Цитаты из книги «Сердцедер», страница 12
"...наверное, так чудесно сидеть вот так вот, всем вместе, и чтобы кто-нибудь лелеял тебя в маленькой клетке, полной тепла и любви..."
«Маршрут исхоженный не раз, к чему так долго тянем мы с уходом, и почему остался я в том доме на скале, а не ушел купаться в золотом сиянье Слявы?»
На высоких воротах из неотесанного дуба крестьяне распинали коня. Жакмор подошел поближе. Шесть мужчин прижимали животное к деревянной двери. Двое приколачивали переднюю левую ногу. Огромный гвоздь с блестящей шляпкой прошел уже насквозь, по шерсти текла кровь. Так вот чей крик пронзил Жакмора.
Крестьяне продолжали трудиться, не обращая внимания на психиатра, как если бы он находился далеко отсюда, на Антильских островах, например. Только конь посмотрел на него большими карими глазами, заплывшими от слез, и оскалился, пытаясь изобразить что-то вроде жалкой виноватой улыбки.
- За что вы его? - тихо спросил Жакмор. Один из зевак равнодушно ответил:
- Так то ж жеребец-производитель. А он возьми и согреши!
- Ну и что в этом страшного? - спросил Жакмор.
Зевака плюнул на землю, но ничего не ответил. Тем временем приступили к прибиванию правой лошадиной ноги. Удар кувалды - и гвоздь ушел под шкуру, побледневшую от страха; Жакмора передернуло. Как и несколько минут назад, жеребец издал резкий, пронзительный крик. Плотно прижимая копыто к двери, палачи надавили так сильно, что суставы не выдержали чудовищного напряжения, затрещали и вывернулись в обратную сторону. Вздернутые вверх бабки образовали острый угол, начинающийся с выразительной морды. Привлеченные экзекуцией мухи уже успели облепить кровоточащие дыры.
Крестьяне, поддерживающие круп, разделились на две группы, по нижней конечности на каждую; теперь следовало прижать копыта к порогу двери. Остолбеневший Жакмор не упускал ни одной детали в производимой операции. Он почувствовал в горле набухающий колючий ком и с трудом его проглотил. Живот жеребца дрожал, грузный член, казалось, ужимался и прятался в складках кожи.
Со стороны дороги донеслись еле различимые голоса. Жакмор даже не заметил, как к бригаде присоединились огромный мужик и подросток. Мужчина держал руки в карманах, волосатая грудь вываливалась из шерстяной майки, подпаленный кожаный фартук хлопал по коленям. Хилый подросток - жалкий подмастерье - тащил тяжелый железный котел с раскаленными углями, из которого торчала рукоятка покрасневшего крюка.
- А вот и кузнец, - сказал кто-то.
- Вы все-таки поступаете жестоко по отношению к этой лошади, - не удержался, хотя и вполголоса, Жакмор.
- Это не лошадь, - сказал крестьянин. - Это осеменитель.
- Но он ничего плохого не сделал.
- Его никто не заставлял, - произнес кузнец. - Не надо было грешить.
- Но ведь это входит в его обязанности, - возразил Жакмор.
Подмастерье поставил котел на землю и с помощью мехов раздул огонь. Кузнец пошуровал в углях, посчитав температуру достаточной, вытащил крюк и повернулся к жеребцу.
Жакмор развернулся и побежал прочь. Он мчался, выставив локти вперед, зажимая кулаками уши, и кричал, пытаясь заглушить в себе отчаянные стенания лошади.
— Гм, — подал голос Жакмор, — одно замечание, если позволите? Мне кажется, что вы представляете собой два взаимосвязанных элемента; вы друг друга уравновешиваете. Без дьявола ваша религия выглядела бы безосновательной.
— Вот это верно подмечено, — сказал ризничий. — Признайтесь-ка лучше, господин кюре, что я, беснуясь, вас обосновываю.
— А дети?
— К счастью, я их недостаточно хорошо знаю. Так что страдать не придется.
— Им вас будет недоставать, — заметил психиатр.
— Я знаю, — сказал Ангель. — Но в жизни всегда чего-то недостает. Так пусть недостает чего-то важного.
- Что я могу сказать, - ответил Ангель. - Страдал ведь не я, а она. Это дает ей все права.
- Категорически возражаю, - возразил Жакмор. - Не может такое бесполезное чувство, как страдание, дать кому бы то ни было на что бы то ни было какие бы то ни было права.
Психиатр сразу же обвинил себя в пошлости, но, поразмыслив и решив, что пошлое не опошляется, сам себя же и оправдал.
- Мне дают лодку, - ответил мужчина, - а платят стыдом и золотом.
При слове "стыд" Жакмор отпрянул и рассердился на себя за это невольное движение. Мужчина заметил это и улыбнулся.
- У меня есть дом. Мне дают еду. Мне дают золото. Много золота. Но я не имею право его тратить. Никто мне ничего не продает. У меня есть дом и много золота, а я должен переваривать стыд всей деревни. Они мне платят за то, чтобы я мучился угрызениями совести вместо них. За все то зло и бесчинство, которое они совершают. За все их пороки. За преступления. За ярмарку стариков. За пытки животных. За подмастерьев. И за помои.
- Мне понадобится много случаев, - сказал он. - Я - ненасытный потребитель рассудков.
- Это как? - поинтересовался Ангель.
- Сейчас объясню, зачем я сюда приехал. Я искал спокойное место для одного эксперимента. Так вот: представьте себе малышку Жакмора в виде какой-нибудь пустой емкости.
- Вроде бочки? - предложил Ангель. - Вы что, пьяны?
- Да нет, я - пуст. Во мне ничего нет, кроме жестов, рефлексов, привычек. Я хочу себя наполнить. Вот почему я занимаюсь психоанализом. Но моя бочка - это бочка Данаид. Я не усваиваю. Я забираю мысли, комплексы, сомнения, у меня же ничего не остается. Я не усваиваю или усваиваю слишком хорошо... что, в общем, одно и то же. Разумеется, я удерживаю слова, формы, этикетки; мне знакомы термины-полочки, по которым расставляют страсти, эмоции, но сам я их не испытываю.
- Это глупо, - прошептала сиделка. - Она не сделала ничего плохого.
- А что она сделала хорошего?
