефа'има не будет помехой. Я же мокрушник. То есть первоклассный убийца, который может пройти сквозь стены, убить кого захочет и исчезнуть прежде, чем тело упадет на пол. Верно?

Ах да. Вы ведь когда-то и сами нанимали мокрушников, пока не приняли меня в семью, не так ли, лорд Дрейк? Пока не изменились.

С узкой центральной лестницы, что поднимается к покоям на верхнем этаже башни, ведут две двери: вход для слуг и вход пороскошнее, для лорда и его гостей. Здесь я ненадолго задерживаюсь во тьме, гадаю, насколько гулко будут слышны мои шаги на каменной винтовой лестнице.

Я мало что знаю о лорде Рефа'име, зато многое знаю о Сенарии. Я вырос в трущобах, но здешняя придворная жизнь ненамного чище и настолько же порочна. В Сенарию не приезжают те, кто не готов запачкать руки. А те, кто приехал, точно не смогут внезапно разбогатеть, если только они не умеют очень хорошо вести очень плохие дела.

Можете назвать меня циником, но я готов поспорить, что совесть у лорда Рефа'има нечиста.

Хотя вряд ли у него вообще есть совесть… ну да вы меня поняли.

Этажом ниже располагается что-то вроде гостиной, разделенной на две части высокими книжными шкафами. Окна есть на обеих половинах; большие, из них открывается прекрасный вид на город. Карабкаясь наверх, я видел, что гостиную стерегут стражник и чародей, но кое-чего все же не заметил: винтовая лестница, спустившись на этот этаж, не ведет дальше вниз; она обрывается на одной стороне гостиной, а на противоположной стороне начинается уже другая лестница.

Такой градус паранойи просто раздражает. Если ваши враги заняли весь замок, кроме самого верхнего этажа хозяйской башни, то вы уже проиграли. Впрочем, это досадное препятствие, скорее всего, означает, что я прав.

Я не убил мальчишку, который показал мне путь в усадьбу, вовсе не из доброты. А потому что я циничен. Перед делом у меня не хватило времени на тщательную разведку, поэтому я сделал несколько предположений: здесь живет замаравший руки дворянин с нечистой совестью, трусливый, осторожный, эгоистичный.

Сложите все это вместе, и получится, что наш дворянин наверняка приготовил себе почти неприступное убежище в одной из комнат.

Но, видите ли, это вовсе не усложняет мою задачу. Это ее решает.

Убийца врывается в тщательно охраняемое поместье, и что дальше? Все бросаются защищать хозяина, потому что все думают, будто убийца явился именно за ним.

Но на этот раз они ошибаются.

Подняв тревогу, стражники стянули почти все силы туда, где они смогут защитить человека, который мне не нужен.

Наверное, лорд Рефа'им заслуживает смерти. Не знаю. Я пришел не за ним. Я пришел убить кое-кого из его гостей.

Если Рефа'им хороший человек, то своих гостей он тоже пустил в убежище. Если он плохой человек, то оставил их на произвол судьбы. Может, выделил им одного или двух стражников… например тех, что охраняют гостиную.

Здесь мне приходится многое поставить на свои догадки, ведь Рефа'има я не знаю. Мой учитель ни за что не стал бы так рисковать. Но я? Сейчас? Мне придется.

Поскольку здесь остались стражники, то я, наверное, прав. Раз их не отозвали, значит, в покоях на верхнем этаже осталось что-то ценное. Или кто-то ценный – на что я и надеюсь.

Влезть в покои бесшумно, наверное, не получится. Сделать то, ради чего я туда иду – тем более, так что сначала придется позаботиться о стражниках.

Причем убивать их нельзя. Ради Логана я обойдусь без резни. Моя рука вдруг начинает дрожать, и я хлопаю глазами, прогоняя внезапно напомнившую о себе усталость.

Я слышу, как стражники переговариваются, но не могу разобрать слов. Видимо, они снова собираются поменяться местами, а я забыл засечь, сколько времени прошло с тех пор, как я влез по их окну наверх. Мой учитель, Дарзо, точно знал бы, кто окажется на каком посту следующим. Еще он бы точно знал, как они могут поднять тревогу: с помощью простого свистка или с помощью какого-нибудь сложного магического маяка, который можно активировать дюжиной разных непредсказуемых способов.

Это дело все больше и больше кажется мне чудовищной ошибкой.

Я еще могу уйти.

Но Трудана Джадвин сейчас здесь. Ее предательство меня мало заботит, в отличие от того, что она помогла убийцам моей приемной сестры, Магдалины Дрейк, а затем надругалась над ее телом, назвав это искусством. Она остановила разложение плоти, превратила тело в статую и выставила ее напоказ, чтобы упиться чужим горем и пощекотать людям нервы.

Если я уйду, герцогиня избежит наказания. Благодаря послевоенной амнистии верховного короля Логана она получит помилование. С тех пор как отгремела последняя битва, она скрывалась, но утром сможет выйти из этой башни и вернуться в общество. Причем окажется не на его дне, а вновь запрыгнет почти на самую верхушку.

Я этого не допущу. Граф Дрейк, вы ведь понимаете, да? Только представьте: вы приходите ко двору и видите, как она смеется и пьет вино с друзьями. Более того, эта дрянь сама подойдет к вам, станет злорадствовать, зная, что вы поклялись всю оставшуюся жизнь не прибегать к насилию.

Я понимаю, почему вы решили завязать, но миру нужны люди, готовые идти тропой тьмы, готовые умыться рекой крови, лишь бы остановить зло. Люди вроде меня.

Я снимаю пояс с оружием и заплечный мешок, прячу их наверху лестницы. Открываю две жестяные баночки, мажу на пальцы защитный слой жира из первой и макаю два кончика в обморочный яд. Наконец я велю ка'кари впитаться в мою кожу и остаюсь голым.

После этого я нерешительно задерживаюсь в тени лестницы. Вчера вечером эта затея казалась мне гораздо более удачной.

Я вижу, что на моей стороне гостиной дежурит маг, и прошу ка'кари на всякий случай скрыть мой талант от его взора.

– Эй, – негромко зову его я.

Маг стоит у окон и смотрит, как над городом занимается рассвет. Он гораздо крупнее, чем мне казалось. Придется потратить на него обе дозы.

И как я мог это упустить?

– Эй! – говорю я чуть громче. Поеживаюсь и прикрываю руками наготу, всем видом показывая, насколько я беззащитен.

Он оборачивается.

– Что за?..

Я машу одной рукой, подзываю его ближе, изображая стыд.

– Даннил? – произносит он, но не очень громко. Наверное, так зовут второго стражника.

Я с мольбой мотаю головой, словно боюсь, что меня увидят голым.

Он подходит ко мне. Громко спрашивает:

– Что ты здесь делаешь?

– Тс-с-с, пожалуйста, – говорю я. – Если хозяин узнает, где я был, он вышвырнет меня на улицу. Я пытаюсь выбраться из этих комнат с тех пор, как подняли тревогу.

– Что ты здесь делаешь? – повторяет стражник, сощурившись. В правой руке он держит изящную стеклянную побрякушку, готовясь нажать на нее большим пальцем.

– Ночью я был… ну… с ней. Понимаешь? – Я отрывисто киваю в сторону лестницы. Трудана Джадвин знаменита своими чрезмерными сексуальными аппетитами и любовью к мальчикам вдвое младше ее – то есть моего возраста. Я говорю: – Когда подняли тревогу, она вытолкала меня из своих покоев! И не пускает обратно. А там моя одежда!

Стражник усмехается и заметно расслабляется. Он едва сдерживает смех.

– Пожалуйста! – шепчу я. У него на руках перчатки. Кожа почти вся покрыта, и мне никак не мазнуть его ядом. – Ты должен мне помочь. Ты хоть представляешь, какие унизительные штуки она заставляла меня вытворять ночью… и что вытворяла со мной? Да я еще неделю буду отмываться от… фу. А если меня вдобавок ко всему выгонят? Прошу, друг, помоги. – Я падаю перед ним на колени, тянусь к нему и хватаю за руку. Затем обеими руками размазываю яд по внутренней и тыльной стороне его запястья, одновременно стискивая его ладонь в своих, чтобы сбить с толку.

Этим старым трюком обычно пользуются карманники. Одно прикосновение легко почувствовать, но мимолетное, точечное касание можно сразу же скрыть за вторым, более сильным и заметным.

– Даннил! – повысив голос, маг весело зовет второго стражника. – Глянь, что здесь!

– Не надо! – скулю я, оставаясь на коленях. – Ну зачем?

Он с омерзением выдергивает свою руку из моих и убирает стекляшку, так и не подняв с ее помощью тревогу.

– Нечего было якшаться с господами, мальчик.

Затем он начинает хлопать глазами.

– Чего? – спрашивает из-за стены второй стражник.

Дюжий маг снова моргает, после чего кренится в сторону.

Я вмиг оказываюсь у него за спиной и кулаками подсекаю ему колени.

Он падает мне на руки, и я обхватываю его сзади за шею предплечьем, чтобы он не смог даже пикнуть. Маг обмякает, и я сразу же отпускаю его. Слишком долго мешать притоку крови к голове нельзя, ведь он может умереть; кроме того, я хочу, чтобы обморочный яд проник в его мозг.

Едва второй стражник выходит из-за угла, я перепрыгиваю через низенький стеллаж.

Подозреваю, он никак не ожидал, что перед ним возникнет голый человек, который подскочит, ударом раскинет его руки в стороны, закинет правую ногу ему на плечо, а левую, промахнувшись, сунет под мышку. Впрочем, у меня получается нагнуть его голову, навалиться всем весом и упасть вместе с ним. Чтобы смягчить падение, я бью ладонями по полу, и стражник валится на четвереньки, оказавшись прямо надо мной. Я обвиваю ногами его шею, а он тем временем пытается встать, надеется поднять меня, а затем снова шарахнуть об пол. Но стоит ему податься назад, чтобы уравновесить мою тяжесть, я хватаю его за пятку и не даю сделать шаг.

Он спотыкается, падает на задницу, а я наконец смыкаю ногами треугольник вокруг его шеи. На этом все и заканчивается.

Вся наша схватка – с того мига, как стражник заметил меня, и до того, как он остался лежать на полу без чувств, – заняла меньше десяти мгновений. Стражник даже не успел сообразить, что может воспользоваться самым страшным своим оружием: голосом.

Я быстро отпускаю его. Повторюсь: убить человека очень легко, даже если не намереваешься этого делать. Я беру его оружие и нахожу в кармане тревожную побрякушку. После этого я велю ка'кари проступить на моей коже и вновь придать мне облик ночного ангела. Кто знает, как долго придушенный мною стражник будет оставаться без сознания.

Выясняется, что совсем недолго. Обычно, когда человек приходит в себя, у него сначала подрагивают веки, но этот стражник сразу широко распахивает глаза.

Я не собирался этого делать. Не хотел, но то ли расстояние между нашими лицами, то ли страх в его глазах, то ли что-то еще пробудило мои способности. Ночной ангел – кем бы ни было это существо, в которое я превратился, – умеет видеть в глазах человека совершенные им преступления. Они похожи на несмываемые пятна на душе, которые другие люди не увидят, а я не смогу не увидеть.

Я как можно скорее отвожу взгляд. Сам того не желая, оказываюсь рядом со стражником, прижимаю его коленом к полу, одной рукой оттягиваю назад его голову, а другой заношу клинок… готовлюсь нанести смертельный удар. Мои зубы стиснуты, обнажены в оскале, маска ночного ангела покрывает мое лицо, а из глаз, пылающих синим огнем и жаждой расплаты, сочится дым.

Мой опущенный взгляд падает на его одежду. Странно, как же я раньше этого не заметил.

Герб, который красуется на форме стражников, принадлежит вовсе не Рефа'иму, а семье Джадвин. Этот человек участвовал в похищении Мэгс и… и даже не знаю, в скольких еще злодеяниях. Я отвел глаза сразу после того, как увидел, как он избил ее.

Мне нельзя его убивать.

Нельзя.

– Магдалина Дрейк, – рычу я ему в лицо. Моя маска ночного ангела вылеплена из черного ка'кари, который покрыл все мое тело второй кожей, но на лице она не повторяет каждую черту, а выглядит ровной, зловещей и осуждающей. Вместо рта – лишь сердитый намек на него, глаза прикрыты, и порой в них пляшут призрачные голубые огоньки… которые сейчас, повинуясь моим инстинктам, превратились в красное пламя, источающее завихрения дыма, в адский костер, рвущийся из меня наружу и жаждущий поглотить осужденного.

– Я ее и пальцем не трогал! – отвечает стражник.

Ложь; но я вижу – он даже не понимает, что врет. Неужели он забыл, как избивал ее?

Порой моя способность путает меня, показывает нечто на первый взгляд противоречивое. Наверное, говоря, что он «и пальцем ее не трогал», стражник хочет сказать, что не насиловал ее. Тем не менее в его глазах я мельком вижу, как он хватает Мэгс за грудь, выкручивает и хохочет, а она кричит от боли и страха, боится того, что он сделает дальше. Но он ее не насиловал. Этого ему не хотелось…

Нет, я не могу. Мне нельзя судить его. Точно не здесь. И не сейчас. Углубляться в его преступления опасно. Ведь я могу увидеть такие, за которые прикончу его, несмотря ни на что, и плевать на последствия.

– Че за чертовщина у тебя с глазами? – спрашивает он, дергаясь подо мной.

Я встречаюсь с ним взглядом.

Ему нравится пугать, нравится причинять боль. Удары кулаков о плоть, крики, переходящие в визги, – лишь эта музыка вдохновляет его. Когда униженная отводит взгляд, он видит в этом кокетство, а слезы кажутся ему приятнее, чем…

Я заставляю себя перевести взгляд с его глаз на горло. Меня передергивает, мышцы напрягаются, а желание прикончить эту тварь достигает пика.

Он ничуть не боится меня, но не подумайте, храбрецом его не назвать. Занимаясь моим ремеслом, я часто сталкивался со страхом и хорошо с ним знаком. Как и все остальное в нашем мире, он может исчезнуть или извратиться. Некоторые люди не понимают страха, не чувствуют его. Казалось бы, и хорошо. Но нет. Естественный страх важен и дарован человеку не просто так. Страх говорит о том, что у человека есть душа, что он чем-то дорожит в жизни. Тот, кто не понимает страха, будет лгать вам прямо в глаза, и не потому, что он хитер, а потому что он не боится, что вы уличите его во лжи. Он либо не поймет последствий, либо ему будет на них плевать.

Теперь, поняв, с чем имею дело, я остужаю свой пыл.

– Ты умеешь писать? – спрашиваю я и тонким, острым клинком распарываю его рукав от запястья до плеча.

– Чего умею? – недоуменно спрашивает он, глядя на то, как я отсекаю полоску ткани.

– Писать. Буквы. Буквы ты рисовать умеешь?

– Нет, не умею. Я че, похож на занюханного книжного червя?

– Хорошо, – говорю я. – Значит, ты будешь жить. – Я сминаю рукав в ком.

– Чего-чего буду?

– Ты не сможешь рассказать обо мне ничего лишнего.

– Чего?

Я убираю мой изящный нож и достаю тот, который отнял у стражника. С широким, тяжелым клинком.

– Да у тебя кишка тонка меня прирезать, – говорит он. – Ты бы уже это сделал, если бы мог. Ты че, решил, что припугнешь меня, и я стану помалкивать?

Я качаю головой и вновь отвожу взгляд. Наверное, он думает, что я струхнул.

– И почему же я не смогу ничего рассказать? Че меня остановит? – нахально спрашивает он.

– Не это, – отвечаю я.

Стремительным и неожиданным для него движением я хватаю стражника за руку, вытягиваю ее так, чтобы выступили сухожилия, а затем тяжелым клинком начисто отсекаю запястье.

Едва он раскрывает рот, чтобы завопить, я засовываю туда скомканный рукав и заглушаю крик… который переходит в истошный ор, когда ка'кари магически раскаляется, вспыхивает алым светом и прижигает обрубок, чтобы стражник не истек кровью. Пахнет он… а, впрочем, неважно; зачем волновать вас такими подробностями.

– Всю жизнь ты охотился на слабых, – изрекаю я, – поэтому будешь приговорен к слабости. Ты выживешь лишь благодаря состраданию других или не выживешь вовсе. Но сострадательных людей легко обидеть, а я не желаю подпускать волка к стаду овец; поэтому я лишу тебя возможности причинить кому-либо вред.

Ну что ж, прошло время, и я вернулся к этому эпизоду. Я сообразил, что, прежде чем рассказывать дальше, нам, наверное, стоит обсудить условия нашего договора.

Да, нашего – вашего и моего, слушатель, читатель или кто вы там. Поначалу я задумывал поведать эту историю одному лишь графу Дрейку, но судьба распорядилась иначе, поэтому придется кое-что вам прояснить.

В редких случаях, когда я предлагал другим послушать истории из моей жизни, они всегда говорили, что хотят знать все и во всех подробностях.

На самом деле это не так. Все они знать не хотят. И вы не хотите.

Нет, я все понимаю: если вы садитесь послушать наемного убийцу, то ждете от него историй про убийства, верно? Может быть, вы даже начнете с вопроса, который просто обожают все, кому доводилось убивать: «Каково это – лишить человека жизни?»

Будто, убивая человека, я всегда чувствую одно и то же. Будто, убивая человека, я всегда чувствую хоть что-нибудь.

Но я понимаю: наверное, вы искренне считаете себя не таким, как все, верите, что выдержите все подробности, что вы и в самом деле хотите услышать их все.

Только, видите ли, я вам не верю. Вы будете жаждать кровавых подробностей, когда я буду убивать отпетых негодяев. Но когда я скажу, что мне пришлось убить какого-то несчастного, который просто исполнял приказы, старался хоть раз в неделю набить мясом брюшки своих отпрысков, служил хорошему человеку, который тоже служил хорошему человеку, который в свою очередь служил плохому человеку, которого меня и послали убить – для него вы пожелаете бескровной, легкой смерти. Разве нет?

Но мир устроен не так.

Если вы не хотите, чтобы мое ремесло смущало ваше душевное спокойствие, то убирайтесь подобру-поздорову. Если вы хотите с моей помощью насладиться чужими смертями, то подите прочь и хорошенько посмотрите на себя в зеркало.

Но если вами движет обыкновенное любопытство? Это я могу понять. Когда-то такое же любопытство снедало и меня. Но я был ребенком. Я многого не понимал.

Проще говоря… если у вас относительно крепкие нервы, то можете мне довериться. Я расскажу все, что нужно, и вы поймете, как я оказался здесь, на краю пропасти, готовый совершить… то, что собираюсь совершить.

Но все остальное, необязательное для ясности? Я сам решу, сколько давать кровавых подробностей. Если вас это не устраивает, милорд… или миледи, или кто вы там, то можете в любой момент перестать меня слушать. Или отложить книгу и перестать читать, если когда-нибудь мои слова лягут на страницы. Поверьте, я расскажу достаточно, чтобы утолить ваше любопытство, и даже чуточку больше, а если жестокости окажется чересчур – обязательно окажется, – я подскажу, когда отвести взгляд.

Ну да довольно отступлений. Вернемся к Даннилу и кровавой, но необходимой расправе над ним.

Нет нужды описывать, как я не убивал его. Достаточно лишь сказать, что он очень быстро потерял сознание.

Наконец я встаю и несколько секунд разглядываю конечности, которые разбросал по гостиной, словно подросток, скинувший одежду в своей спальне.

Оставлять зал похожим на мясницкую было бы неправильно, поэтому я собираю его глаза, кисти и передние половинки стоп. (Я решил, что способность стоять на ногах ему пригодится, зато бегать или пинать кого-либо он уже не сможет.) Однако у меня никак не получается найти его язык.

Куда же подевался его чертов язык?

Наконец я сдаюсь – все-таки его дружок-чародей не будет спать вечно, и если он очнется, не дав мне уйти, то одолеть его будет гораздо труднее, чем стражника. Я решаю, что пора двигаться дальше, к моей главной цели.

Мой взгляд падает на кучку из частей тела Даннила. Я хотел сложить их в одном месте, чтобы навести порядок: как плотник, который подметает стружку с пола, или как повар, который моет кухню после работы.

К несчастью, вид у моей маленькой кучки получается отнюдь не опрятный. Я прижег раны на стражнике, но не раны на отрезанных частях. Поэтому эти кусочки сильно истекли кровью. И правда, не хочу показаться ненормальным, но вот что мне делать с вырванными глазами?

Отвернуть их друг от друга, будто они сами разъехались в стороны? Нет, это будет неуместно. Повернуть друг к другу, как если бы они скрестились на переносице? Так еще хуже. Указать обоими влево, на его бесчувственное тело? Или в сторону, как будто ему стало стыдно? «Упс, я потерял глаза! Какой конфуз!»

Я как могу привожу кучку в порядок и прикрываю ее носовым платком.

Мазнув Даннила остатками обморочного яда, я ухожу.

А… проклятие. Не стоило мне называть его имя. Вам ни к чему запоминать эту деталь. Даннил в моей истории больше не появится… точнее, до сих пор не появился, и я сильно сомневаюсь, что калека сможет допрыгать до вершины этой горы. Но имя сделало этого подонка человечнее, правда ведь?

Если вы жалеете его, то перестаньте. Я не рассказал вам и половины мерзостей, которые увидел в его глазах.

Как бы там ни было, в следующий раз я пропущу лишние детали. Не судите меня строго, я ведь надиктовываю все по ходу событий и раньше никогда такого не делал. Немного попрактикуюсь и наловчусь.

Наверное.

Я подхожу к вычурной двери и стучусь в нее.

– Леди Джадвин? – вежливо, как самый настоящий джентльмен, говорю я.

– Кто там? – спрашивает женщина. Несмотря на то что толстая деревянная дверь приглушает звук, я слышу в ее гнусавом голосе дрожь.

– Кайлар Стерн. Я пришел вас убить. Это займет всего минуту.

Глава 5
Смерть и художница

Если внимательно наблюдать за людьми, то они каждый день будут удивлять вас своей глупостью. Но, увы, не в этот раз – Трудана Джадвин не открывает мне дверь.

Я вздыхаю и отпираю замок ключом стражника. Дворяне вроде нее часто оторваны от мира и считают себя настолько важными, что заставляют слуг делать за них совершенно все, да и сама Трудана Джадвин многократно доказывала, что принадлежит к наихудшему сорту дворян – но, даже несмотря на это, я не могу исключить, что у нее нет стеклянной побрякушки, способной поднять тревогу.

Замок щелкает, и за дверью раздается ее вопль. Наверное, она сообразила, откуда я мог взять ключ и что это не сулит ей ничего хорошего.

На случай, если у нее есть арбалет или в комнате притаился молчаливый кавалер, я делаю шаг в сторону и вытянутой рукой толкаю дверь.

Та оказывается заперта изнутри на перекладину.

До меня доносится презрительный смех леди Джадвин.

– Стерн? – спрашивает она, подойдя вплотную к двери. – Бедный провинциальный родственник Логана Джайра? Тот самый, в уродливых одеждах?

Вот как. Выходит, крик был притворный. Ей просто хотелось понасмехаться надо мной.

– Не родственник, – говорю я. – Просто друг. Друг, который почти не следит за модой и очень…

Ка'кари черной маслянистой лужицей стекается в мою ладонь, проскальзывает в щель между дверью и косяком, после чего превращается в узкий лом. Я несколько раз провожу им вверх и вниз, и наконец слышу, как деревяшка, запиравшая дверь с другой стороны, с грохотом падает на пол.

– …зол на вас, – раздраженно договариваю я. Мне хотелось, чтобы эти слова прозвучали намного более угрожающе.

Ну да ладно, быть может, потом придумаю что-нибудь получше.

Я толкаю дверь носком ноги.

Негромкое «треньк» арбалетной тетивы раздается почти в унисон с глухим стуком болта, который вонзается в древесину – странно, я ждал, что железный наконечник пролетит мимо меня и со звоном врежется в каменную стену лестничной клетки.

Трудана не смогла попасть даже в дверной проем с расстояния (я недоверчиво высовываю голову из-за косяка и заглядываю внутрь) – семи шагов?

Леди Джадвин пятится, арбалет безвольно повисает в руках. Ее глаза выпучены, она в ужасе. Перезарядиться она не пытается. Наверное, даже не знает, как это делается. Она спотыкается о табурет и падает на мольберт – их здесь много, стоят по периметру комнаты. Все огромное помещение заставлено ее работами: на столах и стульях разложены папки, битком набитые набросками, у каждой стены стоят по четыре ряда полотен, а один угол весь покрыт мраморной пылью и усеян инструментами для резьбы по камню.

Больше я никого здесь не вижу.

Тем не менее в комнате может таиться засада. Несколько драгоценных секунд я проверяю, что это не так.

– Только посмотри, что ты натворил, – говорит леди Джадвин. В ее голосе слышится свежий гнев. Упав, она порвала одну из картин. Я окидываю взглядом комнату; наверное, все эти картины – ее творения. – Как ты посмел! – возмущается она, поднимаясь.

У нее ястребиный клюв – нет, правда, он настолько больше обычного носа, что Логан назвал бы его…

~– Рылом?~

Хоботом… Наверное. Короче – у нее огромный нос, вытянутое лошадиное лицо и слезящиеся глаза, с какими рождаются отпрыски тех дворянских родов, что глубоко погрязли в кровосмешении. К несчастью, никаких благородных черт она от своих предков не унаследовала.

Впрочем, чувство прекрасного у нее отменное. Даже цвета пеньюара, надетого на ней в столь ранний час, превосходно сочетаются друг с другом, а фактура двух материй – бледно-лилового цвета и цвета морской пены – контрастирует со слоями ее исподнего, которое выглядывает из-под верха. Весь ее образ просто кричит о редком сочетании богатства и хорошего вкуса.

Ее работы тоже прекрасны. За это я ненавижу ее еще больше.

Признаюсь, в темнейшие минуты я придумывал для леди Джадвин наказание под стать ее злодеяниям. Я мог бы похитить ее, спрятать где-нибудь далеко-далеко и давать ей пищу только в обмен на картины, или скульптуры, или на что-то другое, чего только пожелает моя душа. Я бы заставлял ее воплощать самые ненавистные ей образы снова и снова. Или, наоборот, самые любимые. Я воображал, как загоню ее на высочайшую вершину Искусства, как она раскроет весь свой талант, а затем я уничтожу созданное ею творение у нее на глазах, чтобы она знала: мир никогда не увидит, чего она достигла.

Я даже хотел поэкспериментировать. Что будет с ней, если рвать ее произведения каждый день? Или выделить один день в году, когда я буду истреблять все, что она успела за него создать? Что привело бы ее в большее отчаяние?

Знаю, профессионалу не подобает предаваться подобным фантазиям.

– Я здесь из-за Мэгс Дрейк, – говорю я.

Она щурит свои свиные глазки.

– Из-за кого?

– Магдалина Дрейк. Вы превратили ее в одну из своих мертвецких скульптур.

– Та разбившаяся девчонка? О, но разве можно упрекать меня за это! Я получила изумительный результат, хотя мне дали очень посредственный материал. Она же спрыгнула с такой высоты! А я привела ее в порядок. Я вернула миру ее красоту.

Я хлопаю глазами. Странно, что меня удивляет ее ответ – наверное, начинают сказываться все те бессонные ночи. Сейчас она отрицает, что совершила злодеяние. Что дальше? Будет перекладывать вину на других?

Наконец заметив выражение моего лица, Трудана Джадвин начинает выть:

– Идея была не моя! Мне пришлось. Он меня заставил! Говорил, что хочет что-то изучить. Он говорил…

Я потираю виски. Что я рассчитывал здесь найти? Сожаление о совершенных преступлениях? Осмысление своих поступков? Раскаяние?

~– Внутренний покой?~

«Помолчи», – говорю я ка'кари.

Эта женщина убила принца. Хладнокровно. После того, как долгое время была его любовницей. Она помогла изничтожить королевский род Сенарии; из-за нее, когда король-бог начал свое жестокое вторжение, объединить сопротивление оказалось некому. Нити миллионов злодеяний, что творились на этой земле, проходят через кровавые руки этой гадины, и частичка вины за каждое из них, несомненно, лежит на ней.

Я могу заглянуть в ее душу и увидеть все своими глазами. Наверное, ярость ослепит меня. Поможет мне совершить то, ради чего я сюда пришел. То, что я так рвался совершить вовремя.

Но я внезапно понимаю, что не хочу этого видеть.

– После того как я вас убью, – очень тихо произношу я, – я подожгу эту комнату. И всю оставшуюся жизнь, едва завидев ваши творения, я буду уничтожать их, чего бы мне это ни стоило и каковы бы ни были последствия. Мир был бы гораздо лучше, если бы вы вообще не рождались. Вас следовало умертвить еще в колыбели. Но, раз этого не случилось… После вас не останется ничего прекрасного. Я за этим прослежу. Ваши произведения переживут вас, но ненамного. О вас будут помнить лишь по вашим злодеяниям.

Я поступаю жестоко, говоря ей подобное, но леди Джадвин – жестокая женщина и заслуживает этого. Такова ее кара.

Впрочем, ей нужно время, чтобы понять сказанные мною слова, и еще больше времени, чтобы им поверить.

Я иду в угол, где стоит незавершенная скульптура. Мне не понять, что из нее должно получиться, но черная мраморная глыба уже начала приобретать грубые очертания, как дитя, растущее в утробе матери. Надеюсь, леди Джадвин увидит, что путь к двери свободен, и сбежит. Когда жертва пускается наутек, во мне пробуждается инстинкт охотника. Я хочу, чтобы она сама помогла мне совершить то, что нужно.

Но она не убегает.

– У меня могущественные друзья, – предупреждает леди Джадвин. – Ты меня не тронешь.

Видите? Я все-таки был прав: если внимательно наблюдать за людьми, то они каждый день будут удивлять вас своей глупостью.

Скоро она заявит, что мне не сойдет это с рук.

Я сдуваю мраморную крошку с ее инструментов.

Затем беру зубило и молоток.

Глава 6
Основы ремесла

Дело принимает дрянной оборот, потому что я, похоже, забыл азбучные истины.

Мне следовало прикончить мальчишку. Я ведь говорил ему, что случится, если он предупредит остальных. Мне следовало рассечь ему шею стрелой. Стражники все равно подняли бы тревогу. Они все равно отвлеклись бы на Рефа'има, как я и рассчитывал, и я все равно закончил бы дело. Разница лишь в том, что тогда мне бы не выпустили кишки – а такой исход с каждой минутой кажется все более вероятным.

Сколько мертвецов у меня на счету? Насколько хороший из меня убийца? Я пробрался внутрь, прикончил жертву и… Вы слышали о том парне? О ночном ангеле? Да-да, о нем. Он не придумал, как будет выбираться отсюда.

Как опытный искатель жемчуга, забывший сделать вдох перед нырком.

Я даже не пытаюсь сунуться в туннель, по которому пролез сюда – я же не убил мальчишку и слышал, что стражники выпытывали у него, как он попал внутрь. Скорее всего, маги уже расставили в туннеле ловушки. Поэтому мне приходится заглядывать в каждую комнату, в каждую пристройку, стараться найти хоть какую-нибудь брешь. Да, вы все верно услышали. Я ищу путь к отступлению не перед тем, как выйти на дело. Я ищу его после, когда поместье на замкé и меня повсюду разыскивают наемники и маги. Как последний дилетант.

Нет, серьезно, хотите узнать, из чего состоит моя работа?

Подобраться к жертве. Убить. Убраться восвояси.

Все. Больше ничего не требуется.

Если вы профессионал, то можете сколько угодно засыпаться на первом этапе и все равно продолжать карьеру. Дело почти всегда можно закончить в другое время и в другом месте.

Еще можно подобраться к жертве и не суметь прикончить ее – раз-другой такое тоже прощается, и вы все равно найдете новый заказ.

Но остается одно непреложное правило – после убийства у вас всегда должен быть путь отхода. Те, кто жертвует своей жизнью ради убийства цели – не профессионалы; это умалишенные, фанатики, глупцы, наемные убийцы.

Я опытен, владею магией, учился у величайшего мокрушника из всех, кто когда-либо жил, – и как же так вышло, что среди моих знакомых-мокрушников я один так опростоволосился?

~– Может, ты это нарочно?~

«Ха. Не смешно. Я таким не занимаюсь, и тебе это известно. Ты знаешь, какую цену мне придется заплатить, если я погибну».

~– Да, знаю. А ты об этом не забыл?~

Не забыл и не мог забыть. У меня никогда не было права на ошибку, а с тех пор, как я узнал цену моего бессмертия, груз ответственности за нее стал в тысячу раз тяжелее. Если я умру, то вернусь к жизни… но кто-то из моих любимых погибнет вместо меня. Как, например, мои приемные сестры.

Их гибель на моей совести, хотя, когда это случилось, я ничего не знал. Не я взял их в плен. Не я заставил Мэгс спрыгнуть с балкона замка, но вина за это лежит и на мне. Одна из моих смертей послужила причиной ее гибели. Не стану делать вид, будто полностью понимаю эту магию, но она сложна и требует равновесия: чтобы я снова ожил, кто-то должен умереть.

Поэтому я должен был отомстить за них, поэтому должен был убить Трудану Джадвин. Что бы я ни делал, один человек, виновный в гибели моих сестер, – я сам – уйдет от наказания. Но я не допущу, чтобы от него ушли двое. В этом-то и беда. Я не выполнял заказ. Я убил по личным мотивам, а когда дело становится личным, люди начинают упорствовать там, где профессионал отступил бы. И допускают ошибки.

Надеюсь, мне повезет, и моя ошибка меня не погубит.

Среди стражников переполох, они работают парами или крупными отрядами, стараются по возможности держаться спиной к стене. Солнце уже встает, и они пока не взяли мой след. Лорд Рефа'им явно богат и чрезмерно подозрителен, но даже он не может нанять несколько дюжин магов, так что вскоре мне удается пробраться на кухню, миновав приставленных к ней стражников.

Кухня находится в подвальном этаже и примыкает к наружной стене усадебного комплекса. Еще, как я и надеялся, но по глупости своей не выяснил заранее, сюда спускаются два желоба: один для дров, другой для угля. Желоба ведут из кухни наверх, на улицу; по ним на кухню без лишних сложностей и грязи подают топливо. Лорды не очень-то любят, когда по залам их усадеб расхаживают доставщики угля и дров. Оба желоба закрыты на замок – это мне не помешает, но тот, по которому спускают дрова, уже забит деревяшками.

Стражники проверяют кухню каждую минуту или две. Если попробую расчистить желоб с дровами, то точно наделаю шума, стражники поднимут тревогу, и мне придется кого-нибудь убить.

В то же время с каждой минутой растет вероятность того, что они обнаружат тело Труданы Джадвин. Когда стражники увидят ее труп, то, скорее всего, поймут, что моей целью был вовсе не лорд Рефа'им. Тогда многие из тех, кто сейчас при нем, разойдутся по всему особняку и присоединятся к охоте на меня.

Второй желоб узок, шириной примерно от моего локтя до кончиков пальцев, а еще по нему спускают уголь – то есть он такой черный, что не поможет даже мое особое зрение, и угольной пыли в нем столько, что каждый вдох превратится в пытку. Зато самого угля внутри совсем мало – пока что. В столь большую усадьбу его наверняка доставляют ежедневно, так что надолго желоб пустым не останется.

Я разглядываю замок, но приходится отвлечься, потому что рядом раздаются шаги стражников. К счастью, благодаря поднятой по моей вине тревоге на кухне не осталось никого из слуг. Не сомневаюсь, они либо в страхе прячутся по своим комнатам, либо их выгнали за ворота. Не случись этого, я бы не смог сюда влезть, потому что обычно поутру на кухнях кипит работа.

Стражники проверяют кухню, ворчат что-то про пугливых магов и шутят о том, что мальчишку выпорют за ложную тревогу.

Дилетанты. Им стало спокойнее от того, что они ничего не нашли, хотя им следовало бы обеспокоиться сильнее.

С помощью ка'кари я быстро отпираю замок на желобе, прячу остатки угля в ближайшей черной кастрюле, затем вытаскиваю из заплечного мешка лук со снятой тетивой. Мне хватит гибкости протиснуться по узкому желобу, но ничего лишнего я взять с собой не смогу. Я кладу лук за дровами, аккуратно сложенными у стены, привязываю один конец тетивы к задвижке на дверце желоба, а другой конец к ноге – так я смогу закрыть за собой дверцу.

Слышу, что стражники снова приближаются к кухне. Рано.

Кое-как мне удается втиснуться в желоб и начать ползти вверх. Еще не полностью втянув в темный туннель ноги, и уж тем более не закрыв дверцу, я слышу голос одного из стражников:

– Что там?

Я настолько измотан, что не начинаю немедленно действовать, а впадаю в ступор. Что же делать – выпрыгнуть обратно в комнату и начать убивать или сбежать?

– Тревога! – кричит другой голос. – Убийство! Где-то наверху! Идем скорее!

Я жду, когда они убегут, затем протискиваюсь выше, тяну ногой за привязанную веревку, закрываю дверцу и остаюсь во тьме.

Сами можете представить, насколько в этом желобе мерзко – здесь полно угольной пыли, немного воняет тухлыми яйцами, и я все время цепляюсь за неровные стенки. У меня уходит несколько минут на то, чтобы проползти к верхней дверце. Она заперта. И почему слуги лорда Рафа'има не могли оказаться такими же разгильдяями, как его наемники?

Мне пришлось бы туго, если бы ка'кари не мог прогрызть петли.

~– Неужели я слышу благодарность? Наконец-то.~

Я, как обычно, не обращаю на него внимания и вываливаюсь на улицу; кашляю, сплевываю сажу и с наслаждением вдыхаю относительно свежий воздух.

Но отлеживаться в переулке мне нельзя. Остальной город еще не знает, что произошло, утренняя жизнь кипит, и ее нарушает лишь большая толпа работников, собравшихся у главных ворот усадьбы и требующих объяснить, почему их не пускают внутрь.

Едва я оказываюсь на крыше дома в соседнем квартале, как утреннюю тишину пронзает хор оглушительных свистков. Уйти у меня получилось. Чистая работа.

Ну, не совсем чистая. Мне нужно найти безопасное место, умыться… и выспаться. Я слишком много пользовался способностями ка'кари и моим талантом, из-за чего обессилел; кроме того, мне не удавалось поспать уже… даже не знаю сколько.

Быть может, теперь, когда Трудана мертва, я смогу наконец уснуть спокойно.

Обдумывая эту мысль, я замечаю, что во дворе усадьбы начинают спешно седлать лошадей. Красный магический щит опускается.

Нет. Выспаться, наверное, не получится. Таким, как я, крепкий сон не светит. Но я могу упасть на кровать и несколько часов проваляться без сознания, пока кошмары вновь не навестят меня. Наверное, это лучшее, на что я могу надеяться после всего пережитого. После всего содеянного.

День – не время для живой частицы ночи, и я как раз собираюсь раствориться в тенях, как вдруг замечаю кое-что внизу, на улице. Я вижу замызганного ребенка; настолько маленького, что не сразу понимаю, мальчик это или девочка. Его волосы сбриты, чтобы не цеплять вшей и блох. Он забегает за угол, чтобы старшие ребята не видели его и не отняли находку, а затем достает из-за пазухи мячик.

Не абы какой мячик. А тот самый мячик. Ребенок с восторгом смотрит на свое новое сокровище. Наверное, он нашел мяч там, куда его часом ранее забросил чародей.

Толпа у главных ворот начинает расступаться, работники и всадники орут друг на друга, и внезапно я совершенно точно осознаю, что сейчас случится.

Не знаю, зачем всадники вообще куда-то поехали. Вряд ли они думают, что смогут разыскать меня; и тем не менее около тридцати человек разделяются на группы и едут в разные стороны. Наверное, они везут послания друзьям и командирам или надеются отрезать мне пути из города.

Утренние толпы мешают им проехать.

Ребенок стоит за углом, в пустом переулке, и именно поэтому над ним висит опасность. Я это просто знаю. Один из конных отрядов поскачет во весь опор по пустой узкой улочке, и ряд из пяти всадников займет ее по ширине целиком. Затем они свернут в переулок, не видя, что за углом, и…

И меня это не касается.

Я ушел с места преступления; я не оставил никаких прямых доказательств тому, что это я убил Трудану Джадвин. Если сейчас спущусь вниз, то, скорее всего, все испорчу.

Да и у ребенка было полно времени уйти. Он сам виноват.

~– Ты кого пытаешься убедить?~

Я уже спускаюсь. Не для того, чтобы спасти ребенка. Просто чтобы подобраться поближе.

На моих глазах всадники вырываются из толпы, и дальше все происходит ровно так, как я и предсказывал. Лошади сбивают ребенка с ног, он отлетает в сторону, затем одна наступает ему копытом на голову и раскалывает череп.

~– Ты точно хочешь, чтобы я записал это? Мне пропустить то, как ты, охваченный сапфировым пламенем, метеором рухнул на землю, напугал двух лошадей так, что они скинули своих наездников, подхватил ребенка на руки, унес его в безопасное место в двух кварталах от той улицы, а затем исчез?~

«Да, это я хотел пропустить».

~– Тогда… мне вырезать то место, где ты обещал рассказывать обо всем честно?~

«Ты послушаешься, если я прикажу тебе оставить все, как я сказал?»

Ка'кари не отвечает, и препираться с ним сейчас не время.

«Ладно. Записывай что хочешь». Но спасать того ребенка было ошибкой. Так я выдал себя, подтвердил подозрения Рефа'има и подставил под удар Мамочку К. Мне не стоило этого делать. Все, что было дальше, не случилось бы, позволь я тому безмозглому ребенку умереть.

Глава 7
Нет контракта – нет денег

Мой дом в Эленее настолько высок, что шум кипящей внизу городской жизни не долетает до его крыши, и ветер наверху гуляет настолько сильный, что находиться там опасно. Ночной воздух настолько холоден, что должен бодрить, и настолько чист, что должен освежать, но даже он не помогает мне прийти в себя и прояснить мысли.

Я еще не рассказал вам, как прошел мой разговор с графом Дрейком. Я не продумал заранее, что буду говорить. Всегда со мной так, да? Сначала я хотел все изложить на бумаге. Написать в моей маленькой черной книжечке, как все было, и передать ее через привратника. Но я этого не сделал. Просто взял и заявился к нему домой.

Граф Дрейк был безмерно рад меня видеть, пока я не объяснил, зачем пришел. Он сказал, что не хочет, чтобы кто-нибудь убивал ради него; сказал, что сам давным-давно перестал заниматься такими делами… мол, ничто другое так не вредит спасению его души.

Да, он все еще любит рассуждать о своей душе. И о моей тоже, если я не успеваю увести разговор в другую сторону.

Я думал, это значит, что он все-таки рад – ведь я все сделал, а ему не пришлось меня ни о чем просить. По глупости я так ему и сказал. Не стоило. Я тогда плохо соображал – хотя, если задуматься, для меня это уже давно стало нормой.

Он наговорил мне много правильных, справедливых слов, которые задели меня за живое.

Я наговорил всякого, о чем теперь жалею.

Честно говоря, я сам не знаю, с чего вообще решил, что он захочет слушать об убийстве Труданы Джадвин. Я как будто вообразил себя эдаким подвыпившим ветераном, который рассказывает о своих подвигах молодому рекруту. Учитывая прошлое Дрейка, я сам больше походил на новобранца, который только что побывал в первом бою и теперь кичится своим боевым опытом перед бывалым сержантом. На что я вообще рассчитывал?

Что он разрыдается, узнав, как я покарал убийцу его дочерей и поставил в этой истории точку? Что он сквозь слезы скажет, будто я искупил грехи, потому что воспользовался своими навыками ради него?

Что он будет мною гордиться?

Боги, я же просто хотел, чтобы он назвал меня молодцом, да? Я думал, что вернусь в жизнь Дрейков и все снова станет как прежде. Что мы сможем просто поговорить.

Но поговорить мне не с кем.

Как у Дарзо это получалось – столько лет проводить в одиночестве?

Проклятие, я же и с ним умудрился все испортить. Мы поссорились, и я прогнал единственного человека во всем Мидсайру, который мог по-настоящему понять меня и, наверное, даже помочь.

Может быть, мне просто нужно выговориться. Я же не слабак. Достаточно того, что я могу все рассказать ка'кари, вот так, как сейчас. Потом будет полезно послушать самого себя, вспомнить, что я там говорил, а не ходить по кругу, заблудившись в собственных мыслях. На то, чтобы вести дневник, мне не хватит терпения, а ка'кари может записывать все на лету, поэтому я решил, что продолжу говорить. Поток слов успокаивает, даже если это мои собственные слова.

Внизу, в залитом лунным светом городе, есть немало людей, которые были бы рады пообхаживать героя войны Кайлара Стерна. Людей, которым от меня что-то нужно. Забавно – все те, кто по-настоящему меня знает, либо обозлены на меня, либо ушли искать лучшей жизни, либо погибли.

Нет, не поймите меня неправильно. Мне не нужно большего. Эта жизнь меня устраивает. Она мне даже нравится! Я ни в чем не нуждаюсь. Не голодаю. У меня есть теплая кровать. Какие-то пожитки. Знаете, все то, о чем я мечтал в детстве, когда жил на улицах? Все это у меня есть.

Наверное, ночной воздух все же помог мне прояснить мысли. В моей груди что-то неспокойно, я ощущаю пустоту, неудовлетворенность, но, наверное, избавиться от них совсем не дано никому; наверное, эта боль просто напоминает мне, что я еще жив. Разве я могу желать чего-то большего? Нет, у меня все в порядке.

Глава 8
Визит мамы

Тюльпан завял. Причем уже давно.

Думаю, он погиб, когда я уехал в Сенарию, чтобы убить леди Джадвин. Я старался, но так и не смог его оживить. Наверное, он завял бы, даже если бы я не уехал. Нужно его выбросить. Каждый день, когда мне надоедает лежать, я выползаю из-под смятых одеял, сваленных на полу, и вижу его – жизнерадостно-иссохший цветок, единственное украшение моего вызывающе пустого жилища.

После битвы в Черном Кургане Логан хотел подарить мне особняк в новой столице, хотел воздать мне сотню разных почестей. Он – хороший человек. И, наверное, хороший король, даже несмотря на то, что окружает себя дрянными друзьями. Я почестей не хотел. Не хотел громадный дом, потому что не хочу иметь прислугу. Не хочу быть ни к чему привязан. Люди стали бы мне мешать. Из-за меня им бы всегда грозила опасность. Я сам был бы для них опасен.

Когда я отказался, Логан выделил мне этот семиэтажный дом, битком набитый роскошными квартирами для приезжих дипломатов, богатых торговцев и лордов, устремившихся в новую столицу верховного короля. Логан сам позаботился о том, чтобы найти прислугу и стражу, назначил надежную кастеляншу – да, обычная экономка была бы этому дому не под стать, – которая собирает ренту и занимается… тем, чем обычно занимаются люди ее положения. Мои доходы, судя по всему, падают на счета, открытые сразу у нескольких банковских династий города. Я точно не знаю. Не проверял.

Сам я занимаю весь огромный верхний этаж. У меня даже есть собственный вход. И потайные выходы на крышу, если они мне понадобятся. Теперь меня здесь никто не тревожит.

В первые несколько месяцев на мою жизнь пытались покушаться. Так, слегка.

Но этим утром я чувствую что-то неладное. Интуиция будит меня, предупреждает об опасности.

Я притворяюсь, что ничего не заподозрил, расслабляю мышцы и, потирая глаза ото сна, быстро стреляю ими в стороны и оглядываю пустую комнату.

Ничего.

Перед тем как отойти, я смотрю, нет ли где-нибудь за окном стрелка, который бы меня выцеливал. Затем, как обычно, проверяю ловушки, машинально набиваю пузо сухарями и вяленым мясом. Может быть, просто показалось. Такое бывает. Как-то раз одну из моих проволочных растяжек задел голубь, и я полночи лежал в засаде, готовясь наброситься на врагов, но они так и не появились.

Я оставляю груду одеял на полу, не переодеваюсь и не стираю свою одежду. А зачем? Позднее я все равно изгваздаю ее на тренировке. Неряшливую темную щетину я тоже не сбриваю. Когда пытаюсь отбросить с глаз волосы, мои пальцы цепляются за них. Мало того что они торчат во все стороны, так еще и начинают спутываться в колтуны. Если не помыть в ближайшее время голову, то придется их обрезать. Забавно – я стал богатым, но выгляжу, наверное, хуже, чем когда жил на улице.

Левой рукой я поднимаю белый горшок с увядшим тюльпаном и выношу его на балкон, к солнцу. Цветок иссох, утратил всю красоту, его желтые лепестки местами стали коричневыми. Нужно уже махнуть на него рукой. Да уж. Я знаю, как выращивать и собирать десятки самых распространенных видов ядовитых растений, но, сколько ни пытался, не смог оживить мой тюльпан.

Будь он обычным цветком, я бы уже сдался. Но он не обычный. И, думается мне, что вернуть его к жизни сможет только магия.

К несчастью, чтобы найти кого-то, кто владеет такими чарами, мне нужно выйти из квартиры. Нужно поговорить с людьми. Нужно доверить кому-то последнее, что напоминает мне о ней.

Я едва успеваю начать утреннюю тренировку и взобраться по канату, как вдруг раздается стук в дверь. Мое сердце замирает, я делаю сальто и приземляюсь на носки.

Кто-то смог попасть на мою личную лестницу, а этого быть не должно.

– Кайлар? – произносит женский голос.

Я подхожу к двери. В ней есть глазок, но я в него не заглядываю.

– А, это ты, – говорю я, распахивая дверь. Приветствие получается грубым, и я пытаюсь сгладить его: – Почему всякий раз, как я тебя вижу, ты выглядишь все моложе?

– Заткнись и пропусти меня, – говорит Мамочка К и оттесняет меня в сторону, как непослушного ребенка. Затем она жестом приказывает своим охранникам остаться снаружи. Они безмолвно повинуются.

Мне в ноздри ударяет запах ее духов – начальные ноты нероли, мате и семян амбреты; срединные ноты жасмина, флердоранжа и, кажется, лепестков тиаре, а в шлейфе чувствуется кедр, черный утай и, если не ошибаюсь, орех? Парфюм новый, такой же дорогой, как и старый, но более царственный.

– Прошу, входите, ваша милость, – ехидно отвечаю я, закрыв за ней дверь.

Она с явным недовольством осматривает мое жилище, затем переводит взгляд на меня, и отвращение на ее лице сменяется разочарованием.

Женщина, известная многим как Гвинвера Кирена Торне, или герцогиня Торне, или просто Мамочка К, как ее называем мы, старые цеховые крысята и дети из трущоб, всегда выглядит безупречно, но сегодня она просто воплощение холодного стиля – на ней надето свободное повседневное платье из небесно-голубого шелка, которое стоит, наверное, больше, чем все мои съемщики платят за месяц. Худая и изящная, со взором острым, как клинки, которым она так долго указывала цели. На вид ей около сорока, хотя на самом деле она лет на десять старше.

– Меня предупреждали, – говорит она, морща нос от беспорядка в моем жилище. – Но я не думала, что ты и в самом деле опустишься так низко.

– Не гневайтесь, ваша милость, – говорю я и отвешиваю ей вычурный поклон. – От меня еще даже не начало смердеть. – Придворному этикету, из которого я еще что-то да помню, меня учила Мамочка К, и мои кривляния вызывают ожидаемую реакцию.

Она сверлит меня строгим взглядом, но я уже не уличный мальчишка, дрожащий посреди ее гостиной. Она говорит:

– Я принесла тебе подарок. Но пришла не поэтому. Ради нас обоих я старалась этого избежать, но все же причина моего визита в том, что мне нужно тебя нанять.

– Хорошо! Я как раз надеялся, что разговор будет коротким.

– За тобой должок, Кайлар.

Я поджимаю губы.

– Найми кого-нибудь другого.

– Я пыталась. Этот заказ считают невыполнимым.

– Не бывает невыполнимых заказов, бывают только неподъемные цены, – машинально отвечаю я.

– Дарзо говорил точно так же, и сразу после этого просил баснословных денег. – Мамочка К весело улыбается, и царящий в комнате холод отступает, но моя душа настолько онемела, что не может почувствовать даже ее тепло.

– Тогда почему ты не попросишь его выполнить этот заказ? – спрашиваю я.

Мамочка К отводит взгляд, и я замечаю, как она крутит большим пальцем кольцо на руке. Оно украшено только маленьким белым опалом. По сравнению с рубинами, надетыми сегодня на ней, кольцо кажется до смешного крошечным и скромным. Может быть, оно обручальное?

– Он… не может за него взяться, – отвечает она, выдавив улыбку.

Уличная жизнь научила меня метко подмечать, не собирается ли собеседник напасть, а взамен притупила способность различать другие эмоции; да и Мамочка К такая искусная лгунья, что я не должен бы заметить в ее улыбке фальшь. Получается, она либо хочет, чтобы я раскусил ее притворство, либо боль настолько сильна, что она не может ее скрыть.

Я подозреваю, что она пытается надавить на мои чувства. Хочет, чтобы я спросил про Дарзо. Или, если ей и в самом деле больно, она попробует воспользоваться этим, чтобы убедить меня взяться за ее заказ.

– Ах, какая жалость, – говорю я. – Что ж, спасибо, что навестила.

Я иду к двери, чтобы выпроводить ее.

Но Мамочка К вместо этого проходит на балкон.

Чувствуя себя капризным ребенком, я не иду за ней. Возвращаюсь к канатам, собираюсь снова начать упражняться, как вдруг замечаю, что она с чем-то там возится.

Я вмиг оказываюсь на балконе. Кричу:

– Не трогай!

Она стоит ко мне спиной. В ее руке мелькает нож, и на пол падает коричневый лепесток. Затем еще один. И еще один.

Мой тюльпан. Но я не могу даже сдвинуться с места, чтобы остановить ее.

– Это не убийство, – говорит она.

– Что? Ты про цветок? Перестань!

Она вздыхает так, словно я сморозил глупость.

– Я про заказ. Если найму кого-нибудь другого, то ему ради успеха придется убить людей. Невинных людей. И если мы будем медлить, то невинные тоже погибнут. Ты – единственный, кто сможет все провернуть без кровопролития. Одно маленькое ограбление, Кайлар. Возможно, оно спасет жизнь Логана. Или нечто большее. Намного большее.

– Ограбление? Ограбления всегда идут наперекосяк. И зачем тебе я? Я же мокрушник, а не вор. – Мамочка К знает, насколько я предан Логану. Не хочу, чтобы она стала на это давить. – Черт, да я и мокрушником теперь назваться не могу.

– Ограбление мало чем отличается от убийства, правда ведь? И оно не пойдет наперекосяк, если ничего не усложнять. Просто сделай все так же, как в усадьбе лорда Рефа'има… только обойдись без пыток и убийства, а еще проследи, чтобы тебя не заметили, как последнего дилетанта.

Я даже не пытаюсь ничего отрицать. То дело я обсуждать не намерен.

– В последний раз тебе говорю…

Она указывает рукой на город.

– Ты никогда не задумывался, что может произойти с городом, который возвели на древнем поле битвы, сохранившемся благодаря магии?

Перемена темы разговора сбивает меня с толку.

– Нет, не видел повода переживать об этом, – говорю я.

– А я видела. Купол и чары, которые веками не подпускали людей к этим местам, вдобавок охраняли то, что осталось внутри. Конечно, многое, с чем воины шли в тот последний бой, давным-давно сгнило, особенно заколдованные предметы. Но кое-что осталось. Некоторые из этих предметов были похищены сразу же, до того, как я сообразила, что никто не приставил к ним стражу, и решила сделать это сама. Видишь ли, я считаю, что все найденное в Черном Кургане принадлежит нашему новому верховному королю. И я хочу, чтобы эти вещи были возвращены. Все до единой.

– Как мило, – отвечаю я. Она терпеть не может, когда я говорю таким тоном.

– Я могла бы отправить на поиски этих могущественных или просто любопытных магических предметов людей, но загвоздка в том, что все эти люди…

Мамочка К замолкает – хочет, чтобы я сам закончил фразу.

– …Тоже будут магами, – говорю я, неохотно поддаваясь ей. Понимая, к чему она ведет, я продолжаю: – А любому магу захочется оставить эти находки себе.

– Видишь? Наконец-то мой смышленый мальчик включил голову. Ум у тебя острый, как лезвие колуна.

– А колуны разве не…

– Верно. Следи за мыслью. Пока мы были заняты и старались поднять на ноги не одно, а сразу четыре королевства, мне пришлось довериться некоторым людям, а затем довериться тем, кого я поставила приглядывать за этими людьми. Но вот беда: далеко не все из них заслуживают доверия.

– И тебя, прожженного криминального авторитета, наверное, потрясло это откровение, – говорю я. – Но мне уже не нравится, к чему все идет. Звучит так, будто без убийств этот заказ не обойдется.

Мамочка К никогда не прощала предательства. До того, как она перешла на сторону закона, Дарзо выполнял для нее заказы, и заказов было много.

– Никому не нравится, к чему все идет, – любезным тоном ответила Мамочка К. – Сейчас нам всем нужно поладить друг с другом. Нам нужно согласиться, что Логан – лучший из всех королей, которые могли или могут взойти на престол в ближайшую сотню лет. Нам нужно служить ему верой и правдой. Разве не прекрасно, когда люди понимают, что им нужно делать, и делают это без подсказки? – ее сахарный голос пронизан нетерпеливыми нотками.

– Можешь не ерничать, – говорю я. Чувствую, что начинаю дуться. Что хуже, мои интонации это выдают.

– Мы хотим одного и того же, Кайлар, – говорит она.

– Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое.

– С радостью. Но мы оба хотим, чтобы Логану ничего не угрожало.

– Я хочу этого, потому что верю в него, – говорю я. – А ты хочешь этого потому, что он был и остался единственным дворянином, готовым на свой страх и риск протянуть тебе руку. Ты бережешь Логана, потому что благодаря ему сама остаешься в безопасности и при власти. Если не станет Логана, не станет и тебя.

Мамочка К вздыхает.

– Надо же, ты до сих пор упрямо сохраняешь свой праведный идеализм? Даже после всего, что пережил. Но вот вопрос, Кайлар: и что с того? Даже если мною движет одна лишь корысть – что с того?

Ее слова застигают меня врасплох, потому что я на самом деле и сам понимаю, что веду себя как осел. Про Мамочку К я обычно говорю, что жизнь ее ожесточила. Она притворяется, будто все делает исключительно из корыстных побуждений. Но на самом деле она оборачивает добрые порывы души в корыстный интерес, прикрываясь им. Например, Мамочка К спасает жизни уличных ребятишек, кормит их, дает им крышу над головой. Однако она никогда не признается, что не выносит вида голодных, избитых детей. Нет, она заявит, что просто делает вклад в будущее, ибо сегодняшние беспризорники – это будущие преступники. Достаточно заслужить их преданность сейчас, скажет она, и лучшие из них останутся преданными до конца своих дней.

Мамочка К запускает руку в карман и кидает мне серебристый браслет. Я ловлю его. Судя по весу, он из белого золота, не из серебра, c глубокой гравированной вязью, древней на вид, хотя стиль мне незнаком.

– Это и есть мой подарок? – спрашиваю я. – Украшение? Не стоило. Нет, правда, зачем оно мне?

– Нет, это не мой подарок. Просто безделушка. По крайней мере, так сказал Дарзо, когда просил передать его тебе. В нем можно удерживать ка'кари, если ты хочешь, чтобы он был поблизости, но не касался твоей кожи. Дарзо сказал, что лет через десять-двадцать ты сообразишь, в каких ситуациях это может быть полезно.

Ай. И правда похоже на Дарзо.

– Он волшебный? – спрашиваю я.

Она усмехается.

– Я тоже спросила. Дарзо ответил, что нет, просто платина почти не поддается Пожирателю. Испытания подтвердили, что он не волшебный.

– Вот как. – Платина. Не белое золото. И конечно же, она его проверила.

– Кстати о ка'кари, – говорит Мамочка К.

– А мы разве говорили о ка'кари? – спрашиваю я. – Мне казалось, мы говорили о твоем подарке?

– Нет. О ка'кари. Кайлар, в твоем распоряжении – величайший из всех ка'кари. Мы знаем, что другие надежно хранятся в лесу Эзры… о, вижу, теперь я тебя заинтересовала.

Я даже не заметил, как сделал глубокий вдох и напрягся, едва она сказала «другие».

– Тебе что-то говорили еще об одном ка'кари? Он спрятан здесь? – спрашиваю я.

– Мне известны лишь слухи. Давно простывшие следы. Рассказы о том, что магия ведет себя необычно. О том, как гора Тендзи сто дней после битвы плевалась огнем и пеплом. О том, как схлопнулся водоворот Тлаксини. О морских гадах в Черных Водах у берегов Фриаку. О нескольких цунами, накрывших Гэнду и Шелковое побережье. Странное поведение чар. Знамения. Напуганные жрецы. Обычная пустая болтовня. Но, на мой взгляд, величайшая опасность для Логана – и для всех нас – исходит от ка'кари. Маги намекают, что грядут темные дни. Моя просьба, Кайлар, нацелена на будущее, но она очень важна. Это одна схватка в длительной войне на сотню фронтов. Ведь я этим и занимаюсь – предвижу опасности, грозящие человеку, которого ты якобы так сильно любишь.

Человеку, которого я якобы так сильно люблю? Слова задевают меня за живое, но я понимаю, что это крючок, уловка, очередная манипуляция. Сначала она заставит меня говорить о Логане, затем о том, скольким я ему обязан, а затем о том, что я еще могу ему послужить – если послужу Мамочке К. Так что я заталкиваю свой гнев поглубже и пропускаю наживку мимо ушей.

– Так ты хочешь, чтобы я гонялся за слухами? Тогда это не ограбление, а шпионаж.

– Был похищен артефакт. В переводе на джеранский он называется «Крепускулярный компас».

– Какой-какой?

Мамочка К вздыхает.

– Хорошо, пусть будет «Сумеречный». Не знаю, почему он так назван. Может быть, он работает только на стыке дня и ночи, утром или вечером. Может быть, в нем есть что-то темное или призрачное. Не знаю. Важно лишь то, что он нам нужен. Он поможет нам найти владельца ка'кари… или хотя бы того, кто был его последним владельцем.

– Каким образом?

– У артефакта есть второе название. Тебе оно должно показаться крайне любопытным. А свойство у него только одно – он находит людей. Говорят, что сначала ты должен как-то его активировать, затем назвать имя, данное человеку при рождении, и компас укажет в нужную сторону. Он не скажет тебе, далеко ли этот человек, и даже жив он или мертв. Просто укажет направление к цели. Возможности такого артефакта сильно ограничены по сравнению с некоторыми другими, но…

Я хмурюсь.

– Ограничены? Да я могу придумать тысячу применений для такой штуки. Особенно в мокрухе.

Мамочка К улыбается мне – искренне, с теплотой и, если не ошибаюсь, с радостью от того, что ее поняли.

– Я тоже, – говорит она. – И, полагаю, именно поэтому к компасу прилипло второе имя. Имя полубогини, дочери самой Матери Ночи, которая в древности считалась воплощением карающего правосудия. Непримиримая, беспощадная, безжалостная, неумолимо преследующая виновных. Никого тебе не напоминает?

Мамочка К спрашивает не о том, знаю ли я имя той богини. Она имеет в виду, что по описанию эта богиня очень похожа на ночного ангела. По легендам, она была первой из нас. Я не обращаю внимания на холодок, пробежавший по моей спине.

– Напоминает одно суеверие, над которым как-то посмеивался Дарзо.

– Дарзо имеет право смеяться над тем, чего всем остальным стоит бояться. Но это неважно. Даже если Немезида никогда не существовала, даже если этот артефакт никак с ней не связан, я тем не менее верю, что Компас Немезиды – не выдумка. Мы не имеем права сидеть сложа руки, делая вид, будто его нет. Я считаю, раз есть хотя бы вероятность того, что он существует, значит, нам стоит приложить массу усилий, чтобы он не достался никому другому. Ты понимаешь?

Я понимаю. Даже больше, чем ей бы хотелось. Я вижу, как тщательно она меня заманивает. Связью с ночным ангелом, магией, страхом перед тем, что нечто могущественное может попасть в руки какого-нибудь врага.

– Кажется, дело действительно важное, – говорю я. – Но у меня полно других важных дел. Я теперь сдаю квартиры в аренду.

Она усмехается.

– Кайлар, если бы ты собирался отойти от дел, то так бы и поступил. Ты бы не отправился в усадьбу Рефа'има. Несколько моих лучших агентов уже лет двадцать выполняют для меня «самые последние» заказы, Кайлар. Но беда в том, что людям вроде нас не суждено найти в жизни иного применения. Если нам везет, мы находим новых хозяев… а если сказочно везет, то нашим новым хозяином оказывается кто-то вроде Логана. Можешь сколько угодно лгать самому себе, но тебя все равно затянет в старую жизнь, и чем дольше ты будешь этому сопротивляться, тем больше душевных страданий и горя принесешь всем, кто тебя окружает.

Я перебиваю ее:

– Рад, что ты нашла себе достойное занятие и можешь крепко спать по ночам. Молодец. – Я ненадолго замолкаю. – Впрочем, тебя-то совесть никогда не мучила, верно? Что бы ты ни делала. Видимо, эта слабость свойственна только мне.

На мгновение я вижу в ее глазах вспышку искреннего гнева, но затем она отводит взгляд, смотрит на солнце и убирает маленький ножичек за пояс.

– Прошу меня извинить. Мне велено сегодня же явиться к верховному королю. Я знала, что дворяне рано или поздно выступят против меня – против старой шлюхи, которую поставили командовать ими. Я понимала, что для них это будет невыносимо… но не ждала удара так скоро. Меня будут судить за злоупотребление властью и убийство. Так что либо лорд Рефа'им глуп, либо… что ж, поживем – увидим, да?

– Убийство? – спрашиваю я. – Тебя? За какое убийство?

– Да, Кайлар. Ты же не думал, что своей маленькой выходкой решишь, а не создашь проблемы? – Она наконец поворачивается ко мне лицом. – Лорд Рефа'им заявляет, что Трудану Джадвин убили по моему приказу. Сенария – мой город. Моя вотчина – моя ответственность.

Мамочка К протягивает мне цветочный горшок, и я машинально беру его в руки. От цветка остался лишь голый коричневый стебель, торчащий из голой коричневой земли.

– Думаю, мне удалось его спасти; луковица еще не успела загнить, но точно ты это узнаешь только через год. – Она говорит так, словно не отправится вот-вот под суд за убийство, которое совершил я. – Когда ухаживаешь за растениями, Кайлар, нужно внимательно следить за мертвыми листьями. Их нельзя удалять слишком рано, и нельзя медлить слишком долго. Ты сделал и то и другое, но, возможно, этот тюльпан еще расцветет.

– Мой ответ прежний – нет, – говорю я.

Она достает платок и вытирает руки. Мамочка К никогда не боялась их запачкать, но нельзя же явиться ко двору с руками, перемазанными землей.

– Кайлар, ты сидишь здесь, дуешься, как малое дитя, и даже не представляешь, какую цену платит Логан за твою защиту. Платит, хотя не может себе этого позволить. Обрежь стебель через пару недель, – прибавляет она и похлопывает меня по щеке. Жест как будто добрый, материнский, но взгляд ее суров. – Не знаю, как все обернется, но сделать это за тебя я в любом случае не смогу.

– Подожди, – останавливаю ее я. – Ты, кажется, говорила, что принесла мне подарок. Так и где же эта вещица?

– Не вещица. Человек. Он в вестибюле. Кстати, он – хороший пример того, что я хотела сказать тебе напоследок. – Мамочка К неприязненно щурится, окидывая взглядом мое лицо. – Если ты собрался что-то сделать, то делай это хорошо или не делай вовсе. Отращивания бороды это тоже касается.

– Почему ты ничего не говоришь прямо? – требовательно спрашиваю я.

– Что ты хочешь от меня услышать? – говорит она так, словно не понимает, о чем я. Этим Мамочка К выводит меня из себя; я терпеть не могу, когда со мной обращаются как с идиотом.

– Ну же, скажи! «Она мертва, Кайлар». «Забудь о ней, Кайлар. Тебе нужно жить дальше». «Погоревал и хватит, Кайлар».

Она смотрит на меня, как на головоломку, которую ей нужно разрешить.

– Я не скажу ничего подобного, потому что не говорю глупостей, Кайлар. Ты никогда не перестанешь любить Элену. Либо твой характер, либо обстоятельства заставят тебя жить дальше. Вот и все. Но Элены в твоей жизни не будет, потому что ее самой больше нет. И от этого тебе будет больно. А затем однажды ты начнешь время от времени забывать о ней. И от этого тебе тоже будет больно. А затем ты начнешь забывать ее чаще и надольше, и тогда тебе станет еще больнее. Ты уже не сможешь точно вспомнить ее лицо, и тебе будет казаться, будто ты предаешь ее. И так далее, и так далее. Никто не скажет, что тебе не должно быть больно, Кайлар. Жизни не бывает без боли. А может быть, она вся из нее и состоит.

– Дерьмовая получается жизнь, – говорю я, хотя ее слова очень напоминают мне о другом разговоре, стародавнем, и мне становится неуютно.

– Иной у нас нет, – мягко отвечает она. – Пора бы тебе уже понять это и повзрослеть.

Она уходит… и мне досадно, что она не хлопнула напоследок дверью, хотя бы ради приличия.

Глава 9
Бремя тени

Ученые сестры Часовни утверждают, что существует три вида бессмертия. Высочайший из них доступен лишь Единому Богу – если таковой вообще существует. Он полностью неуязвим для времени и для меча. На ступень ниже его стоят элшаддим, которые не стареют, но, воплотившись в реальности, становятся отчасти уязвимы для оружия. Несмотря на то что их сущности бессмертны, их тела могут быть убиты, и после такой смерти они уже никогда не смогут обрести тело. Люди же, даже владея самой могущественной магией, в самом лучшем случае могут рассчитывать лишь на низшую ступень. «Не называйте такую жизнь вечной, – степенно говорят те ученые женщины. – Называйте ее продленной на неопределенный срок, ибо хотя старение замедляется или даже останавливается, все остальное остается прежним».

Они совершенно убеждены в том, что говорят, и совершенно точно ошибаются.

Уж я-то знаю, ведь я сам стал тем, что они считают невозможным. Мало того что меня не стереть в порошок терпеливыми жерновами времени, так еще и тело мое со временем может исцелить все, что угодно, – даже смерть.

Но конечно же, есть загвоздка. Даже не одна. Никто не объяснил мне правила игры, и я лишь несколько жизней спустя узнал самое страшное из них: всякий раз, когда я умираю, вместо меня обязательно умрет кто-то, кого я люблю.

Мною движет жажда справедливости, которую невозможно сдержать. Все мои способности заточены на насилие. Я вырос на улицах, меня учил легендарный мокрушник. Из меня вылепили орудие, стремительное и смертоносное. Куда бы я ни пошел, я вижу страдание, оно побуждает меня применить мои навыки – но разве то немногое, что я в силах изменить, стоит медленной, поочередной гибели всех, кого я люблю? Едва я допущу ошибку, вместо меня умрет невинный. Мои неудачи уже стоили мне единственного светоча, что горел в моем мире тьмы.

Поэтому я должен быть совершенным. Поэтому я должен выяснить, что положило начало моему проклятию, и покончить с ним.

Меня зовут Кайлар Стерн. Я – ночной ангел, и таково бремя тени.

Предыдущая страница была изначально выведена медленным, аккуратным почерком… но затем Кайлар перечеркнул весь текст гневной «Х». Ниже он торопливо и небрежно приписал:

Я не знаю, как рассказать эту проклятую историю. Что бы я ни пытался писать, выходит ложь. Любой рассказ – это обещание, правда ведь? А эта история вовсе не о том, как я пытался покончить с моим проклятием. Может, лучше было рассказать ее. Напомни мне вернуться к этому месту и попробовать переписать. Сейчас все звучит как-то не так.

Виридиана медленно выдохнула. Затем еще раз, после чего заморгала, силясь сдержать волну чувств, которые она не смела назвать.

Кайлар не стал исправлять эту часть. И не попытался переписать ее.

Она знала почему.

Глава 10
Король-бог среди людей

– Ты опоздал, – заявляет он, входя внутрь и страшно хрипя связками, которыми давно не пользовался. Его жесткое, угловатое лицо смягчает великолепная, аккуратно подстриженная черная борода. В этот миг он совсем не похож на сумасшедшего.

Но и на бывшего короля он тоже не похож. «Подарком» Мамочки К оказывается не кто иной, как Дориан Урсуул, некогда известный Целитель и маг, а ныне бывший король-бог Уонхоуп, правитель Халидора и Лодрикара. Человек, который не раз вносил сумятицу в мою жизнь.

Его одежда выглядит дорогой, но потрепанной, словно он в ней же и спит. Сам он при этом больше похож не на свергнутого монарха и не на безумца, а на довольного собой ребенка, которому сошла с рук какая-то шалость. Его черные волосы всклокочены, но чисты, а лицо еще не успело исхудать от голода – видимо, он сбежал от своих сиделок совсем недавно.

Насколько я понимаю, бóльшую часть времени Дориан проводит в забытьи – сидит в каком-нибудь углу замка и не реагирует на внешний мир. Когда ему дают еду, он жует и глотает ее, а когда хочет в туалет, то подает знак и идет туда, куда его поведут, но на этом все.

Его проверяли самые разные чародеи и врачеватели, каких только смог найти Логан, и все они пришли к единодушному выводу – что бы ни происходило с Дорианом, он не притворяется. Кроме того, когда он ненадолго приходит в себя, то не пытается избежать ответственности за то, что натворил во время своего правления.

Будь у нас другой король – более жесткий или, наверное, более мудрый, – он бы его казнил.

Дориан – пророк, но все до сих пор спорят о том, что же это на самом деле значит.

Он отрастил длинную бороду. Смотрит на меня голубыми глазами-льдинками, которые уже становятся стеклянными и постепенно теряют фокус.

– Рад видеть, что ты в добром здравии, Дориан, – говорю я.

Он резко приходит в себя.

– Хочешь сказать, «в здравом уме»?

– Да, – признаю я. – С чем я опоздал?

Дориан переплетает пальцы и выкручивает их.

– На вид ты в очень хорошей форме, – произносит он. – Выглядишь во многих отношениях даже лучше, чем прежде…

– Издержки профессии. Я все время упражняюсь…

– …Если не считать твоих глаз.

Я стискиваю зубы.

– Ты из тех, кого война подкосила уже после того, как закончилась, не так ли? – не смутившись, продолжает он. – Но тебе нельзя ей поддаваться. Как же нам тебя расшевелить?

– Ты ведь пророк; наверняка уже что-нибудь придумал.

На секунду на лице Дориана появляется раздражение.

– Знаешь, я все никак не могу к этому привыкнуть. Все обращаются со мной так, будто я ничего не могу предложить миру, кроме самого обременительного из моих дарований. Будто я, Дориан, обладаю не множеством талантов, а всего одним. Я был целителем и королем, учился и в совершенстве овладел сложнейшими видами магии, но был низведен в глазах людей до безумного пророка.

– С чем я опоздал, Дориан? – вновь спрашиваю я.

– Расскажи мне о мальчике.

– О каком мальчике?

– О том, которого ты не убил.

– Ты думаешь, я настолько часто убиваю детей, что сразу пойму, о ком ты?

Он бесстрастно смотрит на меня.

– У меня не так много времени, Кайлар.

– Раз ты спрашиваешь, значит, уже все о нем знаешь.

– Нет, – говорит он. – Черный ка'кари застилает мой взор. Я не всегда тебя вижу. Многое пропускаю.

– Вот как. Наконец-то хорошие новости. Так ты говоришь, что одно надоедливое создание может скрыть меня от другого? Да уж, выходит, мне придется облачиться в плащ из комаров, чтобы спрятаться от роя пчел.

– Почему ты не убил мальчика?

– Нервы сдали, – говорю я.

Он щурится, разглядывает меня, словно гадает, не вру ли я.

– Я знаю, что дал маху. Дорого мне это будет стоить?

Дориан отводит взгляд и смотрит вдаль. Мне не понять, ушел он в себя или еще со мной, и я как раз собираюсь спросить, когда он отвечает:

– Быть может, лучше спасти одного ребенка, чем спасти целый мир.

– Целый мир? Всего-то? – спрашиваю я. – Ну ничего себе. И все ради какого-то уличного пацана! Какая же в нем силища!

– Помнится, ты тоже когда-то был «каким-то уличным пацаном».

– Знаешь, в чем главная беда всех пророчеств, Дориан? – спрашиваю я, закипая.

– Немного знаю, – сухо отвечает он. – Но, прошу, просвети меня.

– Главная беда всех пророчеств – пророки.

– О, зачем же так абстрактно? Ты хочешь сказать, что беда моих пророчеств – я сам. И да, несомненно, доверия я не оправдываю, – отвечает Дориан. Но в его голосе не слышно ни кротости, ни раскаяния.

– Нет, нет, нет, – отвечаю я. – Я не об этом. Дело в людях: они считают, что пророк – всего лишь сосуд для послания, что он не изменяет его и не пытается направить события так, как ему вздумается. Но, Дориан, я видел, как ты поступаешь, когда получаешь знание, недоступное другим. Ты знал, что Логан жив, когда соблазнял Дженин. Ты позволил скорбящей невесте думать, что ее супруг погиб, потому что захотел жениться на ней сам. Не спорю, творить добро ты тоже иногда пытаешься, и все же ты – последний, кому я доверил бы «тайные знания».

Дориан смотрит на меня, приопустив веки.

– Мои прегрешения мешают мне донести послание. Да. Именно это я только что и сказал. Ты обвиняешь меня в том, в чем я уже сознался.

Ой.

– Тогда зачем ты пришел? Решил помочь Мамочке К? Ты явно что-то задумал и собираешься втянуть меня в дело, которым я заниматься не хочу.

Человека, которого однажды почитали как бога, окутывает невыразимая печаль. Он говорит:

– Нет, Кайлар. Все мое могущество бессильно. Я нужен моему сыну.

Я замечаю в его словах странность.

– Сыну? Ты нужен только одному?

– Только один у меня и есть. Спроси Ви, если до сих пор не понял. У меня нет времени объяснять. Хотя бы в этом Дженин и я согласны – нашему сыну нужна наша помощь, но мы не можем его спасти. Я знаю, что все наши усилия будут напрасны, однако не попытаться мы не можем.

– И поэтому ты втянешь в эту историю меня, – говорю я.

В его глазах вспыхивает гнев, и он медленно, словно обращаясь к полнейшему кретину, проговаривает:

– Нет, ибо тогда получится, что моя сила что-то изменила. А я уже сказал: это невозможно. Ты вообще не желаешь меня слушать, да?

Я собираюсь ответить, но Дориан перебивает меня и говорит:

– Позволь, я попробую объяснить иначе: ты когда-нибудь играл в лузы?

– Конечно, играл. – Гладкий стол, шары из слоновой кости, длинная палка и, как ни странно, лузы, в которые эти шары нужно загонять. – Как по мне – очередное азартное развлечение для знати.

– А теперь представь, что вместо предсказуемой партии и одинаковых условий ты играешь шарами разных размеров, не знаешь, сколько участвует игроков и даже где находятся все лузы. Представь, что стол непрестанно меняется, что иногда под сукном появляются ямки или кочки, а все игроки бьют по мячам одновременно и непрерывно. Ах да, а еще шарам порой хватает воли изменить направление своего движения. Некоторые даже увеличиваются или уменьшаются прямо на ходу. Вот такую партию я обречен разыгрывать, Кайлар, как и все мы. В свободной, необъятной вселенной пророчества значат лишь то, что я вижу стол чуточку лучше большинства людей.

– Ага. Конечно. Но делать ставку против тебя я бы не стал.

– Мои силы – все равно что вздох во время бури, Кайлар.

– Притворяйся сколько хочешь. – Я поднимаю руки ладонями вверх. – Но ты тем не менее все еще здесь. Бьешь своей палкой по моим шарикам.

– Кайлар, знаешь ли ты, что становится с человеком, который слишком долго остается один?

– Что?..

– Я знаю. Я.

Я недоуменно прищуриваюсь.

– И что же ты знаешь?..

Дориан недовольно поджимает губы. Затем испускает могучий вздох. Затем замирает. Внезапно склоняет голову набок, как будто прислушивается к чему-то, что может уловить только он.

– Боюсь, у меня не осталось времени на разъяснения. Похоже, через десять секунд рассудок вновь покинет меня.

Мне не хочется перебивать его, даже ради того, чтобы поторопить. Мне не хочется показаться нетерпеливым. Дориан просто обрабатывает меня. Все ради власти. Такие, как он, всегда стремятся только к ней.

Но даже несмотря на то, что я не собираюсь верить ни единому слову, которое вот-вот вылетит из его рта, мне все же любопытно, что он скажет.

Секунды ускользают одна за другой, и Дориан пристально смотрит на меня, словно подначивая наорать на него и впустую истратить оставшееся у него время.

Наконец он говорит:

– Ночной ангел судит, но кто судит его? На самом деле я пришел не для того, чтобы ты свернул с избранного пути, Кайлар. Я здесь для того, чтобы ты навсегда запомнил – ты сам решил идти дальше. Такова моя месть – ты будешь судить самого себя.

Его глаза стекленеют. Безумный пророк вновь безумен и заточен в одиночную камеру собственного черепа. В том, кто теперь смотрит на меня сквозь прутья собственных поступков, нет ни единой божественной искры. Он – пустой сосуд в пустой темнице.

Глава 11
Не на того напали

После того как слуги Мамочки К уводят безропотного Дориана, мне хватает нескольких минут, чтобы растереться губкой в купальне, привести шевелюру в какой-никакой порядок, одеться и, сдвинув один за другим все засовы, наконец предстать перед моим оружейным шкафом.

– Разным битвам подходит разное оружие, да, учитель? – произношу я.

В последнее время я часто разговариваю сам с собой. Не потому, что мне одиноко; просто, когда я так делаю, сувальды замочков в моей голове встают по-другому. Находясь в гулких ущельях собственного разума, можно тысячу раз прокричать одну и ту же мысль и даже не понять, что ты повторяешься. А когда начинаешь делать то же самое вслух, то быстро понимаешь, что говоришь как умалишенный.

Надеюсь, теперь, когда я пересказываю все ка'кари, я избавлюсь от этой привычки.

Я беру один-единственный поясной нож и гладиус в инкрустированных драгоценными камнями ножнах. У ножен есть одно важное достоинство – они подходят вычурному дворянскому тряпью, которое мне пришлось надеть. Когда идете туда, где вам велят разоружиться, не стоит брать с собой оружие, которое вам не захочется потерять.

Через две минуты, выйдя на улицу, я прошу привратника:

– Подайте карету.

– Свободных карет уже час как нет, милорд, все уехали в замок. Я могу привести вам лошадь моего брата. Подождете десять минут?

Я срываюсь с места.

Казалось бы, у меня должна быть своя лошадь. Но опять-таки о ней тоже нужно заботиться или постоянно платить за это кому-то другому. Так или иначе, это ниточка, которая ведет ко мне. Опасность. Чтобы тайно содержать нескомпрометированные жилища, средства передвижения и оружие, нужны изощренный ум и постоянная бдительность.

Изощренности у меня хватает.

Мой старый учитель заметил бы, что я, не скрываясь, живу в одном и том же месте, и даже под своим идиотским именем. Так какой дополнительной опасности я бы подверг себя, если бы купил лошадь?

Никакой. Выходит, я даже собственные правила нарушаю непоследовательно. Ну и ладно.

Я сразу же пробегаю мимо ограбления.

В этом городе так близко к замку подобное обычно не происходит. Не то чтобы я часто выходил из дома, но мне почему-то кажется странным, что какие-то мерзавцы затеяли кого-то грабить.

У бедняков нет денег, чтобы переехать в новый город с первой волной переселенцев. Они приходят позже. Разве хоть один город обходится без бедняков? А пока их нет, здесь обитают мерзавцы классом повыше. Так что, наверное, ничего странного в происходящем нет. Просто трое мужчин донимают лавочника. Вымогают у него деньги? Но они одеты в одинаковые плащи и сапоги, отчего больше напоминают наемников, а не бандитов.

Впрочем, наемникам ведь тоже нужно чем-то питаться. Возможно, они приехали в город, рассчитывая найти работу, и остались не у дел.

Еще через пару кварталов я сворачиваю в тесный переулок между двух усадеб, где рассчитываю срезать путь, и вижу, как три женщины избивают мужчину.

Я вырос в Сенарии. Я видел, как буйно дерутся женщины – но эта троица сохраняет зловещее молчание. Лишь одна что-то произносит, и все сразу же замечают меня. Странно. Мужчины в схватке порой впадают в примитивное безмолвие, но с женщинами это случается очень редко. Да и бытовое рукоприкладство, вне зависимости от пола, никогда не проходит тихо.

Все эти странности буквально просят меня присмотреться к происходящему повнимательнее.

– Прошу, помогите! – восклицает мужчина, закрывая руками окровавленное лицо.

Но я смотрю не туда, а ниже. Он обут в точно такие же сапоги, какие я видел на наемниках минуту назад. И такие вижу на женщинах.

Та, что стоит дальше всех, поднимает пальцы ко рту, чтобы засвистеть.

Засада.

Для любой засады может быть лишь один ответ: нет.

Перед тем как капкан захлопывается, наступает напряженный миг, когда налетчики замирают и ждут, что их жертва сделает роковой шаг. Охотники уверены, что знают, как поведет себя жертва, уверены, что страх и неожиданность подавят ее рассудок, и она сама бросится в западню, которую для нее приготовили.

Нет.

Я устремляюсь вперед; благодаря таланту разгоняюсь всего за несколько шагов и одновременно запускаю руку в мой второй кошель, набитый стальной дробью.

Их глаза удивленно расширяются при виде того, что я атакую. Они пятятся, хватаются за оружие, которое было спрятано, но держалось под рукой.

Я бросаю вперед горсть дроби.

Бросок застает их в миг, когда они пытаются вытащить клинки; наемники видят, что к ним что-то летит – хотя не знают, что именно, – и, сами того не желая, вздрагивают.

Мгновение – и я уже рядом; в руке – гладиус, обнаженный в последний момент. Я делаю замах, опускаю клинок и глубоко рассекаю бедро первой наемницы. Ныряю в пустоту под их поднятыми клинками, перекатываюсь, оказываюсь позади второй и несильно провожу по ней острием короткого меча, рассекая обе ягодицы.

Левой рукой отвожу копье последней наемницы в сторону и пригвождаю ее к стене усадьбы, проткнув живот и чуть не перерубив ей позвоночник.

Она таращится на меня, широко выпучив глаза; я тем временем вытаскиваю из нее гладиус, а две другие женщины падают на землю, выронив оружие.

Но последняя не падает и не пытается вырвать копье из моей хватки. Вместо этого она храбро подносит пальцы к губам, чтобы засвистеть.

Впрочем, она не успевает – гладиус сначала лишает ее пальцев, а затем мешает вылететь крику из горла, заткнув его, как окровавленная железная пробка.

Другие стонут, валяясь на земле, первая, скорее всего, умирает. Вторая еще может выжить. Но ни одной, ни второй не приходит в голову закричать.

Остальные участники засады, похоже, прячутся поодаль и нас не видят, иначе свист был бы не нужен.

Только теперь мужчина, которого они якобы избивали, встает в полный рост. Страх в его взгляде воюет с гневом.

Я чувствую, как он наливается силой. Маг.

Нет. Я делаю выпад левой рукой, в которой держу копье.

Наконечник вонзается в его торс и выходит из бока. Он изворачивается и выдергивает древко копья из моей руки.

Я бросаюсь за угол. Времени на то, чтобы добить его, у меня нет. Те, кто сидел в засаде, могут появиться в любую секунду.

Затем я прыгаю на ближайшую дверь, отталкиваюсь ногой от ручки и взбираюсь по водосточной трубе на стену усадьбы.

На главной улице я вижу десять оседланных лошадей и двух человек, что их сторожат. Моя надежда украсть лошадь, сбежать и прискакать на ней к замку, испаряется. Я не могу убить еще двоих.

Нет, могу, конечно же.

Но мне не стоит этого делать. Особенно на главной улице, где меня точно заметят и где будет казаться, что я напал без причины.

Я перепрыгиваю переулок, приземляюсь на стену второй усадьбы, спускаюсь во внутренний двор, пересекаю красивый сад, смываю кровь с клинка в журчащем фонтане, бужу крупного пса и успеваю выпрыгнуть на следующую улицу, не дав ему схватить меня за пятки.

Лишь когда я, запыхавшийся, подбегаю к воротам замка Джайр, в моей голове возникают очевидные вопросы.

Для кого готовилась эта засада – для первого попавшегося дворянина или лично для меня? Большинство наемнических банд не настолько богаты, чтобы нанять чародея. А чародеи обычно стараются держаться подальше от всего, что может запятнать репутацию их школ, и ограбление придворных нового короля явно попадает в категорию «Занятий, За Которыми Нас Не Должны Застать».

Тем не менее людям нужно на что-то есть. Даже наемникам. И то, что я весь из себя такой особенный, еще не значит, что все странности в этом городе происходят из-за меня.

Будь это очередная – шестая, кажется? – попытка покушения, то наемники наверняка вели бы себя осмотрительнее.

Случившееся кажется еще одной причиной, почему мне стоит навсегда убраться из этого города. Ради чего я вообще остаюсь в Эленее?

Ночные ангелы живут совсем не так. Они не сидят на месте и не ждут, когда кто-нибудь попадет в мишень, намалеванную на их спине. Кому я этим помогаю?

Я сидел без дела несколько месяцев… слишком долго. Так продолжаться не должно.

Вскоре я вхожу в огромный двор замка.

В таких местах я всегда немного нервничаю. Дарзо учил меня их избегать. Сотни людей, дюжина дюжин мест, откуда может прилететь удар, и никакой возможности уследить сразу за всеми ними… однако вот он я, вхожу внутрь, не прикрываясь даже никакой личиной. От ощущения, что я как на ладони, у меня скручивает живот.

Мне известно, что многие лорды желают мне смерти. У некоторых даже имеется для этого хороший повод. Но большинство просто завидуют мне и скрывают свою ненависть под лживыми масками. Для таких всякий, кто оказался ближе их к королю, – это соперник, который отталкивает их подальше от власти. Они играют в игры, до которых мне нет дела и в которые я не собираюсь вмешиваться… однако они могут меня убить.

Что я здесь делаю?

Какой человек на моем месте пришел бы сюда добровольно? Что я за дурак?

На это у меня нет ответа. Но если кто-то должен заплатить за убийство леди Труданы Джадвин, то я не позволю другим расплачивался по моим счетам.

Вовсе не сладкие, коварные речи Мамочки К и не ее хитроумные замыслы заставили меня прийти сюда – хотя она будет думать, что именно они. Она могла просто сказать: «Меня обвиняют в убийстве, которое совершил ты. Если не скажешь им правду, меня повесят».

Я без зазрения совести убиваю тех, кто этого заслуживает. А если честно, то некоторых особо дрянных людей я убиваю даже с удовольствием.

Но когда невинные умирают ради того, чтобы я мог жить?

Нетушки. Таких жертв мне уже хватило на несколько жизней. Довольно. Ни одной больше. Чего бы мне это ни стоило.

Глава 12
Злодей при дворе, или даже два

Подозреваю, что если вы это слушаете, то уже знакомы с замком Джайр, поэтому я не стану описывать блеск его куполов и изгибы контрфорсов. Во-первых, когда чичероне, готовые провести экскурсию за два медяка, начинают распинаться о фальшбалконах, клеристориях и антаблементах, я совершенно не понимаю, что они имеют в виду. Нет, глаза-то у меня, конечно, есть. Я прекрасно вижу, когда одна красивая деталь на углу замка сидит на другой красивой детали, и мне понятно, что делал их настоящий мастер, но чаще всего я не обращаю на такие штуки внимания, если только мне не приходится карабкаться по ним наверх.

~– Если хочешь, я помогу тебе расширить словарный запас.~

«Еще не хватало, чтобы левое яичко мрака объясняло мне, что значат слова».

~– Какой ты сердитый.~

В общем, те, кто называют замок Джайр одним из чудес света, не лгут. Даже я, идя навстречу смерти – или, зная Логана, навстречу изгнанию, – неохотно поддаюсь благоговению.

Вокруг сплошь белый мрамор с красными прожилками, огромные окна с цветными витражами, яркая мозаика и гигантские гобелены. В одном только парадном зале сейчас свободно умещается где-то тысяча человек; половина из них снует туда-сюда – за несколько недолгих месяцев они уже привыкли к окружающему их великолепию. Остальные время от времени оглядываются по сторонам, словно не верят тому, что они в самом деле здесь или что такой замок взаправду существует.

Я помог ему возникнуть. Совсем немного, если честно. Чтобы сотворить все это, мой талант и таланты почти дюжины самых могущественных магов мира слились воедино и были усилены Кьюрохом и Иуресом – мечом Власти и жезлом Правосудия. И под «всем этим» я имею в виду не только замок, но и весь город. Управлял нашей магией Дориан. Из-за этого он и повредился умом.

Не знаю, намного ли больше повезло остальным. Дарзо, когда я видел его в последний раз, показался мне прежним. Ви вроде бы тоже в порядке. Но другие чародеи что-то утратили – либо часть магии, либо рассудка, либо и того и другого. Да и мой рассудок, кажется… ну да ладно, не будем сейчас об этом.

Дориан заявлял, что этот замок и бóльшая часть города, сотворенного поверх развалин Черного Кургана, возникли не только из его воображения. Он говорил, будто что-то почувствовал и просто восстановил то, что здесь уже когда-то было, словно в воздухе осталось эхо древних времен. А к невообразимо древнему отголоску магия приплела частички, которые получила от каждого из нас, знали мы о том или нет – что-то она взяла из воображения, что-то из надежд, а что-то из глубин наших душ.

Надеюсь, от меня она ничего не брала. Сам-то я уж точно не пытался прибавить ничего, кроме моей силы, и просто позволил тем, кто могущественнее и мудрее меня, ею воспользоваться. Боюсь представить, какие ужасы могли населить этот город, если бы магия подглядела что-нибудь в темных тупиках и закоулках моего сознания.

Как бы там ни было, новенький замок и новорожденный город дали нашему верховному королю возможность начать все сначала, вдали от мздоимства и неудач Сенарии, кровавого интриганства Халидора и Лодрикара и непрерывных межклановых распрей Кьюры.

Огромные двери, ведущие в зал для аудиенций, сегодня закрыты, а вычурно разодетые гвардейцы с алебардами не знают меня в лицо. Я и правда слишком давно не бывал в свете.

– Мне нужно пройти внутрь. Сейчас же, – говорю я. – Мамочка К уже там? Когда начнется слушание по ее делу?

Гвардейцы смотрят на меня со скучающим видом.

– А вы кто такой? – спрашивает один.

– Послушайте, – обращается ко мне другой, – следили бы вы за языком. Если не перестанете называть герцогиню неподобающими именами, то наживете неприятностей похлеще, чем нажила она. У нее прорва страшных друзей, которым не понравится, что ее клеймят старым прозвищем.

– Ой! Ну конечно. Я хотел сказать, герцогиня Торне. Я… хм, как бы это сказать… один из тех страшных друзей. Кайлар Стерн. Так я пройду?

Один гвардеец усмехается.

– Врете вы все, – говорит второй. – Я видел лорда Стерна своими глазами, стоял к нему так близко, что мог прикоснуться. Он выше даже верховного короля, и от него исходит такая силища, что вам и полвдоха сделать будет непросто, если окажетесь с ним в одной комнате. Такая в нем мощь, понимаете? Вам от нее грудь сдавит, даже если вы будете стоять в пятидесяти шагах от него.

Благодаря этим гвардейцам я вспоминаю, почему недолюбливаю людей.

– В самом деле? В его присутствии становится трудно дышать? – спрашиваю я. – Даже если он просто стоит в комнате? Что-то не очень он скрытен. Разве он не должен передвигаться незаметно?

Я вскидываю руки, чтобы отвлечь их глаза заметным жестом, а тем временем скрытно тянусь незримыми магическими руками к их диафрагмам. Затем начинаю давить, сначала легонько.

– Ну, наверное, он может… – Гвардеец, который заявил, будто видел меня, делает неглубокий вдох. – …приглушить свою способность, когда захочет. Ну, знаете, он же ночной ангел и все такое. Вот и… гм-м-м… – Он кривит лицо.

Другой гвардеец потирает живот.

Стоит им обоим сделать выдох, как они понимают, что вдохнуть больше не могут.

Когда их удивление сменяется страхом, я говорю:

– Просто приведите камергера, или кубикулария, или как там Логан решил назвать эту должность, ладно?

Один открывает рот, и его глаза расширяются – он все еще не дышит.

Я отпускаю гвардейцев до того, как их охватывает паника. И, наверное, до того, как они успевают поумнеть, потому что, жадно отдышавшись, они переглядываются.

Я стою, скрестив руки на груди, плечи опущены, ноги сдвинуты поближе – в общем, стараюсь принять безобидный вид.

– Вы… Так вы…

– Да. Это мы уже выяснили, – говорю я. – Теперь не приведете ли вы кого-нибудь, кто может приказать вам открыть эту дверь? Пожалуйста?

Они переглядываются, один бледнеет, другой зеленеет.

Через две минуты ко мне выходит округлая дамочка; ее седые волосы собраны в пучок, а на груди покоится огромный ключ, свисающий с золотой должностной цепи. Однако она не проводит меня через главную дверь, а приглашает в ближайшую комнату ожидания.

– Еще раз приношу вам глубочайшие извинения, лорд Стерн, – говорит она. – В замке так много новых слуг. Половина считает вас призраком. Вторая половина – гигантом. Этого больше не повторится.

– Уверен, что не повторится, – сухо отвечаю я, имея в виду, что через десять минут меня отправят в изгнание или куда похуже. – Слушание по делу герцогини Торне уже началось?

– Где вы пропадали? – удивленно спрашивает она. – Слушание началось вчера. Сегодня подводятся итоги и заслушивается апология.

– Апология? – спрашиваю я. Помимо множества других задач, Логану пришлось решить, какие правовые традиции позаимствует его новое государство. У него здесь все заимствованное – традиции, титулы, корни. Какой бы сильной ни была новая империя, как бы тщательно ни подбирались ее составляющие, разве может государство, сотворенное из воздуха, выжить, или оно обречено с рождения?

Дамочка говорит:

– После того как обвинение озвучит свою версию, защита получит последнюю возможность оспорить ее или, если положение окажется совсем скверным, молить о смягчении наказания.

Я пытаюсь представить себе, как Мамочка К будет молить. Как-то раз я ткнул ее иголкой со смертельным ядом, и она даже не попросила противоядие. Умолять она не будет. Никогда. Она даже не сказала мне, что суд уже начался. Неужели она прямо сейчас держит ответ перед ним?

– Вы можете сказать ей, что я пришел? – спрашиваю я.

– Нет. Верховный король повелел, чтобы все обошлось без сюрпризов. Он хочет, чтобы первый королевский суд подобного масштаба прошел планомерно и справедливо. Без позерства и лицемерных спектаклей – так он сказал.

– А королю вы можете передать, что я пришел?

– Конечно. После того, как завершится суд. Иначе бы я вас сюда не привела.

– Я имел в виду прямо сейчас.

Камергерша останавливается в проходе, поворачивается и окидывает меня пристальным, жестким взглядом, который так не идет ей, мягкой и округлой.

– Я пришел по его приказу, – говорю я.

Ее брови смыкаются и опускаются, губы поджимаются.

– Если это так, то вас позовут.

– Меня позовут, если вы скажете ему, что я пришел.

Я вижу в ее лице печаль, которая быстро превращается в камень.

– Вы ведь когда-то были друзьями, да?

– Мы и сейчас друзья. Лучшие.

Она медленно качает головой.

– Друг был бы рядом с ним в эти ужасные месяцы.

О чем она, черт возьми, говорит?

Она подводит меня к главному входу. Королевские гвардейцы молча распахивают перед ней дверь.

За дверью сидят лорды и леди, многие негромко переговариваются, советуются с адвокатами или друг другом, или вчитываются в бумаги, стараясь напоследок освежить в памяти важные детали своих дел, или же пытаются незаметно подслушать, что говорят на суде в соседнем зале. Я никого здесь не узнаю.

Плохо.

Камергерша спешно убегает за дверь, которая ведет в зал королевского суда; хочет посмотреть, что она пропустила, пока разговаривала со мной.

– О, вы все-таки добрались. Какая жалость, – обращается ко мне крупный дворянин приятной наружности, чернобородый с бледно-голубыми глазами. Его я тоже не знаю. Он сидит, закинув скрещенные ноги на низкий столик, в одной руке держит раскрытую книжицу. Молодой, знатный и ленивый – но его взгляд цепок. Он похож на халидорца, но разве в наши дни это о чем-то говорит? У меня у самого темные волосы и светло-голубые глаза.

– Мы встречались? – спрашиваю я. Кажется, что-то знакомое в нем все-таки есть.

– С другой стороны, вы опоздали и, подозреваю, сэкономили мне немного золота.

Его слова заставляют меня остановиться и еще раз внимательно на него посмотреть. Он крупный, но не молодой, как мне показалось на первый взгляд, а моложавый, какими обычно бывают барды и атлеты, неподвластные старости. Я точно его не знаю и сразу могу сказать, что он мне не нравится.

– Что-что вы сказали? – говорю я.

– Я о тех наемниках, которых нанял, чтобы вас задержать. Хотя, вообще-то, мы договорились, что они совсем не подпустят вас к замку. Очевидно, их постигла неудача, и я надеюсь, что им хватило учтивости героически погибнуть при исполнении заказа? Тогда мне не придется выплачивать им остаток гонорара.

Дверь в зал суда распахивается. Пухлый герольд зычным голосом объявляет:

– По делу герцогини Торне, обвиняемой в организации убийства, его королевское величество желает перед вынесением приговора лично выслушать сторону обвинения. Лорд Рефа'им, пройдите!

– Прошу меня извинить, – говорит дворянин и встает. Он гораздо выше, чем казался, пока сидел, развалясь в кресле. – Меня зовут. – Лишь тогда я запоздало узнаю его голос, который уже слышал в усадьбе. Он отбрасывает книгу в сторону. – Но нам стоит поскорее продолжить наш разговор.

Глава 13
Смертельное искусство дипломатии

Кажется, на суде мне впервые в жизни одновременно грозила смертельная опасность и было скучно.

Позднее я понял, что скукой был обязан только собственному невежеству.

Я бы хотел во всех подробностях рассказать вам о том, как Логан за пять минут спас мою жизнь, жизнь Мамочки К и все свое королевство, но не могу. Я обращал внимание на всякую ерунду, а на то, что нужно было заметить, даже не смотрел.

Наблюдая за схваткой мастеров боевых искусств, я могу за несколько секунд оценить уровень их подготовки, даже если незнаком с искусством, которому их обучали. Однако неискушенному зрителю нужен масштаб, он должен увидеть, как мастер стирает соперников в порошок, и лишь тогда сможет признать в нем мастера. Увы, даже в этом случае он может ошибиться: средний боец, стирающий в порошок нетренированных новичков, может выглядеть точно так же, как мастер, стирающий в порошок средних бойцов. А удачливый удар может сойти за умелый.

Когда три мастера начинают бой с маневров, прощупывают слабости друг друга, делают ложные выпады и, едва завидев хотя бы неудачный блок, сразу же отступают, неискушенному зрителю все это покажется топтанием на месте и проволочками. Шаг вперед, остановка, кружение, остановка – как будто это танец, лишенный красоты. Скука.

Когда вы наблюдаете за мастерами, достаточно просто моргнуть в неподходящую секунду, и бой закончится, а вы даже не поймете, что произошло и почему все аплодируют.

Честно говоря, у меня нет оправдания. В детстве Мамочка К понемногу учила меня придворным искусствам: как правильно полемизировать, как резать других словами, словно бритвой, и даже как вести прения в суде. И раз я так сильно заскучал, что потерял нить рассуждений, то, наверное, замкнулся в себе гораздо сильнее, чем думал.

~– Наверное?~

«Да заткнись ты».

Мамочка К… тьфу ты, герцогиня Торне – как же сложно называть кого-то новым именем, когда всю жизнь знаешь его под другим. Так вот, она – мастерица этих искусств, но из всей троицы ее положение было самым незавидным. Лорд Рефа'им вел себя исключительно напористо и разыгрывал карты так, словно расклад был в его пользу. Как оказалось, он зря так думал.

Рефа'им раздувал страшное оскорбление из того, что я проник в его усадьбу, и требовал возмездия за неудавшееся покушение на его жизнь. Логан играл слабо – от верховного короля я ждал большего. Казалось, что он не то рассеян, не то измотан, не то увяз, стараясь найти золотую середину в нескончаемой череде противоречивых прошений, и потому не может посвятить этому разбирательству все свое внимание. (Как выяснилось, здесь я не ошибся. Видимо, я все еще хорошо знаю моего друга.)

Я старался, чтобы он заметил меня за скрещенными алебардами гвардейцев, которые преграждали мне вход в Зал Ветров, но я стоял далеко, а Логан за все слушание ни разу не посмотрел в мою сторону.

Лишь под самый конец камергерша подошла ко мне со спины и негромко сказала:

– Его величество просит, чтобы, когда вас позовут, вы сделали что-нибудь едва заметное, но бесспорно магическое.

Я оглядываюсь на нее.

– Что, например? Вы поговорили с ним?

– Он передал мне послание.

– Прямо посреди слушаний? – Следя за ними, я ни разу не видел, чтобы Логан шепнул своему помощнику хоть полслова. – А еще он что-нибудь сказал?

Ви потерла глаза. Читать эти записи оказалось гораздо труднее, чем она думала поначалу. Она уже во второй или в третий раз находила место, где Кайлар явно что-то добавил или изменил в надиктованном. Однако в тексте не было ни помарок, ни исправлений, ни вложенных страниц с дополнениями. Поначалу Кайлар обращался к одному лишь графу Дрейку, а затем передумал и начал пересказывать случившееся самому себе (по крайней мере, так он написал), однако повествование явно было адресовано кому-то еще. Кому? Несколько раз он упоминал слушателей, а не читателей. Так сколько же в этом тексте осталось от подлинника? Не было ли в нем утрачено что-нибудь важное?

– Вызывается лорд Кайлар Стерн, – объявляет Логан. У него величественный голос, громкий и ясный. Он с легкостью разносится по залу. Для командира или короля такой голос очень ценен. Впрочем, Логан всегда был идеальным кандидатом на трон: высокий, красивый, умный, храбрый, сильный во всех смыслах. Если кто-то и сможет не дать новому королевству развалиться, так это он.

Гвардейцы раздвигают алебарды.

И что, черт возьми, я должен сейчас сделать? Учитель натаскивал меня быть незаметным… очень усердно натаскивал. Он даже успел поучить меня магии, которая до этого долго мне не давалась. Но чары всегда должны были помогать мне в скрытности, а не наоборот.

Впрочем, во мне еще не умер малолетний показушник с криминальными наклонностями, поэтому я понемногу учился и другим фокусам. Не смог удержаться.

Я иду вперед.

«Не хочешь помочь? Или мне все делать самому?» – спрашиваю я ка'кари.

~– С радостью помогу.~

Мой силуэт на секунду становится размытым, от него протягиваются крошечные язычки тьмы, похожие на колеблющееся синее пламя. Они вьются за мной шлейфом, вспыхивают и гаснут на каждом шагу, на каждом взмахе руки. Едва заметные, они похожи на сверкание синих блесток в ярком свете, но вокруг меня нет ни света, ни блесток, и ничего синего.

Огромная толпа, собравшаяся в зале, притихает. Люди гадают, не обманывают ли их глаза, но я смотрю только на короля.

Он кивает мне, будто говоря: «Да. Еще».

В очередной раз занеся ногу, я растворяюсь в пятне тьмы…

А затем возникаю вновь, прямо перед тем, как завершить шаг.

Шепоток пробегает по толпе, как вода, растекающаяся во все стороны от набежавшей волны прибоя, и на миг лицо короля озаряется улыбкой, но затем оно вновь принимает невозмутимое выражение.

Когда я останавливаюсь перед ним, Логан не обращается ко мне. Вместо этого он произносит:

– Леди Трудана Джадвин была изменницей и убийцей. Мы слишком поздно узнали о ее преступлениях: о том, что она самолично лишила жизни принца Гандера, чем помогла Халидору вторгнуться в наши родные края и обрекла королевство на погибель. После этого она служила нашим врагам и прямо или косвенно поучаствовала в убийстве по меньшей мере двадцати наших подданных, в том числе детей благородных семей – Сэры и Магдалины, дочерей лорда Дрейка; Драккоса, сына леди Эвелин; Корин Беллмонт, а также близнецов Вашиэль: Коррана и Кэррин. Окончательно погрязнув в пороке, она осквернила тела убитых и выставила их напоказ. Когда же мы одержали победу, она избежала нашего королевского правосудия и скрылась.

Логан уперся взглядом в лорда Рефа'има.

– Скрылась в вашем доме. Где вы дали ей убежище.

Только теперь я понимаю, к чему ведет Логан. Вместо того чтобы защищать свою советницу, он пошел в наступление.

– Я лишь надеюсь, лорд Рефа'им, – продолжает Логан, не дав лорду вставить ни единого слова, – что вы, будучи человеком простодушным и новым при дворе, каким-то образом могли не знать ни о многочисленных преступлениях леди Джадвин, ни о наших приказах арестовать ее. На данный момент нам бы хотелось верить, что вы действительно пребывали в неведении. Мы с нетерпением ждем, что в будущем вы сполна продемонстрируете свою преданность короне и тем самым загладите вину за эту оплошность.

Вернемся же теперь к рассматриваемому делу. Герцогиня Гвинвера Торне заявляет о своей непричастности к убийству леди Джадвин. Ее слова правдивы…

– Ваше величество, у меня есть свидетель, который… – пытается прервать его Рефа'им.

– Мне доподлинно известно о ее невиновности, – повторяет Логан, повысив голос, и я понимаю, что он неспроста привлек внимание к этим словам и сказал «мне» вместо королевского «нам», – ибо я лично отправил Кайлара к Трудане Джадвин, дабы казнить ее.

В Зале Ветров собралось около двух тысяч человек, и, кажется, в эту секунду никто из них не дышит. «Казнить», сказал Логан, не «убить». Он ловко удерживает равновесие между тем, что должен говорить король, и тем, что ему известно, и у меня с трудом получается уследить, что к чему.

– Я желал разобраться с ней иначе, – продолжает Логан, – но выяснил, где вы скрываете ее… то есть что она поселилась в вашем доме, – вероятно, под чужим именем? – уже после того, как отправил во все уголки королевства гонцов с указом о всеобщей амнистии. Прошу всех собравшихся здесь добрых людей проявить снисхождение, ибо такое положение дел поставило меня перед невыносимой дилеммой: либо наша амнистия освободила бы от наказания подлую изменницу, которую мы вовсе не желали защищать, либо нам пришлось бы нарушить собственный указ, проведя суд над ней уже после того, как амнистия вступила бы в силу. Но тогда во всех поселились бы сомнения, останемся ли мы верны нашему королевскому слову в будущих делах. Посему я велел Кайлару предать изменницу королевскому правосудию прежде, чем амнистия вступит в силу в Сенарии.

И он исполнил мою волю. Гнусное чудовище исчезло с наших глаз, а ее пятно смыто с наших королевств; правосудие свершилось, и все это произошло до того, как амнистия вступила в силу. Впрочем, должен признать, совсем незадолго до. Прискорбно незадолго. И поэтому, мои сердечные подданные, мы посчитали, что вы заслуживаете этих публичных разъяснений нашего решения. Знайте: вам нет нужды бояться нашего правосудия, но злоумышленники от него не уйдут.

Не знаю, многие ли из тех, кто слышит его речь, понимают, насколько тонко Логан интерпретирует произошедшее. Он утверждает, что действие амнистии должно было начаться не в тот же миг, как он подписал бумагу, а с того момента, как о ней объявили в разных уголках его королевства.

Когда человек, написавший закон, говорит вам, чего именно он хотел от этого закона, довольно трудно убедить его в том, что на самом деле он имел в виду совсем другое.

Но Логан не дает никому времени осмыслить сказанное или возразить ему. Я сам успеваю все понять только потому, что уже обдумывал ту же самую проблему, пока охотился на леди Джадвин. Я решил трактовать закон точно так же… но не представляю, как Логан об этом догадался, ведь я ему ничего не говорил. Наверное, он просто хорошо соображает в таких делах. Или Мамочка К ему подсказала.

Король продолжает:

– Вам стоит знать, лорд Рефа'им, что я просил Кайлара по возможности не убивать никого, кроме леди Джадвин, но наделил его более широкими полномочиями. В том случае, если бы кто-то встал у него на пути и мешал обрушить на изменницу всю тяжесть правосудия, Кайлару было дозволено поступить с этим человеком так, как он счел бы нужным. Так что вы можете начать свою новую, амнистированную жизнь с того, что поблагодарите его за милосердие.

В зале становится очень, очень тихо.

– Д-да, ваше величество, – после долгого молчания произносит Рефа'им. Его подбородок вскинут, взгляд напряжен, он заметно дрожит. Не от страха. От ярости.

– Сейчас же, – резко отвечает Логан.

– Да, ваше величество, – повторяет лорд. Быстро облизывает губы языком, похожим на маленькую розовую змею. – Благодарю вас за ваше милосердие, лорд Стерн. – Он произносит слова громко, отчетливо и, внезапно, без злобы, как будто говорит спасибо за то, что я передал ему кувшин с вином.

На меня он, впрочем, даже не смотрит, его взгляд устремлен на короля.

– Также вы можете поблагодарить за милосердие и нас, – говорит Логан. – Ибо, если бы мы знали, что вы укрываете у себя изменницу, то вы совершенно точно не смогли бы подать нам столь нелепое ходатайство. Теперь же можете считать, что вам повезло, ибо ваши скандальные делишки надежно прикрыты всеобщей амнистией, и мы не станем лишать вас ее защиты и милости.

Уголки рта лорда Рефа'има на мгновение искривляются, обнажая презрение, которое он питает к Логану.

– Благодарю, ваше величество, – говорит он. – Воистину, вы – человек своего слова.

Ни тоном, ни видом Рефа'им не показывает, что он побежден и унижен. Кажется, он даже не понимает, насколько вредит себе этим.

Он замечает, что я смотрю на него, и улыбается. Очередной самодовольный дворянин, который родился на вершине горы и искренне верит, что сам забрался на нее и потому заслужил право любоваться видом. Кажется, он не понимает, что оскорбил не только Логана, – человека, который старается, когда может, проявлять милосердие, – но и Мамочку К, женщину, которой доводилось выбираться из таких переплетов, какие ему и не снились. Всю жизнь ее недооценивали мужчины, которые были гораздо умнее и свирепее Рефа'има. И все они пошли на корм червям. Я лишь надеюсь, что смогу лично увидеть, как реальность грубо приведет Рефа'има в чувство.

Я улыбаюсь ему в ответ.

Глава 14
Друг в беде

– У меня стряслась небольшая неприятность, – говорит Логан. Камердинер чистит его сюртук и раскладывает формальный вечерний наряд, но, если не считать его, мы остались в гардеробной Логана одни.

– Тремелюдина? – спрашиваю я, хотя не уверен, что правильно подобрал слово.

– Кое-что посерьезнее.

– Мы говорим о каверзе или злосчастии?

– О перипетии, но не пагубе, – отвечает он. На миг его лицо озаряет широкая улыбка. Раньше мы так играли: я подлавливал Логана и дразнил за привычку говорить редкими, как глефы бритвоклювов, и такими же длинными словами, а Логан в ответ старался подбирать все новые и новые.

– Треволнение?

– Скорее мытарство.

– Так тебя растак, ты победил. Дальше мне крыть нечем.

– «Растак»? – повторяет он. Но улыбка тут же сползает с его лица. – Уверен, ты уже слышал сплетни. То, о чем болтают… не выдумка.

– Я никаких сплетен не слышал. – У меня внутри все сжимается.

Логан застывает, стянув жакет со своего рельефного торса только наполовину, затем снимает его полностью и кидает на спинку кресла.

– Про Дженин? – слегка недоверчиво спрашивает он.

Затем замечает выражение моего лица и явно верит мне.

– Меня должно бы радовать, что ты не знаешь всех сокровенных подробностей моей жизни, особенно если учесть, что она и так почти вся выставлена напоказ, но…

Перед тем как стать королем, Логан никогда не делал длинных пауз. Теперь он привык взвешивать слова. Даже когда говорит со мной.

«Друг был бы рядом с ним», – сказала мне камергерша.

Что же за беда стряслась?

– Что случилось с Дженин? – спрашиваю я.

Логан потирает большой ручищей лоб, на котором еще нет ни единой морщинки. Переодевается в чистые темные штаны и белую льняную блузу. Большинству портных приходится одевать клиентов так, чтобы приуменьшить недостатки или подчеркнуть достоинства. Но у Логана достоинств столько, что его портные избаловались, выбирая, какие из них выделит очередной наряд для очередного события. Подтянутый, мускулистый, высокий, длинноногий и широкоплечий, – кажется, даже изголодавшийся, замызганный и одетый в тюремные лохмотья Логан выглядел красивее меня, разодетого в лучшие ладешские шелка.

Когда камердинер застегивает последние пуговицы, Логан подает ему знак, и тот понимает, что может идти.

– Прислать парикмахера через пять минут, государь?

– Десять.

Камердинер задерживается у большой двери с блестящими бронзовыми петлями, которая изготовлена из какой-то экзотической полосатой древесины, не то из бокоте, не то из астрониума. Убранство ошеломляет роскошью; и камердинер в белых перчатках, и Логан смотрятся здесь к месту. В отличие от меня.

– Ваше величество, вы просили меня напомнить, что не желаете сегодня опоздать и в третий раз за неделю оскорбить шеф-повара Вайдена.

Логан что-то вяло бурчит себе под нос.

Камердинер говорит:

– Десять минут, но я впущу всех дам сразу, хорошо?

Логан утвердительно мычит в ответ.

– Благодарю, Арикс.

– Кроме того, госпожа Бризе напоминает вам, что перламутр очень хрупок, и просит не пытаться повторить аллореанскую шнуровку самому.

– Хорошо, хорошо! Иди уже! – говорит Логан.

Камердинер уходит быстро, но без страха. Тяжелая дверь закрывается, петли не издают ни звука.

Тогда Логан произносит:

– Я сам прошу их напомнить мне что-нибудь, а потом кричу, когда они выполняют просьбу. Уже начинаю думать, что хуже работы короля может быть только работа на короля.

Я улыбаюсь.

– Наверное, мне сейчас нужно заверить тебя, что служить тебе не так уж и плохо, после чего ты плавно подведешь разговор к тому, что я тоже мог бы тебе послужить и взвалить на себя какое-нибудь тягостное дельце? – спрашиваю я. – И мне будет совестно тебе отказать, поскольку я только что говорил, будто служить тебе не так уж плохо?

– А ты еще утверждаешь, что не разбираешься в подобных играх. – Логан тяжело садится. – Ты все правильно сказал, да. Ныне я, сам того не желая, манипулирую даже собственными друзьями, Кайлар.

– Я ждал, что ты сегодня отправишь меня в изгнание, или вообще казнишь, – говорю я. – Так что можешь просто попросить.

Он пытливо смотрит на меня, на мою одежду, затем заглядывает в глаза.

– Да уж, пришлось попотеть, чтобы тебя спасти. – Его красивое лицо светлеет, и я чувствую, что он гордится тем, как ловко разобрался с ситуацией.

Но времени у нас почти не осталось. Я говорю:

– Что-то ты долго подводишь к делу. На тебя это непохоже.

Его улыбка меркнет. Он снова потирает лоб.

– Ты когда-нибудь боишься того, что если скажешь о чем-то вслух, то тебе придется что-то с этим делать? Как будто никакой проблемы нет, пока ты ее не озвучил, но стоит о ней сказать, и пути назад уже не будет?

– Что творится с Дженин?

Он целую минуту избегает моего взгляда и не отвечает. Я молчу.

– Беременность тяжело сказалась на ней. И, хм, не только на теле. Когда битва закончилась и мы одержали победу, вокруг было столько магии, и Дженин находилась так близко к тому, что сделали вы, двенадцать магов… Из-за этого она убеждена, что чары как-то повлияли на близнецов.

– Как-то повлияли? – повторяю я.

Логан яростно трет лицо руками.

– Она бредит, Кайлар. – Он вздрагивает, наверное, оттого что сказал «бредит».

Желая разговорить его, я отвечаю:

– Мы выплеснули столько магии, что смогли уничтожить целую армию и возвести город. Вообще неясно, как у нас это получилось. Я не удивлюсь, если наше колдовство сотворило что-нибудь еще. Что-нибудь странное.

– Дженин утверждает, что в тот момент все изменилось. Что мальчики оживились, когда нахлынула магия. Она… она боится, что Дориан что-то с ними сделал.

– Насколько помню, Дориан был вроде как занят, – говорю я. До конца битвы Дориан оставался в здравом уме. Он пожертвовал рассудком, чтобы помочь нам одержать победу и перечеркнуть все то зло, которое сам отчасти и совершил, умышленно и нет. – В ясном уме или без него, Дориан не такое чудовище, чтобы причинить вред ребенку.

– Я и не говорю, что верю ей! – огрызается Логан. Его лицо вытягивается. – То есть я пытался ей поверить. Я советовался с повитухами, и с мудрыми старицами, и с хирургами, и с цирюльниками, и с полудюжиной шарлатанов. Все, кто не пытался мне что-нибудь продать, говорили, что иногда тяжелые роды временно накладывают на разум матери отпечаток, но скоро она должна пойти на поправку. Еще я приглашал к ней лучших целительниц Часовни, чтобы те ее осмотрели. Они согласились. Но Дженин… Кайлар, ты знаешь, что я люблю ее, но мне кажется, что ей становится хуже. Она рассказывает мне про свои сны, и я знаю, что часто – даже очень часто – людям снится всякая чушь. Правильно ведь? Но то, что снится ей… Это не нормально. Я даже не знаю, когда она успевает видеть сны, ведь она так мало спит.

– Когда родились мальчишки? Два месяца назад? Разве еще не слишком рано об этом судить? Может, со временем…

– Ей становится хуже, а не лучше. Я боюсь, что она… нет, она, она не осмелится…

Боль, которую я вижу в лице Логана, пронзает и меня. Он не хочет договаривать или не может, поэтому договариваю я. Иногда другу не хватает мужества на самого себя, и приходится делиться с ним своим.

– Ты боишься, что она причинит мальчикам вред?

– Нет! Да. Или самой себе. Это пустой страх. Невозможно, чтобы она… почти невозможно, понимаешь? Но, думаю, даже это – веская причина, чтобы я заранее пресек такую возможность. – Он не может посмотреть мне в глаза. Логан крупный, он могуч телом и обладает огромной властью, но сейчас передо мной стоит маленький, съежившийся человек.

– Мне так жаль, Логан.

Кажется, он меня не слышит.

– А то, что она видит во снах, Кайлар. Гибель всего. Бредни параноика. Стоило целительницам осмотреть ее, как они сразу же отправили гонца в Часовню, чтобы запросить подмогу. Это ведь ничего хорошего значить не может, да? А когда они наконец поговорили со мной, то отнюдь не утешили. Сказали, что магией часто можно исцелить тело, но душу – почти никогда.

Я-то думал, что только у меня после нашего великого триумфа остались душевные раны. Пока вокруг праздновали, я верил, что горюю один.

– Чем я могу помочь?

Я спрашиваю, не подумав, но стоит мне произнести слова, как в голове рождается мысль: может быть, так я и спасусь. Может быть, я смогу заглушить свое отчаяние, избавив от него кого-то другого.

Логан хватается за мое предложение. Я вижу, что у него уже готов план.

– Моя новая империя пугает людей по всему миру. Все думают, что я, столь быстро подмявший под себя три королевства, наверняка агрессивен и жажду расширить свои территории. Что бы ни заявляли дипломаты, которые к нам приезжают, у половины на уме только одна цель: понять, куда я двину свои войска дальше. Не «собираюсь ли я их двигать». А «куда». В данный момент только алитэрцы могут серьезно этому помешать.

– Так ведь это же хорошо, разве нет? Алитэра очень далеко.

– Да, но это могущественная страна. Если алитэрцы в самом деле решат что-то предпринять, никто не сможет их остановить, тем более мы. Я решил, что отправлюсь на юг и заключу с ними договор.

– Отправишься? Тебе ведь нет никакой нужды ехать туда лично?

– Нужды? Нет. Я могу поступить так, как говорят все мои советники, и послать какого-нибудь умелого дипломата, который все уладит.

– Так почему же ты так не сделаешь?

– Потому что не хочу войны.

– Я знаю, что не хочешь, – говорю я, – но…

– Всякий правитель будет ждать, что мой дипломат приедет и скажет правильные слова. Дипломаты этим и занимаются. Он скажет то, что нужно, независимо от того, собираюсь я напасть завтра или не собираюсь нападать вообще. Все это знают. Но если я заявлюсь к ним лично…

– Если ты заявишься к ним лично, тебя возьмут в плен! Это же идиотизм!

Логан мельком улыбается.

– Мои советники говорят то же самое, хотя и не столь прямолинейно. Ты прав. Но у меня в рукаве еще осталось несколько козырей.

– Каких, например?

– Если я тебе расскажу, то они уже не будут у меня в рукаве, правильно?

Я не знаю, пытается Логан меня поддразнить или беспокоится, что нас могут подслушать. Как бы там ни было, все уже решено. Он же король.

– Ты рискуешь своей жизнью ради подданных, – помолчав, говорю я. – Как и всегда, твое мужество и твои мотивы вызывают у меня только уважение.

– А еще ты считаешь меня глупцом, – отвечает Логан.

– Не считаю, но ты совершаешь глупость, да.

Он печально улыбается.

– Видишь, ты еще можешь стать дипломатом!

– О да, буду встречаться с королями и императрицами. Что может пойти не так?

На его лице появляется странное выражение, словно я только что подал ему идею.

– Если я открыто отправлю в качестве моего посланника лучшего наемного убийцу во всем мире…

– Мокрушника, – говорю я. – И я не самый лучший…

Логан отмахивается, будто я просто скромничаю.

– Самый знаменитый. Это почти одно и то же. Если пошлю тебя, поднимется знатный шум. Придется подумать, куда лучше тебя направить…

– Ну хватить дразниться, – говорю я. Затем чуть тише прибавляю: – Ты ведь дразнишься, правда?

Он внезапно одаривает меня широченной ухмылкой, и на короткий миг я снова вижу перед собой прежнего, по-мальчишески красивого, неудержимо самоуверенного Логана.

– Я тяну время, чтобы не говорить об остальном.

На моих глазах он превращается в старика.

– Все настолько плохо?

– Мне нужно, чтобы Дженин поехала со мной. Ее лучшие качества дополняют мои. Она видит то, чего не замечаю я, и люди делятся с ней тем, о чем никогда не скажут мне.

– Я думал, она еще слишком слаба для путешествий.

– Она – нет, слабы близнецы. А я собираюсь ехать очень быстро. Я уже распорядился подготовить лошадей на станциях, чтобы мы могли их менять по пути. Съездим как можно быстрее и вернемся.

– Подожди. Ты хочешь взять жену, но оставить близнецов? Им же всего два месяца. А что Дженин думает об этой затее?

– Она… она еще не знает.

– Ты собираешься оторвать теряющую рассудок мать от ее новорожденных детей?

Неужели, когда нашему новому верховному королю приходят в голову поразительно тупые идеи, никто не говорит ему об этом?

Логан тихо продолжает:

– Я не могу не взять ее, Кайлар. Если Дженин останется и даже если я решусь навек оскорбить ее, поставив над ней регента, она все равно будет королевой. А кто сможет встать между королевой и ее детьми? Поехав со мной, она, возможно, спасет десятки тысяч жизней. Но оставшись… – его голос становится еще тише, – …подвергнет опасности три.

Дверь отворяется, и внутрь заглядывает камердинер Логана, Арикс. Он показывает два пальца, затем исчезает и снова закрывает дверь. Две минуты.

Логан вздыхает.

– Ты всегда так живешь? – спрашиваю я.

– Всегда. И так будет продолжаться, пока я не назначу на нужные посты правильных министров. Тогда мне придется принимать не все решения, а только самые сложные. Радость-то какая.

Пора перейти к делу.

– Так что ты хочешь от меня? Чтобы я поехал с тобой и охранял вас? Ты ведь знаешь, я не телохранитель, но… твоя воля для меня закон.

– Нет. Пойми меня правильно, в другое время я бы вмиг согласился. Даже если бы путешествие не было опасным, я все равно был бы рад твоей компании. Но нет. Дженин преследуют навязчивые мысли… она считает, что над мальчиками нависла угроза. Ей якобы было видение о том, как кто-то не то похищает их, не то убивает, не то еще что-то.

– Ну и… что? Ты хочешь, чтобы я взял на себя опеку твоих малышей?

– Ты? Опеку? Ха! Не обижайся, Кайлар, но из всех, кого я знаю, тебя труднее всего представить отцом!

Я усмехаюсь, ведь Логан не со зла так сказал. Он просто хотел меня подначить.

Он не знает.

Он не знает, что Элена была беременна, когда умерла, что вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я больше не мог сам оставаться ребенком; я стал мужем, готовился стать отцом… даже папой.

Логан знает, что я потерял ее. Он всегда предельно тактичен, когда разговор заходит о ней. Но сейчас? Я не могу винить его за то, что он ткнул меня в рану, о которой не знал. Ведь я сам так ни о чем ему и не рассказал.

И я называю себя его лучшим другом? Хороший друг поддержал бы Логана в трудную минуту. Хороший друг позволил бы Логану поддержать его. Поделился бы своим горем.

А я облажался во всем.

Кроме убийств. В этом деле я хорош. Когда-то я думал, что сбегу от объятий тени, но тень липнет ко мне, куда бы я ни пошел.

– Я хочу, чтобы ты оберегал их, – говорит Логан. – Знаю, ты не телохранитель и не кормилица. У них будут и те, и другие. Я хочу, чтобы ты тайно был рядом, следил за всеми подступами к мальчикам, которыми сам бы воспользовался на месте похитителя или убийцы. Ничего не случится, но так я смогу хоть что-то сказать Дженин, утешить ее, показать, что я делаю все возможное, чтобы обеспечить их безопасность.

– Логан, она же сойдет с ума от волнения. – Он вздрагивает; я понимаю, что подобрал не самые удачные слова, поэтому спешу продолжить: – Как и любая мать. Ты не можешь оторвать ее от новорожденных малышей. Подожди несколько месяцев. Отправь сначала своих дипломатов, а сам поезжай, когда все немного уляжется. За пару месяцев ей станет лучше.

– Тогда ехать будет уже поздно. Через пару недель императрица Селестия и ее придворные покинут восточную столицу Алитэры. После празднования на Летних островах они прибудут в замок Стормфаст, после чего на огромной скорости поплывут на запад, подгоняемые Великим Штормом. Оказавшись в Борами, она шесть месяцев будет присматривать за правлением своего нового унтер-короля, а затем вернется на восток по земле, и все повторится снова. Беда в том, что, едва они покинут Скон, ее будет уже не догнать. Борами слишком далек, и на пути к нему слишком много врагов. Но и это не все.

Кайлар, я хорошо знаю историю. Шпионы Гвинверы докладывают мне, какие заявления делают другие правители. Я вижу, к чему все идет. Внезапно по всему Мидсайру начинают вводиться новые подати. Правителям нужны деньги; они якобы хотят возвести роскошные памятники, расширить дворцы или еще что-нибудь.

– По-моему, во времена мира и процветания королевские особы только этим и занимаются. Разве нет?

– Да, но не так, как сейчас. Мало кому из правителей хватает терпения на то, чтобы сначала скопить на дворец нужную сумму золота, а затем разом оплатить все строительство. Первым делом они собирают столько денег, сколько нужно на закладку фундамента – то есть на земляные работы и на камень. В следующий год они собирают новые подати и оплачивают работу каменщиков и плотников. Так они меньше злят аристократов, да и строительство начинается немедленно. Но сейчас все по-другому. Эти страны собирают горы монет и не тратят их. Почему? Потому что деньги можно обменять на что угодно. Хитрый правитель будет собирать золото, будет делать вид, что он вовсе не готовится к войне, а в последний момент обратит эти деньги в оружие и провиант для войск, в снабжение, необходимое им для похода. Поэтому я обязан поехать, причем сейчас же. С Дженин я, скорее всего, преуспею, а без нее – потерплю неудачу. И в следующем году императрица может покинуть западную столицу Борами уже во главе армии.

– Я надеялся, что воевать нам больше не придется, – говорю я. Одно дело – лишить жизни кровожадную предательницу. И совсем другое – убить незнакомого юношу, который виноват лишь в том, что наступает на меня под чужим штандартом и верит, будто я угрожаю его семье.

– Таков мой долг, – хмуро говорит Логан. – Я должен вести мой народ к процветанию. Защищать его. Сделать так, чтобы мы и в самом деле могли забыть о войне, если не навсегда, то хотя бы настолько, насколько это возможно. Кайлар, мой труд слишком важен, и из-за него я не могу быть достойным отцом моим детям. Или достойным мужем. Я – король. Жизни моих подданных намного важнее моего личного счастья.

– А счастья твоей жены? – Я не собирался произносить это вслух, но Логан прощает мне дерзость.

– Дженин родилась принцессой и воспитывалась со знанием того, что однажды станет королевой. Она гораздо дольше меня знала, чего будет стоить столь высокое положение.

Логан, конечно, прав, но мне уже хочется убраться подальше и не видеть, как он будет говорить об этом Дженин.

– Я сделаю все, что потребуется, ваше величество, – говорю я, подходя к двери. – И… спасибо, что не изгнал меня. И не сделал чего похуже. Знаю, я сам напрашивался, но… я не мог дать ей уйти, понимаешь?

– Я тоже тоскую по Мэгс, – отвечает он. Отводит глаза. – И по Сэре. И по принцу Алейну, несмотря на все его пороки. И по всем остальным. Трудану нужно было прикончить. Если бы ты попросил, я бы и сам отправил тебя за ней.

В его голосе слышатся нотки упрека и обиды. Почему я не спросил разрешения?

– Я смог выяснить, где она, в тот же день, когда услышал о твоей амнистии. Решил, что должен добраться до нее первым. – Я подумываю закончить на этой полуправде, но ведь это только полуправда. – И… я так давно не был при твоем дворе. Я не знал, что ты скажешь. И сомневался, что смогу повиноваться, если ты запретишь это делать.

Логан печально улыбается.

– Видишь, какими мы с тобой стали, а, Кайлар? Поступаем так, как считаем правильным, невзирая на то, что скажут все остальные. Я только жалею, что мы не всегда считаем «правильным» одно и то же.

– Я не заслуживаю такого друга, как ты.

– Наша дружба здесь ни при чем. Только глупейший король изгнал бы из страны свое секретное оружие. – Уголки его губ приподнимаются в улыбке, и мы оба понимаем, что он лукавит, хотя и совсем немного. Власть стала неотъемлемой частью Логана. Даже несмотря на то, что им почти всегда движут высокие идеалы, ради выживания ему приходится заботиться о расширении и удержании власти. – Ты поужинаешь с нами? – спрашивает он.

Я откашливаюсь.

– Думаю, я лучше, хм, таинственно исчезну, спасибо.

– Если я скажу, что на ужине будет гость, который тебя особенно заинтересует, ты все равно откажешься? – говорит Логан.

– Тайное оружие вроде меня бьет лучше, если его достают, только когда оно действительно необходимо. – Я открываю дверь, и внутрь проталкивается вереница слуг. – Если это так важно, после ужина пришли его ко мне.

– Его? – спрашивает Логан.

– Твоего гостя, – отвечаю я.

– А, нет, не его. Ее, – говорит Логан. – И если ты не придешь, то она наверняка сама тебя разыщет.

У меня внутри все сжимается.

Глава 15
Одной любви недостаточно

Не знаю, почему люди всегда врут, когда говорят о новорожденных: в них вовсе нет ничего очаровательного.

Причем я не говорю о новорожденных зверятах. Как и все, я буду охать и ахать, глядя на щеночка или малютку-аллигатора, или еще кого. Но новорожденные люди? Сморщенные и бестолковые?

Может быть, одного из сотни еще можно назвать очаровательным. И то вряд ли.

А этих двоих? Нет. Простите. Совсем нет.

– Какие они милые! – говорю я, выдавливая весь имеющийся у меня энтузиазм.

– Правда ведь, согласись?! – восклицает Логан и поднимает одного из своих сыновей высоко-высоко, пугая кормилицу. – А ведь я далеко не каждого младенца считаю очаровательным. Хочешь его подержать?

– Нет, нет, обойдусь. – Уверен, я сделаю что-нибудь неправильно.

Логан кидает мне тряпку.

– Положи ее на плечо. Из них в любую секунду может что-нибудь политься, не с одного конца, так с другого. – Он смеется так, будто это тоже очаровательно.

Ему и раньше-то было сложно отказать, когда он еще не был королем, а теперь Логан и вовсе прет напролом, как боевой конь, которого облачили в бард и шлепнули по крупу.

Я натягиваю на лицо улыбку, хотя радости никакой не испытываю.

– Я правда не думаю, что…

Он передает мне маленькую, обмякшую, сонную сосиску. Ту, на чьей чересчур огромной макушке растет тонкий, как дымка, темный пушок.

Логан склоняет голову набок, недовольный тем, как я его держу, но ничего не говорит, давая мне возможность разобраться самому. Затем, когда сосиска внезапно начинает ерзать, а ее гигантский череп грозит оторваться от неразвитых мышц шеи, он восклицает:

– Головку, Кайлар! Придержи Кирну головку, дружище!

Я растопыриваю пальцы, как будто пытаюсь удержать в руках драгоценный артефакт. Нет, даже хуже. Это маленькое пухлое создание – наш принц.

– Да прижми же ты его к груди. И постарайся не убить, ладно? Ты будто никогда не держал на руках младенца.

– Ну, вообще-то, не держал, – говорю я.

– Никогда-никогда? – Логан, кажется, потрясен. – Ой. Ясно. Прости. Я и не сообразил, насколько легкомысленно поступаю, отдавая будущее королевства в твои руки.

– Да ладно, с тебя не убудет. Если я сломаю этого, у него же останется брат, правильно?

Логан хохочет и показывает мне, как правильно держать малыша. Получается у меня все равно неуклюже. Да и ребенок больше похож на гибкую, чрезвычайно беззащитную вермишель.

Мою кожу слегка пощипывает в том месте, где головка ребенка касается моей груди и шеи. Не знаю, пробуждается ли это мой дремлющий отцовский инстинкт, или же дело в том, что я держу будущего верховного короля.

Как бы там ни было, мне это не нравится.

– А они… разные, – говорю я. У меня, конечно, плохо получается отличать одну человекоподобную сливу от другой, но у той, которую держу я, темные волосы. – Я думал, что Кирн и, э-э-э, как-его-там, близнецы?

Логан закрывает лицо ладонью, и я не могу понять, которая из сказанных мною глупостей вызвала такую реакцию. Но он не успевает ответить мне, потому что к нему подходит советник и что-то шепчет на ухо.

Они оставляют меня наедине с Его Высочеством Пухляшом. Я смотрю на малыша, тот зевает.

Ладно, зевает он и впрямь мило. Немного.

О боги. Он просыпается. Я начинаю покачиваться – видел когда-то, как другие так делают. «Пожалуйста, спи. Пожалуйста, спи».

Интересно, меня кто-нибудь когда-нибудь так держал? Видела ли какая-нибудь женщина во мне маленький кошмар? Надеялась, что при первой же возможности избавится от меня?

Я ведь сирота. Меня бросили настолько маленьким, что я даже не помню своих родителей. Но и совсем беспомощным меня оставить тоже не могли. Карапуз не выжил бы на улицах. Ни один цех не взял бы малыша, от которого больше неприятностей, чем пользы.

Смог бы я сам выбросить такого кроху, как какой-то мусор?

Кирн открывает глаза. Я заглядываю в эти голубые озерца, и к моему горлу подкатывает ком, словно маленький негодник засунул свой крошечный кулачок мне в глотку.

– Что? Вы же не хотите сказать… – произносит Логан, обращаясь к советнику. Затем он изрыгает негромкое ругательство, и я радуюсь поводу отвести глаза от ребенка. Логан смотрит на меня, затем на дверь, словно силится принять какое-то страшно важное решение – хотя он, похоже, всего лишь пытается решить, забрать у меня ребенка или нет.

Затем он стискивает зубы и заставляет себя опустить руки по швам.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Видимо, слишком поздно.

В ту же секунду я догадываюсь, что сейчас произойдет, но дверь распахивается прежде, чем я успеваю отдать малыша.

Верховная королева Дженин Джайр многое повидала за свою жизнь: урожденная Гандер, принцесса Сенарии, она вышла замуж за Логана и в тот же день потеряла его вместе со всей своей семьей, считала его убитым, была похищена, затем «спасена» Дорианом, который женился на ней, дал фамилию Урсуул и сделал королевой Халидора, Лодрикара и Сенарии – а потом, когда Дженин забеременела, она выяснила, что Логан все еще жив… и что ее муж Дориан с самого начала об этом знал. Она ушла от Дориана, добилась того, чтобы их брак сочли недействительным, и воссоединилась с Логаном, который согласился усыновить еще нерожденных детей Дориана и Дженин, признав их своими.

При всем этом Дженин нет еще и двадцати лет. Когда я видел ее в последний раз, она выглядела совсем юной.

Но не теперь.

Ее глаза очерчены темными кругами. Лицо опухло.

Увидев меня, она замирает.

Но лишь на секунду.

– Только не он! – вопит она, указывая на меня пальцем. Подобно яростному смерчу, она выхватывает ребенка из моих обомлевших рук. – Как ты мог, Логан?

– Милая, все же хоро…

– Нет! Как ты мог позволить этому существу прикоснуться к нашему ребенку?! – верещит она. – Ты говорил – ты сам это признавал! – что он – самый опасный человек в мире. О чем ты только думал, когда привел его…

– Он – мой лучший друг, Дженин! Он…

– У таких, как он, нет друзей. У них есть только мишени.

– Дженин, любовь моя… – говорит Логан.

– Что Дженин? Что любовь моя? Не смей увещевать меня! – огрызается она, трясясь всем телом.

– Неправда, – говорю я.

Она замолкает и замирает.

– У «таких, как я» нет мишеней. Мишени есть у наемных убийц, потому что по мишени можно промахнуться. У мокрушников есть мертвецы. Потому что, когда мокрушник берется за заказ, смерть обреченного на нее человека становится лишь вопросом времени. Но, пожалуйста, продолжай истерику.

Дженин ведет себя как испуганный ребенок и начинает меня злить.

– Мертвецы? Мертвецы! – восклицает она.

– Кайлар, – с мольбой в голосе произносит Логан.

– Мне пора, – говорю я, накидывая капюшон. – Я повинуюсь воле ее величества. Вижу, что у вас двоих…

Но едва капюшон ложится на мою голову, глаза Дженин становятся такими огромными, словно она видит меня впервые.

Она начинает причитать.

Мое сердце сжимается от жалости не только к ней, но и к моему другу, который любит женщину, утратившую всякую связь с рассудком.

Служанка спешит войти в комнату, но топчется на пороге, ждет разрешения. Она держит в руках кубок, и я вижу, что в вине плавают коричневые маковые зерна.

Напиток был готов заранее. С Дженин не в первый раз происходит такое.

Перед тем как уйти и перестать обременять Логана, я в последний раз смотрю на его лицо, и вижу, как трещины бегут по его мужественной решимости. Передо мной стоит человек, столкнувшийся с бедой, которую он не может сразить мечом, а может лишь топтаться рядом; человек, в очередной раз взваливший на себя бремя, которое он не знает, как унести, но которое все равно понесет.

Мы пересекаемся взглядами, и я думаю, не стоит ли мне остаться. Что лучше – остаться ради друга, которого люблю я, или уйти ради женщины, которую любит он? Кажется, от того, что я рядом, Дженин становится только хуже.

Я отворачиваюсь, чтобы уйти.

– Стой, Безымянный! – кричит Дженин.

Я замираю. Не потому, что повинуюсь моей королеве, а потому что последней меня так называла сама Белая Госпожа, Алебастровый Серафим, а до этого – Волк. Люди этого имени не знали.

– Ты думаешь, что я сошла с ума, – говорит она Логану таким тоном, что все в комнате еще больше уверяются в ее безумии. – Хочешь, докажу, что это не так?

– Я никогда этого не говорил, – ласково отвечает Логан.

– Да, никогда не говорил, – рычит она.

– Я не верю, что ты сошла с ума, – повторяет Логан, и я верю ему.

Он ошибается, но я ему верю.

Дженин шипит:

– К тебе придет человек с посланием, и тебе придется уехать.

Логан косится на меня; ему явно неловко спорить с ней в моем присутствии.

– Милая… это происходит по сто раз на дню. Не такое уж это и предска…

В комнату входит придворный, и Логан резко замолкает. Он жестом подзывает вошедшего. Тот негромко извиняется и передает Логану записку.

– Это не тот человек, – бормочет Дженин. На ее лице написана тревога. Но, кажется, кроме меня, королеву никто не слышит.

Логан читает записку, затем качает головой и отсылает придворного прочь.

– Видишь? Я остаюсь…

– Это не тот человек, – говорит Дженин.

Логан всплескивает руками.

– Я сто раз тебе говорила. Пыталась объяснить, – продолжает Дженин. – В тот день Дориан что-то сделал. И не только с малышами. Со мной, – ее голос дрожит на последних словах, лицо искажает гримаса, но она сдерживает рыдания.

– Я не желаю слышать о Дориане! – огрызается Логан.

– Логан, до того дня на моем животе не было растяжек! Я почувствовала, как ворочаются в моей утробе близнецы. Они будто в один миг стали вдвое больше и сильнее. Быть может, они были слишком маленькими, слабыми и не выжили бы, а он их исцелил. Ты ведь знаешь, что прежде он был одним из величайших Целителей Хот'салара. Там о нем ходят легенды… но, говорю же, мне кажется, что он случайно передал им свои…

– Прекрати! Замолчи! – приказывает Логан. – Мальчики в порядке!

– Я знаю его. Я знаю, что он не навредил бы им нарочно. Но вокруг было столько магии…

– Ты знаешь его? Дориан говорил тебе, что меня нет в живых! Все, что он говорил тебе, было ложью!

– Нет! Нет, Логан, не все.

Лицо Логана вытягивается, он смотрит на нее пристально, недоверчиво.

– Боги… – выдыхает он. – Ты все еще его любишь. – Мне не понять, как он пришел к такому выводу, но я замечаю виноватое выражение, проскользнувшее по лицу Дженин.

Затем Логан переводит взгляд на меня, и я вижу в его глазах тысячу мыслей и бурлящую смесь чувств.

Мне не сбежать. Я лишний в этом невыносимом разговоре, сторонний наблюдатель, который видит, как ширится трещина в отношениях супругов и как этот разлом грозит перерасти в настоящее землетрясение, которое разрушит их жизни и все, на чем зиждется власть Логана.

Я вижу, как он стыдится того, что его застали в такой момент; вижу, насколько он беспомощен перед лицом столь масштабных бед – но еще я вижу, как он рад тому, что за ссорой их застал именно я, а не кто-то другой.

Обычно Логан сдерживает свой гнев, когда злится на тех, кого любит. А он любит Дженин больше всего на свете. Но…

Что, если любви недостаточно? Может ли любовь спасти разум, который без оглядки бежит от реальности, не замечает опасностей, в страхе отшатывается даже от самой чувственной, сильной, твердой руки?

Я замечаю, как от беспомощности в Логане все-таки пробуждается гнев. Его бледная кожа краснеет. Боль и предательство скручивают его нутро. Логан так много дал Дженин – а она в ответ продолжает любить человека, который занял его место? Человека, который обманом вовлек ее в двоемужество, совратил, обрюхатил. Человека, который все это время знал, что Логан жив, что он голодает в подземелье. Как она смеет любить его?

Наверное, в прошлом Дженин старалась обходить эту тему стороной, но теперь, когда рядом я, она ведет себя безрассудно.

Прежде чем Логан успевает что-либо сказать, Дженин заявляет:

– Я знаю, что ты собираешься заставить меня отправиться вместе с тобой в Скон.

Растущая ярость Логана сдувается, так и не набрав полную силу.

Я оглядываюсь на дверь, стараюсь придумать, как бы мне изящно откланяться. Или даже неизящно.

– Что ты знаешь? Откуда? – спрашивает он.

Но она уже притихла.

– Кто тебе сказал? – требует ответа Логан.

– Сны…

– Опять сны! – ревет Логан, словно радуясь удобной мишени, на которую он может спокойно излить свой гнев.

– Послушай, неважно, как я обо всем узнала! Увезти меня сейчас от мальчиков будет самой большой глупостью, какую ты только можешь совершить. Прости, не глупостью. Самым неблагоразумным поступком. Я нужна им. А они нужны мне, Логан. Только они и не дают мне утонуть.

– Они же тебя и топят.

– Молю, Логан. Не отрывай меня от моих малышей. Пожалуйста.

Вид у Дженин вдруг становится изнуренным, словно последствия сотни бессонных ночей навалились на нее все разом. Что во время беременности, что до нее она оставалась молодой, энергичной, полной жизни, но сейчас в ней не осталось ничего из этого. Щеки ввалились, глаза покраснели, плечи поникли.

– Миледи, когда вы в последний раз спали? – спрашиваю я, стараясь утихомирить бурю.

Взгляд, который она бросает на меня, полон яда.

– Молчи, змей.

– Дженин, – мягко говорит Логан.

– Я поеду, – отзывается она. – Я поеду с тобой. Но, прошу… пусть твой волкодав поедет с нами.

– Я уже придумал кое-что получше, – говорит Логан.

– Если этот убийца останется в замке, то в наше отсутствие случится нечто страшное, – говорит Дженин. – Ты должен мне поверить.

Логан отвечает:

– Если случится нечто страшное, то никто другой не справится с этим лучше его и не положит этому конец.

Дверь открывается, и внутрь входит другой придворный. Он молчалив, глаза опущены. Он что-то шепчет в ухо Логана.

– Это тот человек, – со вздохом говорит Дженин. – Тот самый.

Но Логан, кажется, ее не слышит.

Через мгновение он произносит:

– Мне нужно разобраться с этим делом. Мы… мы еще поговорим. – Он смотрит на Дженин, затем на меня. – Кайлар, ты, э-э-э, ты можешь идти.

После этого он быстро уходит. Я не успеваю выйти следом за ним, когда Дженин говорит:

– Нет, не можешь. Останься.

Мне доводилось сталкиваться лицом к лицу с настоящими чудовищами, но, кажется, даже тогда я не испытывал такого ужаса, как сейчас, когда мне пришлось остановиться, повернуться и предстать перед маленькой расстроенной матерью.

– Я помню, что видела тебя раньше. До войны, когда ты притворялся родственником Стернов. Но теперь я знаю, кто ты, – с безумным блеском в глазах говорит Дженин. – Я знаю, кто ты.

Мне нечего ей ответить. Она либо сошла с ума, либо не сошла. В любом случае переспорить королеву невозможно.

– Ты гораздо хуже, чем думает Логан. Он видит в людях только лучшее, и хотя он уже не так наивен, как прежде, с тобой он все еще слеп. Что бы ни случилось, он будет продолжать верить в тебя. Потому что ему это нужно. Я не могу заменить ему всех, и понимаю это. При дворе он ходит по краю, всякий раз норовя сорваться. Ему нужен рядом хороший человек, настоящий друг… но вместо этого жизнь подсовывает ему тебя. – Она разве что не плюется от отвращения. – Я тебя ненавижу. Я бы попыталась убить тебя прямо сейчас, будь у меня хоть малейшая надежда на успех.

Я отступаю на шаг. Не хватало еще защищаться от королевы. Что случится, если дюжина гвардейцев ворвется в комнату и увидит, как я отбиваюсь от нападок их повелительницы?

Думаю, мне придется куда хуже, чем ей кажется.

Дженин говорит:

– Так что пойми, насколько мне больно просить тебя. Я… – Она кривит ртом.

А затем становится на колени.

– Я молю тебя, Кайлар. Пожалуйста. Не делай этого. Не смей этого делать. У тебя есть выбор. Мне плевать, что ты думаешь. Выбор у тебя есть. – Она падает на пол ниц и начинает плакать. – Пожалуйста… пожалуйста…

Выкинув из головы все мысли об изящном отступлении, я сбегаю.

Служанка с маковым вином в руках бесцеремонно проталкивается мимо меня, чтобы помочь обезумевшей королеве.

Глава 16
Молчание обидчивых мальчишек

– Ночью мне приснился очень тревожный сон, – говорю я, обращаясь к ка'кари.

Он ничего не отвечает. Я вздыхаю, сообразив, что не касаюсь его. Дотронувшись кончиком пальца, я повторяю сказанное.

~– Я слышал. Рад за тебя.~

– Выходит, ты слышишь меня, когда я поблизости, но я не смогу услышать твой ответ, пока не возьму тебя в руки.

Я убираю палец, несколько секунд жду, затем снова дотрагиваюсь.

– Ага, и мои мысли ты тоже не можешь услышать, когда мы не соприкасаемся.

~– Дай угадаю: ты только что громко подумал что-то обидное, рассчитывая, что я тебе отвечу. Сгораю от любопытства, что же я пропустил.~

– Не нужно ехидничать, – отвечаю я. – Давай поговорим.

~– Это хоть раз заканчивалось чем-то хорошим?~

– Кто тебя создал? Что ты можешь? Почему иногда ты мне помогаешь, а иногда нет? Что мне сделать, чтобы ты помогал мне чаще? Почему ты выбрал меня?

Я несколько часов задаю эти и другие вопросы, придумываю самые разные формулировки. Без толку.

В ответ я слышу лишь тишину, пока наконец ка'кари не произносит:

~– Ну все, хватит.~

Иногда ка'кари похож на обидчивого мальчишку, склонного дуться и подолгу играть в молчанку.

«Ты записал?» – спрашиваю я.

~– «…Склонного дуться и подолгу играть в молчанку». И вновь вы разите меня вашим остроумием, милорд, изящным, как двуручный меч. Вы ведете разговор столь хитроумно, что я вот-вот сболтну чего-нибудь лишнего.~

Я вздыхаю. Впрочем, и так было ясно, что это не сработает.

«Прости».

~– Пытаешься теперь подкупить меня добротой?~

Каким бы ни было мое предназначение, ка'кари не желает помочь мне его найти. Я гадаю, было ли так задумано его создателем, или же на нем остался отпечаток характера Дарзо, который так долго его носил. Впрочем, я, по глупости или нет, отказался идти по пути Дарзо. Так, может, я бы не принял и наставления ка'кари, согласись он их давать?

Возможно, я и сам бы не стал помогать такому, как я. Возможно, меня нельзя научить словами, только горьким опытом. Возможно, ка'кари это знает. Или, возможно, я приписываю ему слишком много воли и разума, хотя он, в конце концов, всего лишь артефакт, образчик магии, пусть даже древний и впечатляющий. Его создатель явно подчинил свое творение определенным правилам. Похоже, я должен совершать какие-то действия – причем безо всякой подсказки, – и лишь тогда ка'кари будет мне отвечать. После того как между нами возникла связь, он много месяцев вообще не говорил со мной, а когда заговорил, то произнес только одно слово, пытаясь спасти мою жизнь.

В ка'кари можно увидеть что-то похожее на личность, но настоящей личности, насколько я понимаю, у него все же нет. Думаю, Создатель такой диковины мог наложить на него запрет, чтобы он несколько месяцев не разговаривал с новым хозяином. Создатель мог беспокоиться, что кто-нибудь недостойный завладеет ка'кари и сразу же получит доступ ко всем его способностям и знаниям.

Это лучше укладывается в мою голову и в мой опыт общения с ка'кари, чем предположение о том, что он все-таки обладает личностью. Даже Дарзо не смог бы сутками, день за днем, месяц за месяцем молча наблюдать за тем, как я спотыкаюсь и ошибаюсь, и не сказать в конце концов ни единого слова. Особенно после того, как он много лет – десять, кажется? – провел в одиночестве, утратив связь с Дарзо.

Личность, столько времени лишенная общения, изголодалась бы по нему. Значит, ка'кари – не личность. Он – просто магическое устройство, в котором мне нужно разобраться.

«Чего ты хочешь? По каким правилам ты существуешь?»

~– Я хочу, чтобы ты в самом деле стал ночным ангелом.~

«Хорошо! Уже что-то! Но что это значит?»

Молчание.

Мы уже столько раз с ним говорили, что я знаю – он никогда никакую тему не поднимет первым. Его молчание равносильно крику родителя: «Этот разговор закончен!»

– Так вот, мне приснился сон, – говорю я. – Он совсем сбил меня с толку. Как если бы я напялил на себя слишком маленькую куртку и не мог просунуть руки в рукава. Такой сон, что кажется явью, понимаешь? В нем я видел самого себя, видел, как забиваю в отвесную скалу клин, а клин этот соединен с цепью, а цепь ведет к кандалам, которые покрывают все мое предплечье. Ты, наверное, не знаешь, что значат такие сны, да?

Я вздыхаю. Потому что ка'кари не отвечает. Я и знал, что он не ответит.

– Никак не могу понять, ты лучший собеседник или худший. Ты ведь даже не человек. Но кроме тебя мне поговорить не с кем.

Приехали, чтоб меня. Нагнал тоски.

Даже думать об этом не хочу.

Не знаю. Я не вижу смысла что-либо надиктовывать дальше. Все равно мне не с кем поделиться этой историей. Хватит, я закончил.

Глава 17
Выпьем, старая подруга

Той ночью я упустил что-то важное, и вспоминать все подробности теперь гораздо труднее, чем если бы я мог вернуться в прошлое и шаг за шагом пересмотреть каждый миг произошедшего.

Очевидно, отравленное вино меня не убило. Если бы убило, вы бы мой рассказ не слушали. Вы же слушаете? Или читаете? Может, когда-нибудь менестрель положит эту историю на музыку? А писари будут тщательно копировать каждую строчку и рисовать на полях каракули?

Наверное, я слишком льщу себе даже тем, что подумал о таком. В этой истории мало геройского… даже совсем нет геройств. Моих.

После того как Логан и Дженин уехали в Скон, я устроился на крыше дворца. Этот устный дневник я начал вести, чтобы рассказать графу Дрейку о том, как я отомстил за его дочерей. Но он не захотел ничего слушать, а я, устав от мира, который потускнел после гибели Элены, больше не видел смысла тратить на дневник силы и потому перестал просить ка'кари что-либо записывать. Но останавливаться было нельзя. Если бы я говорил обо всем, что видел той ночью, то мог бы упомянуть что-то важное. Так что отныне я делаю это не для графа Дрейка. Я делаю это для самого себя.

Поскольку я уже облажался, мне теперь остается лишь пересказать все, что я помню из произошедшего.

~– А после снова станешь надиктовывать мне все по ходу дела? Чем я заслужил такое счастье?~

«Перестань».

Записывать такую хронику тяжело, но еще тяжелее делать это с посторонней «помощью».

~– Хочешь попробовать все записать без моей помощи?~

«Хочешь вернуться в свой ящик?»

После этого ка'кари еще долго не возникает.

Я в целом бессмертен, а его почти невозможно уничтожить, так что, если мы станем выяснять, кто из нас упрямее, это может затянуться очень и очень надолго.

Той ночью было новолуние, небеса раскинули свой сверкающий покров, божества плясали и мерцали над нами, их посланники проносились от горизонта к горизонту, кто стремительно, а кто неторопливо, и могучие небесные силы являлись к людям во всей своей блистательной славе. Такая ночь могла навеять философские размышления даже на человека, склонного к действиям, но я избавлю вас от дальнейшего журчания моих мыслей.

– «От журчания мыслей»,~ невозмутимо повторяет ка'кари.

«Чересчур похоже на Логана?»

~– Нет, нет, все хорошо, хорошо. Но, э-э-э, ты прав. Все, что будет дальше, ты лучше диктуй по ходу дела. А то ты мудришь с формулировками, когда записываешь по памяти. Немножечко.~

Мне не понять, смеется он надо мной или нет.

~– Я над тобой смеюсь.~

Я залезал на разные крыши – дворца, главной башни замка, побывал на куполе церкви, погулял над Залом Ветров, – но только на третью или четвертую ночь сообразил, как странно то, что я вообще вижу звезды. Все правительственные здания Эленеи стоят на высочайших холмах, но они же все равно расположены в черте города.

В других городах с наступлением тьмы загорается сонм огней, из-за которых звезды меркнут. Даже в беднейших поселениях Сенарии, где немногие могут позволить себе всю ночь жечь лампу, некоторые заведения не закрываются после заката, а по улицам продолжают ходить стражники и работники, которые льют ведра тусклого света в сияющие воды небес.

Главная башня замка Джайр занимает хорошую оборонительную позицию, и с нее просматривается весь город, однако другие здания почти полностью укрыты от мерцающих внизу городских огней деревьями и кустами. Взрослыми деревьями и кустами, в городе, которому нет еще даже года. Поняв это, я на следующий же день осмотрел уличные фонари и увидел, что они все накрыты колпаками, чтобы свет не лился в сторону замка и неба.

Когда наша магия возводила город, основную работу проделал Дориан, но у каждого из нас было время добавить свои небольшие штрихи. Так кто же добавил этот? Явно кто-то, кому до глубины души важна красота.

Элена, моя возлюбленная, успела посадить в каждом дворе и в каждом подоконном ящике раннецветущие тюльпаны. Наверное, эти деревья и кусты тоже вырастила Элена. Частичка ее еще остается в городе, хотя тюльпаны уже завяли. Красота звездного сияния – вот, что она подарила всем нам. Подарила мне.

Эта мысль пронзает мое сердце. Я-то думал, что смогу забыть Элену хотя бы на один день…

– Я знала, что нам будет непросто свидеться, – произнес кто-то, вырывая меня из грез. – Но не думала, что ты будешь избегать меня, пока я не уеду.

– Ви, – поздоровался я. Почувствовал себя скотиной, как и предполагал.

– Сестры говорят, что я должна поправлять всех, кто так меня называет. Теперь меня нужно звать Виридианой.

– Точно, – отозвался я.

Мне нужно было что-то сказать. О том, какой здоровой или счастливой она выглядит, или как я рад ее видеть.

Вместо этого я, как дурак, таращился на нее. В любой другой женщине такие перемены показались бы просто любопытными: Ви была в платье, но тех, кто хорошо ее знает, поразило бы другое – ее длинные, огненно-рыжие волосы были распущены. Странно, но локон, побелевший после битвы от магического всплеска, исчез – либо она покрасила его, либо убрала волосы так, чтобы его стало не видно. А еще… то платье.

Оно было неказисто-безвкусное. Я впервые увидел на ней наряд, который приуменьшал ее красоту. Высокий ворот, кривой крой, ткань обвисла в тех местах, где у Ви ничего не обвисало. И все это было сшито из страшной смеси кричащих рыжих и желтых оттенков, которые спорили с цветом ее волос и кожи. Тем не менее она все-таки выглядела неплохо… но хуже, чем в любую из наших предыдущих встреч. Наверное, у меня не сразу получилось скрыть немой вопрос: «Какого черта?»

– Ты смогла забраться сюда в таком наряде? – спросил я.

– Это – первое, что ты решил мне сказать?

Кажется, я тогда запнулся.

– У меня было еще одиннадцать вариантов, но они прозвучали бы еще хуже. Как тебе живется в Часовне?

– Ну вот, хороший же вопрос, правда?

Ви обвела рукой свой наряд и натянула вымученную улыбку.

– Сестры говорят, что преподают мне уроки жизни, но я не стану мучить тебя скучными подробностями.

– Ты распустила волосы, – вдруг сказал я и поморщился. Знал же, что об этом лучше помалкивать. У Ви было странное, ревностное отношение к ее волосам. Мне доводилось видеть, как она их распускает, но только наедине с собой. Теперь же я будто сказал, что она голая. А если женщина разговаривает с вами без одежды, то она, скорее всего, и так об этом знает.

Ви держала руки сложенными перед собой, и я заметил, как побелели костяшки ее пальцев, когда она не дала себе поднять руки к волосам.

– Это тоже один из тех уроков, – ответила она, а затем отвернулась. – Хорошая выдалась ночь.

Почему мне послышалось, будто за берегами ее голоса плещется целый океан боли?

– Я как раз любовался звездами, – сказал я.

– Правда? – Она быстро глянула на меня и внезапно улыбнулась. – Меня всегда злило, что в городах так сложно разглядеть звезды. Наверное я… ну, то есть я просто мельком подумала об этом. И все получилось само собой.

– Ты? – спросил я. – Так это ты сделала? Ты закрыла огни, когда мы возводили город?

– Ну да. А что? Ты думал, мне такое не под силу?

– Нет, – сказал я. – То есть я так не думал? Я знаю, что ты на многое способна. На очень многое.

Когда выяснилось, что это сделала не Элена и что я приписывал ей чужую заслугу, мне показалось, будто у меня отняли этот дар… и отняли ее. Горе сдавило мне горло.

Но Виридиана уже отвечала:

– Я же стояла рядом с тобой, когда мы держали Кьюрох и Иурес. Ты, наверное, тоже добавил городу что-нибудь от себя, да? Что ты сделал?

Я в очередной раз почувствовал себя полной бестолочью в магических делах. Вот когда остальные успели приукрасить город? Впрочем, мой рот уже открылся:

– Я больше думал о том, как бы нам остановить гигантскую армию чудовищ, которая пыталась нас всех перебить. Даже и мысли не было о том, чтобы… – Я замолк. Не хотел, чтобы разговор пошел вот так. Понизив голос, сказал: – Я думал, что огни сделала Элена. Как и тюльпаны.

Произносить это вслух я не собирался.

Ви словно ударили под дых. Ее руки взметнулись ко рту, прикрыли его, затем она поправила волосы.

– Я не хотела, чтобы разговор пошел вот так, – сдавленным голосом сказала она.

«А как ты хотела?» – собирался спросить ее я. Но не спросил.

Зачем она пришла ко мне? Какое-то время наши жизни пересекались, и то время было очень бурным, но продолжаться оно не могло. Теперь Ви училась в Часовне и могла провести там несколько лет… если не десятилетий. Сестры, запустившие в нее свои когти, ни за что бы ее не отпустили; талант Виридианы был слишком огромен и потому слишком важен для них.

Мне к Часовне нельзя приближаться и на милю. Из-за того, кем я стал. Из-за того, что я сделал, когда был там в прошлый раз. Вообще-то, я умею действовать скрытно, но в прошлом у меня случались… промахи.

– Мы с тобой просто чересчур похожи, да? – сказала Ви. Достала из небольшой сумки полный бурдюк. – Кто-то из слуг дал мне вина. Сказал, что оно хорошее. Я подумала, нам пригодится. – Затем она пробормотала: – Правда, не догадывалась, что так скоро.

– Чересчур похожи для чего? – не подумав, спросил я. Нужно было промолчать.

Она быстро приложилась к бурдюку, чтобы дать себе время обдумать ответ, и я снова сообразил, какой же я дурак. «Чересчур похожи для чего»? Боги!

– Злодеев сегодня что-то не видать, – сказал я. – Хотя я на самом деле не верю, что кто-нибудь попытается навредить близнецам или выкинуть что-нибудь эдакое. Но мне пора перейти на следующую точку. Пойдешь со мной? – Я показал, каким маршрутом пойду. – Кстати, как здоровье Дженин? Ты, наверное, приехала с делегацией, которую вызвали для нее?

Я старался болтать как можно больше, чтобы мой глупый вопрос поскорее остался позади.

«Мне даже сейчас стыдно это диктовать. Наверное, стоит пропустить самые неловкие места».

~– Потом. Сначала запиши все в подробностях. Правки будешь вносить позже, когда мы закончим.~

«Да, ты прав».

Виридиана пошла со мной к следующему дозорному пункту. Она шагала по крутой крыше, как по городской улице, и ей не мешала ни ночь, ни уродливое домашнее платье. Даже ее обувь была неудобной. Я чуть было не предложил ей пойти путем попроще, но мне хватило ума не оскорблять ее.

– Мы не смогли понять, что случилось с королевой, – ответила Виридиана. – И сестры уже закончили свои дела в городе – король выделил Часовне дом, чтобы у нас было здесь свое постоянное представительство, а для этого нужно было много всего подготовить. Но та группа, с которой приехала я, свои задачи уже выполнила и… завтра утром мы уезжаем.

– Вот как, – отозвался я, поддержав разговор как настоящий мужчина.

– Они ночуют в трактире на окраине города, чтобы выехать домой пораньше. То есть мы ночуем.

– И ты вернулась в замок только для того, чтобы повидаться со мной? – Я удивился, хотя мне стало приятно.

Но зачем я спросил об этом вслух? Иногда мне хочется хорошенько стукнуть Кайлара-из-Прошлого.

– Э-э-э… Вообще-то, мне хотелось посмотреть на малышей.

– О! Конечно. Конечно. – Боги, я сгораю от стыда, даже пересказывая все это. Этот Кайлар Стерн – он само обаяние. Чтоб меня.

– Люблю малышей, – сказала Ви. – Своих заводить не хочу, но вообще люблю. Особенно когда при них крутится целая свора нянек, которые убирают все… ну ты понял, и мне остается только их тискать. – Ее лицо на миг озаряет тайная улыбка. Улыбки Ви всегда были убийственны, но та мимолетная, неосознанная радость почему-то пронзила меня, как меч.

Видеть ее счастливой, пусть даже из-за такой малости, из-за воспоминания, было все равно что поднести заледеневшие руки к костру. Тепло согревает, но и больно тоже становится.

Мои мысли застыли, дыхание сперло, и я смог лишь выдавить:

– Ну да. Конечно, – или что-то похожее. Мне даже не вспомнить. В тот миг я не слышал и что сказала она.

Кажется, я впервые понимаю, почему слабые мужчины ненавидят красивых женщин. В любую секунду они могут явить им такую силу, на которую у них нет ответа. По этой причине красоту можно назвать прислужницей истины, ибо красота с легкостью минует оборонительные укрепления разума и проникает прямиком в цитадель сердца. При виде ее мы либо чахнем, либо радуемся, либо желаем заполучить ее, и в этом отклике проявляется наша истинная сущность, пусть даже никто, кроме нас самих, этого не узнает. Красота заставляет нас раскрыться, и некоторые не могут стерпеть того, что они видят.

Меня потянуло к Ви так внезапно и так сильно, что я опешил. Я не ощущал такого влечения с тех пор, как…

Нет. Это всего лишь похоть. Можно даже не сомневаться. Ничего более чистого во мне не осталось. Не могло остаться.

– По крайней мере, так я сказала сестрам, – произнесла Виридиана и хитро улыбнулась, отчего по прутьям клетки, в которой бьется мое сердце, пробежала молния.

Боги, я просто дурел от вожделения. Не более того. Я не спал с женщиной с тех пор, как умерла Элена. Вот и все.

А теперь я снова морщусь от стыда. До меня только сейчас дошло, что она имела в виду в тот момент. Ви сказала сестрам, что просто хочет в последний раз повидать близнецов, но соврала. Выходит… она и правда хотела навестить меня.

«Тьфу ты, как же тяжело рассказывать о собственной глупости. Но хорошо, ладно. Сейчас запишу, потом отредактирую».

Как бы там ни было, я был всецело поглощен тем, что происходило во мне, и не замечал ее. Вообще не слышал, что она говорила.

Ужасно, насколько слеп я оказываюсь в определенных ситуациях. Нет, я знаю, почему я такой бестолковый, но мне от этого не легче. Мне около двадцати лет, и из них на протяжении почти четырнадцати я по шестнадцать часов в день учился маскироваться, готовить яды, сражаться – с оружием и без, – лазать, убедительно врать, много раз пытался раскрыть свой колдовской талант; потом я изучал все, что должен знать баронет, именем которого я прикрывался: политику, историю, характеры ключевых игроков Сенарии и кто с кем соперничал; ну а после, по вечерам, я изучал анатомию человека, ухаживал за растениями, выполнял черную работу для моего учителя, и все время учился, учился, учился всем искусствам, необходимым профессиональному убийце – причем овладеть ими я должен был на уровне легендарнейшего мокрушника всех времен.

Мне не стоит этому удивляться, но ради того, чтобы в совершенстве овладеть столь широким набором необычных умений, мне пришлось пожертвовать умениями обычными. Ведь жить нормальной жизнью мне почти не доводилось.

Я не заметил первый намек. И второй тоже, когда я стоял, облокотившись на парапет, а Ви, придвинувшись ближе ко мне, дотронулась до моей руки.

– У тебя никаких неприятных последствий не было? Ран не осталось? – спросила она.

– От магии?

– Я не должна этого рассказывать, но помнишь двух сестер, которые помогли нам в Черном Кургане? Они начисто выжгли свои таланты. Еще две странным образом потеряли память: например, они позабыли людей, которых знали годами, или простейшие заклинания – но помнят все остальное. Кажется, четверо братьев сильно пострадали, но они, конечно же, не дают нам себя осмотреть. Хотят дождаться своих Целителей.

– Тебя ведь тоже магия изменила, разве нет? – спросил я и убрал назад один из ее ярко-рыжих локонов, думая, что найду белый. Мне казалось, раньше я точно его видел.

Ви затрепетала, прикрыла глаза и подалась ко мне, повернув голову так, что моя ладонь коснулась ее щеки. Лишь тогда я вспомнил, что волосы трогать не стоило.

– Ой… э-э-э, прости! – выпалил я. Отдернул руку.

Ее глаза распахнулись, и она тоже отпрянула от меня.

– Нет, ничего, – сказала она, выдавив улыбку и не встречаясь со мной взглядом. Мне показалось, что ей стало стыдно, хотя это я повел себя как последний осел.

Со мной трудно дружить.

– Да, – наконец ответила она. – Целители говорят, что со мной все в порядке, не считая волос. Да и с ними тоже ничего страшного не случилось. Так, могу теперь один маленький фокус показать. Сложно жаловаться, когда другие по-настоящему пострадали. И никто до конца не понимает почему. Возможно, дело в разнице между тем, сколько каждый из нас пытался сделать, и тем, сколько у нас имелось таланта. Не знаю. – Я не мог понять, о чем она. Что еще за «маленький фокус?» Но не успел я спросить, как Ви сказала: – Так у тебя никаких проблем не было?

– Каких только не было, – ответил я, попытавшись улыбнуться. – Но таких, магических, – нет.

Она приняла эту ложь.

Мое тело исцеляется само по себе. Нет причин думать, что и разум со временем не сделает то же самое. И я уверен, что не забыл ничего важного.

Наконец Ви убрала руку от моей. Тогда я не понял почему, но она явно была расстроена – не то моей глупостью, не то, как я теперь вижу, очевидным отказом.

Ви, похоже, немного развезло от вина. Она села, свесила ноги над пропастью и стала беспечно болтать ими.

– Логан уговорил Дженин поехать с ним. Мы не знаем как. Сестры разделились во мнениях – кто-то считает, что он поступил правильно, другие – что нет. На ее душе явно осталась какая-то рана, которую не исцелить нашей магией. Наверное, они у всех нас есть. – Ви протянула мне бурдюк с вином. – Посидишь со мной?

– А близнецов сестры осмотрели? – спросил я. Мне было пора идти к следующей точке моего маршрута, но, несмотря на всю неловкость, я хотел остаться с ней. От ее присутствия мне становилось все теплее, а боль уже почти ушла.

– О, их они осматривали вдоль и поперек. Дженин только этого и хотела. Ты разве не слышал? Она боится, что магия им как-то навредила. То есть король-то просил нас приехать, чтобы мы осмотрели королеву, но ты видел, в каком она состоянии? Мы не хотели ее обидеть и решили для виду осмотреть всех. И… мне не стоило тебе об этом рассказывать.

Я хохотнул, наконец почувствовав себя свободнее. Отхлебнул из бурдюка. Да, кажется, тогда я и сделал первый глоток. Никаких запахов не почувствовал. А если и был какой-то лишний аромат, наверное, я мог принять его за духи Ви?

– Но это же смешно, разве нет? – сказал я. – Сама посуди, Дженин не принимала участия в том, что мы сотворили в Черном Кургане, и никто из нас не хотел навредить ее нерожденным малышам.

– Все не так просто, – возразила Ви.

– Почему нет? Всей магией управлял Дориан. Одно дело, если кто-то вырастил в городе цветы или приглушил огни, но Дориан же тогда еще не сошел с ума… и он ни за что не позволил бы кому-либо навредить женщине, которую он любил. Или его собственным детям.

– И все же, Кайлар. Ты навряд ли понимаешь, как действует такая мощная магия, но…

– Это еще что значит?

Она вздохнула.

– Я не пытаюсь принизить твои знания, Кайлар… Я лишь говорю, что сестры напуганы. Помнишь, что натворил Неф Дада с халидорцами? Сестры думают, что одно лишь его колдовство могло нарушить хрупкое равновесие магических сил, которое установилось по всему миру в стародавние времена. Существуют разные… древности, барьеры и врата, которые держатся почти что на волшебных соплях. Призвав стольких чудовищ, Неф мог что-то повредить или разрушить. Да и мы, вероятно, немало покрушили, когда уничтожали его армию и возводили город. Такие магические всплески наверняка вызовут новые потрясения и непредвиденные последствия. Мы этого не хотели, но сестры считают, что наши чары пробудили разных тварей из ночных кошмаров.

– Это мы-то пробудили тварей? Да мы же перебили тварей, которых пробудили другие. Тысячи и тысячи тварей! И сестры хотят сказать, что мы поступили плохо? Хотят обвинить нас в…

– Никто не говорит, что мы поступили неправильно. Сестры просто жалеют, что мы не нашли менее топорного способа.

– Они прямо так вежливо и сказали, да? – оскалился я.

– Ну, нет, – признала Ви.

«Типичная Часовня», – подумал я, но впервые за ту ночь смог удержать рот на замке и не сказать этого вслух.

– Попросили бы Дориана помочь вам, – сказал я, полушутя.

– Что?

– Фейр рассказывал, что одно время Дориан был потрясающим Целителем. Когда он впервые напророчил себе потерю рассудка, то понадеялся, что в школе Целителей его научат, как исцелить собственное сумасшествие. Очевидно, с этим у него не сложилось, но, может, его знания помогут Дженин. Его и уговаривать не придется, чтобы ей помочь.

– Да, пожалуй, – с сомнением сказала Ви. – Но после всего, что между ними было? И потом, он сейчас не в сознании. И ни разу не приходил в себя за то время, что мы были здесь…

Я услышал в ее голосе вопрос, но не захотел пересказывать разговор с Дорианом, и поэтому сказал:

– Знаешь, я вчера держал на руках Кирна, и, наверное, мне просто почудилось, но… – Я отхлебнул из бурдюка, подбирая слова тому, что я тогда почувствовал.

Вдруг по лицу Ви пробежала тень ужаса. Она резко принюхалась, а затем с поразительной быстротой врезала мне по лицу. Бурдюк вылетел из моих рук, брызнуло вино, и мой рот начал наполняться кровью.

Я отпрыгнул назад, готовясь защищаться, но Ви в ту же секунду пошатнулась и рухнула на край крепостной стены.

Я едва успел схватить ее, не дав свалиться вниз, а стоило мне оттащить ее от края, она сказала:

– Вино. Кайлар, вино отравлено!

Ви сунула пальцы в рот, надавила, ее вырвало. От слабости она упала на колени, потом ее вырвало снова.

Лекарства у меня не было. Я не мог ей помочь. Мог только отнести внутрь, позвать на помощь…

Близнецы! Раз кто-то попытался отравить меня…

Я побежал. Может быть, нужно было поступить иначе. Может быть, мне следовало сначала понять, чем нас отравили, спросить у Ви, что она почувствовала, самому понюхать отраву или сунуть пальцы в рот, как это сделала она, но я мог думать лишь об одном – что нужно скорее найти близнецов.

Я добежал до главной башни, но, когда прыгнул на ее крышу, сквозь меня прошла черная волна. Тогда я не понял, откуда она взялась – изнутри меня или снаружи, – но внезапно мой талант пропал.

Мои мышцы ослабли, став обычными, человеческими, и вместо того чтобы приземлиться на крышу, в пяти-шести шагах от края, я даже не долетел до нее. Всем телом я врезался в парапет, ударился лицом сначала о руки, которые выставил перед собой, затем о стену; от удара у меня из легких вышибло воздух, ребра затрещали, я попытался зацепиться пальцами за кладку. Мои ноги по инерции пролетели дальше, под вынос крыши, и мои руки сорвались с твердых камней. Я полетел вниз…

…И растянулся спиной на балконе, о существовании которого даже не подозревал.

Пошатываясь, я поднялся на ноги. Мои сломанные ребра болели, лицо было разбито в кровь, но и этого было мало – еще я одурел от яда. Мак, смешанный с чем-то сладким и более смертельным? Нужно же было скрыть горечь, хотя новый бурдюк помог бы скрыть запахи. Трехкосточник? Нет, я все еще чувствую кончики пальцев. Болежар? Что ж, если скоро начну потеть, то это он. Вороний глаз? Дороговат, наверное, да и я все еще жив.

Я протянул руку к двери балкона. Та была заперта.

Секунду я стоял, одурманенный и растерянный. «Что же мне теперь делать? Ой, я же выпил яду, так что, наверное…» Я последовал примеру Ви и сунул в рот пальцы. С некоторыми ядами от этого может стать только хуже, но съесть уголь я не мог – с собой его у меня не было, – а добраться до моей сумки с противоядиями я бы вряд ли успел.

Сплюнув желчь, я провел рукавом по моему заплаканному, замызганному лицу. Затем я изо всех сил навалился на дверь, чтобы сорвать ее с петель.

Вот только та не поддалась. Мой талант пропал, а вместе с ним исчезла и вся магическая сила.

Я с большим трудом вскарабкался обратно на крышу. Меня тошнило, мир крутился вокруг каруселью, но я все же подобрался к световому фонарю над яслями. Споткнувшись, упал на витражное стекло и заметил внизу распростертое тело кормилицы. Она была не то без сознания, не то мертва.

Я вытащил кинжал и шарахнул навершием по стеклу.

Один удар – оно треснуло, второй – рассыпалось вдребезги.

Мое падение завершилось гораздо лучше, чем я смел надеяться. Я не порезался о стекло и даже не проткнул самого себя кинжалом. Ударившись об пол, я перекатился. Кажется, ничего не сломал. То есть больше ничего не сломал.

На кормилицу я внимания не обратил, в тот миг ее судьба меня не интересовала. Едва сумев встать, я двинулся к колыбелям, на ходу выискивая опасность. Дверь была распахнута, но за ней я никого не слышал. Да и не мог, наверное, услышать. Мне было очень дурно. Голова кружилась, кровь затекала из сломанного носа в рот, которым я тяжело дышал, и струилась по подбородку. Крови было много.

Первая колыбель оказалась пуста. Во второй лежал ребенок, тихо и неподвижно. Что это значило?

«Прошу, пусть окажется, что ты спишь, – думал я. – Только не умирай, пожалуйста».

Кроха был запеленан и лежал на боку. Я склонился над колыбелью, повсюду накапал кровью. Мне было не понять, дышит он или нет.

Я поднял его. Веки малыша Кейдана затрепетали и поднялись.

Я испустил огромный вздох облегчения. Из моего разбитого носа брызнуло облачко крови, но, к счастью, на малыша она не попала. Я провел большим пальцем по мягкому пушку его волос. Он посмотрел мне в глаза.

Что-то нахлынуло на меня с огромной силой, такой же, как в день, когда я оказался связан с черным ка'кари.

Дженин не сошла с ума. С этим малышом и в самом деле творилось что-то чрезвычайно магическое.

– Что здесь происходит? – послышался позади меня женский голос. – Прошу вас, не… Лорд Стерн?

Я повернулся и увидел вторую кормилицу. Она была объята страхом, не то из-за меня, не то из-за крови, и непрестанно поглядывала на женщину, которая лежала на полу без сознания. Однако она нашла в себе мужество переступить порог, забрала у меня ребенка и, что-то тихо приговаривая, стала успокаивать его – или меня. Затем она оглядела малыша, убедившись, что он в порядке.

– Вся кровь моя, – сказал я, едва удерживаясь на ногах. Мне пришлось вцепиться руками в борт детской кроватки. – Потяните за веревку, поднимите тревогу… – Но она уже сама шла в угол, к веревке. – Кто-то…

Я никак не мог понять, что произошло. Почему один ребенок остался здесь, а второй исчез? Повезло? Или его забрали на ночное кормление? Но, судя по лежавшей на полу кормилице, это было не так.

Служанка не успела подойти к веревке и ударить в колокол. В последний момент в комнату ворвался огромный мужчина в темных одеждах, который ударил ее по руке. Затем он зажал ее шею локтем с такой силой, что она чуть не выронила ребенка.

Сопротивляться ему она не могла. Даже если бы в ее руках не было малыша, нападавший был огромен. Он быстро глянул на меня, удостоверился, что я не представляю угрозы, а затем протащил ее на другой конец комнаты, к кроватке второго ребенка. Заглянув в нее, он выругался.

Я собрал в кулак всю волю, чтобы заставить мое тело исцелиться… но этого не произошло. С каждой секундой я чувствовал себя все хуже.

Оттолкнувшись руками от кроватки, я встал. Пошатнулся.

– Рефа'им! Ты зашел слишком далеко, – сказал я.

Он замер, его губы медленно растянулись в улыбке.

– Слишком? О, Кайлар. Я ведь не просто спасаю это дитя. Думаешь, я зашел далеко? А я готов пойти гораздо дальше. Вопрос в другом – готов ли ты?

– Готов на что?

– Ты хорошо умеешь обращаться с этим ножом? Я слышал о тебе множество поразительных историй, но пока ты меня что-то не впечатлил.

– С каким ножом? – У меня не было при себе ножа. Кинжал я выронил, когда упал, и увидел его только теперь, но он лежал очень далеко. Зато ко мне в руку стекся ка'кари.

– С тем, который ты собираешься в меня бросить, – сказал Рефа'им. – Метко бросать ножи гораздо сложнее, чем думают многие, не правда ли? И ты, скорее всего, попадешь не в меня, а в эту девчонку.

Он уже повернул служанку ко мне, закрывшись ею. В его руке был нож, который он приставил к ее горлу. У меня осталась лишь одна возможность спасти ее – я должен был сделать бросок снизу, под таким углом, чтобы клинок пронзил его горло и вошел в ствол головного мозга. Достаточно попасть в этот драгоценный треугольник, и человек мгновенно обмякает. А если ударить в любое другое место, то перед смертью он еще успевает побрыкаться и побороться, покалечив на пути к черным вратам других людей.

Одурманенный, с почти двоящимся зрением, я сомневался, что смогу попасть хотя бы в Рефа'има, не говоря уже о столь маленькой мишени. Да и проблема была не только в точности. Чтобы выпустить стрелу из арбалета, хватает и доли секунды, а на бросок ножа времени нужно больше. Не очень много, но пока я совершал бы движение, Рефа'им мог успеть среагировать, пригнуться, сдвинуть девушку.

Служанка была высокой. Ее шея закрывала шею Рефа'има. Мне было нужно, чтобы она пригнулась в определенный момент – но она, встретившись со мной взглядом, тут же отвела глаза и уставилась на малыша. Из ее глаз капали слезы, и она оцепенела от ужаса. Увидеть мой сигнал раньше Рефа'има и вовремя упасть на пол служанка точно не смогла бы… да и не ждала она от меня никакого сигнала.

Мои шансы – и ее тоже – из крошечных превратились в почти ничтожные.

– Считай, она уже мертва, – сказал Рефа'им. – Ты же наверняка догадываешься, что я убью ее, когда буду уходить, верно? – Он приподнял руку и опустил ее ворот. Девушка всхлипнула. – Ударишь сюда? Сквозь мягкую плоть ее шеи, прямиком в мою? Другой возможности у тебя ведь нет, правда? И потом, разве она так важна? Ее жизнь в обмен на жизнь принца? Она, наверное, и клятву давала, ставить благополучие близнецов превыше собственного! Считай, она сама предложила расстаться с жизнью, ты ничего у нее не отнимешь.

– Пожалуйста, – выдавила служанка и заплакала.

– Видишь? – спросил лорд Рефа'им. – В этом весь ты, Кайлар. В одну секунду ты совершаешь зверства, а в следующую не готов избавить от мучений умирающую девушку, даже когда на карту поставлено все… ведь, по-твоему, так поступать неправильно. Как ты смешон. Твои моральные принципы противоречивы, и потому ты сам – слаб.

Он был прав. Малыша получилось бы спасти лишь в одном случае – если бы я смог убить Рефа'има, пожертвовав при этом служанкой. Или не убить, а хотя бы задержать, дать возможность мне или кому-то другому… в общем, неважно – чтобы его остановить, я должен был лишить жизни девушку.

Но Рефа'им не стал ждать, когда я приму решение. Он как бык ринулся вперед, вдавил в меня кормилицу, и в последнюю секунду его длинная рука взметнулась вверх. Правой ладонью он отвесил мне могучую затрещину, попал по щеке, шее и уху, и чуть не вывихнул мне челюсть.

От удара я рухнул на пол.

Наверное, я ненадолго потерял сознание, потому что сразу за этим увидел, как Рефа'им отдает перемазанный моей кровью сверток другому человеку в плаще и капюшоне.

– Иди, – сказал он. – Я догоню.

Передо мной на полу умирала кормилица, вокруг нее растекалась лужа крови. Пока я лежал, Рефа'им перерезал ей горло.

Глаза девушки были распахнуты, она часто дышала, но, стоило мне встретиться с ней взглядом, ее дыхание замедлилось, а глаза потускнели. Служанка потеряла сознание, а кровь продолжала выплескиваться – тело упрямо желало жить и качало, качало кровь, расширяя лужу и пытаясь подпитать мозг, которому было уже не суждено проснуться.

– Две минуты. Не больше, – прошептал человек в плаще. Он был худым, но я не мог понять, мужчина это или женщина.

Я понимал, что нужно шевелиться. Ясли были большими: несколько удобных кресел, в которых кормили малышей, яркие узоры на стенах, большое окно со ставнями, двери – все закрыты, кроме одной, в которую вышел похититель.

Но важнее всего были веревки с колоколами, которые висели в углу. Некоторые призывали прислугу, один поднимал тревогу. Хотя, наверное, тревогу можно было поднять любым колоколом, если подать правильный сигнал.

Я приподнялся на локте, прикидывая, хватит ли мне сил.

И чуть не лишился сознания. Интересно, от потери крови или от яда?

После этого я едва сдержался, чтобы меня снова не вырвало.

Наверное, я только навредил себе, удержав отраву внутри, но мне нельзя было ни на секунду проявлять бессилие, а о здоровье я мог подумать и потом.

Когда я поднял голову, великан Рефа'им шагнул ближе, и угол между веревкой, мной и ним стал уже. Он словно насмехался надо мной, не отрезал путь к колоколам, но показывал, что добраться до них будет крайне сложно.

Даже невозможно, учитывая, в каком я был состоянии.

Лорд Рефа'им откинул капюшон.

– Знаешь, Кайлар, ночной ангел, – произнес он, – я обескуражен тобой. Поистине обескуражен.

– Да ну? Значит, между нами все-таки есть что-то общее, – сказал я, гадая, отзовется ли мой талант теперь. Обычно мое тело избавляется от яда быстро, и я едва успел пригубить отравленное вино, когда Виридиана выбила бурдюк из моих рук. Возможно, она меня спасла. Возможно, она дала мне шанс.

Рефа'им сказал:

– Ты зарабатываешь на хлеб тем, что убиваешь людей, и даже не осознаешь, что ты – чудовище.

– Справедливо. И так убедительно слышать это от тебя, стоящего над телом невинной девушки, которую ты только что убил, – ответил я.

– Ты считаешь меня злодеем, – недоверчиво произнес он. – А что бы ты сделал ради того, чтобы спасти тысячи жизней, Кайлар? А целый мир? Думаю, ты бы совершил деяния и похуже.

– Спасти целый мир? Так ты, получается, на стороне добра, – сказал я, вставая на четвереньки и снова бросая взгляд на веревку с колоколами. – Неужели это значит… – Я скривился, притворившись, что мне больно.

Ну, не совсем притворившись. Я опустил голову и, сделав несколько натужных вдохов, попытался понять, что произошло с ка'кари. Слышал ли он меня? Мог ли сделать то, о чем я просил?

До меня донесся звон – Рефа'им достал из ножен меч.

– Неужели это значит, что мы будем драться честно? – Я посмотрел на его стойку. Он принял заднюю, «длинный хвост», чтобы скрыть длину своего клинка и заставить меня опрометчиво кинуться на него. Напрасно – я всегда первым делом примечаю оружие. Я уже видел, что меч у Рефа'има выкован под стать его могучему торсу и длинным рукам, так что «хвост» у него и в самом деле длинный.

Рефа'им улыбнулся и указал подбородком на тревожную веревку. Он отчетливо понимал, что я собираюсь сделать.

Так уж ему казалось.

– Драться честно? – сказал он. – С ночным ангелом? – Рефа'им переменил стойку, и поначалу я подумал, что он надо мной издевается – фронтальная стойка, или «корона», очень уж похожа на воинский салют. Опытные мечники все время меняют стойки; дают сопернику продумать атаку на текущую, после чего принимают новую, и снова меняют, и снова; сеют сомнения, ищут слабости, крадут инициативу. Без оружия или, если повезет, с кинжалом, я вряд ли мог одолеть умелого мечника. Если бы получилось приблизиться к Рефа'иму, не оказавшись нанизанным на клинок, то, возможно, я сумел бы его обезоружить…

– А что – сейчас же преимущество на твоей стороне, – сказал я, шатаясь, словно пьяный, а Рефа'им опять принял новую стойку, «леопард». Перехватив меч посередине, он пожертвовал дистанцией, но превратил клинок в мощный рычаг. Поскольку у меня меча не было, он все равно мог достать меня раньше, чем я его; а из-за того, что теперь Рефа'им держался за меч обеими руками – за эфес и за клинок – любая попытка обезоружить его превратилась из сомнительной в самоубийственную.

Но я думал, что мой талант отзовется. Наверное.

Шанс у меня был только один. Один.

– О, Кайлар, ты же все должен понимать. Я сказал, что я – не злодей. Но и добрым героем не назывался.

Мы пришли в движение одновременно. Он сделал выпад мне наперерез, чтобы оказаться между мной и колоколами. Но я прыгнул к окну.

Стекло разбилось, когда мой талант вырвался наружу – однако я надеялся на всплеск посильнее. Я врезался в запертые ставни, всем весом навалился на них, но они не распахнулись, хотя и выгнулись наружу.

Рефа'им сориентировался и сделал второй выпад в мою сторону.

Я проскользнул в щель под выгнутыми ставнями за миг до того, как острие меча пронзило их.

От удара ставни наконец распахнулись. Вместо того чтобы просто упасть вниз, я полетел кувырком.

Этажом ниже я зацепился ногами за ограждение балкона, но не успел перенести на него вес и рухнул вниз.

Извернувшись, я успел ухватиться за поручень кончиками пальцев… и сорвался, но этого хватило, чтобы качнуться чуть ближе к стене, врезаться в ограждение нижнего балкона и повалиться на него, хрустя ломающимися костями и истекая кровью.

В следующую секунду я перекатился на спину, уставился в ночное небо и подумал, что, как только смогу сделать полноценный вдох, надо будет понять, насколько сильно меня покалечило. Тогда же я заметил наверху движение.

Двумя этажами выше лорд Рефа'им высунулся из сломанного окна. Его ладонь начала наполняться красно-черным пламенем, но оно вдруг затрещало и с хлопком погасло. Он гневно глянул на руку, снова попытался. И магия опять подвела его. Рефа'им попробовал наколдовать что-то еще, но смог исторгнуть лишь сноп искр, от которых сам же и отшатнулся.

Рефа'им исчез, затем снова появился и, держа что-то в руке, перегнулся через подоконник. Он быстро хлестнул рукой, и я не понял, что он делает, пока не услышал громкий стук – что-то врезалось в балконный поручень рядом со мной.

Кинжал отскочил от поручня и, сверкая, улетел куда-то в ночь.

Я учился метать кинжалы – этот бросок был невероятно точным.

Я снова увидел, как он выглядывает, прикидывает расстояние и готовится сделать еще один бросок.

Я попытался откатиться в сторону… и не смог.

Второй клинок врезался рядом с моим плечом и отскочил в меня, но не порезал – по крайней мере, я ничего не почувствовал.

Рука Рефа'има снова потянулась к поясу, но ничего не нащупала. Кинжалы закончились.

Я заморгал, отгоняя наступающую черноту, и увидел, как он держит в руках меч, явно размышляя, стоит ли бросать его с такой высоты.

Метнуть кинжал непросто, но точно метнуть меч на таком расстоянии почти невозможно. Будь я на месте Рефа'има, то решил бы, что не стоит и пытаться, лучше поберечь меч.

Но я был на месте мишени и чувствовал себя не так уж уверенно.

Впрочем, броска я так и не увидел. Потерял сознание.

Уже потом слуги шепотом рассказали, что, когда меня нашли, меч торчал из мрамора – да, он вонзился в мрамор, – совсем рядом с моей шеей.

Глава 18
Рвущиеся узы

«Зачем я только дала Кайлару то вино, – подумала Ви. – Это я виновата. Во всем, что случилось».

Она сидела, смотрела в пустоту и думала, что почувствует, когда на страницах дневника Кайлар наконец догадается о ее предательстве. Но по большей части Ви просто смотрела в пустоту. Наконец, тряхнув головой, она встала и подошла к маленькому окну библиотеки, в которое храбро заглядывало сияющее солнце.

Многоэтажная Часовня располагалась в плавучей статуе-острове, именуемой Белым Серафимом. Библиотека размещалась на верхнем этаже, но из окна не было видно ни озера, ни окружавших его великолепных гор – окно располагалось в стене высоко и было нужно не для любования видами, а чтобы правильно освещать читальный зал.

Виридиана не ходила на завтрак и провела здесь уже столько времени, что, наверное, пропустила и обед, поэтому она решила сбегать вниз и перехватить что-нибудь, пока кухни не закрылись. Не успела она миновать и первый пролет, как старое чутье подсказало, что ее преследуют. Сестры, которые шли за ней, хорошо притворялись… или вообще шли не за ней. Несмотря на то что Ви могла опоздать и лишиться еды, она направилась в обеденный зал обходным путем. Одна из преследовательниц двинулась следом, но потом прошла мимо обеденного зала, будто оказалась рядом по чистой случайности. Учитывая, сколько сестер проживало в Белом Серафиме, это было вполне вероятно. Но и опытные в слежке люди поступили бы так же. Когда Ви вошла в зал, другая замеченная ею сестра уже сидела за столом, причем так, чтобы видеть все входы и выходы. На Виридиану она даже не взглянула.

Встревожившись, Ви набрала еды и пошла к подругам, которых увидела поблизости. Те, с кем она вместе училась, с искренней радостью пригласили ее сесть к ним. Их ряды поредели, но не из-за войны, а из-за успеха. Трое ее ближайших подруг и верных помощниц согласились принять завидные должности и уехали далеко-далеко. Две перед тем, как согласиться, даже просили ее разрешения – ее разрешения! – будто она была их командиром. У Ви не было причин отказать им. Войны пока что не предвиделось. Старые Алитэрские соглашения запрещали учить боевых магов, и, хотя Часовня с радостью отправила Ви и ее товарищей сражаться в Черный Курган, теперь, когда чудовища были повержены, боевые чародейки стали для них позором.

– Ты пойдешь на всеобщее собрание? – спросила Гвен. Она была маленькой, мускулистой и неумолимо жизнерадостной, даже несмотря на глубочайшую рану на плече, от которой ее рука почти перестала работать. Рану она получила в Черном Кургане, сражаясь с красным чудовищным насекомым. Гвен сумела самолично расправиться с буулгари, прикончила тварь ее же собственными лапами-серпами, похожими на лапы богомола. Перед этим чудовище успело перебить нескольких сестер и полдюжины солдат. Остальные дрогнули и сбежали. Но только не Гвен. И она до сих пор не покинула отряд Виридианы, численность которого неумолимо сокращалась.

– Под самый конец, наверное. Мне дали большое задание, нужно его выполнить, – сказала Виридиана. – Как проходит твое лечение? – Ради исцеления ее подруге нужно было укреплять атрофирующиеся мышцы плеча, отделять их от рубцовых тканей, которых образовалось очень много, и с помощью магии снова соединять друг с другом – и так до тех пор, пока каждый слой мышц не станет совершенно здоров. Чтобы убрать рану полностью, Целительницам приходилось работать с каждым слоем в отдельности – они отрезали мышцу от шрама, убирали рубцовую ткань, натягивали мышечные волокна на магическую решетку, соединяли их, а затем оставляли, чтобы они срослись естественным путем. В промежутках между сеансами Гвен приходилось ежедневно выполнять болезненные упражнения, чтобы мышцы не атрофировались от бездействия. Тем не менее Гвен никогда не жаловалась.

– Сестра Ассаен говорит, нужно еще около сорока сеансов – то есть двадцать недель, если я продолжу делать упражнения. Говорит, кожа у меня «странно рубцуется» из-за моей «заморской крови».

Ви нахмурилась. Гвен унаследовала от ладешских предков темную кожу, но ее семья уже несколько поколений жила в Уэддрине. Похоже, выпуклые рубцы были редкостью даже среди ладешцев. У целителей на континенте не хватало опыта, чтобы справиться с ними.

– Она просто злится от собственной некомпетентности и срывается на тебе. Может, среди приехавших на всеобщее собрание сестер есть Целительницы получше, как думаешь?

– Я уже поспрашивала о них. Вопрос в том, прислушается ли сестра Ассаен к чьим-либо советам. Если совет даст не Рабыня, то может быть. Но все не так уж и плохо. Ее целительство действует. Медленно, но, будь я не в Часовне, уже осталась бы без руки. Ничего, поправлюсь.

– Мы поможем, – сказал кто-то, и все за столом согласились осторожно расспросить сестер о Целительницах. Ви стало теплее на душе, когда она увидела, как остальные друг друга поддерживают.

– А что же ты? – спросила Гвен. – Тебе что-нибудь нужно?

– Носовой платок, тряпичная кукла, одеяльце, и если не заплакать все-таки не получится, то маковое вино, да побольше, – сказала Ви и на последних словах улыбнулась пошире, чтобы сделать вид, что она шутит.

Никто не засмеялся. Все, кто сидел за ее столом, притихли. И все уставились на нее.

– Ты никогда не плачешь, – сказала бледнокожая, темноволосая Саррен.

– Дело в задании, которое мне дали, – ответила Ви. – Оно настолько скучное, что плакать хочется. – Кое-кто переглянулся; те, кто знал ее похуже, покосились на тех, кто знал ее лучше. Не давая им пуститься в расспросы, Ви сказала: – Кто-нибудь видел Ули?

Саррен ответила:

– Она заглядывала сюда недавно. Сказала, что хочет передать тебе конспект последней лекции по «Становлению современных правительств». Кажется, они только начали разбирать модайское.

Остальные застонали. Худая, гибкая Эрикс произнесла:

– Хуже темы не найдешь. Честное слово, там на четырнадцать королей из двух династий нашлось всего три имени, поэтому все лекции проходят примерно так: «Зильпац Великий, который правил во время Второго Междуцарствия – не путайте с его тезкой-прадедушкой, который правил во время Первого».

Остальные женщины рассмеялись.

Все они уже давно отучились в начальных классах. Но Виридиана, по утрам тренировавшая женщин на десять-двадцать лет старше ее, вечерами ходила на лекции с двенадцатилетними девочками, которые знали намного больше, чем она. Старшие сестры – даже ее подруги – часто забывали, насколько их жизни отличались от той, что вела она.

И все-таки здесь Ви была среди друзей, пусть даже самых близких Часовня отняла у нее своими интригами… однако даже друзьям она не могла рассказать о книге. Ви пообедала, нашла предлог, чтобы уйти, и, искренне улыбаясь, попрощалась… но на сердце у нее все равно оставалось тревожно.

Сестра Аяйя Мегана грозила, что Ви попрощается с Часовней, если не найдет тело Кайлара, однако ей чудилось, что узы Сестринства уже рвутся прямо у нее в руках. Здесь жили те, кого Ви любила и кому могла доверить собственную жизнь.

Ее внезапно пронзила острая боль, которую она не пожелала назвать предчувствием. Она уже потеряла Кайлара. Неужели ей суждено потерять и остальных?

Глава 19
Труднее невозможного

«Мне приснился очень странный сон».

~– Тот, в котором тебя поколотили, как дешевую отбивную?~

«Так это был не сон, да? Знаешь, мне бы там пригодилась твоя помощь».

Я лежу в незнакомой кровати и несколько секунд размышляю над тем, что слишком уж часто оказываюсь в таком положении. И ведь ни разу не было так, чтобы я просто перебрал выпивки и закончил вечер с красивой девушкой.

Хотя…

Теперь мне вспомнились другие сны, настоящие сны. В одном я видел Ви. Несколько секунд я наслаждаюсь воспоминанием, но затем меня пронзает старое, хорошо знакомое чувство вины. Нельзя смотреть такие сны про подругу твоей жены. И мне бы не снилось ничего подобного, если бы я по-настоящему любил Элену. С тех пор как ее не стало, не прошло еще и шести месяцев.

~– Прошло уже восемь.~

«Что-что?» Ой. Наверное, и правда восемь.

Со временем мне ведь должно стать легче, разве нет? Так почему же не становится?

Я сажусь, пытаюсь отогнать эти мысли и оглядываю комнату. Я не в темнице, это уже хорошо. Судя по мрамору и дереву, я где-то во дворце.

Для меня приготовлена чистая одежда, а рядом, на прикроватном столике, лежит записка, на которой рукой Мамочки К выведено мое имя.

Я одеваюсь.

У меня много странных особенностей, но самая необычная связана с тем, как исцеляется мое тело. Когда я просыпаюсь после тяжелого ранения, я не просто здоров – я чувствую себя замечательно. То есть лучше, чем после обычного крепкого сна. Как-то это неправильно, да? Я знаю, что мое тело израсходовало уйму магических сил. Я должен чувствовать себя ужасно, быть выжатым как лимон.

Но нет. Мой сломанный нос идеально выправлен, синяков не осталось, и, даже несмотря на отравление, я чувствую себя чудесно. А лучше всего то, что, будучи без сознания, я не попал в Преддверие Таинства и не встретился с Волком, то есть не умирал и не воскресал. Выходит, на этот раз я могу не беспокоиться о бессмертии и о том, чего оно мне стоит.

Наконец я беру в руки записку.

Близнецы похищены. Хороших зацепок нет. Насколько знаю, Виридиана жива. Целительницы увезли ее обратно в Часовню. Прошу незамедлительно явиться ко мне с докладом.

Г. Г. Т., регент

«Г. Г. Т.» сбивает меня с толку. Я таращусь на буквы, не в состоянии осмыслить другие новости. Герцогиня Гвинвера Торне, а не «М.К.» – Мамочка К, – как я ожидал.

Опять. Люди меняются у меня на глазах. Зачем вообще было подписываться? Понимает же, что я узнаю ее почерк. Наверное, хотела напомнить мне, какое положение мы теперь занимаем. Но почему «регент»?

Ах да, чтобы я не забывал о том, что Логан в свое отсутствие назначил ее главной.

Логан. Дети Логана. Ох, чтоб мне провалиться. На меня накатывает волна дурноты, настолько сильная, что я снова сажусь на кровать. Я же должен был их защитить. Логан мне доверял.

За окном ночь. Я не знаю, сколько прошло дней. Вот и недостаток моего чудесного самочувствия – когда я получаю серьезные раны, то потом очень долго сплю.

Надеюсь, не слишком долго. У меня внутри все сжимается.

Боги, нет. В моем сознании мелькает череда воспоминаний: схватка, падения, Логан, Дженин, уверенная, что я все испорчу, снова Логан, и этот шлюхин сын лорд Рефа'им. Он наверняка уже сбежал, и если я хочу его поймать, то дорога каждая секунда, а я неизвестно сколько провалялся без сознания. Мне становится тошно от собственной беспомощности.

Впрочем, существует только один способ быстро выйти на след – поговорить с Мамочкой К. Я кладу руку на дверной засов, но слышу в коридоре голос. Жду, когда некто пройдет мимо и шаги стихнут.

У меня нет желания ни с кем разговаривать. Отвечать на чьи-либо вопросы или препираться со стражниками, которые хотят как лучше, но вообще не представляют, что они делают. Я прошу ка'кари растечься по моей коже и становлюсь невидимым.

Подойдя к покоям Мамочки К, я заглядываю в приоткрытую дверь. Она одета в пеньюар, уже приготовилась лечь спать, но вместо этого, как обычно, сидит за столом и читает письма с докладами. Кажется, я ни разу в жизни не видел, чтобы Мамочка К отдыхала. Наверное, только так можно вылезти из грязи и попасть в королевский дворец – прикладывать невообразимые усилия за закрытыми дверями, чтобы на публике казалось, что тебе все дается легко.

Я стучусь в дверь, снимаю невидимость и вхожу внутрь.

Едва дверь захлопывается за мной, отрезав нас от остального мира, Мамочка К откладывает перо и произносит:

– У нас есть подозрения, но что случилось, видел только ты. Что можешь рассказать?

– Спасибо, я, как ни странно, в добром здравии. Ну да ладно, давай сразу к делу. Ви жива? Дети в порядке? Я долго спал? – спрашиваю я.

Она сверлит меня суровым взглядом.

– Лорд Рефа'им, – отвечаю я. – И как минимум один прихвостень.

Она хлопает глазами, и до меня с удивлением доходит, что Мамочка К не знала, кто организовал похищение, или не была в этом уверена. Я почти что наяву вижу, как ниточки в ее голове за несколько секунд сплетаются в новый гобелен, но она уже говорит:

– Как вышло, что он чуть не убил тебя?

– Ви и меня отравили. Чем-то, что помешало моему таланту. – Я хмурюсь. Так ли это? Скорее всего. Я вдруг жалею о том, что перестал надиктовывать происходящее моему ка'кари, ведь иначе я смог бы прослушать запись и выяснить, что произошло. Нужно будет как можно скорее вспомнить все подробности. – Она… выжила? – я стараюсь задать вопрос равнодушно, но слегка запинаюсь.

Мамочка К, естественно, замечает. Она все замечает. Но вместо того чтобы указать на запинку, она говорит:

– Когда я справлялась о ней, она была еще жива. Угрожает ей что-то или нет, я не знаю. Сестры повезли ее обратно в Часовню. Либо она уже достаточно здорова и хорошо перенесет поездку, либо она на волосок от гибели, и ради ее спасения им пришлось рискнуть и отправиться в путь. Сестры хотели, чтобы ею занялись их лучшие Целительницы.

– Мне казалось, что те, кто приехал проверить Дженин, и были лучшими.

– Я спросила о том же. Они сказали, что сюда приехали не все лучшие. В случае с Виридианой сестры хотят просить помощи у старейших Целительниц, которые настолько дряхлы и немощны, что не могут покидать Часовню.

– Думаешь, они сказали правду? – спрашиваю я.

– Я думаю, что они прислали верховному королю Джайру хороших Целительниц, возможно, даже очень хороших, но самых лучших они оставили дома, в безопасности. По дипломатическим причинам сказать об этом прямо они не могли.

– Выходит, ей сильно досталось, – говорю я.

Мамочка К едва заметно пожимает плечами, и я понимаю, что она хочет сказать: «Сколько людей умерло у нас на глазах, Кайлар? В таком уж мире мы живем».

– Ви сказала, что вино ей дал кто-то из слуг. Отравленное вино, – говорю я.

– Она не говорила, когда это случилось? – спрашивает Мамочка К. – Самого слугу не описывала?

Я роюсь в памяти, но не могу вспомнить.

– Кажется, нет. Она была в сознании?

– Нет. И выглядела плохо, поэтому я позволила сестрам забрать ее. Учитывая, сколько прислуги погибло или пропало, рассчитывать на эту зацепку нам не стоит. Тем не менее я сделаю все возможное, чтобы выяснить, где была и с кем говорила твоя подруга той ночью.

Выходит, мы в тупике.

– Сестры, конечно же, не стали просить Дориана исцелить ее, – говорю я, просто чтобы пожаловаться. Часовня ни за что не обратилась бы к Дориану за помощью – даже если забыть о его происхождении, он все-таки был мужчиной. Одна сестра еще могла попросить мужчину-мага о помощи, но Часовня в целом? Да ни в жизнь.

– На него тоже было покушение. Точнее, мы думаем, что целью был он, – говорит Мамочка К. – Помнишь его друга, громадного такого?

– Фейра Коузата?

– Да. – Она пролистывает несколько пергаментов и записывает имя. У Мамочки К имеется досье на всех и каждого. – Фейр убил шестерых вооруженных человек, которые пытались вломиться в убежище Дориана. Седьмой нападавший сумел скрыться, но был ранен.

– Фейр – мастер клинка второго эшелона. Сражаться он умеет.

«И все же одолеть семерых?»

– Неужели? – Она записывает и это. – Мы проследили за раненым и нашли его на складе. Кто-то добрался до него первым. Ему перерезали горло.

– Чтобы он не мог ничего рассказать или чтобы не стал обузой остальным во время побега. Полагаю, никаких приметных вещиц у нападавших не было?

– Никаких, – подтвердила Мамочка К. – Даже их оружие было выковано в разных странах. Дориан, похоже, так и не вышел из своего транса ни во время схватки, ни после нее. Я разрешила Фейру забрать его и спрятать.

На Мамочку К это непохоже, ведь Дориан еще может быть нам полезен, но я вдруг осознаю, что она задумала.

– Ты за ними проследила.

Мамочка К пожимает плечами. Конечно, проследила. Если никто, кроме нее, не будет знать, где Дориан, то она получит ценный козырь.

Я сомневаюсь, что у нее получится следить за человеком, который видит будущее, но это не мое дело.

Мамочка К делает глубокий вдох.

– Ты уверен.

Она говорит о Рефа'име, не о Дориане.

– Совершенно, – отвечаю я. – Как это могло произойти? Где были телохранители, королевские гвардейцы, кормилицы… я видел двоих, но Логан же все предусмотрел! Я должен был стать до смешного лишней перестраховкой, последней линией обороны, а не единственной.

– Одна кормилица и несколько слуг выжили. Четверо телохранителей и четверо гвардейцев мертвы. Убиты мастерски, тела были спрятаны. Поработал профессиональный мокрушник. Несколько стражников на ближайшем посту были одурманены. Еще нескольких мы пока не нашли – полагаю, их либо подкупили, либо они запаниковали и сбежали. Мы их уже разыскиваем.

– И все это произошло прямо у нас под носом?

– Командующий королевских гвардейцев уже подал прошение об отставке… которое я все равно не могу принять за Логана. И не приняла бы, потому что доказательств его причастности нет. Наше королевство – новое, Кайлар. Все люди здесь новые. Они приходят, желая занять вакантное место, и говорят, что у них есть необходимый опыт. А мы не можем никого проверить или связаться с их предыдущими нанимателями. Я несколько раз во дворце проходила мимо дам, которые десять лет работали в моих заведениях, но при встрече они притворялись, будто меня не узнают, и назывались другими именами. – Мамочка К скрещивает ноги и неспешно отпивает утай. Кажется, она не замечает, что чашка уже остыла. – Но ты точно уверен, Кайлар? Тебя ведь опоили. Это точно была не маска, не иллюзия, не уловка?

– Помнишь, как тебя злит, когда тебе приходится повторять одно и то же? – спрашиваю я.

От Мамочки К вдруг веет холодом.

– Ставки слишком высоки, Кайлар. Для всех нас.

– Это был он. Но почему ты переспрашиваешь? Думаешь, я вру?

– Нет, об этом ты бы врать не стал. Я это понимаю. Но ты – единственный, кто утверждает, что видел Рефа'има. И это сбивает меня с толку. Не считая тебя, он хорошо замел все следы. До этой минуты я не знала, кто похитил мальчиков. Не знала почему. Среди прислуги столько новых людей, что очень немногие заметили во дворце незнакомцев. Показания о цвете волос, росте и даже поле вероятных похитителей не совпадают. Может быть, их было трое? А может, восемь! Может, они разбились на две группы? На три? Или по группе на каждого ребенка, на случай, если вторую поймают? В пеленках Кирна и Кейдана, как и на них самих, были спрятаны магические маяки. Их сняли и уничтожили еще в яслях. Мы привели собак, чтобы те взяли след, но они быстро его потеряли – вероятно, их запутали магией, если такое возможно. Дело провернули очень профессионально. И как же так вышло, что Рефа'им все сделал правильно, а затем позволил тебе увидеть его лицо и выжить?

– Он недооценил меня. Я спутал ему карты, – отвечаю я.

– В самом деле? Или же это – тоже часть его плана?

– Мамочка К, я хороший боец?

– Ваша милость, – с толикой раздражения поправляет она.

– Так хороший или нет? – настаиваю я.

– Пожалуй, сейчас ты лучший во всей империи… не считая Лантано Гаруваши. И, наверное, Фейра Коузата. Если подумать, наверняка есть и другие, о которых я не знаю. Война и случай частенько дают таким людям возможность показать себя, или вовсе их создают. Еще стоит вспомнить твоего учителя. Но, да, отвечая на твой вопрос: ты в самом деле один из лучших.

Оценка справедливая, но мне не понять, упомянула она остальных просто потому, что запоздало вспомнила про них, или потому что хотела сбить с меня спесь.

– Полагаю, ты спросил не просто так? – голос Мамочки К все еще холоден.

Она не назвала Дарзо по имени. Интересно, почему?

Я не отвечаю ей колкостью на колкость. Мы оба разозлены, но не друг на друга. Я говорю:

– Лорд Рефа'им – умелый боец. Хорошая стойка, крепкая хватка, он быстр и умеет метать ножи – а это редкий навык. Но он далек от совершенства. Я обычно замечаю, если кто-то пытается скрыть свое мастерство – мастера всегда так делают, когда тренируют учеников. Я знаю, когда кто-то действительно хочет меня убить. И он даже пытался прибегнуть к магии, но не смог. Значит, ей он обучен плохо. Так что нет никакого хитроумного плана, по которому я должен был выжить и сделать что-то, что он предвидел.

– Точно нет? – спрашивает она.

– Точно. Я выжил только потому, что я такой особенный. – Это, вообще-то, правда, но еще я так сказал потому, что хотел немного сбить спесь с Мамочки К.

Вот только она сразу же насмешливо фыркает, отчего мне становится обидно.

– Отдам ему должное, – говорю я, уже без язвительности, – он очень старался меня прикончить и заткнуть навсегда. Долго я провалялся?

– Три дня.

Меня будто ударили под дых. Если применять талант осознанно, я могу исцеляться быстро, но выбирать обычно не приходится. Потеряв сознание, я не прихожу в себя, пока тело полностью не залечит раны.

Жаловаться на это глупо. В справедливом мире я бы после такого месяцев шесть лежал и лечился… если бы вообще пережил случившееся. Но как же это все не вовремя.

– Итак, с чего начнем? – спрашиваю я. – У Рефа'има в городе есть дом?

Вид у Мамочки К встревоженный.

– Нет, он пропал. Я следила, кто куда ходит и ездит, но не могла посадить под замок весь город; да и все, кто хотел исчезнуть, сбежали бы еще до того, как стража получила бы мои приказы. Начни я подсылать к дворянам солдат и задерживать их, то разбежалась бы половина города. Если бы они разбежались, то вернулись бы еще не скоро. Если бы они не вернулись, то власть Логана пошатнулась бы. А если бы пошатнулась власть Логана…

– Ладно, – говорю я. Политические тонкости меня не интересуют. – Выходит, Рефа'им вернется в свою сенарийскую усадьбу. Великолепно. Жду не дождусь, когда снова наведаюсь туда.

– Нет, – отвечает Мамочка К. – Он продал ту усадьбу сразу после того, как ты убил Джадвин. И с тех пор не приобрел достойной замены. Ни в Сенарии, ни в Эленее. Ничего, о чем я бы знала. – Между ее бровей снова появляются морщинки. Она беспокоится о том же, о чем и я: благодаря богатым имениям и ораве слуг, которые их поддерживают, дворян обычно очень легко найти. А Рефа'им избавился от своих перед тем, как устроить похищение. Это значит, что у него теперь на руках много свободных денег, а у нас почти не осталось способов разыскать его.

Я говорю:

– Похищение было слишком сложным. Не мог он продумать все это за несколько дней, с тех пор как Логан унизил его при дворе.

– Я подумала о том же, – отвечает Мамочка К. – Но если он уже собирался податься в бега, то зачем было нападать на меня и, раз уж на то пошло, на верховного короля, да еще и столь публично? Как бы ни закончилось его противостояние со мной, зачем ему было становиться лицом противников Логана прямо накануне измены? Он ведь должен понимать, что его мы заподозрим в первую очередь… и мы заподозрили. Мои люди уже вынюхивают о нем все, что только можно.

– Зачем он навел на себя подозрения, да? – спрашиваю я. А затем сам же отвечаю на вопрос: – Хотя, если он не собирался оставлять меня в живых… тогда получается, что все должны были видеть в нем не врага Логана, а твоего личного врага. Начни ты преследовать его без причины, это обставили бы так, будто ты, прикрываясь трагедией, избавляешься от своих политических противников и врагов. Тогда все, кто плетет против тебя интриги…

– То есть вообще все, – вставляет Мамочка К.

– Ну да. Тогда все забеспокоятся, что они станут твоей следующей мишенью, особенно если ты сделаешь что-нибудь, что покажется им несправедливым.

– О какой справедливости может идти речь, когда мы только что потеряли будущее нашей империи? – резко вопрошает она. – Логан придет в ярость, если я не переверну вверх дном жилище каждого подозреваемого, неважно, благородного или нет. Он сам поступил бы так же. Разница лишь в том, что ему, королю, это сошло бы с рук.

– И если ты так поступишь, дворян оскорбит одно лишь то, что они вообще попали под подозрение. Ну и зажало же тебя между глухой отвилкой и зарным закоульщиком, да?

Она хмурится, услышав старую жаргонную фразочку, которую я подцепил на улицах Сенарии. Так говорили, когда кто-то попадал в безвыходную ситуацию: «глухой отвилкой» называли тупик в конце улицы, окруженный высокими стенами, а «закоульщиком» – мускулистого бандита, чаще всего грабителя. Что такое «зарный» я не знал и не знаю, просто так всегда говорили, да и Мамочка К все равно ничего мне на это не отвечает.

– Кайлар, – вдруг напряженно говорит она. – Насколько Рефа'им амбициозен?

– Он сказал, что спасает мир.

– Фанатик? – Мамочка К закрывает глаза и потирает переносицу.

– А что? – спрашиваю я. – Ты догадываешься, чего он хочет?

– Надеюсь, что нет. Но причин, чтобы похитить наследников престола, не так уж много, особенно когда им всего несколько месяцев от роду. Убить их было бы гораздо проще. В моем владении… сотни хозяйств по всей Сенарии и за ее пределами. Если лорд Рефа'им желает уничтожить меня, то, когда вернется Логан, ему будет достаточно пустить слух о том, что мальчиков прячут в одном из этих хозяйств. За несколько часов до появления Логана и гвардейцев Рефа'им может проникнуть в пустой дом и оставить там несколько трупов – своих приспешников, которые все равно ничего не знают. Чем неприметнее будет хозяйство, тем лучше. Через несколько дней Логан выяснит, кто владелец дома, и…

– И владелицей окажешься ты. И будет казаться, что ты – изменница. А неприметных домов у тебя хоть отбавляй, – говорю я. – Все время следить за всеми будет невозможно. Да и для того, чтобы получить с нужного места весточку, наверное, нужно пару дней, да? Вот они, недостатки криминального прошлого.

– Но об этом я не беспокоюсь, – говорит Мамочка К.

– Почему нет?

– Потому что на самом деле Рефа'им готов подставиться под удар и стать лицом противников Логана для того, чтобы в случае восстания выделиться из всех остальных дворян. Он не из благородного рода; свой титул он купил. Он из новых дворян, которых Логан возвеличил и поставил править этими землями, чтобы получить с них необходимый доход и заодно создать противовес старым аристократам четырех королевств. Старым семьям он раздает лакомые кусочки соседних стран, стараясь связать новое государство воедино, а благодаря новым дворянам надеется заселить обширные земли на востоке и севере. Суть в том, что аристократов много, и все они – старые и новые – борются за власть. У Рефа'има нет верных вассалов, на которых он может опереться, поэтому ему нужно выпятить себя, показать свою важность, пусть даже противопоставляя себя власти.

Так что он сцепился со мной и похитил малышей не для того, чтобы их нашли в неудобном для меня месте. Он хочет, чтобы их вообще не нашли. Сейчас Логан и Дженин – последние отпрыски своих родов. Если Рефа'им настолько амбициозен, насколько ты говоришь, то он хочет занять трон. Однако, если ради этого он убьет малышей, то так замарается кровью, что даже возможные союзники отвернутся от него, начнут избегать. Одержав победу и убив ради этого детей, он станет незаконным правителем на чужом троне. Он будет навеки запятнан этим преступлением, против него будут подниматься восстания. Но если принцы просто исчезнут… или их гибель получится повесить на кого-то другого, тогда он сядет на оба стула сразу – избавится от конкурентов и получит чистый трон.

Мне становится тошно.

– Но… после всего, через что прошли королевства… разве кто-нибудь из дворян пойдет за ним?

– А это неважно, – отвечает Мамочка К. – То есть в ближайшее время для нас не должно иметь значения, сработает его замысел или нет. Важно только то, что думает Рефа'им. А он, очевидно, думает, что преуспеет. Кайлар, человек вполне способен занять высокое положение, выйдя из полной безвестности, но сделать это за короткий срок он может только одним путем – много раз ставить на карту все, что у него есть, и выигрывать. Именно так Рефа'им добился своего нынешнего положения. Почему же ты думаешь, что ради высшей награды он не захочет снова, в самый последний раз, пойти ва-банк?

– Ты считаешь, что Кейдан и Кирн уже мертвы? – сдавленно спрашиваю я.

Она задумывается, и почти сразу же я вижу, как обеспокоенная, но доброжелательная герцогиня Торне уступает хладнокровной Мамочке К, которой когда-то приходилось ежедневно иметь дело с преступниками всех мастей: от мошенников до убийц, от тех, кто убивал ради власти, до тех, кто убивал ради забавы.

– Рефа'им оставил в живых первую кормилицу, хотя сильно рисковал. Из-за этого я смею надеяться, что он видит, кто представляет для него угрозу, а кто нет, и не настроен понапрасну лить кровь. Однако он убил вторую, потому что та могла узнать его, а это означает, что он готов пойти на все, лишь бы победить. – Мамочка К снова отпивает утай, взвешивая слова. – Такой человек! Он не станет убивать детей, пока не убедится, что выиграет от этого больше, чем потеряет. А это значит…

Она замолкает, и я пытаюсь сам закончить ее мысль, но у меня не получается.

Через некоторое время я прерываю молчание:

– Я понятия не имею, что это значит. Я просто сижу и притворяюсь, что крепко задумался.

На лице Мамочки К не появляется даже тени улыбки.

– Я пытаюсь придумать, как нам лучше применить твои способности, Кайлар.

– О чем ты? Я отправлюсь за ним.

Она переводит на меня бесстрастный взгляд.

– Конечно, конечно. И куда же ты отправишься?

– Я… Я не знаю. Но я не хуже других могу искать зацепки и идти по следу.

– Не хуже. Но и не лучше. Я отправила на розыски тысячу человек, Кайлар. И я не преуменьшаю. А теперь у всех этих людей появилась конкретная цель.

Мне в голову внезапно приходит пугающая мысль:

– Логан же с ума сойдет от горя. И Дженин…

– Давай сейчас не будем о ней, – говорит Мамочка К.

Она снова права.

– Логан должен знать, что я прилагаю все силы к поискам.

Но Мамочка К перебивает меня, не дав продолжить:

– Кайлар, не пойми меня превратно. Ты очень-очень хорошо владеешь очень-очень узким набором навыков. Неужели ты думаешь, что твои способности, связи и богатство позволят тебе найти лорда Рефа'има быстрее, чем мои ресурсы – мне?

Я стискиваю зубы.

– Все не так, как было в Сенарии, Кайлар. Здесь мы – закон. Мы можем действовать открыто. Но кое-что ты в самом деле сможешь провернуть лучше других. Достать кое-какие бумаги…

– Ты что, хочешь превратить меня в домушника? И ради чего – чтобы я просто не путался под ногами? Для таких дел у тебя ведь тоже есть специальные люди, разве нет?

– У тебя нет навыков, которые могли бы помочь в этом деле, Кайлар! – огрызается Мамочка К.

Я отшатываюсь, словно она меня ударила.

– Я не хотела тебя обидеть, – говорит она, отводя глаза. – Последние дни выдались тяжелыми.

Я беру кувшин и наливаю ей свежего утая. Тихо говорю:

– Ты права.

Затем тяжело сажусь в кресло.

– А что насчет того заказа? – вспоминаю я.

– Ты про бумаги? – недоуменно спрашивает она. – Многие дворяне не очень-то хотят показывать нам свои счетные книги, а, проследив за движением денег, мы бы могли…

– Нет, я не про это. Про заказ, который ты предлагала раньше. Про компас.

Чашка утая замирает у ее губ. Я вижу, как мысли одна за другой вихрем проносятся в ее голове.

Затем она вздыхает.

– Нет. Хотя, казалось бы, такая вещь нам сейчас пригодилась бы, да? Компас, который указал бы нам путь к малышам!

– А после – путь к Рефа'иму, чтобы его прикончить, – говорю я.

Мамочка К качает головой.

– Я с радостью отправлю тебя за ним, если хочешь. Но это будет пустой тратой времени. Ничего не выйдет.

– Что значит ничего не выйдет? – требовательно спрашиваю я.

– Кайлар, Сумеречный компас сулил нам выигрыш в тысячу к одному, но шансы найти его были один к ста… причем неделю назад, когда я пыталась тебя нанять. Честно говоря, я даже не знаю, существует ли он на самом деле. Если да, то работает ли он до сих пор. А если и работает, то сможем ли мы им воспользоваться. Мне продолжать?

– Вообще-то, да, – говорю я. – Да, продолжай! Потому что он – как раз то, что нам и нужно.

– О да, нам просто нужен волшебный артефакт, который решит все наши проблемы, – с насмешкой говорит Мамочка К. – Нет, Кайлар. Нам нужно проделать скучную работу и отследить тысячу зацепок. Осторожно. Методично. Это работа для меня, а не для тебя. На этот раз ты не сможешь броситься в бой и всех спасти.

– Мне в жизни очень многие говорили, что я чего-то не смогу сделать. Тебе, кажется, тоже.

Она откидывается на спинку кресла. Ставит изящную чашку на стол.

– Его и раньше было практически невозможно найти, Кайлар. А сейчас, если учесть, как мало у нас времени? И подавно.

Я дерзко вздергиваю подбородок.

– Нет, нет, я знаю, что ты скажешь, – говорит она. – «Я – Кайлар Стерн! Я справлюсь. Из двух путей я всегда нахожу третий!» И будешь прав. Ты совершал невообразимое, даже когда никто не верил, что у тебя получится. Но послушай меня: на этот раз не справишься даже ты. И, если честно, я боюсь думать, что с тобой станет, когда ты попытаешься и потерпишь неудачу.

Я поражен. Она говорит на удивление откровенно, и я вдруг осознаю, что всегда думал о ней только в общем, только как о Мамочке К. Всю мою жизнь она была эдаким колоссом – обитала в трущобах, но возвышалась над ними, всегда искусная, всегда спокойная, всегда главная. Я никогда по-настоящему не видел в ней человека, не задумывался, почему она совершает те или иные поступки.

– Мы с тобой друзья, Мамочка К? – вырывается у меня. Едва вопрос слетает с моего языка, он кажется мне глупым. – То есть ваша милость.

Почему-то так звучит еще хуже.

Вопрос застает ее врасплох.

– Кайлар, – осторожно говорит она, – когда-то давно я спасла тебе жизнь, но с тех пор я лгала тебе, манипулировала тобой, чуть не лишила самого важного человека в твоей жизни, а еще из-за меня ты едва не погиб. При этом ты тоже обманывал меня, отказывался повиноваться и однажды ткнул иголкой со смертельным ядом. Даже в Крольчатнике друзья так не поступают. Так что нет, я не думаю, что мы с тобой друзья. – Она поднимает чашку. – Я думаю, что мы с тобой семья.

Я смеюсь.

– Бывали же у нас иногда и хорошие моменты!

– Иногда, – с хитрой улыбкой соглашается она.

– Чаще всего, когда я тебя слушался, – говорю я. – Ха.

– Ха, – эхом отвечает она. Словно я вот-вот должен понять что-то страшно очевидное.

Мне в голову приходят слова, сказанные однажды Дарзо, и тогда я вспоминаю о нем.

– Учитывая, насколько высоки ставки, наверное, мне стоит объединить силы с Дарзо.

В комнате как будто становится холоднее. Я вижу, как белеют костяшки ее пальцев, сжимающих чашку.

Наша встреча будет не из приятных, если вспомнить, как прошла последняя, но я готов пойти на что угодно. Готов даже извиниться. Да и Дарзо хорошо относится к Логану.

Лицо Мамочки К не дрогнуло, осталось нейтральным. Она спокойно произносит:

– Дарзо не сможет помочь.

– Где он? Когда вернется?

– Я не знаю.

– Что значит не знаешь? – спрашиваю я. – Он же твой муж.

Какое-то время она ничего не говорит. Как и я. Мамочка К сама научила меня, что молчание – мощное оружие.

Видимо, в конце концов она вспоминает об этом.

– Мы поругались, – признается она.

Что, тоже?

– Из-за чего?

– Из-за взрослых причин, – резко отвечает она. – Ты не поймешь. Иди, Кайлар. Когда найдется след, я пришлю тебе весточку.

Я стискиваю зубы и проглатываю обиду. У меня нет никакого права расспрашивать ее об их семейных дрязгах, но я могу разозлиться на нее за то, что она прогнала моего учителя. Впрочем, нам нет смысла ссориться из-за этого. Или вообще из-за чего-либо. Я и так вижу, что она больше ничего мне о нем не скажет.

– Ты ведь знаешь, что уйти я не могу, – говорю я.

Мамочка К снова кладет ногу на ногу и задумчиво потирает безукоризненно ухоженный ноготь о большой палец.

– Знаешь, что мне в тебе нравится, Кайлар?

– Очень многое.

– Очень многое, – соглашается она, бегло, но искренне улыбнувшись. – Однако сейчас я говорю о том, что ты обладаешь неумолимым упорством, из-за которого напоминаешь мне меня же в лучшие моменты жизни. Хочешь знать, в чем беда такого качества?

– Нет, спасибо. Мне хорошо известны мои недостатки.

– Хм-м, возможно. Что ж. Может быть, ты больше не грязный напуганный мальчишка, который много лет назад явился ко мне в гостиную и начал выдвигать требования. – Она поднимает брови, и мне очень не нравится видеть сходство между прошлым и настоящим. – Кайлар, неважно, о чем мы сейчас договоримся. Выйдя из комнаты, ты решишь, что я хитростью заставила тебя подчиниться моим желаниям. Поэтому, пока ты не ушел, я прошу тебя определиться – действительно ли ты хочешь заняться именно этим. Если да, то я предоставлю тебе всю помощь, какую только смогу.

– Ты до сих пор ничего не рассказала мне о задании, – говорю я.

– Разве это важно? Я могу сказать хоть что-нибудь, чтобы тебя отговорить?

– Нет, – ворчу я.

Мамочка К довольно улыбается, и, как ни тошно это признавать, на моей душе чуточку теплеет от ее одобрения. Представляете! Может быть, это от того, что я, сиротствуя на улицах, неосознанно видел в ней мать. Или от ее невероятной уверенности в том, что она права – и почти всегда оказывается права. Или от свойственного всем нам желания угодить обаятельному человеку, которому мы вроде бы небезразличны. Или просто потому, что я слабак. Как бы там ни было, эта власть надо мной была у нее всегда: одна капля ее одобрения, и я готов сделать что угодно, лишь бы получить еще.

– Все не так уж плохо, – говорит Мамочка К.

Я сразу же понимаю, что это ложь.

Если она в шутку прибавит: «…а гораздо хуже», – я ее прощу.

– Я пришлю тебе подмогу, – говорит она.

Это и правда гораздо хуже.

– «Подмога» – это добрый конь и увесистый кошель, правда ведь? Ты же знаешь, я не беру напарников.

– Конечно, – говорит она.

Я догадываюсь, что Мамочка К имеет в виду «Конечно, знаю», а не «Конечно же, я не стану подсылать к тебе напарника».

– Так уж вышло, что подмога – это ты. Я уже наняла для того задания другого исполнителя.

– Не буду я никакой подмогой.

– Конечно, не будешь. Придется изменить план.

Слишком уж просто она согласилась.

– В чем подвох?

– Кайлар, ты теперь ночной ангел. Это вызывает у меня уважение.

Я всматриваюсь в ее лицо, стараюсь разглядеть хоть намек на сарказм, но ничего не вижу. Через миг я начинаю тревожиться от того, насколько мне было важно увидеть это «ничего».

Она продолжает:

– Давай сразу по существу. Ты озвучишь те условия, которые для тебя не подлежат обсуждению, а я озвучу, что нужно сделать. После мы определимся, получится ли у нас совместить одно с другим. Я уже сказала, что думаю об этой затее, но решать тебе.

Наконец-то мы к чему-то пришли. Как же здорово в кои-то веки быть с Мамочкой К на одной стороне. Окажись наши цели противоположными, у меня не было бы никаких шансов.

– Ты мне заплатишь. По ставке Дарзо. Не потому, что мне нужны деньги, а потому что я хочу быть уверен – мы оба поставили что-то на кон…

– Этому не бывать. Мои деньги уже потрачены на другие предприятия, на Логана и его детей. Назови настоящие условия.

Я размышляю. Мне многого хочется у нее потребовать, но времени мало, поэтому я стараюсь вспомнить только самое важное и непреложное.

– Их три, – говорю я. – Во-первых, никаких путешествий – я хочу первым отправиться в погоню за Рефа'имом, как только мы возьмем его след, и хочу быть в городе, когда вернется Логан. Во-вторых, я не стану делать ничего, что может разозлить Часовню. Наши дорожки уже пересекались; теперь им очень хочется уложить меня на стол и провести вскрытие – и они могут это сделать. В ближайшую сотню лет мне нужно держаться от них подальше. И третье…

– В-третьих, – поправляет она.

– Точно. Спасибо. В общем, я понимаю, что ты знаешь меня с малолетства, и порой мне кажется, что ты до сих пор видишь во мне того бестолкового мальчишку. А я уже не такой…

– Не бестолковый или не мальчишка? – с серьезным видом спрашивает она.

– Я вырос. Я учился у лучших. Мне известно, как ты ведешь дела, и я знаю, что ты захочешь контролировать каждый мой шаг. Мне не нужна нянька, которую ты навяжешь на мою голову просто потому, что не доверяешь. Поэтому, в-третьих, никаких напарников.

Глава 20
Богатая добыча

«Нет, слышать этого не желаю. Ты женщин и в глаза не видел. Да, конечно, я описал тебе ту часть нашей встречи, но словами нельзя выразить…»

~– Ты что, тянешь время? Монологом?~

«Это же постыдно, понимаешь ты?»

~– Я видел, как ты вытворяешь кое-что гораздо более постыдное.~

«Правда?»

~– Помнишь, как ты однажды оприходовал мост?~

«Я никогда… Ты полностью извратил… Ты же это не записываешь, правда?»

~– Что записываю?~

«Как же я тебя ненавижу».

Н-да, наверное, эту часть я позже отредактирую. На чем я там остановился?

Да, я верхом на лошади, уже за городом, скачу прочь от него.

Да, я еду на встречу к своему напарнику.

И да – вы ведь уже сами обо всем догадались, правильно? – мое задание заключается в том, чтобы кое-что украсть… у Часовни.

Есть ли хорошие новости? Есть! Я понятия не имею, как это провернуть!

Погодите-ка. Это ведь тоже плохая новость, да?

На горном перевале холодно, льет дождь, а я только и думаю о том, как тепло и хорошо мне было от одобрения Мамочки К, когда я согласился на все ее требования всего через несколько минут после того, как клялся, что ничего делать не стану. Как же приятно переступать через собственные принципы.

~– После того как Дарзо долгими и упорными тренировками развивал твою гибкость, он бы гордился, узнав, насколько легко ты прогнулся.~

По пути на юг я стараюсь пересказать случившееся, но прошла уже неделя, и спустя дюжину попыток я все еще недоволен результатом. Мне приходится на время отвлечься и перестать подчищать повествование, потому что я кое-что замечаю.

Впереди, в лесу, что-то светится.

Сейчас пограничные земли, которые мне нужно пересечь, охвачены судорогами масштабных перемен. Когда Логан объявил Эленею своей новой столицей, он сразу же взял под охрану крупнейшие горные перевалы, которые к ней вели. Услышав о появлении нового большого города, купцы со всего Мидсайру устремились туда, чтобы первыми открыть свои лавки, а бандиты захотели урвать себе кусок, пока добыча сама идет в руки.

Логан сразу же выставил сторожевые посты со своей стороны каждой границы и отправил в соседние королевства – Уэддрин и Оссеин – гонцов с просьбой сделать то же самое.

Теперь эти королевства наперегонки прокладывают дороги, издают указы, шлют солдат, лордов и леди, чтобы на налогах и поборах собрать целые фургоны серебра. Люди, которые здесь живут, довольны открывшейся возможностью поторговать, но им не нравятся внезапно нахлынувшие сюда толпы разбойников – или толпы солдат, которых еще попробуй отличить от разбойников. К тому же им совсем не нравится, что их жизнь вот-вот навсегда изменится по воле тех, кто обитает далеко-далеко отсюда.

Все это означает, что от деревенского радушия, с которым я столкнулся, проезжая здесь в первый раз, почти ничего не осталось. Одинокий молодой всадник, ведущий за собой двух лошадей? Местным я кажусь разбойником. Разбойникам я кажусь богатой добычей – ограбь одного путника, получи сразу три лошади. Да кто ж перед таким устоит?..

Глава 21
Ума как у личинки

Слова внезапно пропали со страницы. Ви распахнула глаза пошире, решив, что уснула. Она оглядела библиотеку, но та была пуста. В маленькой комнате стояло всего лишь три стола. Затем она услышала бормотание, исходившее от книжного шкафа, который стоял напротив нее. Нет, не от шкафа – оно раздавалось за ним. Когда бормотание удалилось, слова опять медленно проступили на странице. Книга словно ощущала присутствие людей… даже сквозь стену.

Затем послышался скрип, как будто кто-то отодвинул стул, и тот проехался по половицам. Кто бы ни находился по ту сторону стены, скрываться он даже не пытался. Ви быстро накрыла книгу защитной полусферой и повернула рычажок, активировав защитные чары; затем поднялась и встала на изготовку, ноги вширь, руки подняты. Она окинула взглядом комнату, посмотрела за спину – на случай, если шум должен был лишь отвлечь ее, – но никто не нападал.

На полу у книжного шкафа Ви увидела царапины, которые не замечала раньше. Царапины в виде дуги. Стул такие не оставит. В отличие от… потайной двери.

Рука Ви по привычке метнулась к поясу, чтобы извлечь клинок, но клинка там не было.

– Ага! – воскликнул за стеной приглушенный голос.

Щелк.

Книжный шкаф отворился, процарапав по половицам свою дугу, и повис на скрытых петлях. Только когда Виридиана увидела за ним сестру Ариэль, она сообразила, что даже не подумала прибегнуть к магии. Здесь, в школе, битком набитой чародейками, она рефлекторно обратилась к своей боевой выучке, совершенно позабыв про новые, куда более мощные навыки.

– Что ты здесь делаешь? – спросила сестра Ариэль. – О, так вот куда они тебя запрятали, да? Ха! Неудивительно, что у той двери стоит стражница. Тайна раскрыта.

– Какая еще тайна? И что за стражница? – спросила Ви, опуская руки из защитной стойки. Чувствовала она себя глупо.

– Ох, ничего себе, – произнесла сестра Ариэль, глянув вниз, на три фолианта, которые она держала в руках. – Кажется, я сильно зачиталась, да?

– Что вы?.. У моей двери стоит стражница?

Сестра Ариэль отмахнулась от вопросов. Указала на дневник Кайлара.

– Ты уже закончила читать?

– Закончила? Да я только начала!

– Правда? Неужели книга такая длинная? Вот уж не думала, что среди слабостей нашего общего друга числится многословность. Если она и правда принадлежит ему. Книга, конечно же, не слабость. А раз ты все еще ее читаешь, значит, она и правда написана им. Да?

Ви растерянно уставилась на сестру Ариэль.

Сестра Ариэль уставилась на Ви с точно таким же недоуменным выражением.

– «Наш общий друг» – это вы про Кайлара? – спросила Ви.

Сестра Ариэль крикнула:

– Нет!

Ви вздрогнула.

– Кажется, мы друг друга не… ой, ладно.

Сестра Ариэль вытащила очки для чтения и простучала по ним пальцем какой-то ритм, при этом что-то напевая себе под нос. Затем она нацепила очки на нос и обошла комнату, рассматривая книжные полки почти что вплотную. Очки время от времени испускали едва заметное голубое мерцание.

– Нет, ни одного! – объявила сестра. – Поверить не могу, что они их еще не расставили. Наверное, переоценивать наших врагов тоже не стоило.

– Врагов?

– Впрочем, подозреваю, что она скоро исправит свою ошибку. Лучше не говори здесь ни о чем важном, если не хочешь, чтобы тебя подслушали. Или, если ты найдешь что-то, что обязательно нужно обсудить, подай мне какой-нибудь знак. Но только если это в самом деле нечто очень важное. А пока, будь так добра, помоги мне перенести книги.

Ви, все еще потрясенная, не стала отпираться. Она вошла в тесную потайную комнатку, где сестра Ариэль возвела на столе настоящую башню из кодексов, свитков и фолиантов. У противоположной стены лежал тюфяк, в изножье которого были сложены несколько одеял. В комнате имелось два окна – одно такое же, как в библиотеке, для освещения, а второе в тот момент было закрыто непрозрачной ставней. Ви подошла и сдвинула ставню в сторону. Окно выходило в зал Большого Совета.

Чтобы перенести все вещи сестры Ариэль из потайной комнаты на стол маленькой библиотеки, потребовалось несколько заходов.

Когда Ви положила последние книги, сестра Ариэль произнесла:

– Что до твоего вопроса – да.

– Вопроса? – Ви уже забыла, какие из вопросов, крутившихся в ее голове, она успела задать вслух.

– Я имела в виду Кайлара.

И к чему она это? Ах да – Кайлар был их общим другом, а сестра Ариэль спрашивала…

Правильно поняв выражение лица Виридианы, сестра сказала:

– Рукопись, которую они наши, – это правда его дневник?

– Не знаю, можно ли назвать ее дневником, – сказала Виридиана. – Но голос точно его. Позвольте спросить – почему у вас есть доступ в комнату, из которой можно подглядывать за залом Большого Совета?

– Тебе ответить по существу вопроса или тебя интересуют частности?

Увидев пустой взгляд Ви, сестра Ариэль пояснила:

– Ты спрашиваешь: «Зачем вам окошко, через которое можно подсматривать за залом, в который и так всех всегда пускают?» Или ты спрашиваешь: «Почему именно у вас есть доступ в комнату с таким окошком?»

– Наверное, второе, но раз вы сами об этом заговорили, то теперь и первое тоже, – сказала Ви.

Сестра Ариэль пожала плечами.

– Раньше из потайной каморки можно было подглядывать за комнатой поинтереснее, но потом Часовню реконструировали. Зал Большого Совета давным-давно расширили, и второй комнаты не стало. Точно уже не помню, в каком году это было. Но почему именно у меня есть доступ к этой комнате? Потому что я оборудовала себе кабинеты почти у каждой библиотеки. Это чуть ли не единственная польза, какую я получаю от вянущих остатков моих родственных уз.

Она имела в виду родственные узы с ее настоящей сестрой – с ее превосходительством Истариэль Вайянт, председательницей Часовни. Если Истариэль Вайянт полностью посвящала себя политике (и делала в ней большие успехи), то Ариэль полностью посвящала себя наукам (и делала в них выдающиеся успехи). И если кто-то в мире мог назвать Виридиану глупой, при этом не обидев, то этим кем-то была сестра Ариэль.

Под нечесаной шевелюрой и под мешковатой, плохо подобранной одеждой скрывался острый ум, способный в точности вспомнить текст, который она читала несколько десятков лет назад. С другой стороны, тот же ум не мог вспомнить имени сестры, которую она встречала уже дюжину раз. Такие мелочи казались Ариэль несущественными.

– Но… Я ничего не понимаю, – сказала Ви. – Что вы здесь делаете?

Сестра Ариэль поджала губы.

– Ищу кое-какие книги. А еще тебя. Точнее, искала. Я не сомневалась, что сестра Аяйя добьется своего и убедит вышестоящих сестер изолировать тебя от остальных, пока ты не предстанешь перед всем Советом. Полагаю, она боится, что ты заразишь других. Ты не против, если я сяду на этот стул? Мою поясницу только он и щадит. Спасибо. Мне подумалось, раз речь про напитанную магией книгу, значит, тебя посадят в одну из библиотек, которые специально оборудованы для работы с такого рода артефактами. А их у нас всего шесть.

Боюсь, уже во второй библиотеке я заметила брошюру, написанную Грекианом Лазаром, которой, я клянусь, никогда не было в магическом реестре. И я полностью на нее отвлеклась. К несчастью, для моих исследований она оказалась совершенно бесполезна. Я надеялась, что нашла один из его путевых журналов, но это был рассказ совсем иного жанра, если ты понимаешь, о чем я. – Она многозначительно посмотрела на Ви, которая вообще не понимала, о чем речь.

Через несколько долгих, неловких секунд сестра Ариэль продолжила:

– В общем, обыскивая библиотеки, я решила, что захвачу с собой несколько книжек на случай, если придется долго сидеть и ждать, когда ты закончишь читать свою. – Она нахмурилась. – Я же не очень сильно опоздала, да? Ты еще не… нет, нет, точно, ты сказала, что еще не все прочла. Что ж, тогда продолжай! Обо мне не беспокойся. Мне есть чем себя занять. Семейство куньих ждет меня.

– Э-э-э… – протянула Ви. – Мы можем еще раз вернуться к тому, что у моей двери стоит стражница?

– Да.

Но больше сестра Ариэль ничего не сказала. Они лишь смотрели друг на друга.

– Зачем у моей двери стоит стражница? – Ви едва хватало самообладания, чтобы не распахнуть дверь и не проверить, так ли это; удерживало ее лишь то, что, столкнувшись со стражницей, она могла нажить ворох проблем, которые пока что наживать не стоило. Причем она даже не знала, каких именно проблем.

– Затем, чтобы другие не переметнулись на твою сторону, полагаю. Когда я сказала «заразишь», то имела в виду метафорически – думала, ты поймешь. Или, быть может, чтобы ты и другие члены группы не могли сговориться, какие вы будете давать показания. Всем членам Тактической группы особого назначения настрого запретили рассказывать о том, что произошло под конец миссии на штормоходе, когда ты столь эффектно его покинула. Естественно, некоторые сразу же начали распускать сплетни. Будь я циничной – а я именно такая, – то заподозрила бы в этом сестру Аяйю. Как бы там ни было, сестрам что-то нашептали о твоих поступках на штормоходе, и многим это не понравилось. Поэтому тебя отделили от остальных. На случай, если ты предала Часовню.

– Они сомневаются в моей преданности? – пораженно спросила Ви.

– Кайлар беспокоит многих здешних сестер. В том числе и меня. Что хуже, он очень многих выставил в дурном свете, Виридиана. В том числе и председательницу. Я не знаю, имеет ли Истариэль к этому отношение, но она никогда не прощает оскорблений, а Кайлар не просто оскорбил ее. Он заставил ее почувствовать себя слабой. Даже хуже – он выставил ее слабой перед другими.

Это было не совсем справедливо. Кайлар подпортил кому-то репутацию? Что ж, наверное, да.

Но еще он очень многих спас, в том числе и сестер. Ви сказала:

– Я ждала наказания за ошибки, которые совершила на корабле, но где же связь? Сестра Аяйя говорила, что у Кайлара был некий артефакт. Она велела мне его найти. Но ведь это безнадежная задача, верно? Во-первых, мы ни за что не сможем отыскать тело Кайлара. Во-вторых, даже если у нас получится, ту магическую вещицу уже наверняка кто-нибудь забрал. И какое нам дело до этой книги? Неужели сестра Аяйя думает, что Кайлар просто напишет в ней, где артефакт? Да ни один ребенок из трущоб никому не расскажет, где он запрятал свое сокровище. И профессиональный мокрушник тоже. А Кайлар был и тем и другим.

– О, я сомневаюсь, что сестра Аяйя ждет от тебя успеха. Готова поспорить, она хотела лишь поставить перед тобой невыполнимую задачу, которая зря потратит твое время и отведет внимание от нее. Аяйя была одним из командиров экспедиции, которая завершилась чудовищным провалом. Кого-то придется назначить виноватым. Кому-то придется за этот провал заплатить. И она ни за что не станет этим кем-то.

У Ви перехватило дыхание.

– Так что же мне делать?

Сестра Ариэль помедлила, наполовину перевернув страницу.

– Знаешь, мне вдруг вспомнилась одна история. Напомни потом, я ее тебе расскажу. Но общая мораль такова: когда кто-нибудь ставит перед тобой непомерно сложную задачу, которая сулит лишь позор и крах, выход остается только один, причем самый чудесный, ведь благодаря ему все неудачи и позор обрушатся на головы тех, кто хотел подставить тебя. Вот таким образом ты и поступи.

– Каким? Как мне поступить? – К несчастью, Ариэль постоянно говорила так, что Виридиана ее не понимала. Причем старшая сестра делала это не нарочно, а Ви, хотя терпеть не могла, когда ее считали глупой, уже подумывала, что и другая крайность ничуть не лучше. Когда вас считают умнее, чем вы есть на самом деле, вы можете кивать и притворяться, будто все понимаете – даже если это не так, – а потом молиться, что вас никогда не раскроют. Или же вам придется все время поправлять собеседника: «Нет, простите, объясните, пожалуйста, для тупых».

«Нет, еще тупее».

«Да, прошу, говорите так, словно у меня ума как у личинки».

Сестра Ариэль, похоже, уже углубилась в чтение, но ответила:

– Когда перед тобой стоит невыполнимая задача и когда цена провала – позор или гибель, ты можешь сделать только одно – преуспеть.

«Гибель?» – подумала Ви, снова гадая, в какой переплет попала. Насколько же все серьезно?

Возможно, сестра Ариэль преувеличивала, или она говорила в общем, подразумевая другие случаи, но Ви не стала уточнять.

Передвигая одеревеневшими ногами, она вернулась к своему столу, положила руку на защиту, сняла сияющие чары, окружавшие книгу, повернула рычаг, который открыл полусферу и пролистнула книгу до заложенной страницы. Затем вперилась взглядом в текст, но, как ни старалась, не могла вчитаться в слова.

Наконец, повинуясь внезапной идее, Ви открыла книгу в самом конце. Последняя страница оказалась пуста. Ви разочарованно вздохнула. Впрочем, Кайлар, когда писал дневник, не мог знать, сколько листов ему понадобится. Он закончил ровно там, где закончилась история, и вовсе не обязательно на последней странице. Виридиана вернулась на одну страницу назад – пусто, – затем еще на одну, и еще. Страница за страницей, она пролистывала книгу с конца к началу.

– Что ты делаешь? – внезапно спросила сестра Ариэль.

Ви подняла на нее глаза. Вид у ученой женщины был возмущенный.

– Э-э-э, я хочу заглянуть в конец. Если мне нужно найти, где спрятан… – Сестра Ариэль скорее всего знала, что она ищет не просто некий артефакт, а черный ка'кари, но Ви решила этого не озвучивать. Мало ли. – Если мне достаточно лишь узнать его местонахождение, то нет никакой нужды читать всю книгу, правильно?

– Кайлар делится с тобой своей историей, а ты хочешь пролистнуть в конец? – Брови сестры Ариэль взметнулись почти что к самым волосам.

Теперь Ви почувствовала, что ей задали совсем очевидный вопрос, который никак не должен требовать дополнительных разъяснений.

– Я просто думала, что ты проявишь к нему больше уважения, вот и все, – сказала сестра Ариэль. Она все еще была в ужасе, но старалась взять себя в руки.

– Вы разве никогда не заглядываете в конец книги?

– Конечно, заглядываю. В конец справочника. В конец исторической книги. Книги, каждая глава которой посвящена отдельной теме. Книги, в конец которой нужно заглядывать. Но скажи мне, если ты встретишь подругу и она начнет жаловаться тебе как ей недавно разбили сердце, разве ты поднимешь руку и скажешь: «Давай пропустим лишнее; скажи лучше, чем все закончилось? Правильно ли я понимаю, что твой бывший возлюбленный теперь свободен? А то он мне очень нравится. Ты сильно расстроишься, если я приглашу его вечером на ужин?» – Распалившись, под конец тирады сестра Ариэль говорила необычайно громко, но, похоже, даже не замечала этого.

Ви отшатнулась, как будто ее ударили по носу.

– Я не… Кажется, мне никто никогда не жаловался на разбитое сердце.

– Мне тоже. Но это не значит, что я не пойму, как нужно себя вести!

Ви посетило чувство, что кто-то – либо она, либо Ариэль – сейчас очень сильно глупит. Обычно в их беседах глупой оказывалась Ви. Но на этот раз?..

– Ладно, но… это же не друг. А книга, – сказала Ви. – Я не обижу ее, если пролистаю вперед.

– Ты думаешь, что Кайлар вложил в эту историю меньше души, чем твоя гипотетическая подруга, допивающая уже четвертую кружку эля, в свою? Ха! – Сестра Ариэль цыкнула, а затем ее осенила какая-то мысль. Она покачала головой вперед-назад, словно молча споря сама с собой. Меньше чем через секунду спор разрешился. – Может быть, у вашего поколения все по-другому. Тогда ты листай, листай дальше. Может быть, я зря осуждаю. Может быть, я чего-то не понимаю. – Сестра Ариэль снова углубилась в свои исследования, но поджала губы, будто ей едва хватало выдержки не смотреть на то, как Виридиана гневит мстительных покровителей чтения.

Чувствуя на себе всю тяжесть осуждения старшей сестры, Ви нахмурилась и снова посмотрела в конец книги. Перевернула страницу. Еще одну. Пусто. Тогда она зажала в пальцах весь блок и согнула его так, что страницы начали перелистываться от последней к первой, стремительно приближаясь к тому месту, где остановилась Ви. При этом она остро ощущала на себе внимание сестры Ариэль, которая следила за ней краем глаза. Когда перевернулся очередной лист, все стало очевидно.

Пустыми оказались все страницы… шедшие за той, на которой остановилась Ви. Дочитав два последних предложения, она перевернула на следующую. Там, где еще секунду назад было пусто, появились строки.

– Ха! – воскликнула сестра Ариэль. – Значит, дело не в поколениях. Кажется, наш молодой мемуарист со мной согласен. Он нравится мне все больше и больше. Если хочешь его выслушать, придется прочесть все по порядку. И погляди, какая затейливая магия. Наверное, он нанял кого-нибудь толкового, чтобы зачаровать дневник.

«Ну спасибо, Кайлар», – подумала Ви.

Она снова принялась за дело. Сестра Ариэль была права – не в том, что читать книгу нужно по порядку, а в том, что у Ви не осталось выбора. Если сестре Аяйе Мегане так сильно хотелось, чтобы она потерпела неудачу, то оставалось лишь одно – преуспеть. Виридиана не знала, почему прочесть эту книгу было так важно, но понимала – она ничего не сможет предпринять, пока не закончит.

Легкая паника продолжала комом стоять в ее горле до самого конца на удивление короткой главы, которая была посвящена путешествию. Стиль Кайлара вдруг изменился с подробного и описательного на очень сухой и лаконичный.

В нескольких абзацах он рассказал о том, как на него напали бандиты (этот эпизод закончился ровно так, как и ждала Ви), упомянул живописную долину, то, как встретил лося и росомаху, после чего сбежал от каких-то бритвоклювов (похоже, так он назвал огромных разумных кондоров).

Виридиане казалось, что Кайлар, перечитывая эту главу, сильно ее обрезал; наверное, решил, что она никак не связана с остальной историей и потому не так важна.

Или же дело обстояло ровно наоборот, и эта глава таила в себе ключ ко всему.

«Ви, перестань! Дыши глубже. Дыши».

Сейчас отвлекаться на сомнения было нельзя, ведь страниц оставалось еще так много. Виридиане нужно было читать дальше и довериться своему чутью.

«Потому что на штормоходе нам это так сильно помогло, да?»

Она постаралась отогнать эту мысль подальше.

И перевернула страницу.

Глава 22
Гостеприимный свет костра

Казалось бы, после нескольких недель изнурительной езды – сначала по гладким трактам, что вели в Скон, восточную столицу Алитэры, затем по ухоженным проселочным дорогам, пролегавшим через тропические леса на юг, – я должен чувствовать облегчение, ведь я только что перевалил через горный хребет и увидел вдали прибрежный город Тоувер. В нем я смогу наконец слезть с лошади и остановиться. В нем на все мои вопросы найдутся ответы.

Город похож на разноцветный карнавал. Золотисто-белые пляжи омываются сапфировыми водами залива. Крутые улочки фавел на окраинах окаймлены пышными изумрудно-зелеными деревьями; они, как стрéлки, указывают на раскинувшиеся в центре города сады и дворцы, на кричащие, вычурные произведения архитектуры, подчеркнутые пестрым изобилием растущих вокруг орхидей и других цветов. Магический, мерцающий шпиль Шо'фасти похож на монумент, посвященный единению природной красоты и великолепия человеческого гения. Все, кто рассказывал мне об этом виде и об этом городе, как один повторяли слова «чудо» и «восторг».

Но я чувствую лишь ужас.

Сравнивать любой уголок Алитэры с убогой Сенарией, где я вырос, все равно что сравнивать небо и землю. Алитэра стара и богата, в отличие от новой империи Логана и ее недавно возникшей столицы. Здесь все кажется прочным, налаженным и хорошо ухоженным. В какой-то день я ехал более чем в сотне лиг от ближайшего крупного города и в десяти лигах от ближайшего поселения, и тракт шел между рядами изумительных пурпурных ипомей, аккуратно высаженных перед рядами невероятно высоких кариниан. Местный житель, назвавший мне эти деревья, сказал, что они будут смотреться еще прекраснее, когда на них расцветут розовые бутоны. Деревья были посажены на таком расстоянии друг от друга, чтобы их корни даже через несколько столетий не разломали булыжную дорогу, вьющуюся под и между ними, а ветви при этом сплетались наверху, и в них гнездились золотистые обезьяны с почти львиными головами, туканы и попугаи, зеленое оперение которых переливалось на свету. Даже в такой глуши, далеко-далеко от больших городов, молодые деревья вырубались и выкорчевывались, а ветви старых подрезались, чтобы они не мешали проезжать путникам и торговым повозкам.

Вы где-нибудь видели столько предусмотрительности? Столько денег? Столько упрямой уверенности в том, что ваш труд еще сотню лет будет приносить пользу вашей семье и родине?

Наверное, я надумываю лишнего, но алитэрцы славятся своей невероятной самоуверенностью. А когда сталкиваешься с кем-то невероятно самоуверенным, первым делом следует понять, заслужена ли такая спесь.

Мой учитель слыл таким же; его самоуверенность была заслуженной и даже не чрезмерной. Мне явно не повезло – глядя на раскинувшийся внизу город Тоувер, я начинаю думать, что самоуверенность этих людей тоже заслуженна.

«Как сказать, когда чего-то очень много, но не чересчур? Не чрезмерная, а просто мерная самоуверенность?»

~– Ты сейчас серьезно спрашиваешь?~

«Э-э-э. Ну да!»

Ка'кари не удостаивает меня ответом.

«Я просто хотел поговорить».

Иногда мне кажется, что он не разговаривает со мной, потому что считает тупым.

Тоувер находится в самой северной точке Серого моря – и, судя по цвету вод, южане не спрашивали мнения здешних жителей, когда нарекали море. На много миль отсюда нет другого глубоководного залива, в который могли бы войти большие корабли. С предгорья, на которое я только что взобрался, бьют глубокие родники, и почти все дома внизу построены из рыжего, как ржавчина, камня, которого полным-полно в этих местах. Венчаются дома плоскими крышами, на которых жители сушат свою одежду или устраивают навесы, под которыми они спасаются от жары и наслаждаются прохладным вечерним ветерком.

Но одно строение отличается от других – оно не красное, как все остальные, и не белое, как дворец настоятеля.

Не знаю, как обстоят дела в твое время, мой слушатель, но сейчас Часовня и мужские чародейские школы все еще разделены, даже несмотря на недавние попытки примирения, о которых мне рассказывала Ви. Раздор между ними царит страшный, и порожден он был как случайностями и большими амбициями, так и кровавыми бойнями, которые произошли сотни лет назад, однако до сих пор припоминаются, чтобы держать школы врозь. Как бы там ни было, в мою эпоху Тоувер гордится тем, что приходится домом Шо'фасти. Разбираться в магии вместе с политикой всегда сложно, поэтому я не стану вдаваться в подробности. Вам не нужно знать волшебную тарабарщину или о внешних и внутренних расколах школ – например, о том, что маги Шо'фасти разделены на кинетиков и кинематиков, и нет, я это не выдумываю. Важно другое – синих магов называют Повелителями Движения. Обучают в этой школе двум специальностям, и выходят из нее два типа боевых магов. Первые при помощи магии перемещают предметы: снаряды, своих противников, и даже горы – по крайней мере, так говорится в некоторых байках, которые, я надеюсь, далеки от реальности. Гораздо реже некоторых будущих магов учат тому, как при помощи магии перемещать самих себя.

Мне не вспомнить, как эти две специальности называются на старом джеранском, и я буду надеяться, что подробности вам не понадобятся. Если в ближайшие несколько дней мне доведется схлестнуться с кем-нибудь из них, тогда я расскажу больше. Если переживу схватку.

Среди всех зданий города больше всего выделяется сапфировая башня. Издалека кажется, будто глаза обманывают меня, но очевидцы говорили, что все именно так: башня парит в двадцати или тридцати шагах над землей, а взлететь выше ей не дают гигантские цепи, каждое звено которых длиннее человеческого роста.

Уже вечереет, и башня должна скоро опуститься на землю; это происходит каждую ночь, но я еще слишком далеко и не увижу, как это произойдет. К тому же у меня есть и другие заботы.

Этой ночью я должен встретиться со своей напарницей. Причем «напарницей» ее назвала Мамочка К, но я отчетливо понял, что на самом деле подразумевается под этим словом. У «напарницы» будут все нужные сведения, она станет указывать мне, в каком направлении двигаться и что делать, когда я прибуду на место. Она уже ждет меня в Тоувере, но не потому, что живет здесь, а потому что Мамочка К отправила ее сюда вместо меня, когда я отказался выкрасть компас Немезиды. Помимо прочего, ей на всякий случай приказали поискать меня в городе – вдруг я передумаю и все-таки приму предложение Мамочки К.

Да, Мамочка К настолько самоуверенна. И, как обычно…

Однако она не знала, что кто-то похитит принцев, а я окажусь на волосок от смерти и несколько суток проведу без сознания. Если бы я с самого начала согласился взяться за это дело, то был бы уже на много дней впереди. Но я взялся за него поздно. И дело теперь стало сложнее.

Это одна из черт Мамочки К, которая, мягко говоря, никогда не перестает меня раздражать.

Но сейчас передо мной стоит другая большая проблема.

Два дня назад я повстречал торговца, который чинил сломанное колесо своей повозки. Я взялся ему помочь, и за час он радостно рассказал мне все новости Тоувера: про грядущие праздники, про местных важных шишек и группировки, в каких районах высокая преступность и всякое такое. Еще он посоветовал мне несколько трактиров и таверн, сказав упомянуть там его имя.

Наверное, мне не нужно говорить вам, что я не собирался следовать его советам. Кто знает, быть может, он хотел заманить меня в засаду.

Но затем я начал расспрашивать его о заведениях, которые числились в моем списке мест встречи. Планировалось, что Фаэна – агент Мамочки К – по пути в Тоувер будет останавливаться в разных трактирах, в одном из которых я и должен был ее нагнать. Очевидно, она уехала довольно далеко, потому что догнать Фаэну у меня до сих пор не получилось, хотя в каждом пункте остановки мне говорили, что она здесь проезжала.

Следующие два дня после разговора с торговцем я нещадно гнал лошадь вперед – а все потому, что стоило мне упомянуть следующий трактир из моего списка, как он яростно замотал головой.

– Нет. Не заезжайте туда. Там и трактира-то толком никогда не было, только большой дом, в котором сдавали пару комнат. Даже не знаю, стоит ли он еще. Но в той префектуре новый лорд, и он с гнильцой, понимаете? Все леса в округе теперь кишат разбойниками. Торговцев людьми там хоть отбавляй, а когда лорд Бантон выезжает поохотиться на них, его солдаты орут и гремят на всю округу – догоняете, к чему я?

Я догонял. Лорд Бантон брал взятки и закрывал глаза на работорговцев, или вообще сам ими руководил. В Алитэре рабство незаконно. Всякий алитэрец будет заверять вас, что их высокие моральные принципы не позволяют мириться с подобным варварским пережитком. Нет, нет, они допускают только долговую кабалу, в которую попадают те, кто не успел вовремя расплатиться с кредиторами, и те, кто совершил тяжкие преступления.

На деле же кабала мало чем отличается от рабства, но формалисты-алитэрцы учтут все мелкие различия и убедят самих себя в том, что это не так. Они все задокументируют – какое было совершено преступление, где его совершили, как зовут свидетелей, какой судья назначил наказание и в какой день виновный должен освободиться.

Я сказал:

– Работорговцам нужен кто-то, чтобы подделывать документы. Они пользуются услугами тоуверского умельца или нанимают поддельщика с материка? Хм, наверное, тоуверского, из какого-нибудь бандитского района рядом с заливом? Тогда, если поддельщик не справится с заказом, они могут погрузить товар на корабль. Местное Са'каге наверняка подкупило кого-нибудь из портовых служащих, чтобы те закрывали на это глаза.

– В Галерном районе, да, – подтвердил торговец и подозрительно посмотрел на меня. – И откуда вы так много знаете про разбойничьи дела?

– Я из Сенарии, – ответил я. Он вздрогнул от одного упоминания города. Всем известно, насколько Сенария погрязла в преступности. – Там даже честному человеку нужно знать, как ведут свои дела бесчестные.

– И вы один из них? – спросил торговец.

– Да, – сказал я.

– Я имел в виду…

– Я понял, что вы имели в виду. В том трактире я должен встретиться с другом.

– Тогда надейтесь, что он крепкий малый.

Торговец скривился, а я лишь вопросительно уставился на него.

Он сплюнул в сторону.

– Я с такими типами не вожусь, слышите меня? Но поговаривают, что работорговцы сначала ломают своим жертвам волю. Избивают и… вытворяют всякое, ну, вы понимаете. Раз за разом. Мужчины, женщины – неважно. Тех, кого продают для работы в поле или в шахтах, стараются отправить подальше отсюда, чтобы им было труднее сбежать. Мальчиков и женщин, которым не повезло, после обработки шлют в другие прибрежные города. Если пойдете в городе по шлюхам – а я раньше у них бывал… – Он снова сплюнул и скривился от какого-то воспоминания. – Просто помните: что бы они ни говорили, уйти оттуда они не могут и свободы у них никакой нет. А из тех денег, что вы заплатите, им достанутся лишь крохи.

Я негромко выругался, и торговец встал прямее.

– Ваш друг и правда туда поехал? – спросил он.

Мое лицо ответило за меня.

– Тогда скачите скорее. Я сам закончу. Ему теперь каждая минута дорога, каждая. Ну же, торопитесь. Если когда-нибудь вновь пересечетесь с Марием Нэгглом, то помните, что за вами должок. Если спасете вашего друга, конечно. А если нет – притворимся, что мы незнакомы.

Марий сказал мне, как проехать к старому трактиру, и посоветовал, где мне лучше съехать с дороги, чтобы обойти караульных работорговцев.

Это было два дня назад.

Там, где я вырос, если незнакомец помогает вам и говорит, что вы должны куда-то срочно спешить, дабы избежать какой-нибудь катастрофы, то скорее всего он отправляет вас прямиком в засаду. Я и сам, будучи мальцом, устраивал такие подставы. «О, мистер, – говорил я человеку, который видел перед собой безобидного замызганного семилетнего паренька, – не ходите по этой дороге! Бандиты устроили на ней засаду. Они злые и мне не нравятся. Вы их обойдете, если пойдете сюда…» – И я указывал на узкий переулок, где моя шайка в самом деле ждала в засаде.

Однако не доверять всем невозможно. Подъехав к месту, где торговец посоветовал мне съехать с дороги, я внимательно осмотрелся. Для засады место подходило плохо, поэтому я последовал совету Нэггла.

И никакой засады там не оказалось. Получается, есть еще в мире добрые люди. Пусть их и немного. В каждом из нас живет тьма, в каждом без исключения, но некоторые – совсем немногие – отворачиваются от своей тьмы.

Раньше я считал себя таким же. Чувствовал свое моральное превосходство над худшими отбросами человечества. Наверное, тогда у меня просто лучше получалось лгать самому себе.

Когда я наконец замечаю впереди старый трактир, начинает накрапывать странный дождь, теплый по сравнению с ночным воздухом. Он мгновенно превращается в туман.

Впереди что-то горит – что-то слишком яркое, не похожее на окна крестьянского дома, которые я рассчитывал увидеть.

Вполне возможно, что я свернул куда-то не туда – все-таки в лесу я ориентируюсь плохо, – однако останавливаться не собираюсь. Уже совсем темно, и я не смею пускать лошадей галопом. Иногда мне приходится рисковать их жизнями, но я же не сумасшедший.

Сквозь ветви и густые заросли подлеска я замечаю проблески пламени. Оно чересчур большое; это явно не очаг, виднеющийся в окне дома. Либо снаружи распалили большой костер, чтобы прогнать холод, либо…

Несмотря на дождь и туман, съедающий звуки, я слышу впереди крики и сразу же узнаю эту музыку. Грубые голоса, требования, жестокий смех, от которого у меня всегда сами собой стискиваются зубы.

Я соскальзываю с седла, даю себе время подумать, а тем временем привязываю лошадей и несколько долгих, мучительных мгновений проверяю, что надежно затянул узлы. Это как раз та ситуация, в которой тот, кто считает себя героем, скорее всего погибнет. Когда важна каждая секунда, легко поддаться порыву и броситься в гущу событий, даже не разобравшись, во что ты вообще ввязываешься.

Я скидываю плащ. Черный ка'кари покрывает мою кожу и одежду, и я бегу по лесу, касаясь земли лишь носками ног – так, как это делают бегуны на длинные дистанции и бесшумные воры-домушники. Дождь и ветер скроют шум моих шагов, но я на всякий случай перебегаю от дерева к дереву, прячусь за ними. Вдруг рядом окажется маг, который заметит меня даже невидимым – а маги всегда появляются в самый неудачный момент.

В пятидесяти шагах, за густыми, раскидистыми силуэтами деревьев и за пеленой тумана, подсвеченного оранжевым огнем, я вижу горящий… сарай? Или, наверное, мастерскую?

Это не обнадеживает.

Снаружи я вижу четырех человек, освещенных пламенем пожара. Две жертвы, стоящие на коленях, и два разбойника, если я ничего не перепутал. Разбойники – бестолочи, причем оба; встали слишком близко к жертвам и друг к другу, стойки неуклюжие, глаза от яркого света они не заслоняют и потому не видят, что происходит в темноте. Один наставил арбалет на жертв – на мужчину и женщину, – однако его движения дерганые, нервные, прицел ходит ходуном, а палец лежит на спусковой планке. За его пояс заткнут большой нож. Второй разбойник расслаблен и, наверное, пьян, его движения широкие и тяжелые, в одной руке он держит короткий меч, а в другой мясницкий нож. В стороне лежит посох, но он довольно далеко и не поможет ему.

Еще он гогочет – по-идиотски, с издевкой. Этот смех одинаков у всех, какому бы народу и вероисповеданию ни принадлежал человек. На всех языках он означает одно и то же. Он означает: «Я крушу и ломаю твое имущество, а ты не можешь меня остановить». Он означает: «Я – отброс человечества».

А сегодня он еще означает: «Я скоро умру».

Я не бросаюсь вперед – остерегаюсь возможной ловушки.

И еще хочу убедиться, что те, кого я собираюсь убить, этого заслуживают.

Обычно, если передо мной оказываются люди, уже наполовину провалившиеся в ад, я не премину вскарабкаться по их спинам и пройтись по головам, чтобы самому попасть туда попозже, но отправить праведную душу в райские кущи означает самому глубже погрязнуть в болоте греха.

В рай я, конечно, не верю, зато знаю, каково это – убить человека, который пришелся бы там к месту. Ощущения так себе.

Бесшумно подкрадываясь к налетчикам, я смотрю в сторону дома. Сколько там еще может быть разбойников? Я оглядываюсь по сторонам, всматриваюсь в чащу леса. Оборачиваюсь.

– …Уговор, – говорит тот, что с арбалетом, обращаясь к мужчине, который стоит на коленях.

– Вовсе нет! Она остановилась на несколько дней! Я собирался подать вам знак утром! Пожалуйста, простите. Я отдам вам все, что захотите, – отвечает старик. – Только не трогайте…

Я не слышу, кого он просит не трогать, но и гадать долго не приходится – он пытается встать между женщиной и арбалетчиком.

Когда разбойник начинает орать на старика, я кое-что замечаю.

Арбалетчик – еще мальчишка. Лет тринадцати, может быть, четырнадцати.

– Быстро отполз от нее! – кричит юный разбойник, размахивая арбалетом. В его голосе звучат взбудораженные, хаотичные нотки, которые никому не захочется слышать от вооруженного человека, неважно, друг он вам или враг. – Говорю тебе, стой на месте…

Голова старика взрывается, и мясистое чавканье, похожее на звук разорвавшегося арбуза, сливается со звоном арбалетной тетивы. Парнишка вздрагивает и роняет арбалет.

Тело старика валится на землю.

Гогочущий перестает гоготать.

Парнишка начинает испуганно материться и не замолкает.

Женщина, все еще на коленях, неподвижно застывает.

– Недоумок! – орет второй разбойник на парнишку.

– Я не хотел! Он сам сработал! – отвечает тот. Кажется, он не может оторвать взгляда от мертвеца.

– Теперь нам придется и ее убить, говноед ты недобитый. За налет нам светили бы розги или палец бы отрезали, но за мокруху, блин, вешают, когда ловят!

– Чего? Чего?

– Нельзя оставлять свидетеля, – говорит гогот. Он больше не гогочет. Он старше, но все равно еще подросток. Зубы гнилые, кожа нездоровая, сами худые – всем своим видом оба паренька кричат, что разбойники из них не самые успешные. – Уговор они все равно нарушили. Мы им сказали, чтобы докладывали нам о своих постояльцах, иначе пожалеют. Так что сами виноваты. Разберись с ней!

Лишь теперь женщина выходит из ступора. Но она не пытается ни напасть, ни сбежать. Она накрывает собой тело мертвого старика и начинает верещать. Кажется, она зовет его по имени, но в ее причитаниях столько муки, что мне не разобрать слов.

Парнишка выхватил нож, когда она внезапно сорвалась с места, но теперь смотрит на него так, будто в его руке живая змея. Он переводит взгляд с клинка на старика, которого случайно убил, и на женщину, перемазанную кровью близкого ей человека.

– Я… Я не могу, – говорит парнишка.

– Ладно, – огрызается второй. – Я сам.

Он делает шаг в сторону женщины, затем останавливается и, когда мой нож ударяет его в брюхо, издает всхрип.

– Однажды ты посеял ветер, – шепчу я, наклонившись к его уху, – а ныне пожинаешь бурю.

Я распарываю его от паха до грудины, затем наношу раны по обе стороны шеи, и лишь после этого позволяю ему упасть.

– Челтон? – говорит парнишка, обернувшись на звук упавшего тела. – Челтон! Что ты делаешь?

Воздух дрожит, и я становлюсь видимым. Ка'кари закрывает мое лицо маской, вместо глаз пылают голубые щелки – но едва нечеловеческий, грозный взгляд Судьи падает на паренька, огонь становится алым. Я принимаю стойку Четырех действий, подходящую для боя с ножом против ножа. Действия таковы: обезоружить, ударить, блокировать и бросить – каждое сложнее предыдущего. Мой противник еще юн, но если я махну рукой на основы, то могу серьезно поплатиться.

Парнишка видит сотворенный из ка'кари клинок, с которого капает кровь. Ярко-красная на черном фоне, она мерцает в свете пожара. Он бросается наутек.

Я оказываюсь быстрее.

Он не успевает сделать и трех шагов, как я ловлю его.

Стоит мне зажать горло паренька в локте и подсечь ему ноги, чтобы он повис на мне, как он перестает бороться.

– Пожалуйста, – молит разбойник, хватаясь обеими руками за мое предплечье и стараясь не задохнуться. Нож он уже отбросил и забыл о нем. – Я не хотел никого убивать!

– Зато я хочу, – отвечаю я.

Паренек издает стон, когда я ударяю его в грудь. Произносит:

– Я не хотел! Тетива сама сорвалась. Клянусь вам моей душой. Я даже не трогал планку! Всеми богами клянусь!

– Я тебе не верю, – мой голос полон печали. – Но, может быть, боги поверят.

Это ничего не меняет. Спасать парнишку все равно уже поздно.

Я вытаскиваю клинок из его сердца.

Забавное дело… к слову, в ремесле убийцы вообще много забавного, если смотреть на происходящее под правильным углом. Если вы постоянно сталкиваетесь со смертью, то черный юмор для вас – единственное средство сохранить хотя бы часть рассудка. А забавно вот что – можно убить человека так, что он этого даже не поймет. А бывает, наоборот, вы видите тело, которое кажется вам совершенно мертвым, а оно вдруг пытается встать и еще раз схлестнуться с вами. Или какой-нибудь парень выдает слезливую предсмертную тираду, падает замертво, а потом просыпается и проживает еще пятьдесят лет. Или другой парень отдает концы через два часа после сражения, хотя никто и не заметил, что его ранили – даже он сам.

~– А ведь и правда очень смешно.~

Я продолжаю держать паренька до тех пор, пока не уверяюсь в том, что он мертв. Отпустив его, я внимательно смотрю на женщину, которая рыдает над телом мужа… или отца? Наверное, это ее отец. Он лет на двадцать старше ее.

Был. Был старше. Теперь он превратился в груду мяса и разбитых надежд.

Женщина не поднимает голову. Не знаю, заметила ли она вообще, что налетчики убиты. Возможно, ей все равно.

Я еще раз проверяю, что парнишка мертв. Проверяю, что второй больше не сможет гоготать. Учитывая, сколько раз я сам воскресал, никогда не лишне убедиться, что мои мертвецы в самом деле мертвы.

Встав в густой тени высокого дерева, я наконец прерываю ее рыдания.

– Мисс, – произношу я, понизив голос, чтобы его было не узнать. – Здесь есть еще разбойники?

Теперь она поднимает голову, сжав губы в бескровную линию.

– Главарь. И наша гостья. Они вместе пошли внутрь.

Ее слова и промелькнувшая во взгляде вспышка гнева кажутся мне странными, но я не готов опоздать еще раз. Я вновь целиком облачаюсь в ка'кари, и он пожирает весь попадающий на нас свет. Полной невидимостью это не назвать, особенно в такой дождь – капли отскакивают от меня, а по телу сбегают струйки воды, которые очерчивают мой силуэт. Тем не менее я не знаю, что найду внутри, и потому мне пригодится любое преимущество.

Я делаю шаг к дому, но затем останавливаюсь. Слова кажутся неуместными, но не сказать ничего было бы жестоко.

– Я сожалею, что опоздал, – говорю я.

Но она, опустив голову, скорбит по любимому человеку, и, похоже, не слышит меня.

Глава 23
Стеснительный бандит

Дарзо был параноиком, но редко ошибался. Он учил меня считать всех полезных свидетелей трусливыми, глупыми лжецами с дырявой памятью и катарактой на глазах. А все свидетели моих преступлений, наоборот, как назло, должны оказываться храбрыми, честными, остроглазыми гениями с эйтической памятью.

«Глупость какая-то. Эйтический – такого слова же нет, правильно?»

~– Нет. Я и сам хотел у тебя спросить, но боялся отвлечь – ты все-таки идешь в опасное место. Может быть, ты имел в виду эстетическая, или эйдетическая, или даже эй-дактильная?~

«Эм-м, эйдетическая. Я, наверное, слышал это слово от Логана, а на письме его не видел».

~– Эх, жаль. «Эй-дактильная» тоже было бы неплохо – память, которая заставляет тыкать в людей пальцем и кричать «Эй ты!» Только послушай: враждебный свидетель с эй-дактильной памятью. Вышло бы недурно. Если бы такое слово существовало. Хочешь, так и запишем? Знаю, для тебя это чересчур поэтично, но писателям ведь разрешают заниматься словотворчеством…~

«Нет! Нет».

Так вот, подходя к дому – а трактиром его не назвать; скорее всего, хозяева просто сдают одну или две лишние комнаты, – я не рассчитываю, что внутри окажется один бандит и одна заложница.

Там могут быть два бандита и заложница. Или три. Там может быть засада.

Я не знаю, что ждет меня внутри. На засаду не похоже, но засады и не должны быть заметными.

Мне вспоминается кое-что еще, и я замедляю шаг. Скорбящая женщина не сказала: «Разбойник потащил ее внутрь». Она сказала: «Они вместе пошли внутрь», – словно они работали сообща. Быть может, эта «заложница» на самом деле была наводчицей разбойников?

Знаю, от таких предположений я сам кажусь параноиком. Вроде бы это тот самый дом, в котором я должен встретиться с агентом Мамочки К, но из-за темноты, тумана и дождя я сомневаюсь даже в этом.

В общем, надеюсь, вы простите меня за то, что я не стану вламываться через входную дверь и спасать даму в беде.

Дарзо часто говорил: «Когда время поджимает, не спеши».

И если вы сразу поняли, что он имел в виду, то вы умнее, чем был я в двенадцать лет, или в четырнадцать лет, или в шестнадцать, и… Ну да. Я всегда просто надеялся, что он так перефразировал старую добрую пословицу: «Поспешишь – людей насмешишь».

Дарзо почти всегда прав, но частичка меня кричит, что разбойник – работорговец – отвел внутрь женщину, оставив своих дружков снаружи, под дождем. Зачем? Чтобы за ними не подсматривали? Зачем же еще?

Казалось бы, слова «стеснительный» и «насильник» нельзя применить к одному и тому же человеку. Если такое сочетание кажется вам чересчур извращенным и невозможным, то могу лишь похлопать вашей вере в людей.

Сам я ее не разделяю.

Вместо того чтобы войти внутрь через дверь, я заставляю себя остановиться – хотя понимаю, чего может стоить мое промедление женщине, которая сейчас внутри. Сбоку я нахожу окно. К несчастью, оно не из стекла. В такой глуши стекло – роскошь. Ка'кари проедает крошечную дырочку в пластине из рога какого-то животного.

Внутри я никого не вижу, но зато слышу прямо под окном какое-то бормотание. Или стон?

Наверное, я уже опоздал.

Я осторожно перехожу на другую сторону дома и даже заглядываю за последний угол. Лошадей нигде нет.

Нахожу второе окно, чтобы получше разглядеть, что внутри. Снова делаю дырочку.

И… какая неловкая сцена.

Под первым окном, привалившись к стене, обжимаются мужчина и женщина. Их губы слиты в поцелуе.

К счастью, насилием здесь не пахнет. Оба, кажется, полны энтузиазма.

Значит, «гостья» этого дома и в самом деле разбойница, наводчица, а не моя напарница. Почему-то наводчики кажутся мне хуже обычных разбойников. Бандиты угрожают жертвам, после чего отбирают деньги – все просто и прямолинейно. А что сделала эта дамочка? Пришла, воспользовалась чужим гостеприимством, с самого начала намереваясь предать и ограбить этих людей. Один даже лишился из-за нее жизни.

Что ж, совсем скоро она за это поплатится.

Я прикидываю, как мне лучше перемахнуть через мебель и обрушиться на парочку, не давая им опомниться; затем смотрю на них в последний раз. И замираю.

Разбойник держит обнаженный нож.

Но тот, позабытый, вяло висит в его руке. И это он прижат спиной к стене, а не она.

Послушайте, я не дурак. Если громила с ножом скажет кому-то: «Поцелуй меня», то многие вполне рассудительные люди его послушаются. А если он прибавит: «И поубедительнее», – то они постараются сделать это убедительно.

Но в разгар самого страшного и травмирующего эпизода их жизни у большинства просто не получится ничего «убедительного».

Тогда мне кое-что вспоминается: однажды я слышал, что, вопреки здравому смыслу, в страшные минуты жизни некоторые люди влюбляются в тех, кто причиняет им страдания.

Я никогда этого не понимал. И сейчас не могу понять, даже видя, как происходит именно это… наверное? Но другого объяснения мне не придумать. Зачем еще ему нужен нож?

При помощи ка'кари – или просто за счет способностей ночного ангела, точно не знаю, – я могу как бы… заглянуть в душу человека. Приятного в этом обычно мало; то, что я вижу, запоминается мне, и я точно не хочу заглядывать в голову какой-то душевнобольной. Но сейчас, чтобы выяснить, помогала ли эта дамочка разбойникам, я мог бы…

Так, теперь она целует его живот, опускается ниже и встает на колени, попутно раздевая. Она расстегивает его пояс – нож все еще у него в руке. Затем он запускает пальцы в ее черные волосы, показывая свою власть.

К черту – не знаю, что я буду делать с ней, но от него этот мир точно нужно избавить.

Кажется, Мамочка К говорила, что у ее агента волосы черные как ночь, да?

Ох, пожалуйста, пусть это окажется не моя напарница.

Я чуть-чуть приоткрываю заднюю дверь, напрягаю талант, готовлюсь прыгнуть. Женщина одной рукой распускает волосы, а другой спускает штаны разбойника ему до колен.

– Расслабься, – мурлычет она. – И наслаждайся.

Вдруг все мои предположения вновь разбиваются в дребезги, и я замираю. Ее левая рука лежит на бедре разбойника, она изучающе смотрит на его ногу – причем намерения у нее явно не эротические. Правая рука стиснута в кулак, а в кулаке зажато что-то, что она вытащила из волос…

Я успеваю увидеть лишь проблеск чего-то металлического.

Кулак врезается в бедро, разбойник ахает, и я вижу, как его пленница яростно водит вверх-вниз заколкой, которую вонзила глубоко в мышцу. Затем она выдергивает заколку из ноги.

Кровь поразительно мощной струей вырывается из раны – женщина явно задела артерию.

Она пытается отпрыгнуть назад, но рука бандита вцепилась в ее волосы в тот же миг, как кулак врезался в его бедро.

Ей не вырваться.

Некоторые теряются, когда на них нападают. Некоторые пытаются сначала понять, что произошло, и лишь затем что-то предпринимают. Но многие преступники больше похожи на животных – они мгновенно бросаются на того, кто застал их врасплох.

Этот разбойник как раз такой. Он даже не успел понять, насколько серьезна его рана, но большой охотничий нож уже несется по широкой дуге к шее женщины.

Я вламываюсь внутрь и отталкиваюсь от дверного косяка; приподнятый силой таланта, пролетаю почти горизонтально над столом, над комнатой и над женщиной. Моя левая рука перехватывает запястье руки с ножом и останавливает смертельный удар. Правым предплечьем – почти что локтем – я успеваю врезать разбойнику по подбородку, после чего всем весом впечатываю его в стену под углом.

Женщина отлетает в сторону. Разбойник и я отскакиваем от стены. Я рывком подтягиваю его к себе и передаю ему часть моего импульса, отчего мы оба разворачиваемся. Продолжая держать его рукой за запястье, я пригибаюсь, уворачиваюсь от лезвия, которое проносится над моей головой, затем проворачиваюсь и оказываюсь позади него.

Руку с ножом я тоже завожу ему за спину; ломаю запястье, бью его головой о стену, чтобы оглушить, затем делаю удушающий захват и подсекаю одну ногу, чтобы он потерял равновесие.

Подобно вспышке молнии, ошеломляющей как ярким светом, так и внезапной тьмой, потасовка вмиг прекращается.

Стремительная, сокрушительная, парализующая расправа. Все как учил Дарзо.

Пока эти двое пытаются осмыслить мое неожиданное появление, повисает жутковатая тишина. Ее нарушает лишь плеск артериальной крови, которая ритмично бьет из раны и заливает полированный деревянный пол.

Женщина не просто проткнула артерию, она ее полностью разодрала.

Слышно только кровь – и хриплое дыхание разбойника.

– У тебя осталось секунд шестьдесят, после чего ты потеряешь сознание, – говорю я ему. – Еще через столько же ты умрешь. Если хочешь пообщаться со своими богами, сейчас самое время.

Зачем я ему это сказал? Затем, что ночной ангел по-своему проявляет милосердие.

Он наваливается на меня, пытается вырваться, а потом кричит, когда я, чтобы удержать его, хватаюсь за сломанное запястье.

Насколько я слышу, за оставшееся у него время он не молится.

Собираясь с силами для борьбы, разбойник делает непокорные, хриплые вдохи, затем начинает дышать спокойнее, пытаясь остаться в сознании, затем еще спокойнее, и тише, тише.

Я держу его, пока тело не обмякает, держу, пока фонтан крови из бедра не превращается из пульсирующего потока в струю, стекающую по его ноге, а затем в едва заметный ручеек, который продолжает мочить его насквозь пропитавшуюся штанину.

Все это время женщина, обомлев, сидит на полу, смотрит, как он истекает кровью, и переводит взгляд с его лица на мое. Я стал видимым и снял маску Судьи. Кажется, это произошло, когда я врезался в эту парочку. Забыл упомянуть.

Даже когда разбойник теряет сознание, женщина продолжает выжидать, словно я – дикий зверь, который может напасть, едва она шелохнется. Не считая того, что я уронил стул, когда влетел внутрь, в доме почти не осталось следов борьбы. Перевернутый стул. Опрокинутая ваза, разлитая вода. Раскрытая книга на полу, единственная во всем доме. Лира, превращенная в груду щепок и струн. При этом ничего важного: никакой опасности, никаких притаившихся в засаде дружков.

Наконец я отпускаю сломанное запястье разбойника. Его рука безвольно повисает. Живой человек почувствовал бы невыносимую боль, но у этого не напрягается ни одна мышца. Он мертв.

Точно мертв.

Сейчас можете заткнуть уши и пропустить мимо них то, что я сделал дальше. Вам это покажется излишним и омерзительным… Но в моем ремесле? В мире, полном магии, иллюзий и безумных Целительств? Профессионал всегда должен проверять и перепроверять. Поэтому, все еще удерживая обмякшего бандита прямо, я приваливаю его к стене и кладу ладонь ему на спину, слева от позвоночника. Ка'кари знает, что делать дальше.

Издав удивительно тихий звук – стукните себя двумя пальцами по груди через одежду, чтобы понять, – ка'кари вырывается из моей ладони, как стилет, без труда пробивает ткань и плоть, после чего пронзает сердце, раскрыв острие клинка, как цветок лотоса. Я поворачиваю руку.

Разбойник не вздрагивает. Настоящий, безопасный мертвец.

Я вытаскиваю клинок, вытираю его об одежду трупа, после чего наконец даю телу упасть.

Все то время, что я держал разбойника, женщина таращилась на меня, но я, признаться, даже не думал о ней. Когда нужно действовать, частичка меня на несколько секунд или минут исчезает, люди низводятся до «угроз» и «не угроз», а я занят тем, что ищу пути к отступлению, углы атаки, возможности.

Женщина встает и утирает губы рукавом. Поднимает с пола заколку, смотрит на кровь, мерцающую на узкой полоске металла, затем быстро отводит взгляд. Ее рука вдруг начинает дрожать.

Так порой бывает после схватки, когда напряжение спадает. Случается даже с ветеранами. Обыкновенная реакция организма. Те, кто видит в ней признак трусости или даже страха, ошибаются.

Но незнакомка, кажется, стыдится и быстро опускает руку, словно та предала ее. Затем она резко переводит взгляд на меня и с вызовом вздергивает подбородок.

– Полагаю, вы – Кайлар Стерн?

Я поджимаю губы.

– Ну конечно, это вы, – говорит она. – Снаружи были еще двое?..

Я склоняю голову набок и на секунду приподнимаю брови, как бы говоря: «Да, были». Затем отвечаю:

– Они убили старика. Я не успел их остановить.

– О! – По ее лицу проносится тень горечи. Но потом она произносит: – Вот как, – и ее голос звучит спокойно. Она делает глубокий вдох, затем пересекается со мной взглядом. Ее темные глаза кажутся почти черными.

– Благодарю вас за то, что спасли мою жизнь, лорд Стерн.

– Кайлар.

Она не называет мне свое имя и вообще выглядит растерянной. Я ее не виню. Мамочка К предупреждала, что драться ее не учили. Тем не менее она очень неплохо справилась.

– А ты? – наконец говорю я.

– А, что? – спрашивает она, осматривая лачугу, глядя на сломанную утварь, на что угодно, только не на тело.

– Имя у тебя есть? – спрашиваю я, хотя уже не сомневаюсь в том, кто передо мной. Она подходит под описание, знает, кто я, и оказалась в ожидаемом месте.

– Ой. Меня зовут Фаэнарета Альсиния Эмилиана Сперанза, но, пожалуйста, ты можешь звать меня Фаэнарета Альсиния Эмилиана.

– Э-э-э, хорошо.

– Шучу. Я просто шучу. Зови меня Фаэна. Я… Я пытаюсь притвориться, что мне не впервой попадать в такие передряги. Хотя, наверное, теперь придется к ним привыкнуть. Кажется, ты должен был мне что-то передать?

Я спрашиваю:

– Что тебе известно? – Я почти полностью уверен в том, что она та, за кого себя выдает, но в моем ремесле всегда лучше перепроверить.

Боже, я становлюсь таким же параноиком, как Дарзо.

– Сначала герцогиня Торне говорила, что ты догонишь меня по пути. Немного рассказала о тебе, сколько сочла нужным. Ну из того, о чем не знает молва. А потом она сказала, что ты все-таки не поедешь. Наверное, ты передумал?

– Я… да, в общем-то, все верно.

– Она передала тебе мои новые приказы?

Я киваю. Приказы в запечатанной сумке, представляете. Я, конечно, мог бы ее вскрыть, но тогда стало бы понятно, что я подглядывал.

Да и приказы наверняка зашифрованы. А еще я стараюсь довериться Мамочке К.

Мы же все-таки семья.

Если у Фаэны и есть какие-то другие вопросы, она о них как будто позабыла. Она бледна, на лице блестит холодная испарина. Еще она непрестанно поглядывает на труп. Сглатывает.

– Знаю, сейчас ночь, идет дождь, и это не самое лучшее решение, но… Кайлар, мы можем уехать отсюда как можно подальше?

Если уедем сейчас, то спать будем в холоде, промокшие, и не очень долго. Здесь опасности больше нет. Причин остаться – уйма. Хороших причин уехать нет.

– Конечно, можем, – отвечаю я.

– Спасибо, – говорит Фаэна. – А теперь прошу извинить – кажется, меня сейчас стошнит.

Глава 24
Идеальный читатель

– Ты зря теряешь время, – заявила сестра Ариэль. – Иди в кровать. Иначе ты четыре раза перечитаешь одни и те же страницы, а утром тебе придется читать их снова. Что хуже, ты еще будешь сомневаться, не пропустила ли чего-нибудь важного раньше. Поверь мне. Я не раз зачитывалась допоздна, какой-никакой опыт у меня в этом деле есть.

Дав совет и не заботясь о том, последует ему Ви или нет, сестра Ариэль отошла, и слова вновь проступили на странице.

Спорить с сестрой Ариэль о чтении было сложно, поэтому Ви заложила страницу, захлопнула книжицу, накрыла ее полусферой и, потянув за рычаг, активировала защитные чары. Не желая тратить время, она приняла предложение сестры Ариэль и легла спать в потайной комнате за книжным шкафом.

Рано утром, когда Ви вернулась к своему столу, сестра Ариэль все еще сидела на том же месте, что и вчера, но теперь перед ней было раскрыто несколько новых книг, а на лбу красовалась смазанная клякса. Рядом стояло блюдо с едой, остывшей, недоеденной и отставленной в сторону, чтобы не мешала. Ви подошла ближе – ее больше манила еда, а не пожилая любительница книг.

– Над чем работаете? Доесть можно?

– Ты ведь просто из вежливости спросила, да? – сказала сестра Ариэль. – Еду забирай. Мой новый трактат посвящен использованию куньих – в частности, росомах – в обрядах ранней Кабиссинской империи… хотя я уже готова ограничиться серединой Сефаратной эры или даже ее концом. Пока что я успела перевести наиболее важные отрывки из двадцатичетырехтомника о ритуальных жертвоприношениях – причем отрывки, полные всевозможных гадостей, которые я, к несчастью, теперь помню наизусть. Я перечитала семнадцать бестиариев и только что закончила читать… сорок седьмой дневник путешественника, однако самые любопытные детали нашла в трудах известного выдумщика и лжеца Грекиана Лазара, чьи небылицы и заставили меня начать это несчастное исследование. Выходит, что я, скорее всего, зря потратила несколько недель жизни, а мой трактат будет полезен только тем исследователям, которые захотят выяснить, насколько правдивы россказни Лазара. Шельмец-интеллектуал, вот он кто. Искатель приключений, острослов, софист, пройдоха, аферист с душой поэта – но, как ни странно, из сорока книг, что он написал… к слову, сохранились из них только двадцать две, так что, может быть, другие работы были менее лживы, но… О чем я говорила? Ах да – из всех его трудов правдивы, наверное, только те, где он в сочных подробностях описывает свои многочисленные любовные завоевания. В них страница за страницей идут описания соблазнений и постельных игрищ. В библиотеках эти тома всегда пользуются спросом, хотя я ума не приложу почему. Как по мне, научной ценности они не представляют. Что? Что с твоим лицом? – спросила сестра Ариэль. – Ты так морщишься, будто у тебя запор.

Но Виридиана не собиралась объяснять ей, почему эти книги были так популярны. Пустись она в разъяснения, кто-то из них – или даже они обе – могли узнать друг о друге чересчур много, а неловко стало бы всем.

– Как вы это поняли?

– Про запор? – удивленно спросила сестра Ариэль. – Знаешь, ты, пожалуй, нашла-таки тему, в которой я разбираюсь не особенно хорошо. Мне бы хотелось сказать, что я всегда слежу за тем, как недавние приемы пищи влияют на частоту опорожнения моего кишечника, но…

– Да нет же! Я хотела понять… Нас кто-нибудь подслушивает?

– Скрытности тебе не занимать, Виридиана, – сказала сестра Ариэль. C недовольным видом она встала и снова прошерстила комнату. – Все еще нет. Это хорошо, но ненадолго. Так что ты хотела спросить?

– Вы говорите, что тот путешественник, Лазар или как его там, врал обо всем подряд, но там, где вы ждали ложь, он писал правдиво. Так как же вы определяете по книге, что автор врет?

– Ну, во-первых, всегда нужно помнить, что автор может врать. В случае Лазара нам известно, что его жизнь была полна превратностей. Он заявлял, будто сведущ в самых различных областях, но маловероятно, что он действительно разбирался во всех. Поэтому, когда читаешь письмо, в котором он называет себя знатоком ботаники и которое адресовано королю, известному своей любовью к этой теме, ты относишься к такому письму со всем вниманием. И со всем скептицизмом. С другой стороны, мы нашли несколько тайных дневников его любовниц, которые отзывались о нем очень лестно. Нам известно, что с женщинами, которые, по словам Лазара, побывали в его постели, позднее разводились ревнивые мужья, порой без скандала, но иногда удается установить даты, которые удивительно точно совпадают с его записями. Если читать внимательно, то рано или поздно ты начнешь понимать, где автор пишет честно, однако проверять все равно нужно. Впрочем, Грекиан Лазар ведь тебе не интересен, верно?

– Мне кажется, что… э-э-э, наш общий друг старается рассказывать обо всем правдиво, но…

– У него не получится. Ни одна автобиография не может быть абсолютно честной.

– Даже если он совершенно безжалостен к себе? – усомнилась Ви.

– Скажи, книга кажется тебе осмысленной?

– Что? – недоуменно спросила Ви.

– Повествование в ней плавное? Ты всегда понимаешь, о чем речь, или все время натыкаешься на отсылки к чему-то, известному только ему?

– Всегда понимаю, – сказала Ви. – Ну почти всегда. Наверное.

– Значит, он выбирал, какие детали поведать читателям, а какие утаить.

– Но он писал для самого себя. Он сам так сказал.

– Он так сказал? – повторила сестра Ариэль. – Возможно, он искренне в это верил. Но он мог передумать, пока писал, или же с самого начала обманывал себя и на самом деле писал ее для кого-то другого. Тем не менее, когда продолжишь читать, держи кое-что в уме.

Сестра Ариэль подождала, пока Ви не начала спрашивать:

– И что я должна дер?..

– То, что магия показывает текст только тебе. Кайлар ведь мог сжечь эту книгу. Маловероятно, что ему хватило умения зачаровать ее самостоятельно; выходит, он нанял умельца для того, чтобы прочесть его дневник могла ты, и только ты. Даже если Кайлар начал писать для самого себя, в какой-то момент он пожелал, чтобы ты – из всех людей именно ты – это прочла. Он хотел поведать тебе свою историю. Почему?

– Наверное, он думал, что только я смогу его понять, – сказала Ви, чувствуя пустоту в груди.

– Ну же, поразмысли хорошенько, дитя. Может быть, он думал и так. С другой стороны, ты здесь, и, насколько знал Кайлар, ты верна Сестринству. Он наверняка понимал, что ты будешь обязана рассказать о прочитанном тем, кого он небезосновательно считал своими врагами. Возможно, он выбрал тебя, потому что ты его понимаешь. Или, возможно, причина была совершенно иной.

Это встревожило Ви. Но… зачем еще Кайлар мог это сделать? Виридиана какое-то время поразмыслила, но так ничего и не поняла. С мрачными мыслями, витающими над ней подобно туче, она наконец вернулась к работе.

День второй

Глава 25
С первого румянца

Дело предстоит отвратительное, но при этом привычное и предсказуемое. Я привожу моих лошадей, растираю их в конюшне и кормлю, а затем избавляюсь от тел разбойников. Благодаря таланту я раскапываю глинистую, пронизанную корнями землю довольно быстро, но хоронить трупы – занятие все равно безрадостное, а в темноте да под дождем и подавно.

Закончив, я с удивлением вижу, что Фаэна вытерла лужу крови в доме. Судя по бледному лицу, ей очень не хотелось этого делать, но она решила, что не сделать ничего будет еще хуже. Оставить этот бардак на скорбящую хозяйку она не могла. Такой поступок говорит о многом. Я начинаю понимать, почему Мамочка К доверяет Фаэне: свою работу она выполняет сполна.

Хозяйка трактира наконец разрешает мне внести в дом тело ее отца. Отца, не мужа. Больше мне не хочется ничего знать ни о ней, ни о нем. Я не желаю, чтобы какие-нибудь подробности налипли на мою совесть, как репей на тяжелый шерстяной покров моих неудач. Хозяйку зовут Летиция – к несчастью, это я все-таки узнал, пока она кляла меня и винила в гибели отца.

Почему я не появился раньше? Парнишка наверняка из-за меня нажал на спуск. Ведь это я заставил его вздрогнуть, да?

Ее обвинения несправедливы, и я стараюсь не принимать их близко к сердцу. Иногда человеку нужно накричать на ближнего. В худший день своей жизни люди говорят страшные вещи. Я видал многих в таком состоянии и нередко оказывался причиной, почему день становился для них худшим. Обычно им не хватало смелости бросить мне в лицо заслуженные оскорбления, поэтому сегодня я молча терплю незаслуженные. Видя, что я не оправдываюсь, хозяйка дома принимает мое молчание за признание вины и кричит еще больше.

Надеюсь, ей станет от этого легче.

Отцу Летиции я выкапываю могилу получше, но она еще не готова предать его земле, поэтому больше я ничего не делаю. С трупами некоторые люди разбираются так же, как и со многими жизненными проблемами – сначала отказываются от помощи, тянут, пока те не начинают гнить, и лишь затем хоронят. Но уже в одиночку.

К тому времени, как я все закончил и переседлал лошадей, ночь уже почти закончилась. Тем не менее в глазах Фаэны я вижу отчаянное желание поскорее убраться отсюда.

Уезжая, я делаю вид, будто это мое решение. Пока не рассвело, мы ведем лошадей под уздцы, чтобы они в темноте не сломали себе ноги. Получается, что мы, отправившись в путь так рано, ничего не выиграли, но сейчас нам важно просто двигаться вперед, поэтому мы идем.

За последние дни, что я провел в пути, у меня выдалось время подумать. Думал я о том, почему подвел Логана, почему не смог защитить близнецов, и мне кажется, что ответ на этот вопрос связан с другим: что значит быть ночным ангелом?

«Вообще-то кое-кто мог бы просто рассказать мне, что это значит».

Ка'кари молчит. Впрочем, иного я и не жду. Он, наверное, ответил бы, что ему нельзя мне ничего рассказывать или что я пойму все лучше, если разберусь сам. Ну или что-то в этом духе.

Я выжидаю, но ка'кари все равно не отвечает.

Итак, вот, что я знаю: ночной ангел – это воплощение Возмездия. У него три лица: справедливость, милосердие и месть. Насколько я успел разобраться, ночной ангел защищает невинных, чего бы это ни стоило… особенно ему самому.

У Дарзо я узнал, что значит отточить свое мастерство до совершенства. Я узнал, какую цену приходится заплатить тому, кто хочет стать лучшим. Цена эта не так уж очевидна, как кажется. Люди говорят, что для достижения мастерства нужны время, усердие и жертвы, и рассуждают так, будто это просто понять, но сложно сделать.

Сделать это и правда сложно, но и понять не так уж и просто.

Посмотрите, как тренируются атлеты. Нельзя просто довести мышцы до боли, а потом, превозмогая ее, упражняться дольше и больше всех остальных. Вот это было бы просто понять, но сложно сделать. На самом деле, если перестараться и слишком долго не обращать внимания на боль, можно покалечиться, и тогда ваш тренировочный прогресс замедлится. А понять разницу между сильными неприятными ощущениями и легкой травмой очень непросто. Только с опытом можно разобраться, когда ваше тело лжет вам, а когда ваш скользкий, изворотливый, ленивый разум в самом деле говорит правду. Ведь он может и то и другое.

Я не смог спасти детей Логана – не справился с долгом ночного ангела, – потому что мне хотелось посидеть и потрепать языком с привлекательной женщиной, вместо того чтобы обходить дозором замок.

Тогда никто не наорал на меня за то, что я опоздал на две минуты, как орала этим утром Летиция. Но наорать стоило.

Я говорил себе, что я там вообще не нужен, что несколько минут ничего не изменят.

А они изменили все.

Вот что значит «жертва». Ночной ангел защищает невинных, чего бы это ни стоило – особенно ему самому. Чего бы ни стоило. И порой это бывает легко понять, но трудно сделать – например, когда нужно добросовестно проделать работу, которая кажется несущественной.

Я не задаю Фаэне вопросов, хотя у меня их немало. Она не виновата в том, что произошло, и потому заслуживает как милосердия ночного ангела, так и сочувствия Кайлара. Я даже не хвалю ее за выдержку, хотя мог бы. Для этого еще не время.

К рассвету дождь прекращается – выходит, мы не только зря выехали раньше, но и зря промокли. Однако я не жалуюсь.

Я держу рот на замке, даже когда нам приходится многократно останавливаться, чтобы Фаэна могла сходить в туалет. Что там говорил Мудрец? «Если хочешь идти быстро, иди один. Если хочешь уйти далеко, то иди с попутчиком».

Бывает, даже мудрецы ошибаются.

Когда мы подъезжаем к Тоуверу, утро переходит в прекрасный день. Крестьянские хозяйства и окрестные деревни c водяными мельницами и печами местных горшечников уступают место городу из красно-рыжего кирпича с выбеленными стенами и красными акцентами. Как и следовало ожидать, голубая река, которую выше по течению не взбаламутил даже ночной дождь, здесь становится городской – то есть серой, забитой мусором и сточными водами.

Люди. Какие же мы все-таки жуткие создания.

По пути мы останавливаемся у нескольких трактиров, но внутрь не заходим. Фаэна всякий раз приближается к входной двери, внимательно осматривает косяк, а затем мы удаляемся.

Я ее об этом не расспрашиваю. Сегодня я сам не свой. Какой-то угрюмый, что ли?

Причем с самого утра. У меня вообще редко получается правильно называть то, что я сейчас чувствую. Иногда я могу несколько дней проходить как есть, и только потом, почувствовав себя лучше, понять, что все то время был подавлен. Даже не знаю – так неловко надиктовывать события на ходу. Мне приходится обдумывать все детали, которые обычно просто волочатся за мной аморфным облаком, словно прикованные цепью.

От слов они становятся реальнее.

Не знаю, нравится мне это или нет.

Наверное, дело в том старике. Я понимаю, что на самом деле не виноват в его смерти. Но я не понимаю, почему это вообще произошло. Кажется, юный разбойник говорил про какой-то уговор? Или нет?

~– Да. Говорил.~

«О-па, здравствуйте. Вот и ты. Я вообще-то не к тебе обращался, но спасибо. А теперь брысь».

~– Я живу, чтобы служить.~

Вы, наверное, уже можете догадаться, каким тоном ка'кари это сказал, да?

Раз разбойник говорил об уговоре, вероятно, трактирщик прежде с ними сотрудничал. Но, возможно, он передумал выдавать им Фаэну?

Или он, как и говорил, собирался этим утром отправить разбойникам весточку, чтобы те продали ее в рабство. Возможно, он все-таки заслуживал смерти.

Этого я никогда не узнаю. Дарзо давным-давно объяснил мне, что такова цена, которую платят мокрушники. Нам не дано увидеть всю историю человека. Мы приходим лишь для того, чтобы ее завершить. Это не дает нам права узнать ее целиком.

Но бывают и исключения. Порой мне кажется, что Дарзо колебался: то пытался сделать из меня очередного прославленного мокрушника, такого же, как он сам, то готовил к тому, чтобы стать ночным ангелом. Так что иногда он врал.

Или же он не хотел врать. Может быть, учитель сначала объяснял мне правила, собираясь потом показать исключения к ним – но до исключений мы так и не успели добраться. Я жалею, что мы так дурно расстались, но теперь уже поздно что-либо менять.

Мы проезжаем мимо огороженного поля, где за решеткой резвится дюжина юнцов в выцветших голубых туниках, а примерно две дюжины местных развлекаются, глядя на них. Когда мы оказываемся ближе, я слышу, как мальчишки обмениваются насмешками. Я сразу же обвожу мою лошадь вокруг Фаэны так, чтобы оказаться между ней и полем. Мне хорошо знакомы их интонации: эти подростки набивают себе авторитет, хамя враждебной банде. Поток оскорблений – первое четверостишье сонета, который закончится кровопролитием. Я начинаю искать взглядом, как бы объехать поле.

Фаэна, не сбавляя скорости, едет прямо; она ненадолго отвлеклась на мои маневры, но ее внимание все еще поглощено мальчишками. Мне приходится торопиться, чтобы поспеть за ней. Наконец я вижу за решеткой и сами банды, но подростки разделены не поровну. Против семерых парней в синих туниках стоят пятеро в голубых с желтой полосой на левом плече. Силы неравны – значит, все еще хуже. Мальчишки, оказавшиеся в меньшинстве, могут пропустить этап позерства и сразу перейти к драке, надеясь сравнять шансы неожиданным нападением. Только у одного паренька есть оружие – тренировочный лук, настолько слабенький, что проку от него никакого; но это неважно. Несмотря на юный возраст, эти мальчики кое-чему обучены; они сами – ходячее оружие.

– Хочешь посмотреть? – спрашивает Фаэна. Она улыбается.

И не она одна. Местные тоже в предвкушении, и к полю стекается все больше людей. Но есть в их возбуждении что-то немелодичное – вовсе не так ждала зрелищ публика на Игрищах Смерти. Они не жаждут крови. И никто не пытается найти укрытие. Разве эти люди не знают, насколько здесь опасно?

Мальчики хорохорятся ничуть не меньше цеховых крысят с улиц Сенарии, но я не вижу, чтобы хоть у кого-то под бравадой скрывался страх. Никого не мутит от мысли, что, возможно, им придется убивать, и никто не обмер от страха собственной смерти. Эти юнцы не разжигают конфликт, не переходят к следующему шагу. Они просто… перестали усугублять ситуацию. Некоторые даже отворачиваются, подставляют соперникам спины.

В Сенарии подобного не бывало никогда. Стычка всегда подразумевала унижение, утрату территорий. Она означала голод, отчаяние, кровь. Я совсем неправильно считал ситуацию. Это не прелюдия к кровопролитию. Это игра. Дружеское состязание.

– Готов! – кричит мальчик с тренировочным луком. К его правой ноге привязан колчан, и стоит этот паренек неправильно. Его правую руку окутывает голубое сияние. – Бросай!

Трое его товарищей бросают мячи, целясь на другой конец поля. Лучник быстро натягивает тетиву. Сияние переходит с его руки на стрелу. Техника стрельбы у него отвратительная – лук выставлен не вбок, а прямо перед ним, локоть опущен, сам лук слишком слаб, чтобы выстрелить так дале…

В воздухе появляется облако красной пудры – это разорвалась первая мишень. Затем вторая. Заметить стрелу в полете у меня не получается, но голубой след ее траектории настолько ярок, что оставляет на моих глазах послеобраз. Едва мальчик выпускает стрелу, она тут же оказывается в мишени. По третьей он сначала мажет. Снова растягивается, тщательно целится в мяч, который уже несется к земле в сорока шагах от него, затем стреляет.

Мимо. Лучник вместе с толпой издает разочарованный стон, а последняя мишень тем временем падает на землю и разбивается.

Я тем не менее ошеломлен.

Мальчик не пытался проследить за траекторией мишени. Да и сама траектория… она шла не по дуге. А по прямой. Видя, как небрежно мальчишки относятся к своей экипировке, я сомневаюсь, что у стрел было идеальное оперение. И длины для такой точности им явно не хватало.

Вперед выходит еще один парнишка из группы с желтой полосой. Он вытягивает перед собой руку, в которой лежат камушки или свинцовые шарики, какими обычно стреляют из пращи. Их окружает такое же голубое сияние, они начинают летать вокруг мальчика, и по ним пробегают маленькие трескучие желтые молнии.

– Готов! – говорит он. Я слышу, как около него нарастает гул энергий, и воздух на орбите снарядов превращается в потрескивающую голубую оболочку. – Бросай!

Его друзья бросают мишени, и четыре шарика быстро, один за другим устремляются вслед за ними, как будто и правда выпущенные из пращи. И снова поражены две мишени из трех.

– Ага, здорово, если вы собираетесь припереть на поле боя половину казны, – говорит парнишка из темно-синей команды. По его пальцам пробегает разряд магии, и он раскалывает один из круглых снарядов стрелка, показывая золотую сердцевину. – Транжиры. Я слыхал, что вы, девочки, бросаете золото на ветер, но не думал, что в буквальном смысле. Сколько таких стрел ты теряешь, когда промахиваешься?

С соседнего поля, в той стороне, куда стрелял лучник, доносится радостный вопль. Местный мальчишка, окруженный по меньшей мере двадцатью такими же, вскидывает в небо кулак, в котором зажата одна из стрел. Радости столько, будто он нашел настоящее сокровище. Когда все оглядываются на него, он разворачивается и убегает вместе с находкой. Все его друзья бегут за ним.

– А нам нужны только наши тела, – продолжает подросток, насмехающийся над стрелками, после чего нахально, с чувством собственного превосходства стучит себя в грудь, – и наше мастерство, равного которому нет.

Золото. Неужели в каждую стрелу и в каждый снаряд правда вложено золото? Я знал, что свойства этого металла часто бывают полезны магам, но это что-то новенькое.

Мальчишки продолжают высмеивать друг друга. Очевидно, достаток у учеников двух дисциплин разный. Одни бедны, или же принимают обет бедности, – хотя среди этих детей явно нет выходцев из настоящей, крайней нищеты. Они думают, что больше трудятся, считают себя мужественными, больше похожими на солдат, нежели на придворных чародеев. А вторые считают их дураками, которые бедны, потому что глупы.

Однако Шо'сенди превратили их соперничество в бескровные состязания. И, возможно, – судя по тому, что они кричат друг другу, – в редкие кулачные потасовки, которые мальчишки устраивают тайком от учителей. Но без убийств.

Хваставшийся мальчишка идет на другой конец поля. Думаю, он хочет, чтобы остальные бросили мишени – глиняные шары размером с кулак – в него. Но его товарищ, паренек постарше, косится на меня, и я хочу поскорее уехать. Среди магов-мужчин редко находятся провидцы, но и случайно нарваться на такого я бы не хотел.

– Готов! – кричит подросток, встав в хорошую защитную стойку. Голубое сияние окутывает его кулаки и, наверное, стопы, но из-за толпы мне их не разглядеть. – Бросай!

Мы слишком далеко, и мне не видно, что именно он делает, но все мишени взрываются в воздухе рядом с ним – даже та, которая должна была пролететь в нескольких футах от него. Чтобы достать ее, парнишке, наверное, пришлось удлинить удар при помощи магии.

– Поехали, – негромко говорю я Фаэне.

Она ничего не спрашивает. Мы сразу же уезжаем. Я вижу, что один подросток – тот самый, постарше, в синей тунике, – все еще смотрит на меня. Мне становится от этого не по себе.

Эти мальчишки учатся и когда-нибудь станут синими магами, а большинство магов обычно осваивают только одну дисциплину. Солоны появляются в нашем мире редко, а Дорианы и вовсе подобны вспышке молнии, возникающей раз в столетие, однако у некоторых чародеев иногда все же проявляются дополнительные таланты, которые никак не укладываются в их основную дисциплину. Конечно, они редко отправляются туда, где этот талант можно развить в полной мере, но мне неизвестно, что видит этот юный чародей, когда смотрит на меня. Заметил ли он мой талант, или нечто большее? Лучше не испытывать судьбу.

Мы движемся вглубь Тоувера и подъезжаем все ближе к его сверхъестественному парящему шпилю, прикованному цепями к земле. Земляные улицы уступают место мощеным, поля становятся все меньше, а затем и вовсе исчезают, коричневая река расширяется и замедляет свое течение, толпы становятся гуще. Тоувер – портовый город на берегу Серого моря, и здесь, как и в Сенарии, можно увидеть выходцев почти со всех концов света. Однако среди обилия розовых, загорелых и оливковых цветов кожи я не вижу ни одной черной лэ'нотской рубахи, хотя пример любого другого платья могу найти без труда. Скорее всего, лэ'нотских шпионов здесь пруд пруди, но в городе, который так сильно зависит от синих магов, представителей секты магоненавистников вряд ли привечают.

Наконец Фаэна находит трактир, на дверном косяке которого вырезано что-то, что ее устраивает.

Я отвожу лошадей в стойло, закидываю седельные сумки на плечо и, заходя внутрь, мимоходом смотрю на символ. Он не спрятан, но вы не заметите его, если не станете нарочно всматриваться – стилизованное солнце над прямой линией, как будто над океанским горизонтом, и еще одно солнце под линией, словно отражение первого. По моей коже пробегает мороз.

Верхнее солнце символизирует жизнь, линия – смерть, а отраженное солнце – жизнь после смерти. Это знак Общества Второго Рассвета – тайной организации, которая с радостью бы выудила из меня все, что я знаю о бессмертии. Они делают вид, будто тема интересует их исключительно с научной точки зрения, но Дарзо всегда считал, что члены Общества сами стремятся стать бессмертными. Мамочка К состоит в этой организации – ну или просто использует их.

Когда я вхожу, Фаэна заканчивает говорить с девушкой у барной стойки и идет к лестнице, навстречу мне. В руках она держит кожаную папку.

Трактирщик с закрытыми глазами хватает тонкую палку и подходит к нам. Он водит палкой перед собой, легко, как опытный фехтовальщик, касается моей щиколотки, затем проходит мимо. Он так уверенно поднимается по ступеням и ведет нас к гостевой комнате, что я не сразу догадываюсь – он слеп. Палка нужна лишь для того, чтобы прощупывать подозрительные места, но наверх он нас провожает без заминки.

Как и во многих трактирах, в этой комнате всего лишь одна кровать, но настолько огромная, что в ней может поместиться несколько человек.

– Эта комната твоя, моя или наша? – спрашиваю я.

– Наша, – отвечает Фаэна. Трактирщик тем временем вытаскивает из шкафа складную ширму.

Не произнеся ни слова, он откашливается, чтобы привлечь наше внимание. Затем показывает нам, что где лежит, рассказывает, где набрать воду для умывания, и обещает принести все необходимое для стирки. После этого он запирает комнату на перекладину, и, когда та опускается на место, я слышу, как со стороны окна доносится щелчок. Трактирщик отодвигает занавески от крошечного окошка и сильно тянет за один из крючков. Срабатывает механизм, и трактирщик показывает откидной люк, ведущий на крышу.

– Если вам потребуется алиби, – говорит он, – внизу круглосуточно сидят люди, которые на духу поклянутся, что вы не могли покинуть комнату незамеченными.

– Люди? А что же вы?

Он открывает белесые глаза и невозмутимо поворачивается ко мне.

– Боюсь, никто не захочет слушать такого очевидца, как я. – Он невесело улыбается. – Сделайте одолжение, обойдемся без шуток.

– Я и не собирался…

– Вот и хорошо, – обрывает он меня. – Правила: мы не преступники. Мы окажем вам одну-единственную услугу, после чего разбежимся. Если вы навредите кому-нибудь на этой стороне моста, сделка отменяется. Мы не позволяем забежавшим в гости собакам гадить в нашем дворе, какими бы титулами и какой бы властью они ни обладали. Все поняли? Хорошо.

Он уходит, даже не дав нам ответить.

– Забежавшим в гости собакам? – повторяю я.

– Меня что, обозвали сукой? – с улыбкой спрашивает Фаэна.

Мы устраиваемся. Я раскладываю снаряжение, проверяю оружие и инструменты, смотрю, нужно ли что-то отремонтировать, затем окидываю взглядом одежду. Та совсем замызгалась. Фаэна тем временем уходит за ширму.

Я начинаю стирать запасную одежду. Замачивать приходится вручную, потому что кто-то из гостей уже занял единственную мешалку. Я говорю:

– Итак. Насчет задания. Если мне придется идти куда-то ночью, то что будет хуже – если я пойду в немного влажной одежде или в очень грязной?

Я слышу сдавленный стон. Ей больно?

– У тебя все хорошо? – спрашиваю я.

– Что? А, задание. Точно, – отвечает Фаэна. Закидывает платье на ширму. – Мне сказано, что ты должен украсть браслет. Один из трех. Точнее, уже двух, потому что третий было легче достать два дня назад, когда мы и должны были приехать сюда. Ты можешь… или мог… выкрасть его в городе у любого из трех магов. Каждый из них по-своему могущественен и страшен, и тебе нужно провернуть дело прежде, чем они уедут из города. Если уже не уехали.

– И все затеялось только ради этого? Ради браслета? – И почему один из трех? Не может же быть трех компасов.

– Конечно нет. Браслет поможет тебе попасть на один… праздник. Без него задание срывается. Сначала предполагалось, что ты украдешь браслет у курьера еще на подъезде к Тоуверу. Легко и просто. Но теперь уже поздно. Тебе придется выбрать мага, затем убить его, или задержать, или сделать так, чтобы он исчез и никто об этом не узнал. Если кто-нибудь доложит… организаторам праздника, что твоя цель на него не явится, браслет либо деактивируют, либо снарядят чем-то смертельным для того, кто его наденет.

– Ага. Значит, идти лучше грязным, а не мокрым. Твое платье постирать?

Пауза. Затем ответ:

– Если можно?

Я стягиваю платье с ширмы и принимаюсь за дело. Мне не стыдно признаться, что я упрощаю себе работу талантом. Дарзо старался вбить мне в голову, чтобы я применял магию только в экстренных случаях или когда выхожу на дело. Но вы когда-нибудь пытались вручную отстирать дорожную одежду? Хорошо еще в комнате есть выжималка, которая уберет лишнюю влагу перед тем, как я развешу все сушиться у огня.

– Еще что-то нужно? – спрашиваю я.

Фаэна высовывает голову из-за ширмы и недоуменно глядит на мою протянутую руку.

– Ты ведь не про задание спрашиваешь, да? А про одежду?

Раздраженный, я отвечаю:

– Я не дурак и не вчера родился. Мне понятно, почему ты так долго там возишься. У тебя эти дни. Отдавать мне окровавленное исподнее я не прошу. Но кроме него у тебя же еще что-то есть? Чулки, сорочки, второе платье? Я все равно стираю. Так тебе помочь или нет?

Вид у нее расстроенный.

– Ой, конечно, конечно. Я просто… – Она прячется и через несколько секунд перекидывает через ширму еще одежду. – Дело не в этом. То есть не только в этом. Перед тем как ты появился, тот… человек… грубо толкнул меня в стену, и у меня теперь синяк на всю грудь. И царапины.

Мне становится понятно, почему по дороге сюда Фаэна несколько раз морщилась, прикладывала руку к груди, а когда я замечал, смущалась.

– Почему ты не продумываешь, что будешь делать дальше? – спрашивает она.

– Каким-нибудь вещам нужна холодная стирка?

– Что? Какая? – недоумевает она.

– В холодной воде. И я уже все продумываю. Так это и выглядит. Я думаю, пока руки заняты. А теперь расскажи мне о тех магах, – отвечаю я.

Фаэна рассказывает о каждом из троицы, затем велит мне взять досье из папки, которую она забрала у девушки внизу. В досье прорва подробностей: имена, места, приближенные слуги, любимые увеселительные места, любимая еда, предпочтения в постели, любовницы. Все свежее, есть даже сведения о том, где они ужинали прошлым вечером.

Я прочел только половину, но уже вижу, что шпионы поработали хорошо и собрали самые нужные для задания сведения. Мамочка К ничего не делает спустя рукава.

Но сведений все-таки слишком много, и бóльшая часть из них впоследствии окажется мне не нужна, поэтому я вернулся к этому месту и все вычеркнул, чтобы не утомлять вас скучными подробностями.

Кстати, давайте-ка быстро установим одно правило. Если я когда-нибудь совершу что-нибудь, что покажется вам опрометчивым или даже глупым, вы просто имейте в виду, что у меня, скорее всего, были очень веские причины поступить так, как я поступил… или поступаю? Или собираюсь поступить? Как же сложно с этими временами глаголов.

Короче – если я делаю что-то похожее на глупость, считайте, что я забыл упомянуть некие очень важные подробности, которые бы объяснили, почему мне нужно так поступить.

~– Перед этим ты хотел сказать «так, как я поступил», потому что для будущих слушателей твои нынешние действия будут уже свершившимся фактом, независимо от того…~

«Хорошо. Огромное спасибо. Вернись и поправь за меня все сам, раз такой умный».

Вот почему я знаю, что в ка'кари заключена огромная волшебная сила – несмотря на то что у него нет легких и он молчит, я все же отчетливо слышу его вздох.

– Можно кое-что спросить? – произносит Фаэна, когда я развешиваю последние постиранные вещи.

Я молча перевожу взгляд на нее.

– Ты так и не попросил меня доказать, что я работаю на… ту, на кого работаю, – говорит она.

– Ага, – отвечаю я. Наверное, я кажусь таким же немногословным, как Дарзо, но на самом деле я просто не знаю, что еще сказать.

– А собирался? – спрашивает она.

– Ну вот, ты все испортила. Я-то хотел дождаться, когда ты ляжешь спать, а потом запрыгнуть на кровать, приставить тебе к глазу стрелу поострее и с ором допросить. Чтобы правильно начать наше сотрудничество, сама понимаешь.

Я вижу, как ее на миг охватывает безотчетный страх.

Идиот, Фаэна только что пережила страшное потрясение. Еще дня не прошло с тех пор, как она думала, что погибнет. Она не знает, что я просто дико кривляюсь. Не знает, каких поступков я никогда не совершу.

~– Ты сам-то знаешь, каких поступков никогда не совершишь?~

Впрочем, Фаэна быстро приходит в себя и выдавливает смешок.

Смешок дружеский, который как бы говорит, что шутка получилась совсем несмешная, но она постарается поверить в то, что это все-таки шутка.

Какой же я осел.

– Герцо… – Фаэна оглядывается, видимо, вспомнив, что нас могут подслушивать. – Наша общая знакомая сказала, что ты… что тебя придется долго убеждать, но пока тебя убеждать вообще не пришлось.

– Она сказала, что я буду вредничать и упрямиться? – спрашиваю я.

– Кажется, эти слова звучали, да, – осторожно говорит Фаэна.

– А она говорила, что я могу тебя удивить?

– Ну да.

– Так мне лучше упрямиться или удивлять?

Фаэна смотрит на меня, как на головоломку.

– Удивлять, наверное…

– Значит, я удивлю тебя тем, что не стану вредничать и упрямиться.

– Правда?

– Ты удивлена?

– Да.

– Значит, она была права насчет меня.

– Наполовину права, – говорит Фаэна.

– И тебя это беспокоит. Не переживай. Вредный и упрямый Кайлар еще даст о себе знать, обещаю.

– Но ты же меня предупредил, значит, удивлена я уже не буду, – слегка улыбаясь, отвечает Фаэна.

– О, думаю, у меня получится… – Я спохватываюсь.

Я вот-вот начну заигрывать с ней. Неужели жизнь ничему меня не учит?

Наверное, пора описать Фаэну. Я редко обращаю внимание на одежду, разве только когда оказываюсь на каком-нибудь званом вечере. Но другим людям это важно, так что рассказываю: с тех пор как мы устроились в нашей комнате, я заметил под одеянием Фаэны аж три места, где можно спрятать нож или другое оружие, но, присмотревшись к ее субтильному телосложению и жестам, два варианта я отбросил.

Да, когда я смотрю на одежду, то обращаю внимание именно на это.

Наверное, большинству людей такое описание ни о чем не скажет? Если вы из тех, кто в речи использует слова шартрез и пюсовый, то интересных вам подробностей вы сейчас не услышали. Когда я помешал разбойникам, то внимательно рассмотрел Фаэну. Поглядел, нет ли у нее под ногтями или на шее грязи, не сальные ли у нее волосы – то есть искал признаки того, что она жила в лесу столько же, сколько и разбойники. Еще я обратил внимание на мускулатуру ее плеч, не выступают ли на ее худых руках вены, – то есть не училась ли она обращаться с копьем и мечом. Но теперь мне ясно, что она не враг, и я, уставший от верховой езды и недосыпа, роняю щит профессионализма, который стал для меня слишком тяжел.

Если бы я попытался описать, какой видел ее несколько секунд назад, перед тем как чуть не начал заигрывать, то, боюсь, напомнил бы вам очень, э-э-э… одинокого молодого человека, который почти год не был в постели с женщиной и рассказывает не о ней, а о частях тела. О каких именно, вы сами можете догадаться.

Впредь я постараюсь не смущать нас обоих такими подробностями. Но в свою защиту скажу вот что: Фаэна работает на Мамочку К, а Мамочка К всегда старается нанимать привлекательных людей. И порой у нее это отлично получается.

Вот почему я чуть не начал с ней заигрывать. Даже несмотря на то, что по этой причине здесь и оказался. Потому что отвлекся на болтовню с Ви вместо того, чтобы выполнять свою работу. Забыл, что значит быть ночным ангелом и чем ради этого нужно жертвовать. Только расплачиваюсь за мой промах не я один. А все королевство. Логан и Дженин. Ви, возможно, уже мертва или на всю жизнь покалечена. Но я снова иду на поводу у той же самой человеческой слабости.

Нет, с Фаэной у меня ничего не будет. И потом, она старше меня – от улыбки на ее лице возникают намеки на первые морщинки, да и жизненного опыта у нее, похоже, больше, чем у меня, – обычного жизненного опыта, здорового, человеческого. Она красивая, да, но для меня – табу.

Что-то я долго распинаюсь, но так Фаэну и не описал, да? Давайте попробую: рост средний, худенькая, глаза темные, волосы – волнистые, длинные и черные, сейчас убраны в хвост; кожа загорелая, почти оливковая. Не как у сетцев, но…

Почему загорелую кожу называют оливковой? Такое название подошло бы ей, будь она зеленой. Интересно, сколько раз в сказаниях у героев была зеленая кожа, а я думал, что бард подразумевает загорелую?

В общем, кожа у нее светло-оливковая. Не зеленая. И юбка цвета шартрез.

~– Это не шартрез. И, Кайлар. Она ждет ответа.~

– А, что? – говорю я. Кажется, пока я мысленно разглагольствовал и старался не описывать грудь Фаэны, она что-то спросила насчет моей вредности и упрямства. – Мамочка К хочет, чтобы я знал о задании как можно меньше. Меня это раздражает. Я ей так и сказал. Но она все равно настояла, верно?

– Да, – говорит Фаэна, и я благодарен ей за прямолинейный ответ.

– По пути сюда у меня было время об этом подумать. Она не упирается по пустякам. Мамочка К знала, что разозлит меня, но все равно решила, что важно поступить именно так. Навредить мне она сейчас точно не хочет – ей попросту незачем. И пусть друзьями нас с ней не назвать… – Мы же семья, как она пошутила. Да уж. – Хотим мы с ней одного и того же.

Нет, вовсе нет.

В ту же секунду я наконец догадываюсь, почему Мамочка К еще до похищения близнецов пыталась найти компас Немезиды. Он помогает искать людей. И кого же ей так понадобилось разыскать, что она попросила добыть этот артефакт меня – человека, который, скорее всего, откажется и будет вести себя как последний осел?

Дарзо. Мамочка К не знает, где он.

И конечно же она не могла признаться, зачем ей понадобился компас. Особенно мне. Особенно после того, как я начал хамить и отпираться. Хм.

– Вернуть… близнецов, да, – говорит Фаэна.

– Правильно, – отвечаю я. – Так что я буду играть по ее правилам. Она считает, что мне не нужно до поры до времени знать подробностей? Хорошо. Меня это бесит, но я постараюсь не вымещать злость на тебе. Тем более что она хорошо о тебе отзывалась.

– Правда? И что же она говорила?

– То, чего тебе знать нельзя, – отвечаю я. А затем ухмыляюсь.

– Ты мне мстишь, да? – спрашивает Фаэна. – За то, что я тебе всего не рассказываю.

– Ага. – Моя ухмылка становится шире.

Я плохо умею заигрывать, но даже мне становится ясно, что я снова вот-вот переступлю черту, и поэтому пытаюсь отступить.

– Она говорила, что твои умения и способности диаметрально противоположны моим и что она тебе доверяет. Думаю, она надеется, что тебя ждет большое будущее в ее организации. Но в какой из частей – старой или новой – я не понял. – Полагаю, Фаэна догадывается, что я подразумеваю законные и незаконные дела Мамочки К. В каких замешана моя напарница мне неизвестно.

Фаэна сияет.

– Я рада это слышать. Но мне, наверное, недостает амбиций, чтобы занять место… то, которое она хочет, чтобы я заняла.

– Да ну? – Я вижу, что ей не хочется делиться подробностями, поэтому тон подбираю вежливо-любопытный.

Фаэна мнется.

– Я, э-э-э, работаю на нее не постоянно, понимаешь? Меня нанимают как, э-э-э, специалиста, когда нужно.

На Мамочку К работают все – конюхи и служанки, вышибалы и карманники, и даже графы. Фаэна ничуть не сузила список возможных вариантов. Учитывая, насколько ей неловко говорить о работе, могу предположить, что она не куртизанка. Куртизанок смутить непросто.

– О, так ты шпионка?

– Нет, я… работаю в одном из ее публичных домов.

– Ага, – говорю я. Фаэна наверняка знает, где я вырос и чем занимался, так что мне не понять, с чего она решила, будто я стану осуждать куртизанку. Может быть, ей самой не все нравится в ее работе. Мне вот не все нравится в моей.

Фаэна говорит:

– Эта работа занимает всего несколько дней в месяц, и зарабатывать получается достаточно, чтобы прокормить родных и не часто с ними разлучаться. Но для нее нужно уметь держать язык за зубами, так что герцогиня уже поняла, что может мне доверять. А поскольку я появляюсь в ее заведениях нечасто и тайком, она решила, что никто не узнает меня ни здесь, ни в следующем месте, а если и узнает, то не свяжет мое появление с ней.

– Понимаю, – говорю я. Хотя на самом деле не понимаю. Мамочка К боялась, что мы можем столкнуться со знакомыми… но мы же приехали в Тоувер? Разве здесь так много сенарийцев? – Так ты тайная чародейка, что ли? – внезапно спрашиваю я, хотя стоило промолчать. Мне известно, что некоторые проститутки Мамочки К пользуются магией по работе или для самозащиты; сама она об этом никогда не рассказывала, но я не сомневаюсь, что Мамочка К старается подыскивать им достойных учителей, дабы не отправлять в Часовню – туда, откуда они к ней гарантированно не вернутся.

Фаэна мотает головой и, кажется, не обижается на вопрос.

– Нет, если только не считать магией музыку, – говорит она.

– И хорошо у тебя получается играть?

– Довольно хорошо.

Ага!

Выходит, она – музыкантша-куртизанка, которая за пару ночей зарабатывает столько, сколько остальные за месяц. Если вдобавок к этому вспомнить, как она красива, получается, что Фаэна услаждает лордов или леди, которым нравится спать с талантливыми людьми. Теперь понятно, почему за нее платят больше. Но не настолько же больше? Несколько ночей в месяц, и она может содержать целую семью? Наверное, живут они не на широкую ногу.

Я не верю, что спрос на такую красавицу, как Фаэна, невелик. Получается, она не выходит на работу чаще, потому что не хочет. Я уже встречал женщин, которые терпеть не могут свое ремесло, но другой заработок найти не могут.

Мне вдруг становится неловко. Казалось бы, теперь, когда я узнал, что она занимается музыкой, тем для разговоров у нас хоть отбавляй. Но я почти ничего не смыслю в музыке. Да и никакого инструмента среди ее вещей я не видел.

– У тебя получается много времени проводить с родными, да? – говорю я, чтобы заполнить тишину. – Расскажи мне о них.

Кажется, я все понял. Мы пойдем на тайный званый вечер, где соберутся лорды и леди. Раз Мамочка К решила отправить на него Фаэну, в которой эти лорды и леди вряд ли узнают одну из ее девочек, значит, никаких вульгарных оргий там не предвидится. Скорее всего, это будет торжественный прием, где красивая особа сможет соблазнить или хотя бы отвлечь цель, пока я краду Сумеречный компас.

Когда Фаэна вспоминает про семью, на ее лице появляется полная тоски улыбка.

– У меня есть брат и две сестры, а живем мы с папой. Рензо пятнадцать, он очень вспыльчивый, но, кажется, немного научился владеть собой с тех пор, как пошел в подмастерья. Он корабельщик, обожает шлифовать дерево. Трис и Трее одиннадцать, они очень милые… обычно. Чаще всего. Почти всегда. Ну ладно, только обычно. Они, ясное дело, двойняшки. Мама умерла уже давно – лет восемь, кажется, прошло? На нее напали грабители. Опрокинули на землю, она ударилась головой и… больше не очнулась. Папа замечательный, когда в своем уме, но он впал в маразм раньше срока. Так что работать не может. Герцогиня нанимала чародея, чтобы он его посмотрел – и даже не взяла с нас никаких денег, ведь мы бы ни за что не смогли позволить себе услуги мага, – но… магией такое не исцелить.

– Я не хотел… – Я замолкаю. Внезапно не знаю, что сказать, и пытаюсь понять, что сделал не так.

– Увидеть во мне обычного человека? – спрашивает Фаэна, слабо улыбаясь. – Ничего страшного. Бывает.

Мне не понять, шутит она или имеет в виду, что другие редко относятся к продажным девочкам как к людям.

– Э-э-э, нет. Я хотел сказать… Хотел извиниться, если разбередил раны.

Она пожимает плечами.

– Так ты содержишь всю семью? Одна?

Я замолкаю.

Снова заговорил про ее работу.

Молодец, Кайлар.

Фаэна печально улыбается.

– Никто другой не стал бы платить мне столько, сколько платит ее милость. Но из-за этого мне трудно отказать, когда она о чем-либо просит. Даже если нужно сделать что-то такое.

Мне сразу же хочется в шутку ответить: «Что-то ужасное, например, поработать со мной?» – и притвориться, будто я оскорблен.

Другими словами, позаигрывать с ней.

– Ха, – говорю я вместо этого. – Мне она вообще ничего не платит, и я все равно не могу ей отказать. – Хороший ответ. Мы вдруг стали обычными людьми, которые жалуются друг другу на свою нанимательницу. – Кстати о нанимателях, – продолжаю я, – подай-ка мне досье на второго мага. Я кое-что придумал.

Глава 26
Суки, кобели и трудности

Я вишу на кончиках пальцев и, кажется, наконец понимаю, почему собаки меня ненавидят. Представьте, что вы просыпаетесь в своей спальне и видите перед собой пса. Все двери дома закрыты, заперты на замки. Дверь в спальню тоже закрыта. Заперта. Окон нет. Как сюда попал пес? Он страшно большой. Он подходит к вам, и вы, дрожа всем телом, протягиваете руку, чтобы погладить его по голове. Но рука проходит пса насквозь.

Что вы почувствуете?

Наверное, решите, что это сон или видение? Но нет – пес игриво кусает вас, и вы чувствуете зубы.

Ну что, вам стало страшно?

Вот и собаки меня боятся. Если я облачен в ка'кари или если снял его недавно, от меня ничем не пахнет. Вообще. Даже изо рта запаха нет. Для собак, которые в каждой какашке на улице видят настоящую радугу ароматов – разнообразную, глубокую и со своей историей, – мое появление равносильно встрече с наполовину бестелесным созданием.

Иначе говоря – я люблю собак, и мне проще ускользнуть от них, чем обычному вору-домушнику, но когда они все-таки замечают меня, то ведут себя так, словно увидели кошку.

А если вспомнить, что я появляюсь вооруженный, да еще и там, где меня быть не должно? Представьте, что пес, которого вы, проснувшись, увидели в своей спальне – это боевой мастиф, огромный, рычащий, в шипастом доспехе.

Я не просто так заговорил о мастифах – дело в том, что именно такая собака сейчас стоит на стене прямо надо мной. В ее челюстях запросто поместится вся моя голова, и она обнюхивает стену совсем рядом с кончиками моих пальцев.

Осторожно, очень осторожно я переношу вес на левую руку и отпускаю правой край дома.

Один мах влево, и я почти беззвучно торможу о стену подошвами, сделанными из смолы каучукового дерева.

Уши чудовища взлетают на макушку.

– Юби? – зовет ее кто-то. – Что ты там нашла, милая? – Через мгновение из-за края крыши высовывается человек, мускулистый, как конь-тяжеловоз. Меня он не видит. Да уж, с таким лицом его полюбит только собака.

Хотя, что я в этом понимаю. Может, от него хорошо пахнет.

Убедившись, что внизу ничего нет, человек говорит:

– Опять кошки? Любят они тебя дразнить, да, милая?

Он начинает сюсюкать с мастифом, и Юби – а ее зовут Юбочка; да, серьезно, – успокаивается и лижет ему лицо. Он не уворачивается, даже когда гигантский язык собаки проходит по его раскрытому рту. Смеется.

На работе я повидал немало мерзостей, но отвращения к ним испытывать не перестал. Я же видел, где был этот язык всего две минуты назад.

Люди отвратительны.

Я продолжаю перебирать руками по краю стены, пока не оказываюсь над нужным мне балконом.

Почти всю ночь я следил за Филантом Магнарием. Исключительно ради разведки – если только не представится идеальная возможность выкрасть браслет. Пока что мне не удалось даже выяснить, есть ли у него этот браслет, не говоря уже о том, где он.

Зато я успел Заглянуть в Филанта, когда проходил мимо него в толпе на улице. Всего на секунду встретился с ним взглядом.

После этого он остановился и начал оглядываться. Некоторые маги чувствуют подобное.

Как будто мне было мало с ними забот.

Однако он вскоре пошел дальше, явно не обеспокоившись.

Прочтя его досье и Заглянув в него, я выяснил, что Филант грешен, но не смертельно: он тщеславный, любит льстить, лгать и втыкать нож в спину – но только в метафорическом смысле. Хорошим человеком его не назвать, но и смерти за свои деяния он не заслужил.

Родился Филант Магнарий в Тоувере, и здесь же, в лабиринтах голубой башни, смог подняться к вершинам власти. Ему пятьдесят, но, как и многие чародеи, выглядит он молодо, примерно на тридцать – если не смотреть ему в глаза. У него каштановые волосы и намасленные усы. Он женат на болезненной дамочке, которую, в отличие от него, время не пощадило. Она родила ему троих детей, которые его ненавидят, а он завел множество любовниц, которые отчасти и стали причиной этой ненависти. Сегодня вечером Филант был сильно занят – навещал разных женщин и пытался уговорить хотя бы одну из них поехать с ним. Я слышал, как он каждый раз повторяет одно и то же…

– …Ты только подумай, – голос Филанта доносится до меня из открытого окна. – Выйдем в люди вместе. Никаких тайных свиданий!

Одни и те же слова. Уже в третий раз.

– Милый, я тебя умоляю, – устало отвечает ему любовница. – Если я тайно поеду с тобой, то это и будет тайное свидание.

– Ах, как ты ранишь меня! – восклицает он. – Ну же, брось… – Он начинает говорить тише, и я не могу разобрать слов, слышу лишь как нарастают и спадают обольстительные интонации в его голосе.

Так странно. Он сумел убедить по меньшей мере четырех женщин вступить с ним в прелюбодейную связь.

~– Загадка, правда? Почему в некоторых частях света богатых, властных и красивых магов считают привлекательными? Удивительно!~

«Цыц. Это я как раз понимаю!»

Я хотел сказать, что ни одна из них не дала ему от ворот поворот, а это значит, что Филант либо спит с четырьмя любовницами одновременно, либо смог разорвать с ними отношения, не обидев их. Одно это уже впечатляет, но он вдобавок встречается отнюдь не с юными девицами, которым мог вскружить голову роман с богатым зрелым мужчиной. Сегодня мы с ним посетили портниху, замужнюю дворянку, скучающую богачку-вдову, а теперь и хозяйку успешной пивоварни. Среди них не было ни одной жеманной дурочки… и ни одна из них не согласилась отправиться с ним в поездку, где, по его же словам, их ждали сплошь празднества и развлечения.

Как ему удалось привлечь таких женщин?

~– Ты, наверное, думаешь, что задал риторический вопрос, но тебе, похоже, и правда невдомек.~

«А? На что ты намекаешь?..»

Подождите-ка, что это?

Раздается сдавленный возглас.

Я подобно кошке спрыгиваю на балкон. Заглядываю внутрь.

Ой.

~– Думается мне, ты вот-вот получишь ответ на свой вопрос.~

«Да уж. Ладно».

Слушайте. Я не стану описывать, что происходит внутри и что Филант делает с хозяйкой пивоварни. Не потому, что смущен, а потому что у ка'кари нет тела и ему будет завидно.

~– Ну да, ну да.~

Если серьезно, то я почти не смотрю на них. Выполняя заказы, я нарушаю множество правил, в том числе и правила приличия, но сейчас? Нет никакой необходимости подглядывать за ними. И потом, скажу честно: если вам все-таки не повезет стать свидетелем чьих-то утех, лучше закройте глаза. Большинство людей смотрятся гораздо лучше в одежде. А если вам захочется посмотреть, то это даже хуже.

 
Когда встает одноглазый змей,
Мужчина гнездо ему ищет, где мокрей и теплей.
Так из охотника он
Дичью становится, а потом
Падает в землю и кормит червей.
 

Я сам это написал, много лет назад, думая впечатлить моего учителя. Он не впечатлился. Лишь сказал: «Озабоченные люди допускают ошибки. Не будь таким».

Я сажусь на пол балкона, спиной к стене, прямо под окном.

Правила приличия правилами приличия, но в такой ситуации человеку моей профессии лучше остаться – даже нужно остаться, потому что в постели люди много болтают.

А еще вот что: мне, наверное, не стоит это записывать – клянусь, я не озабоченный, – но я наконец понял, как у Филанта получилось завести и удержать любовниц по всему городу – в постели он применяет магию.

Говорить о таких вещах я не планировал, поэтому подробности лучше пропущу.

~– Ты так раззадорил слушателей, подвел их к кульминации, а теперь просто оставишь неудовлетворенными?~

«Да».

Проходит несколько не совсем тихих минут, затем одна совсем не тихая минута, и наконец запыхавшийся Филант произносит:

– Я представлю тебя как очень близкую подругу. Поверь, я бывал на сотне таких приемов. Никто не станет строить никаких догадок, а после никто не будет обсуждать чужих спутников и спутниц.

– Ты от меня устанешь, не успеем мы добраться до…

Конечно же ее голос становится неразборчивым в ту же секунду, как она произносит название места встречи – а все из-за того, что она начала натягивать через голову свое платье.

– Устану? – говорит Филант. – От тебя? Никогда!

Она смеется, явно не веря ему, но не сердится.

– Юлина, ты же знаешь – я человек слова. Я отвезу тебя туда и привезу обратно, и никто тебя даже пальцем не тронет, клянусь. И да, если кто-либо из нас в ночь торжества найдет себе более приятную компанию… что ж, да будет так. Давай сейчас договоримся, что если это произойдет, то мы предупредим друг друга до конца вечера, а наутро, в полдень, несмотря ни на что, поедем вместе в Тоувер. Не задавая лишних вопросов.

– Ты врешь, – игриво отвечает она. – О том, что никто не тронет меня пальцем.

Филант смеется.

– Замечательно. Завтра вечером я заеду за тобой в наше старое излюбленное местечко на окраине. Обещаю, что мы проведем там ночь, полную несказанных удовольствий, а затем на рассвете выедем вместе, а не тайком.

Она стонет.

– Филант, разве это называется «заеду за тобой»? Это называется «встреться со мной в последнем захудалом трактире перед Рошлингтоном». Другими словами, встречаться мы будем тайком, – говорит она. Вздыхает.

– Только до той поры, пока не выедем из города, – отвечает он.

Теперь я знаю крайний срок и даже место их встречи – если она говорила буквально. Еще становится понятно, что торжество, на которое я должен попасть, проходит не в городе, а где-то далеко от Рошлингтона; настолько далеко, что этим двоим удобнее поехать туда вместе, а не встретиться уже там.

Я слышу, как в комнате открывается дверь, и любовники уходят вглубь пивоварни. Напоследок стихающий голос хозяйки произносит:

– Прошу, скажи, что не возьмешь с собой ту кошмарную псину. Что ты…

Но, конечно же, его ответ я уже не слышу. Это было бы чересчур просто.

Солнце почти встало. Я надеялся до рассвета разведать как минимум две из возможных целей. Мне уже давно следовало вернуться и узнать, нет ли у Фаэны каких-нибудь новостей или других подсказок. Ведь я еще должен проследить за двумя оставшимися магами, решить, кого из троицы легче обокрасть… и придумать, как это сделать! А времени на все про все лишь до той поры, пока Филант не уехал слишком далеко.

Меньше чем через двенадцать часов он отправится в трактир на окраине, а примерно через сутки и вовсе уедет из города. Разведать три цели, выяснить, какая из них проще остальных, спланировать кражу и провернуть ее?

Что-то многовато задач для одного дня, но выбирать мне не приходится.

Глава 27
Мертвый груз

– Я напортачил, – говорю я Фаэне, кидая плащ на спинку кресла. – Слишком долго возился с первым магом. Теперь мне не хватит времени на двух других.

– А на одного хватит? – спрашивает она. Этим утром Фаэна выглядит безупречно. Пока я свисал с крыши на кончиках пальцев, она, по всей видимости, отдыхала и наводила марафет.

По-моему, все честно.

– Как думаешь, за кого из них мне лучше взяться? – спрашиваю я. – Ты дольше меня изучала те бумажки. Еще и спала всю ночь. А я, когда пару ночей провожу без сна, начинаю вытворять глупости.

Фаэна резко вздергивает подбородок, в ее взгляде промелькивает молния, и на далеком горизонте как будто собирается летняя гроза. Но мне, наверное, все это кажется, потому что она отвечает:

– Я приберегла для тебя булочек и сосиску. И фруктов немного, если хочешь.

Я беру еду, говорю: «Спасибо», после чего в пятисотый раз за жизнь понимаю, что веду себя как осел. Те глупости, которые я начинаю вытворять после двух ночей без сна – иногда проявляются в том, что я начинаю дурно обращаться с ближними.

– Извини, – мычу я с набитым ртом.

Мой учитель не умел извиняться. Это – единственное, в чем я лучше него. Наверное.

Фаэна меня как будто не слышит. Она садится на кровать.

– Ты прочел досье на гранд-мастера Глаукона Витрувия?

– Да, – отвечаю я и стучу костяшками по лбу. – Сейчас… кто же он там? Старый мистик, что-то вроде монаха? Досье я прочел. Но понял далеко не все – я же не знаю, как устроены эти… ученические братства? Вроде бы каждое следует своему учению, у каждого имеется своя территория и свои понятия, однако они почти полностью – но не совсем – подчинены кому-то главному? Я пробежался глазами по тексту, но не разобрал, важно нам все это знать или нет.

– Не волнуйся, – говорит Фаэна. – Для этого я и здесь. Мне пришлось все выучить, чтобы ты себя не утруждал. Сейчас для нас важно немногое. Помнишь ребят в синих туниках на подъезде к городу?

– Ты про тех, что с желтой полоской и без? Которые мерились друг с другом талантами?

– И те и другие были кинетургами, поэтому они и соперничают. Те, что с желтой полоской, используют снаряды. Они запускают разные предметы с большой скоростью, а желтая полоска символизирует молнию. Те, что без полоски, ускоряют самих себя. Они учатся у гранд-мастера Глаукона Витрувия, и обычно их зовут Дланями Шторма, но сами себя они называют Мыслителями Шторма. Прозвищ у них много. Тебе рассказывать дальше?

Я уже утратил мысль и так устал, что не хочу больше ничего слушать, но голос Дарзо, назойливо жужжащий в моей голове, твердит о том, что любая мелочь может оказаться критически важной для дела. Поэтому я отвечаю:

– Пожалуйста, рассказывай.

– У тебя такое лицо, будто тебе больно.

– Не хами. Я родился с таким лицом.

Фаэна улыбается.

– Все проще, чем кажется поначалу. Но на первый взгляд, да, все очень запутанно. Каждое ученическое братство Тоувера – каждый колледж, как их называют чужаки, – по-своему изучает движение. Одни исследуют его только теоретически, другие поклоняются ему, танцуют и музицируют, а третьи занимаются боевыми искусствами, как те мальчишки на окраине города. Синие маги говорят, что все эти дисциплины изучают Перводвигатель – так они называют Единого Бога, хотя мне думается, что маги скорее видят в Нем силу, а не сущность, и даже не божество. По крайней мере, некоторые из них. Ну да неважно.

Синие колледжи, или школы, или лицеи, или академии, или мастерские – название у каждого из них свое, и эти различия кажутся им важными, но для нас они несущественны. Все они изучают одну или несколько из Трех Великих Тайн Движения. Под этими тайнами подразумевается то, что движет людьми или предметами – зачастую незримо, – или же то, из чего состоит среда, в которой движутся предметы. – Фаэна замолкает. – Я тебя уже запутала, да? В общем, Великие Тайны таковы: Ветер, Музыка и Свет. Иногда Дыхание и Воду причисляют к Ветру. А Магию всегда причисляют к Свету. Судя по всему, маги давным-давно ведут споры о том, как все они связаны друг с другом.

– Ладно, это… еще запутаннее, чем я предполагал. А каким боком Музыка относится к?..

– Эти разъяснения я и хотела пропустить – мне кажется, они не важны. Но я все изучила и могу пересказать либо за минуту, либо за десять. Тебя какая версия интересует?

– Никакая, – быстро отвечаю я. – Ты права. Наверное, в другой раз.

Фаэна сидит на кровати с таким видом, будто забыла, о чем говорила.

– Если увидишь в городе мужчину, у которого на одежде выше груди есть что-то синее – воротник, или плечи рукавов, или эполеты, или шляпа, или даже капюшон, – знай, что это маг. В Тоувере строго соблюдаются сословные различия, и всем остальным запрещено носить синее. Естественно, некоторые франты одеваются в выцветший пурпур, который выглядит почти так же. У каждого колледжа есть свой герб, но посвященные братья, как правило, надевают одежду с ним только по торжественным случаям. Тебе рассказать про гербы или про братьев?

– Давай только про тех, кого мы видели на поле.

– Герб Хранителей Шторма – мальчишек с желтой полосой, которые бросали снаряды, – это желтая молния на синем поле. Иногда окруженная грозовыми тучами. Но тебе нужны не они. Символ школы гранд-мастера Глаукона Витрувия – медитирующий человек, от которого иногда исходят лучи силы.

– Мыслитель? – догадываюсь я.

– Кто?

– Ну мыслитель. Думает он. Медитирует, пытаясь познать бурю. Правильно?

Фаэна хмурится.

– Я не знаю. В досье этого не было. Наверное? В общем, Витрувий живет вместе с другими воителями-магами-мистиками-монахами, которых всего около двухсот или трехсот человек – почему-то нам не удалось узнать точно, сколько. Еще с ними живут чужаки, которых вдвое больше; они платят магам, учатся у них боевым или магическим искусствам, но сами либо не хотят становиться полноправными Кулаками Шторма, либо не могут закончить обучение, потому что им не хватает таланта или дисциплины. Кулаками Шторма называют тех, кто прошел обучение боевым искусствам до конца, а остальных учеников с первого дня величают Дланями Шторма. У них все запутанно, и мне кажется, что нам это неважно.

Фаэна продолжает:

– Их лагерь устроен довольно любопытно…

– Стой, стой. Достаточно. Несколько сотен прекрасно дисциплинированных боевых магов-монахов, которые спят вместе в бараках, а я должен прокрасться к ним и обокрасть их учителя? Мне такое разве что в кошмарах может присниться.

– Мне тоже, – говорит Фаэна.

– Вычеркивай его из списка. Придется украсть у кого-то другого. Расскажи про Вонна Атрея, – говорю я.

– Могу не рассказывать, – отвечает она. – С Вонном Атреем я уже разобралась сама.

– Что ты сделала?

– К несчастью, его пришлось устранить.

– Что?

– Нет, не устранить, я неправильно выразилась. Устраняешь у нас ты. Я исключила его из списка, – отвечает Фаэна, разглаживая на коленях юбку. – Лорд Атрей Са'фасти не поедет на… гм, торжество, куда мы хотим попасть. У него недавно умер близкий человек. Неделю назад он отправил браслет обратно – времени прошло уже слишком много, и гонца нам не догнать.

– Как ты это выяснила? – спрашиваю я. Я-то думал, что Фаэна спала, пока меня не было.

– Спросила его. – Взмахом руки она указывает на себя: на макияж и отлично подогнанное платье. Смотрит на меня так, будто я туго соображаю. – Ты думал, я ради тебя так вырядилась?

– Подожди, что ты сделала?

– Знаешь, не все проблемы нужно решать, втыкая им в шею кинжал. Капелька хитрости, и тебе откроются многие двери. Я подделала рекомендательное письмо, купила несколько образцов тканей и притворилась, что продаю шторы по самой последней моде. Мы с лордом Атреем мило побеседовали. Труднее всего было закончить разговор, когда он пустился в воспоминания о своем дражайшем усопшем кузене. Он даже попытался дать мне увесистый аванс и заказать новые шторы.

– Ты…

– Я отказалась, – быстро перебивает меня Фаэна. – Я не мошенница и не собиралась грабить скорбящего старика.

– Но… ты? – У меня не очень получается быстро изменить уже сложившееся мнение о ней.

Она хмурится.

– Если продолжишь задавать такие вопросы, я обижусь. Тебе не приходило в голову, что это ты сможешь чему-то научиться у меня?

Вообще-то… не приходило. Говорить этого я, конечно же, не буду.

Но усталость, похоже, мешает мне скрыть, насколько она удивила меня своими способностями. Я вновь замечаю, как в ее глазах собирается летняя гроза, и быстро проговариваю:

– В обычной ситуации я бы целый день прощупывал лагерь этого гранд-мастера Витрувия, строил бы планы, проверял бы их на прочность, отбрасывал, снова строил, и повторял бы весь процесс до тех пор, пока не нашел хотя бы плохонький. Затем я бы выспался и собрался с силами, сообразил бы, что в самом лучшем из придуманных планов учел не все, подправил бы его, а затем точно так же изучил бы следующую цель. После этого, сопоставив все наилучшие планы, я бы принял решение, кого отправлюсь грабить. Все про все заняло бы у меня примерно неделю. Ты исключила лорда Атрея и сэкономила мне около двух дней. Но мне все еще нужно четыре. А у нас меньше суток. Есть мысли, как мне пробраться в лагерь монахов, чтобы пошпионить за ними?

Губы Фаэны изгибаются в ликующей улыбке.

– Вообще-то, да, есть.

Глава 28
В гнездо синих гадов

Мое ремесло ужасно, тут уж ничего не попишешь. Но иногда я его обожаю.

Солнце висит высоко и сверкает ярко, подобно поднятому топору палача. Оно грозит грядущим правосудием и обещает, что чье-то время вот-вот выйдет.

«Это всего лишь разведка», – твержу я про себя, но с каждым шагом по направлению к лагерю монахов мое сердце бьется все чаще. Улицы здесь широкие; вдоль них ровными рядами стоят красивые строения, некоторые высотой в три или четыре этажа, однако парящий синий шип Шо'фасти, что маячит в половине лиги впереди, все равно возвышается над всеми ними. Попасть в этот сверкающий сапфировый кинжал, занесенный над сердцем Тоувера, можно только по тесным лестницам и узким мостам, которые держатся невообразимо на чем.

Будь у меня больше времени – и меньше боязни того, что какой-нибудь маг с неизвестным мне талантом меня заметит, – я бы подошел к шпилю и разглядел бы его поближе. Чудо света все-таки.

Интересно, есть ли он еще в ваше время, читатель, кем бы вы ни были? Или мир уже провалился в тартарары? Говорят, что магия меняется. Насколько сильно она вообще может измениться? Сколько мы можем потерять? Если вы слушаете меня спустя пятьдесят лет, думаете ли вы, что я преувеличиваю для эффекта, а на самом деле подобные сооружения существовать не могут?

~– Подожди-ка. Я думал, что ты записываешь все это для себя, и только для себя. Чтобы было сподручнее вспоминать подробности.~

Я пожимаю плечами.

«Уж больно много трудов для меня одного, правда ведь? Сам ведь знаешь. Когда готовишь роскошный ужин на одного человека, кажется, что оно того не стоит, а когда накрываешь стол для целой семьи, то вроде как и потрудился не насмарку.

Хотя, наверное, ты не можешь этого знать. Ты ведь металлический шар. В общем, я подумал, что попытаюсь извлечь из своей болтовни какую-нибудь пользу. Если под конец истории получится выставить себя эдаким героем, то, возможно, отдам записи барду».

~– Кажется, кто-то однажды сказал: «Если рассказываешь историю кому-то, теряешь всякую надежду на то, чтобы рассказать ее честно», – разве не так?~

«Да что же тебя так волнует моя честность? Ты что, решил стать моей совестью?»

~– То, как меняется со временем твой характер, определяет, какие из моих способностей ты сможешь раскрыть в будущем. И больше я ничего тебе об этом сказать не могу, так что даже не проси.~

«Почему это прозвучало как угроза?»

Ответа нет.

«Вот что: мне важно, чтобы под рукой имелось точное описание случившегося, поэтому я все тебе и рассказываю. Позднее мы вместе пройдемся по записям. Но ты прав, и я, скорее всего, сам себя обманываю. Ни с кем другим я этой повестью не поделюсь».

~– Я запомню эти слова.~

Знаете, я на минуту решил, что в каком-нибудь туманном будущем моя история кому-то сможет принести пользу, и благодаря этой мысли мне стало легче сносить одиночество и жизнь, полностью оторванную от других людей. Теперь же ка'кари отнял это у меня.

«Ну спасибо, дружище».

Он не отвечает.

Так о чем я говорил? О шпиле, кажется? К счастью, туда я не пойду. Вместо того чтобы наведаться в башню, битком набитую магами-политиками, магами-бюрократами и магами-учеными, я иду в гости к Дланям Шторма.

Я еще тот счастливчик.

Лагерь Дланей Шторма расположен в районе, который называется Водным. Стена у лагеря лишь одна, древняя, – Фаэна говорила, что она осталась от тех, кто удерживал эту территорию, пока ее не заняли маги. Стражи на первый взгляд нет. Все синие – маги движения, поэтому их символ – вода. Я уж не знаю, связаны они как-нибудь с настоящей водой или нет, но метафора для сложного движения получилась хорошая. Хранители Шторма считают, что нападения и вторжения нужно не останавливать, а перенаправлять и отклонять в иную сторону. То же касается и подходов к их обители – те, кого здесь видеть не желают, сами примут решение не подходить близко, причем часто даже по своей воле.

Получается это у монахов дюжиной способов, которые люди редко замечают – да и я не заметил бы, не предупреди меня о них Фаэна. Я вижу колею для повозок, пропиленную в каменных плитах. Во-первых, борозды полны жутких ухабов, от которых телеги невыносимо трясутся, а все сторонние пути при этом выглядят заметно ровнее. Дальше расстояние между ухабами меняется, отчего повозки застревают или едут медленнее. Некоторые отрезки дороги явно часто затапливаются, и каменные плиты подняты над землей, чтобы по ним было удобно идти, – но только взрослым, потому что для коротконогих детей плиты разведены чересчур широко. Когда ребятня, несмотря ни на что, залезает на них, чтобы поиграть, они почти не суются к лагерю монахов, а взрослые, которым нужно туда пройти, прогоняют их, чтобы не путались под ногами.

Из-за неровного булыжного мощения гости на лошадях стекаются в одну полосу движения, откуда им хочется свернуть на улицы получше и пошире. Ездить по этим улицам приятнее, и ведут они к оживленным рынкам и веселью. Дома здесь высокие, но стоят они поодаль друг от друга – у отступников от закона вроде меня не получится пробежать этот путь по крышам.

Всех уловок мне не понять, но я ими восхищен. Меня, одетого в простую одежду гонца, никто не останавливает. Даже внимания никто не обращает. Тем не менее я несколько раз чуть не свернул с дороги, и сам не могу объяснить почему.

Вскоре глухой рев, который я до этого едва замечал, усиливается. Я сворачиваю за угол и здесь, прямо посреди города, стоящего на пойме реки, вижу Врата Вод.

Сестры Часовни часто создают памятники и сооружения поразительной красоты, но все творения магов-мужчин, похоже, призваны внушать благоговейный трепет.

Эти Врата? В высоту они достигают почти середины синей башни, которая высится в полулиге отсюда. Источника воды нигде не видно; ее мощный поток берется из ниоткуда, словно из секретного родника, затем с помощью магии загоняется на самую верхушку и оттуда низвергается вниз. Но водопад не врезается в землю и не обволакивает ближайшие три квартала влажной дымкой. Вместо этого вода проходит сквозь улицу и падает куда-то в цистерны или в реку, которая и подпитывает водопад.

Рядом с вратами булыжная дорога становится кварцевой, или стеклянной, или она вообще сотворена магически из чего-то похожего. Из-за того, что ее постоянно омывает вода, она остается невероятно чистой и прозрачной. Когда подходишь к водопаду, кажется, будто с твердой улицы переходишь на бесплотный воздух, не идешь, а летишь к ревущему потоку, и, глядя под ноги, видишь за залитым водой полом глубокие подземные пещеры, где падает, разбивается и бурлит о камни вода. Страшно до жути.

Однако же я вижу, как к Вратам невозмутимо подходят люди. Все монахи – мужчины, и я вижу среди них представителей всех известных мне народов. Все коротко острижены или обриты, одеты в огромные шаровары разных цветов и в рубахи без рукавов, тоже разноцветные (хотя чаще всего синие). На рубахах красуются разные символы – наверное, знаки различия, или отличия, или гербы колледжей.

Позади меня раздается голос:

– Вы здесь впервые?

Я киваю юному монаху. Ну как юному – он всего на пару лет младше меня, но выглядит совсем парнишкой. Понимаете, о чем я, да? Я видывал двадцатилетних солдат, которые казались стариками, и моложавых мужчин, которым было лет пятьдесят. Этот парнишка выглядит парнишкой.

– Все не так страшно, как кажется, – говорит он. – Подхóдите прямо к вратам, твердо думаете о своих намерениях, и они откроются. Только ботинки немного намочите.

– Как это – «твердо думать о намерениях»? – спрашиваю я.

– Ну вот я, например, твердо намереваюсь не опоздать на тренировку… сильнее, чем уже опоздал, – широко улыбаясь, отвечает монах. Затем пробегает вперед меня, и воды расходятся над ним, как занавеска. Он уверенно, без колебаний ступает на стекло над пропастью – и оно выдерживает его вес.

– А важно, какие у меня намерения? – кричу я ему вслед.

– Если хотите доставить письмо, держитесь левой стороны. Видите, там нарисован свиток? Даже если вам хочется побродить и посмотреть, чем мы занимаемся, вас пропустят!

– Откуда врата знают, чего я хочу? Они что, мысли мои читают? – спрашиваю я.

– Это же просто врата! – отвечает монах и уходит.

«Просто врата», пропади мои гонады. «Просто врата», ага. Когда имеешь дело с магией, врата могут оказаться просто вратами, а могут вывернуть наизнанку ваш рассудок, прогреметь тревогу и бросить вас в бездонную яму из-за того, что в ваших мозгах обнаружилось что-то, им не понравившееся. Как же меня порой тошнит от магии.

Я забыл рассказать о плане Фаэны. Он сложный и многочастный, но я постараюсь все искусно упростить и перевести с профессионального жаргона на язык, доступный простому человеку. Говорят, если вы можете объяснить какую-либо тему обывателю, значит, вы владеете ею в совершенстве. Итак, объясняю, что мне нужно сделать.

Первое: одеться гонцом. Второе: войти через главные ворота. Третье: осмотреться.

Изумительно, правда? Этот план настолько прекрасен, настолько дерзок, что, оглядываясь назад, кажется очевидным. Думаешь: «И почему я сам до этого не додумался?»

Глядя на большие, явно заколдованные врата, магические свойства которых мне неизвестны, я наконец понимаю почему. Но делать уже нечего. У меня нет времени на то, чтобы расспрашивать местных, отделяя факты от суеверий, и нет времени идти в библиотеку и читать о способностях врат. Так что вперед.

Я подхожу, делаю шаг в пустоту и чувствую под ногой стекло – там, где оно и должно быть.

Воды расступаются, и я прохожу.

Легко. Просто врата.

План Фаэны снова кажется мне гениальным.

Впереди я вижу моего молодого монаха, он спешит присоединиться к ученикам, которые занимаются на просторной открытой площадке. Здесь собралось около сотни монахов, но их окружают и другие люди. Большинство просто глазеют, но некоторые присоединяются к упражнениям. Среди гостей есть мужчины и женщины, каждый одет специально для занятий, так, как принято у них на родине. Тоувер – портовый город, и хотя он меньше величайших городов мира, в культурном разнообразии он им не уступает.

Глядя на то, как движутся монахи и как они хлестко переходят от стойки к стойке, я вспоминаю, что десять или двадцать лет назад здесь обучался Фейр Коузат.

Хотя Фейр огромен, как скала, здесь он научился двигаться так стремительно и точно, что смог стать мастером клинка второго эшелона.

Но сейчас ученики выполняют довольно примитивные упражнения.

– Альфы! – объявляет худой монах с обнаженным торсом, который ведет урок. – За мной!

Монахи, стоящие в первом ряду, делают шаг вперед, салютуют, после чего с готовностью идут следом.

Мне за ними лучше не идти, но меня снедает любопытство – могу ли я чему-нибудь научиться у лучших Кулаков Шторма. И потом, кто сказал, что там, куда они идут, не окажется гранд-мастера Глаукона Витрувия? Может быть, ему нравится лично заниматься с самыми одаренными учениками.

Через несколько минут я оказываюсь на другой большой площадке; она обнесена красивой деревянной колоннадой и каменными стенами с резьбой, тут и там видны кляксы зелени, строгие статуи и даже несколько цветков. Стоя за колонной, я исподтишка подглядываю за альфами, которые разбились на пары и отрабатывают удары, нанося их в половину скорости. У них здорово получается; движения точные и хлесткие, конечности ловкие и гибкие, и тела, укрепленные долгими и упорными тренировками, выполняют все как будто бы с легкостью.

Я решил, что если меня спросят, то я притворюсь заблудившимся курьером. Надеюсь, любопытных заблудившихся курьеров монахи видят здесь часто, и я не наживу неприятностей, если меня заметят.

Еще я надеюсь, что если меня все-таки поймают, то ничего страшного не произойдет. По крайней мере, я увижу, как тщательно охраняется их лагерь. Потом пригодится. Ну а сегодня я всего лишь осматриваюсь.

Наставник альф – лысый, темнокожий монах средних лет, слегка прихрамывающий на одну ногу, – громко и отрывисто произносит:

– Начнем с поствосприятия. Я сделаю так, чтобы образы были видны всем – особенно тем, кто еще не овладел двойным зрением в движении. Тавниэль, встань. «Капли на пальмовых листьях» на четыре, восемь, вдох, затем стойки два и шесть, переходящие во «львов на закате» с еще одним копейщиком на два, и стойка номер семь по всаднику. Без манекенов.

Пока наставник говорил, молодой боец, к которому он обратился, скинул с себя почти всю одежду и остался в одной лишь набедренной повязке. Он сотворяет перед собой сверкающее голубое облако и, пройдя сквозь него, выходит на середину тренировочной площадки. Магическое облако обволакивает его тело, липнет к коже, ярко загорается, а затем гаснет.

Что же это такое?

Поклонившись, молодой монах говорит:

– Если вы не возражаете, учитель, позвольте выбрать утреннюю вариацию «капель на пальмовых листьях»?

Наставник не может сдержать улыбки:

– Рисуешься, Тавниэль?

– Стремлюсь к совершенству, учитель.

– В таком случае, милости прошу.

Парнишка молниеносно выполняет один элемент за другим. Лишь однажды он допускает едва заметную заминку: на мудреном прыжке, после которого ему приходится приземлиться на одну ногу и, нанеся второй удар, замереть.

Несколько раз его руки вспыхивают магическим свечением, которое вмиг рассеивается. Думаю, он так удерживает равновесие и, проводя приемы, имитирует отдачу: например, от магии, которой он атакует воображаемого противника.

Последним приемом – ударом ногой в прыжке – он должен выбить всадника из седла, но прыжок усилен магией, благодаря чему парнишка перелетает четырнадцатифутовое¹ копье и ударяет всадника на огромном дестриэ в голову. Другими словами, прыжок получается нечеловечески длинный и высокий.

Мое сердце сжимается, ком подкатывает к горлу. И этот парнишка еще учится? Нет, с монахами я драться точно не хочу.

– Благодарю. Садись, – говорит учитель. – Разберем ошибки. Меркелий, твои замечания.

Молодой Меркелий говорит, какие увидел недочеты: тут Тавниэль неверно поставил ноги, там не додержал равновесие. После него подают голос остальные. Идет обычное обсуждение ошибок.

Но внезапно старший монах говорит:

– А сейчас мы посмотрим, насколько внимательно вы следили.

Синее облако, прилипшее к Тавниэлю, начинает мерцать, отлетает от его кожи и заполняет то место, где он выполнял боевые элементы. Перед всеми возникает его сияющий облачный двойник, который в точности повторяет движения ученика и на ходу окрашивается в разные цвета. Я, не чуждый боевым искусствам, догадываюсь, что красный цвет означает давление, а зеленый – напряжение мускулов.

Кажется, никто на площадке этим не изумлен. Кроме меня.

Монахи прокручивают движения сверкающего двойника вперед, возвращают назад, замедляют, в мельчайших подробностях изучают, не только куда он переместился, но и как его тело отработало даже самые хитрые переходы от одного действия к другому. После этого все встают и пытаются повторить сложнейшие элементы. Мне бы пришлось несколько дней, если не недель, наблюдать, как мой учитель многократно повторяет эти движения, а здесь все нюансы становятся очевидными за один вечер.

– Теперь с манекенами, – говорит наставник.

Тавниэль повторяет все упражнения, однако на этот раз при каждом ударе его кулаки и стопы врезаются в прозрачные, но осязаемые образы людей. Теперь приемы получаются у него заметно хуже – когда бьешь по пустому воздуху, точно знаешь, чего ожидать. А метя в голову, можно ударить по напряженной шее, можно задеть твердый череп или податливый нос.

После ученики снова разбирают увиденное и повторяют элементы.

Все занимает четверть часа, как будто это разминка.

– Достаточно, – говорит наставник, и ученики оживляются. – Сегодня мы изучим предвосприятие. Меркелий, вставай. Свободная стойка. Сымпровизируй что-нибудь.

Он набрасывает на Меркелия еще одно облако, затем с полминуты просто наблюдает за ним.

– Теперь посмотри, что видел я, – говорит наставник.

Он заставляет двойника Меркелия повторить все элементы, но на этот раз призрачного бойца окружает облако других призраков, которые в каждый миг выскакивают из него в разных направлениях.

«У меня нет на это времени», – твержу я сам себе, но теперь-то я уж точно не могу уйти.

Поначалу зрелище сбивает с толку, но стоит наставнику замедлить двойника, как до меня доходит: каждый призрак – это возможное действие. Их десятки, они появляются и исчезают ежесекундно. Стоит Меркелию перенести вес на одну ногу, как все движения, возможные в предыдущем положении, исчезают. Некоторые призраки горят ярче, выглядят четче. Когда Меркелий наносит первые два удара из приема «разлив реки», тут же вспыхивает призрак, который показывает, как он заканчивает третий удар.

Предвосприятие отражает то, что видят все мастера и учителя боевых искусств, анализируя действия бойцов. Когда я вижу, в каком положении находятся ваши бедра, я понимаю, что так или эдак вы повернуться не сумеете. Если встанете в определенную стойку, я буду знать, что вы можете сделать.

Но здесь учитель не озвучивает свои замечания, а наглядно их демонстрирует. Ошибки выявляются и исправляются на лету, и мне становится понятно, как синим магам удается достичь мастерства на несколько лет быстрее всех остальных. А еще предвосприятие можно применить в бою – незримо, чему они, похоже, и учатся. Пусть на высочайших уровнях мастерства эта способность может дать лишь крошечное преимущество, но на высочайших уровнях даже крошечное преимущество стоит многого. Да и просто умелые бойцы благодаря предвосприятию, наверное, могут сравниться с высококлассными.

Интересно, можно ли фильтровать видения – магически или просто полагаясь на опыт – по тому, что вам известно о противнике? Например, вы знаете, что он любит бить под челюсть левой рукой, или его учили боевому искусству вал торпа, отчего он предпочитает удары ногами… Если можно, то я, наверное, недооцениваю преимущества предвосприятия.

Наверное, благодаря ему кузнец-великан может стать мастером клинка второго эшелона.

Подумав о Фейре Коузате, я, естественно, вспоминаю Дориана. Он ведь тоже жил здесь, верно? Чему же он учился – боевым искусствам… или его больше интересовала способность предугадывать будущее?

Насколько далеко вперед может заглянуть предвосприятие? Связано ли оно со способностями Дориана, похоже ли оно на них? Как он видит будущее: так же или по-другому?

– Вы смотрите на них так, будто понимаете, что они делают, – раздается за моей спиной голос.

Я настолько увлекся, что попался. Стыдно-то как. Но я спокойно отвечаю:

– Меня в детстве учили драться. Так что я немного смыслю в том, как махать кулаками. – Улыбаясь, я поворачиваюсь и нарочно принимаю кривую боевую стойку, чтобы показаться бестолковым хвастунишкой.

Передо мной сам гранд-мастер Витрувий.

Мое сердце уходит в пятки, улыбка спадает. Сам того не желая, я встречаюсь с ним взглядом, мой дар овладевает мной, и я заглядываю в него.

– Ничего себе. Что это было? – говорит он.

– Что было? – спрашиваю я, мысленно костеря себя.

– В ваших глазах, – отвечает гранд-мастер. Выражение его лица, до этого благожелательное, становится встревоженным. Он переводит взгляд на мою одежду. – Вы ведь никакой не гонец, верно?

– Я, э-э-э… – Как же я облажался.

– Вы пойдете со мной. Сейчас же.

Глава 29
Змей и заклинатель

– Вас выдали врата, – говорит гранд-мастер. – Если вам интересно.

– Врата?

На первый взгляд гранд-мастер Глаукон Витрувий кажется стариком, но это не так. Он слишком рано поседел, однако белизна на его висках кажется мне неестественной. Волосы гранд-мастера белы, как полуденное солнце, а значит, стали такими не от старости – видимо, однажды он попал в отчаянную ситуацию и применил столько магии, что чуть не лишился жизни. Пальцы, которыми он поглаживает намасленную черную бородку, ухожены, на правой руке ногти длиннее, чем на левой. Похоже, он играет на лютне – но не на арфе, поскольку на левой руке я, кажется, вижу загрубевшие мозоли. Гранд-мастер высокий и худой, как бамбуковый стебель; на его одежде нет ни гербов, ни знаков различия. Это может говорить как о скромности, так и о гордыне, ведь он человек известный – ему не нужны гербы и регалии, потому что все вокруг и так знают, кто он такой. Впрочем, его одежда – простая черная хлопковая туника и такие же штаны – ничем не лучше той, которую носят самые обыкновенные ученики, и украшений на ней никаких нет; так что, возможно, он и правда скромен.

Мимо кого бы мы ни прошли, все его узнают; многие кивают, некоторые даже кланяются – но это, похоже, излишне. Кто бы ни оказывался у нас на пути, все разбегаются в стороны, чтобы дать нам свободно пройти. И все непременно замолкают, едва мы оказываемся рядом. Мы идем, окруженные пузырем тишины и спокойствия; лишь изредка кто-нибудь, не сдержавшись, ахает – думаю, из-за гранд-мастера, не из-за меня.

Мы поднимаемся на несколько этажей и оказываемся в полированном каменном сердце монастыря. С каждым шагом возможностей для побега у меня становится все меньше, а узел тревоги в груди затягивается все туже. Но за нами не идут стражники, а когда мы подходим к скромному кабинету гранд-мастера, тот окликает юного помощника, ждущего у двери, и отправляет его за «прохладительными напитками».

Быть может, эта фраза – сигнал. Быть может, на меня с минуты на минуту обрушатся сотни кровожадных монахов.

В чем бы меня ни заподозрил гранд-мастер, он явно ничуть не боится своего незваного гостя. Он верит, что может справиться со мной в одиночку.

Если вспомнить, как только что тренировались его подопечные, он, наверное, не ошибается. Я, конечно, хвалился своими умениями перед Мамочкой К, но не хотел бы испытывать их, не узнав об этом человеке гораздо больше.

Гранд-мастер предлагает мне сесть.

Я вежливо отказываюсь и остаюсь на ногах, в спокойной, собранной, но не враждебной позе.

Гранд-мастер садится и закидывает ногу на ногу – из такого положения он не сможет быстро вступить в бой.

Я догадываюсь, что это он всячески старается сделать так, чтобы я его не боялся. От этого он становится еще страшнее.

Гранд-мастер сплетает руки, кладет их на стол и несильно потирает большие пальцы друг о друга, будто прислушиваясь к какому-то неслышному ритму. Похоже, мое появление оторвало его от работы: стол завален листами пергамента и раскрытыми книгами, тут журнал учета, там записная книжка, рядом незакрытая чернильница с воткнутым в нее пером, порошок для сушки чернил и крошечный перочинный ножичек поблизости. Два бронзовых держателя подпирают около полудюжины томов, а там, откуда гранд-мастер вытащил нужные ему книги, зияют пустоты, похожие на выбитые зубы.

Затем мое сердце начинает биться сильнее. Поверх листов пергамента вместо пресс-папье лежит изысканный браслет, украшенный драгоценным камнем. Мой браслет. Точнее, который скоро будет моим.

Я стараюсь ничем не выдать своей радости.

Гранд-мастер произносит:

– Чтобы пройти через Врата Вод, нужно проявить колоссальную силу воли и сосредоточенность. Многие считают это первым испытанием для вступления в наш орден.

Я делаю вдох, но он не дает мне ответить, а я не успеваю придумать, как бы поудачнее ему соврать. Я и не знал, что войти сюда должно быть трудно. Тот монах-шалопай даже не намекнул мне на это.

– А вы, кажется, даже ничего не заметили, – продолжает говорить гранд-мастер.

– Может быть, они сломаны? – отвечаю я. Мне в голову приходит ужасная мысль.

«Это ты их сломал?» – спрашиваю я у ка'кари.

– О да, сломаны. Теперь, – говорит гранд-мастер. – В них появилась дыра.

«Ну точно! Ты!»

~– Я проголодался! А ты начал вытворять глупости, поэтому я сделал так, чтобы мы оба получили то, чего хотели.~

«Я хотел вовсе не этого!»

– Повезло мне, – говорю я. – Наверное, я поэтому прошел и даже ничего не заметил.

– Вы неверно меня поняли. Перед тем как что-то поглотило их магию, Врата все же успели осуществить свою вторичную функцию. Видите ли, они измеряют магический потенциал, ваш глоре вирден. Ага, вижу, вы знакомы с этим термином.

Я сглатываю.

~– Вот не мог ты просто пройти через вход для гонцов, да?~ спрашивает ка'кари.

«Ты серьезно пытаешься свалить вину на меня?»

– Вы хотите сказать, что Врата увидели магический потенциал… во мне? – Я усмехаюсь. – Да они и правда сломались!

– Не просто потенциал – потенциал таких масштабов, какого не видывали со времен, когда меня здесь еще не было. – Гранд-мастер подается вперед, опирается локтями на стол, легонько касается все еще сцепленными пальцами лба и недовольно глядит на меня сквозь окошко между указательными и большими пальцами.

– Я не маг, – говорю я так, будто он несет чушь. – Меня проверяли. И вы проверьте. Сами все увидите. У вас наверняка есть… что-нибудь, чем меня можно испытать. Или, если хотите потратить свое и мое время, мы можем вернуться к Вратам, и я пройду через ту часть, которая не сломана… – А после этого однозначно сбегу.

– Врата – довольно грубый инструмент. Одно сито из множества тех, что у нас имеются. Они ищут талант и подают всего несколько сигналов: черный, если таланта нет совсем; синий, если его достаточно, чтобы человека можно было чему-то научить. Так мы определяем, кого можем принять в орден, понимаете? Желтый говорит о развитом таланте, каким обладает большинство моих собратьев, или о том, что к нам пожаловал маг из другой школы.

– Полезная штука, – говорю я. – Для безопасности. – По словам гранд-мастера не понять, многие ли видят эти сигналы. Если других монахов предупредили обо мне, то, возможно, пока мы вежливо беседуем, на моей шее уже затягивается петля.

– Да, очень полезная, – говорит он. – Красный сигнал мы видим только в том случае, если к нам зашел кто-то страшно опасный.

Мы. Вот и подтверждение тому, что не он один видит предупреждающий сигнал. Остальные знают, что я здесь. Преисподняя, спаси и сохрани.

Но я сохраняю на лице спокойствие, словно Врата интересуют меня только для общего развития.

– За последнюю сотню лет лишь несколько человек, прошедших через Врата, смогли поднять такую тревогу. В последний раз это случилось до того, как я стал гранд-мастером, но… если я правильно догадался, откуда вы, то вы и сами догадаетесь, кем был тот человек.

– И откуда же я? – спрашиваю я, приподняв брови.

– Вы родом из Сенарии, но к нам приехали, скорее всего, из Эленеи. Если хотите притвориться простофилей, то старайтесь получше. Пока что у вас не очень-то получается.

Я напрягаюсь еще больше.

– Дориан Урсуул? – предполагаю я. – Слышал, он здесь учился. В одном из колледжей. Часом, не в вашем? А как вы поняли, откуда я?

Может быть, он просто предположил, что я сенариец, увидев мою одежду или услышав, как я говорю. Это вполне вероятно. Правда ведь?

Гранд-мастер усмехается.

– Нет. Дориан был слишком умен и никогда не проходил через Врата. Нет, я говорил о его друге, Солонариване Тофьюсине. Как они оба поживают?

Я даже не пытаюсь ничего отрицать. Все еще надеюсь избежать открытого противостояния. Но чувствую, что петля становится все туже. Не сдержавшись, я бросаю взгляд в окно: за ним видно дворик, где обычно занимаются ученики. Сейчас он пустует. Может быть, это совпадение.

– Дориан сошел с ума, а король – или император, или как он там теперь величается – Тофьюсин помогает императрице править Сетской империей. Но вы об этом и сами наверняка знаете не хуже меня. Весь мир об этом слышал, разве нет?

– Что значит сошел с ума?

– Значит «тихо и мирно лишился рассудка», а не «впал в буйное безумие».

– Это я понял. Но в чем проявляется его сумасшествие? – Гранд-мастер сердится, словно я нарочно притворяюсь тупым.

– Говорят, он почти всегда без сознания. А когда приходит в него, несет бред. Еще я слышал, что он шатается по дворцу, и все терпят его выходки, потому что когда-то королева его любила; но при этом слуги стараются делать так, чтобы Дориан не попадался ей на глаза, ибо ее гнев тоже до сих пор не остыл.

– Я до сих пор дивлюсь тому, что верховный король позволил своему старому сопернику жить. Да еще и в его собственном дворце.

Мне хочется ответить, что Логан – хороший человек, но я боюсь показать, что хорошо его знаю. Так что я лишь пожимаю плечами, словно мне больше нечего ответить. Не вступившись за лучшего друга, я чувствую себя предателем.

– Гранд-мастер, – начинаю я, решив зайти с другого боку, – говорить с вами – настоящее удовольствие, но, боюсь, что Врата в самом деле ошиблись с измерениями. А когда вы поймете, что ваши сломанные весы приняли муравья за буйвола, боюсь, вам захочется выместить свое недовольство на муравье. Поймите, я не хочу тратить ваше время попусту. Проверьте меня еще раз.

– Уже проверил, – говорит он. Затем разводит соединенные пальцы; в «окошке» проскальзывает что-то трескучее, после чего магия рассеивается. Все это время гранд-мастер смотрел на меня сквозь то окошко. Это показалось мне странным, но я решил, что у него такая причуда. – И, по моим наблюдениям, таланта у вас как у мертвеца.

– Ну вот и весь разговор, – говорю я. – Простите, что отнял у вас столько драгоценного времени, господин гранд-мастер. Теперь я пойду…

– Стоять, – он говорит негромко, но его голос звучит хлестко и властно.

Я останавливаюсь.

– Сядьте.

Я сажусь и чувствую, как ускользает моя надежда на мирный побег.

Гранд-мастер долго, пристально смотрит на меня, и лишь теперь я понимаю, насколько плохо все спланировал. Я даже не продумал детали своего прикрытия: какого человека я из себя изображаю – того, кто отведет взгляд, или кто будет непокорно смотреть в ответ?

Поэтому я как дура, выбираю нечто среднее и добродушно встречаюсь с ним взглядом. Стоит мне это сделать, как я осознаю, что веду себя чересчур уверенно для человека, попавшего в столь опасную ситуацию.

~– Кайлар, мне это не нравится. Слишком уж он спокоен. А это значит, что ты недостаточно волнуешься.~

Наконец гранд-мастер произносит:

– Вы когда-нибудь теряли веру?

– Веру? – выпучив глаза, переспрашиваю я.

Он пристально смотрит на меня, что-то взвешивая в уме.

Если его боевое мастерство настолько высоко, насколько мне кажется, то я вошел по пояс в сточные воды и теперь должен выбраться из них чистеньким. Видите ли, когда я Заглянул в него, то увидел кое-что неожиданное и страшное: этот человек невинен.

Вы не подумайте, он не простак и не святоша. Пусть я чураюсь Заглядывать в людей, как человек с чувствительными зубами чурается холодного питья, этот дар – врожденный талант, или способности ка'кари, или наследие прошлых ночных ангелов – иногда показывает мне грязь, налипшую на душу человека. Я не знаю, как работает эта способность и что именно она находит в людях: вину, или преступление, или грех.