Читать книгу: «Блокада в моей судьбе»

© Б. В. Тарасов, 2012

© Издательский дом «Сказочная дорога», оформление, 2012

* * *

Предисловие

Уважаемый читатель!

Перед Вами книга воспоминаний, в центре которой жизнь одной семьи в период Великой Отечественной войны. Как в капле воды отражается стихия океана, так и в судьбе одной семьи можно увидеть немало общего с жизнью всего народа. Надеюсь, что именно поэтому книга окажется интересной современному читателю.

Моему поколению, в том числе и мне, судьбой было уготовано множество испытаний. Мне было девять лет, когда началась война, и я был старшим сыном в многодетной семье кадрового офицера-танкиста. Я встретил Великую Отечественную войну под Ленинградом. Вместе с матерью, тремя младшими братьями и сестрой, которая родилась в студеном октябре 1941 года, нам пришлось пережить в Ленинграде страшную блокадную зиму 1941–1942 годов. В эвакуации в Кировской области более двух лет вместе с младшими братьями жил в детском доме-интернате.

В Ленинграде, выстоявшем перед немецко-фашистскими захватчиками, встретил Великую Победу. Вместе с отцом побывал в побежденной Германии. После войны в подмосковном Серпухове ради помощи семье вынужден был уйти из шестого класса и встать за токарный станок. Девяти лет от роду, в невероятно трудных условиях, в дни фашистской блокады мне пришлось выполнять множество дел и обязанностей, которые были по силам лишь взрослому человеку.

Могу объяснить это только многочисленными примерами стойкости и мужества, которые я видел со стороны окружающих и, прежде всего, со стороны моих родителей. Несомненно, что во всеобщем проявлении стойкости и патриотизма и состоит великий жизненный урок ленинградской эпопеи.

Известно, что историческая память является одним из условий полноценного бытия любого народа. Это вдвойне важно, когда речь идет о переломных событиях, в ходе которых был проявлен массовый героизм, воля к жизни и борьбе. Для нашего народа таким событием стала Великая Отечественная война 1941–1945 годов, победа, которая служит, и всегда будет служить источником вдохновения для каждого гражданина России.

Время бежит быстро. Меняются поколения. Темнеет позолота на памятниках героям. Появилось немало охотников переписать нашу историю. Защита от фальсификаций истории Великой Отечественной войны, от искажений Великого подвига советского народа, отстоявшего в невероятно жестокой и кровопролитной борьбе свое право на жизнь и свободу является актуальной задачей для непосредственных участников тех великих событий. В живых их остается все меньше и меньше. Именно этими мыслями я руководствовался при создании этого труда.

Некоторые важные факты Великой Отечественной войны до сих пор остаются малоизвестными, особенно для молодежи. Поэтому я решил, параллельно с моими воспоминаниями, дать краткое современное изложение наиболее значительных событий той поры с позиций профессионального военного человека. Это главы: воспоминания ветеранов о боях на Лужском укрепленном рубеже, краткие факты основных этапов битвы за Ленинград, история создания «Дороги жизни», материалы о героических подвигах бойцов «Невского пятачка». Надеюсь, что включение военно-исторического материала, хотя бы в самом сжатом виде, в ткань книги воспоминаний, будет полезным и интересным современному читателю.

Эта книга не является научным исследованием. Это мои личные воспоминания. Надеюсь, что они могут оказаться полезными для понимания глубины, трагизма и противоречивости той великой эпохи.

С этой надеждой заканчиваю свое короткое вступление и приглашаю читателей в мир тридцатых и сороковых годов двадцатого столетия.

В заключение хочу сказать большое спасибо всем, кто помогал мне в написании и издании этой книги. Особая признательность и благодарность моей жене Валентине Прохоровне Тарасовой, во многом благодаря ее энергии и энтузиазму появилась на свет эта книга.

О себе, родителях и семье

Я, Тарасов Борис Васильевич, 1932 года рождения, внук рабочего, сын кадрового офицера-танкиста. Судьбой мне было предназначено с детства пройти испытания войной, блокадной жизнью в Ленинграде, тяжелой работой на фабрике с неполных пятнадцати лет.

С 1947 года мне пришлось работать на производстве, и я понял тогда, что без среднего образования ничего достойного в жизни не достигну. Поэтому принял твердое решение учиться в вечерней школе. И от этого решения не отступил. Через пять долгих лет работы и учебы получил аттестат об окончании средней школы рабочей молодежи. На фабрике к этому времени мне была присвоена квалификация токаря шестого разряда (всего их тогда было семь).

Осуществляя свою давнюю мечту стать офицером, поступил и с отличием закончил Воздушно-десантное училище.

Получил звание инструктора парашютно-десантной подготовки. Несколько лет был на командной работе, затем мне предложили стать политработником. В Советской Армии прослужил более 40 лет. Последнее воинское звание – генерал-лейтенант. Служить пришлось в 14 военных округах и группах войск. Награжден пятью орденами и многими медалями.

В 1990 году жителями Самарской области был избран народным депутатом РСФСР, стал членом Верховного Совета РФ, руководителем депутатской фракции «Отчизна». В своей жизни и деятельности руководствовался и руководствуюсь патриотическими убеждениями и совестью.

Мой отец, Тарасов Василий Васильевич, 1909 года рождения, родился и вырос в трудовой семье в подмосковном городе Серпухове. Окончил неполную среднюю школу и пошел работать, как было заведено, на фабрику. Он был очень привлекательным брюнетом, среднего роста, обладал общительным характером и хорошими ораторскими способностями. В двадцать лет женился. В 1928 году был призван в Красную Армию и впоследствии остался на сверхсрочную службу. В 1931 году переведен в кадры политсостава и стал офицером. Служил ревностно. Каждый переход его из части в часть сопровождался повышением в должности и звании. К началу войны он занимал должность секретаря партийной комиссии при политотделе 24-й танковой дивизии. В годы войны, а затем и после нее, ему пришлось пройти через многие испытания.

Моя мать, Надежда Ивановна, в девичестве Тюкина, 1908 года рождения. В огне гражданской войны осталась без отца и матери. Но она сумела выстоять, получила рабочую специальность. На фабрике познакомилась с отцом и вышла за него замуж. Привлекательная худенькая блондинка стала любящей женой и матерью. Главными чертами ее личности были духовная и физическая стойкость, рассудительность и природный ум.

К началу войны в нашей семье было четверо мальчиков. Я – старший, 1932 года рождения, и мои братья: Володя, Вася и Гена. Рождались мы с промежутками в 2–3 года. Младший, Гена, родился в 1939 году. Поскольку мама была сиротой, а родители отца жили далеко, мне пришлось практически с первых лет жизни быть нянькой для моих младших братьев.

Я помню себя очень рано, лет с четырех-пяти. Самые первые воспоминания – о моих мучениях, когда родителям хотелось сходить вечером в кино или театр, и они оставляли нас одних, взяв с меня слово, что я присмотрю за младшими братьями и уложу их спать. И вот я их нянчу, улюлюкаю, развлекаю как могу, пою песни, младшему сую в рот соску. Когда ничто не помогает, начинаю их шлепать. Чаще всего к возвращению родителей мы, заплаканные, измученные, крепко обнявшись, спали в одной кроватке.

Часть 1
Картины пока еще мирной жизни

Быт военных городков накануне войны

Первые мои детские годы прошли в Ленинграде. Жили мы на Фонтанке, в доме номер 90. Вплоть до начала войны отца постоянно переводили служить из гарнизона в гарнизон, и вся наша семья ездила вместе с ним. Впоследствии я узнал, что перед войной такие частые перемещения офицеров по службе были связаны с реорганизациями войск, перевооружением армии, а также, в немалой степени, с имевшими место в те времена репрессиями.

В течение нескольких лет мы успели пожить в военных городках в Пскове, Порхове, Великих Луках. Встретили начало войны в местечке Шувалово под Ленинградом. Семьи младших командиров и политработников жили в коммунальных квартирах, такого понятия, как отдельная квартира, тогда в нашей среде не существовало вообще. В квартире была общая кухня на несколько хозяек. На столах стояли примусы, керосинки, другие кухонные принадлежности. За приготовлением пищи женщины часто развлекали себя песнями. В общем жили дружно, лишь изредка на кухне случались ссоры, а вместе с ними слезы и крики. Но все быстро мирились.

Я, сколько себя помню, был небольшого росточка, худенький, с волнистыми светло-рыжими волосами. В раннем детстве по просьбе женщин с большим удовольствием плясал и пел на кухне песни.

Офицерские семьи в военных городках жили, по нынешним понятиям, очень скромно. Но вместе собирались часто. На праздники обычно пекли пироги, делали винегреты, салаты. На стол ставился холодец, селедочка, грибочки. Пели народные песни, нередко плясали. Хорошо помню, что женщины пили очень мало алкоголя, обычно их уговаривали выпить хотя бы рюмку, это относилось и к моей маме. Быт был очень скромным. В единственной комнате, которую занимала наша многодетная семья, стояли железные кровати, стол, тумбочки и простой шкаф. Причем вся мебель была казенной, при очередном переезде ее сдавали.

Однажды отец получил путевку в санаторий, что тогда было большой редкостью. Вернувшись, он с восторгом рассказывал, что в столовой санатория ему довелось есть яичницу из четырех яиц с колбасой. Мы, дети, приходили в восторг от этого рассказа о неслыханной для нас вкуснятине и роскоши.

Могу определенно сказать, что жизненный уровень военнослужащих поднялся только непосредственно перед войной. Для нашей семьи это, возможно, было связано со служебным ростом отца и, соответственно, с повышением его денежного оклада. В это время на нашем столе, и только по праздникам, стали появляться такие деликатесы, как копченая колбаса и шоколадные конфеты.

В воинских частях настоящим культом была боевая подготовка. День и ночь шли стрельбы, вождение боевых машин. Часто проводились так называемые газовые, химические тревоги, во время которых все без исключения, в том числе женщины и дети, должны были ходить в противогазах. Организовывалось множество всяких соревнований, в том числе по бегу, стрельбе, вождению, выполнению различных нормативов. Семьи военнослужащих часто приглашались на показные стрельбы, соревнования по вождению танков. На самых видных местах вывешивались портреты отличников и передовиков боевой подготовки.

На всю жизнь запомнились мне соревнования по вождению танков. Это было в воинской части, которая стояла в городе Порхове нынешней Псковской области. Большая группа воинов, женщин и детей собралась около трамплина. Танки предварительно разгонялись и на полном ходу влетали на высокий и крутой трамплин, преодолев который продолжали движение по воздуху, то есть практически летели, причем довольно далеко. Несомненно, водители этих танков были не только дьявольски смелы и отважны, они прежде всего являлись настоящими мастерами своего дела. Преодолев это препятствие, танки начинали стрельбу по макетам танков, как выяснялось потом, с прекрасными результатами.

Всем присутствующим показывали пораженные ими мишени. Танки, которые так блестяще прыгали с трамплинов, были БТ-7, они являлись прототипами американского танка «Кристи».

Впоследствии, горьким летом 1941 года, в дни чудовищных поражений, я часто думал: а где же они, эти танкисты, эти мастера огня и маневра? Ответ на этот нелегкий вопрос удалось найти лишь спустя много лет.

В воинских частях того времени ключом била общественная жизнь.

Действовали коллективы художественной самодеятельности, работала масса всевозможных кружков, начиная от Осовиахима (тогдашний ДОСААФ), до различных прикладных – стрельбы, вождения автомобилей, вплоть до шахматных и художественной самодеятельности. Так и помню себя, лет наверное от трех до пяти, стоящим рядом с мамой в хоре и старательно поющим.

Кстати, эта школа общественной жизни не прошла бесследно. Спустя многие годы, когда мне пришлось руководить большими коллективами, я всегда начинал свою работу с налаживания общественной работы и, прежде всего, с художественной самодеятельности. Не раз убеждался, что это очень верное и надежное средство повышения тонуса и сплоченности любого коллектива.

В 1937 году мне было всего пять лет, но этот год прочно остался в моей памяти. Он запомнился страхом, проникшим в души людей, в том числе и детей, в связи с проходившими тогда репрессиями.

Трудно объяснить, но, видимо, тревога родителей, страх, который их охватывал, особенно по ночам, передавался и нам, детям. Отчетливо помню такие моменты: ночь, какое-то тревожное ожидание взрослых. Все прислушиваются к звукам на улице.

Вдруг слышим – по лестнице стучат сапоги. Все замираем. Но шаги минуют наш этаж, поднимаются выше. Родители облегченно вздыхают. Через какое-то время сапоги звучат вновь, спускаются вниз – и снова напряжение: не остановятся ли они на обратном пути около нашей двери? Нет, проходят мимо. Только тогда наступает облегчение.

Утром узнаем, что кого-то из офицеров ночью забрали как врага народа. Следующей ночью все повторяется. Однажды, выйдя из дома, увидел сидящую на скамейке женщину, жену одного из сослуживцев отца, которая горько плакала и сквозь слезы повторяла:

– Ну какой же он враг, что он мог сделать плохого, ведь он весь день на службе!

Эти потрясения не забылись и не стерлись из памяти. Трагедия этих лет, совершенно не заслуженная нашим народом, не обошла даже нас, маленьких тогда детей, и навсегда оставила тяжелый и глубокий след в душе и сознании.

Я до сих пор уверен, что не случилось бы такого страшного разгрома нашей армии немцами в 1941 году, если бы накануне войны не были репрессированы выдающиеся командиры, мастера военного дела.

Предвоенные годы были временем абсолютного атеизма. Тем не менее церкви повсюду действовали и никто никому не запрещал их посещать. Мои родители были атеистами, причем убежденными. Естественно, мы, дети, росли некрещеными. Но мать отца, наша бабушка Мария Николаевна, жившая в Серпухове, была очень верующей и страдала от того, что ее внуки некрещеные. Она нередко приезжала к нам в гости и каждый ее приезд сопровождался ожесточенными спорами с родителями по этому поводу.

И вот в свой очередной приезд в Ленинград, в 1937 году, бабушка, видимо, решила приобщить меня к религии. Мы с ней отправились в церковь, которая находилась недалеко от Витебского вокзала (кстати, она и сейчас там находится). До этого я в церквях не был, и увиденное меня просто ошеломило. В огромном пространстве храма царила полутьма. В светильниках, закрепленных на стенах, горели свечи. Из-за большого количества народа в помещении было очень душно. Причем в тот момент, когда мы вошли, все люди стояли на коленях. Бабушка тоже встала на колени и, несмотря на мое сопротивление, заставила меня встать на колени рядом с ней. Начали потихоньку продвигаться к месту, где проходило главное действие. Наконец придвинулись вплотную к кафедре, за которой стоял священник в золотом облачении. Рядом с ним находился священнослужитель огромного роста, с большой черной бородой, как я потом выяснил – дьякон. Я к этому времени был уже изрядно измучен физически и в таком состоянии оказался лицом к лицу со священником. Он торопливо сунул мне в рот ложку вина, вручил просвиру и что-то произнес скороговоркой.

И вдруг в этот момент стоящий рядом дьякон возгласил что-то оглушительным басом. От неожиданности и испуга я громко расплакался.

Это первое мое посещение храма не приблизило меня к церкви, скорее наоборот. Однако должен признать, что переживания, которые я перенес при этом посещении, оставили в моем сознании определенный след. Главным, пожалуй, было то, что у меня возник интерес к феномену религии. Со временем я стал интересоваться библией, другой духовной литературой, появилось желание посетить известные храмы, соборы, стремление разобраться в источниках влияния религии на сознание и души людей.

У родителей отца в подмосковном городе Серпухове

В 1938 году отец отвез меня пожить к его родителям в Серпухов. Пробыл я там около года. Мои дедушка, бабушка, их сын – взрослый брат моего отца, дядя Володя – жили все вместе в одной комнате, в коммунальной квартире. Дед мой, Василий Семенович Тарасов, работал на ситценабивной фабрике, был известным в городе человеком, коммунистом еще со времен гражданской войны, славился на производстве как отличный слесарь. Он подарил мне собственноручно сделанный перочинный ножик, в котором было 12 различных лезвий. Бабушка, Мария Николаевна, работала на ткацкой фабрике, вела домашнее хозяйство. Была очень крепкой характером и несколько деспотичной. Мой дядя, Владимир Васильевич, 1921 года рождения, тоже работал на фабрике. Несмотря на то, что вся семья работала, жили очень скромно. Основной пищей в те годы были: картошка, каша, селедка, килька, черный или серый хлеб.

Семья обычно собиралась вместе вечером, за ужином. Над столом горела одна лампочка с самодельным абажуром. Люстры в то время были роскошью. К процессу еды относились с уважением, ели неторопливо, много не разговаривали. Правда, иногда дедушка вместе с дядей заводили бабушку, иронизируя по поводу ее пристрастий. Но в таком случае бабушка предпринимала ответную контратаку. С этой целью она нередко подговаривала меня спрятать то дедов кисет с табаком, то его очки. Все заканчивалось смехом и шутками. Правда, иногда семейные разговоры принимали серьезный оборот. Помню, что однажды бабушка заспорила с дедом по поводу каких-то ущемлений церкви, в которую она ходила. Вот здесь я впервые услышал от нее, что учение Ленина очень близко проповедям Христа. Почему-то эта мысль мне очень запомнилась.

Помню еще, что очень неприязненным среди людей было отношение к троцкистам, бухаринцам и прочим «героям» проходивших тогда политических процессов. Возможно, за этим стояла умелая работа политической пропаганды, а может быть, инстинктивная поддержка народом линии Сталина. Ведь тогда в стране происходило много такого, что радовало людей. В массовом порядке создавались новая техника и технологии, простые граждане овладевали знаниями и высотами науки. Строились громадные заводы, десятки новых городов, каналы. Людей не разделяла власть денег. Страна знала своих героев. Даже мы, дети, знали имена прославленных летчиков, полярников, шахтеров, воинов.

В разговорах между собой люди очень положительно отзывались о разгроме японцев на озере Хасан и у реки Халхин-Гол. В последние перед Великой Отечественной войной годы начало заметно улучшаться снабжение населения продуктами питания, что, естественно, радовало всех.

Сохранились в моей памяти и случаи проявления отрицательного отношения народа к некоторым действиям властей. Вспоминаю, как однажды дядя Володя с придыханием, понижая голос, говорил о каком-то знакомом ему человеке, что он «стукач», связанный с органами НКВД. Впоследствии я на многих примерах убеждался, что таких людей в народе не любили. Кстати, сегодня на основе имеющейся информации можно сказать, что существовавшая тогда система доносительства, тайного сыска, была малоэффективной во всех отношениях. Более того, она приносила большой вред, вызывала у людей ощущение, что власть им не доверяет, создавала в коллективах обстановку подозрительности, наушничества.

Но вернемся к воспоминаниям о повседневной жизни. Общая атмосфера в семье дедушки, как и во многих других семьях, была довольно простой и легкой. В выходные дни иногда пили водку, но немного, для этого покупали «четвертинку».

На завершение трапезы было чаепитие. «Заведовать» самоваром поручали мне. Порядок работы с ним был примерно такой: предварительно в самовар нужно было залить воду, потом заправить в трубу древесный уголь, подготовить на растопку какие-либо щепочки и, наконец, разжечь их.

Если огонь плохо разгорался, то для его активизации применялся обычно старый сапог. С его помощью в трубе самовара создавалась дополнительная тяга. По мере согревания самовар начинал гудеть, парить, иногда свистеть, что создавало особую обстановку уюта. Наконец самовар готов, и его водружали на стол.

Сахар покупали кусковой, употребляли вприкуску, то есть когда сахар не кладется в стакан, а откусывается кусочками и запивается чаем. В целях экономии специальными щипцами кололи сахар на мелкие кусочки. С чаем очень любили есть баранки.

После рюмочки водки обычно пели песни. Пели все. Я с удовольствием подпевал. Чаще всего пели «Когда б имел златые горы» и другие народные песни. Дядя Володя хорошо играл на гитаре и мандолине, участвовал в фабричном оркестре. Естественно, что он был главным в этих семейных посиделках.

Вечернее время имело и свой общедворовый порядок. После работы и ужина жители дома выходили во двор и стихийно организовывались в группы по интересам. Некоторые играли в домино, много было любителей шахмат. Тут же горячо обсуждали последние новости международной политики. Те, кто помоложе, играли в волейбол, городки. Если на улице было тепло, мы с бабушкой и дедушкой также отправлялись во двор продолжить вечер совместно с соседями.

Быт и одежда были очень скромными. Праздники отличались двумя основными продуктами – пирогами и холодцами. Скудость материальной жизни не препятствовала проявлениям оптимизма и активности людей.

В городе процветал дворовый спорт. Почти у каждого дома была волейбольная площадка, где постоянно шла игра. Каждое предприятие имело свою футбольную команду. Постоянно кипели страсти вокруг команд, игроков, первенств. Большой популярностью пользовались шахматы.

Нравы были простые, но здоровые. В то время Подмосковье переживало увлечение разведением певчих птиц. Получила развитие целая индустрия ловли птиц, работали птичьи рынки, постоянно проводились соревнования крылатых певцов. Во многих квартирах были клетки с птицами. Вечерами на скамейках у дома шли жаркие дискуссии о качествах тех или иных певчих птиц. Мне довелось вместе с дядей Володей провести много времени в засадах по поимке птиц. Для этого существовали специальные сети. Если повезет, то некоторых пойманных птиц продавали таким же любителям. Очень многие увлекались разведением голубей. Около каждого дома обязательно были голубятни. Был даже специальный рынок, где торговали голубями, птичьим кормом, клетками, различными приспособлениями. Особо элитные голуби высоко ценились, постоянно выставлялись на соревнованиях.

С этими голубями однажды я попал в неприятную историю. Дело в том, что мой дядя Володя был очень веселым и жизнерадостным молодым человеком. Кроме того, что он был заядлым голубятником, он любил спорт, а также очень хорошо играл на мандолине. В то время в городе широко была развита художественная самодеятельность, и дядя Володя постоянно выезжал на концерты в клубы различных предприятий и деревень. И вот как-то он уехал на концерт, а мне поручил к вечеру выгулять голубей, у него их было не менее двадцати, большинство – довольно ценные.

В назначенное время я взял длинный шест, специально изготовленный для того, чтобы поднимать голубей, и поднял всю стаю в небо. В этот момент кто-то из-за забора подбросил красивую голубку. В мгновение ока она увела за собой всю нашу стаю. Такой был прием увода чужой стаи. Против этого, видимо, были какие-то контрмеры, но я их не знал, и дело закончилось печально. Мне досталось от дяди Володи, что называется, по полной программе, правда, до тумаков дело не дошло. Вечером состоялся, как говорится, разбор полетов уже в присутствии всей семьи. Бабушке стало меня жалко, и она встала на мою защиту, обвинив дядю Володю в том, что он меня плохо проинструктировал.

Однажды, находясь в отпуске, дедушка сводил меня на фабрику, где он работал. Это было довольно крупное предприятие, предназначенное для окончательной отделки хлопчатобумажных тканей. В течение суток на фабрике отделывалось полмиллиона метров тканей. Эти ткани – ситцы, сатины, бязи и другие – были очень красивые. Большая их часть шла на экспорт.

На фабрике, построенной еще до революции, почти все оборудование было иностранного производства, поэтому в те годы здесь работало много иностранных специалистов, преимущественно немцев. Во время гражданской войны все они вернулись на свою родину. Фабричные корпуса из красного кирпича выглядели очень добротно. Особенно мне понравился граверный цех. Этот цех был похож на дворец, с большими окнами, высокими потолками, выложенными цветной плиткой полами. Здесь очень квалифицированные мастера-граверы исполняли на медных валах рисунки, которые потом переносились на ткани.

Посещение фабрики оставило в моем сознании сильное впечатление.

Я, выросший в военных городках, вдруг понял, что кроме армии существует иной, большой и интересный мир.

«Ничто на земле не проходит бесследно» – поется в одной известной песне. Так и это посещение фабрики не осталось бесследным в моей жизни. Когда мы уходили с фабрики, один из рабочих, дедушкин знакомый, спросил его:

– Что, внука привел себе на смену?

На что дедушка ответил:

– Да, скоро будет пополнение нашему рабочему классу!

Я удивленно посмотрел на дедушку: сын танкиста, я мечтал только о танках, боях и победах. Но дед как в воду глядел. Разве тогда мне могло прийти в голову, что через каких то 7–8 лет, по существу еще ребенком, я приду на эту фабрику, буду долгих пять лет работать в механическом цехе.

Остался в памяти также яркий след от празднования в Серпухове Первого мая 1939 года. В это утро, нарядившись в лучшие одежды, мы с дедушкой и бабушкой пошли к фабрике, на место сбора участников демонстрации. День был солнечным и теплым. В сквере, возле фабричной проходной, уже играл оркестр, продавалось множество разных вкусных вещей. Постепенно собирался народ, все были нарядно одеты и празднично настроены.

Когда все собрались, устроители быстро сформировали колонну, которая дружно направилась в сторону центра города. Колонна пестрела множеством лозунгов, транспарантов, флагов, портретов вождей, надувных шаров и зеленых веток с цветами. Пройдя около полукилометра, влились в общегородскую колонну демонстрантов. Шествие было очень впечатляющим. Играли фабричные и заводские оркестры, стихийно возникали самодеятельные концерты, на ходу исполнялись песни, частушки, демонстранты плясали и декламировали стихи. Время от времени провозглашались лозунги, которые народ охотно и весело поддерживал.

Наконец подошли к центральной площади, где на трибуне стояли руководители города и передовики производства. Проходя мимо трибуны, демонстранты дружно поддерживали здравицы в честь Сталина, партии, трудовых коллективов.

Я, семилетний мальчишка, своей детской душой почувствовал искренность всего происходящего. Никогда больше я не видел на демонстрациях такого истинного и единодушного народного торжества.

Внезапно, летом 1939 года, в возрасте 54-х лет, от сердечного приступа умер дедушка. На похороны пришло очень много людей, его фабричных товарищей, с кем он трудился почти всю свою честную трудовую жизнь. Они провожали его пешком от дома до кладбища. Впереди похоронной процессии медленно ехала машина, на которой был установлен гроб. Я сидел рядом с покойным дедушкой и впервые в жизни испытал глубокое чувство скорби. Таким мне запомнился город Серпухов накануне войны.

Таким он уже больше никогда не будет.

Мы живем во дворце

После похорон дедушки, летом 1939 года, отец привез меня к очередному месту своей службы, в местечко Шувалово под Ленинградом, недалеко от поселка Парголово. Здесь, в Шуваловском дворце, размещались курсы младших политруков. В этом дворце отцу предоставили первую за его службу отдельную квартиру, весьма просторную, с большими окнами и красивой изразцовой печкой, на потолках сохранились элементы художественной лепки. Мы стали заметно лучше жить. У мамы появилось красивое зимнее пальто кофейного цвета с меховым воротником, платья, блузки из крепдешина, туфли на высоких каблуках.

Хорошо помню это, поскольку практически все эти вещи были проданы мамой в голодное время, и таким образом они очень выручили нас. Родители принарядили и нас, детей. Я, в частности, щеголял в матросском костюмчике. Запомнилась новогодняя елка, которую мы роскошно украшали конфетами, шоколадками и прочими вкусными вещами, о чем не раз вспоминали затем в дни блокадного голода.

Летом я осваивал окрестности, начал учиться плавать. Зимой мне очень понравилось кататься на лыжах, благо места там для этого благодатные. До сих пор стоят в памяти огромные пологие спуски, на которые вначале приходилось подолгу взбираться, а затем, испытывая восторг, стремительно нестись вниз. На специальных лыжных трассах там постоянно проводились различные соревнования, и мне довелось увидеть там настоящих мастеров лыжного спорта.

Страницы советско-финского военного конфликта

Советско-финская война осталась в тени последующей Великой войны, поэтому о ней молодому поколению нашей страны известно немногое.

Но в годы, предшествующие Второй мировой, тема отношений Советского Союза и Финляндии постоянно была предметом обсуждения среди людей. Имена финских руководителей той поры – К. Маннергейма, А. Свинхувуда – были объектами резкой критики в печати, на митингах, в беседах, которые регулярно проводились с членами семей военнослужащих. Особенно зловещая репутация была у финской военизированной организации – щюцкор. У нас, детей, это слово ассоциировалось с какой-то злобной силой.

Вскоре после моего приезда из Серпухова, в ноябре 1939 года, началась советско-финская война. Цель нашей страны в этой войне была известна – в преддверии неминуемой войны с Гитлером обезопасить Ленинград, отодвинув от него границу. Финны, естественно, этого не хотели.

Наш военный городок находился буквально в нескольких десятках километров от линии фронта, можно сказать, в прифронтовой полосе. По этой причине в гарнизоне нередко проводились тревоги, смотры, часто приезжали большие начальники. По шоссе постоянно двигались войска.

Помню, не раз возникал вопрос о эвакуации семей военнослужащих. Нередко отец выезжал в командировки. Такая обстановка и для нас, детей, создавала тревожный фон.

Для членов семей военнослужащих регулярно проводились политинформации, так что общую и военную обстановку мы знали.

Однажды, когда эта война уже завершилась, во время очередной лыжной прогулки по окрестностям я наткнулся на огромное кладбище нашей техники – поврежденных, точнее, полностью разбитых грузовиков, автобусов, легковых машин. Их было не меньше тысячи, а, может, и больше. Позднее я узнал, что на военном языке это называлось СППМ (сборный пункт поврежденных машин). Громадное кладбище разбитых машин так меня поразило, до сих пор стоит оно у меня перед глазами. Это детское впечатление по какой-то ассоциации сказалось на возникшем у меня интересе к различным перипетиям советско-финской войны.

Спустя много лет, когда военная судьба занесла меня для дальнейшей службы в Ленинград, мне удалось встретиться и побеседовать с ветеранами той войны, ознакомиться с многими документами. Вокруг этой войны до сих пор ведется множество споров, бытует немало мифов. Я остановлюсь лишь на некоторых моментах, которые и сегодня представляют несомненный интерес.

Вне всякого сомнения, это была очень тяжелая и кровопролитная война. Она продолжалась немногим больше трех месяцев. За это время общие наши потери составили 380 тысяч человек. В этом отношении она сравнима с самыми кровопролитными сражениями Великой Отечественной войны.

Вести боевые действия пришлось в суровых зимних условиях, среди обильных снегов, при сорокаградусных морозах, часто ураганных ветрах. Только число обмороженных составило более шести тысяч человек. Боевые действия начались сразу на большом протяжении границы, но главные усилия сторон были сосредоточены на Карельском перешейке. Здесь финны создали мощную линию укреплений – «линию Маннергейма», как ее тогда называли. Нашим войскам, чтобы пройти к столице Финляндии, нужно было прорвать эту линию. Для этого на границе сосредоточили большое количество войск и артиллерии. Политическое руководство страны требовало от военного командования как можно быстрее решить поставленную задачу.

Однако быстрого прорыва не получилось. Выяснилось, что Красная Армия не вполне готова к прорыву долговременной обороны противника.

Попытка большими силами из Карелии прорваться в центральную Финляндию также не принесла успеха, напротив, обернулась для наших войск серьезными потерями. В условиях бездорожья, глубоких снегов дивизии завязли в пробках, лишились снабжения, стали легкой добычей маневренных финских сил. И лишь после двух месяцев тщательной подготовки казавшаяся непреодолимой линия обороны финнов на Карельском перешейке все же была прорвана, и финны запросили мира.

На этой войне было много неудач и разочарований. Наши танки, на которые возлагалось столько надежд, оказались непригодными для прорыва укрепленной обороны противника. Они обладали только противопульной защитой и не могли защитить от артиллерийского огня.

Это заставило нашу военную науку и промышленность ускорить работы по созданию и производству новых современных образцов бронетанковой техники. В ходе боев выяснилось, что артиллерия не обучена приемам, обеспечивающим прорыв укрепленной обороны противника.

В условиях бездорожья и глубоких снегов Карелии маневренные отряды финских лыжников, оснащенных автоматическим оружием, показали полное превосходство над привязанными к дорогам, слабо управляемыми советскими войсками. И вообще эта война продемонстрировала преимущество хорошо подготовленного, духовно сильного воина.

Для наших воинов наиболее одиозной фигурой на этой войне была «кукушка». Тогда так называли финского снайпера, который, хорошо замаскировавшись, сидел на дереве и поражал метким огнем все, что оказывалось в поле его видимости. Его трудно было обнаружить. Одна такая «кукушка» могла на целые часы парализовать движение войск. Когда к этому снайперу приближались, он вставал на лыжи и скрывался в чаще леса.

Высокие требования политического руководства страны, исключительно сложные условия ведения боевых действий стимулировали поиски новых, более эффективных методов подавления противника, использования боевой техники – впоследствии все это было использовано в ходе Великой Отечественной войны.

Особенно много нового внесли артиллеристы. На этой войне был широко применен способ ведения огневого вала, суть которого состояла в подготовке рубежей ведения огня и последовательного их переноса в ходе боя.

Артиллеристы также освоили метод сопровождения пехоты огнем и колесами, при котором орудия ставили на лыжи, применяли и другие приспособления для повышения их проходимости.

Артиллерия не отставала от пехоты и оперативно поражала цели противника. При прорыве «линии Маннергейма» широко был применен метод ведения огня прямой наводкой орудиями крупного калибра.

Необычность его состояла в том, что эти орудия изначально предназначены были для ведения огня с крутой траекторией полета снаряда, что обеспечивало высокую дальность стрельбы, но не давало высокой точности попадания снаряда. Жизнь. как говорят, заставила изменить способ применения. Стрельба прямой наводкой позволила заметно повысить ее меткость по финским дотам, обеспечить их разрушение.

Другим эффективным методом разрушения дотов стало применение штурмовых групп. Их создание было результатом народного творчества и смекалки. Небольшие смешанные группы пехотинцев, танкистов, саперов, используя различные способы, подбирались к доту и подрывали его зарядами взрывчатки.

В ходе войны заметно улучшилось управление войсками. 15 февраля 1940 года две наши армии, 7-я и 13-я, начали штурм «линии Маннергейма». Но успех имела лишь одна из многих дивизий – 136-я стрелковая, которая прорвала первую полосу обороны финнов. Кстати сказать, в январе 1943 года именно она первой добилась успеха при прорыве блокады Ленинграда.

Новизна последующих действий наших войск состояла в том, что вслед за ней в прорыв были введены еще две дивизии, которые обеспечили развитие успеха.

Когда финны начали отступление, наше командование широко применяло действия подвижных отрядов, которые не позволили финнам оторваться от преследования и организованно занять последующие рубежи обороны.

В ответ на действия финнов, которые, пытаясь спасти положение, затопили окрестности города Выборга, был применен необычный метод наступления. Частью сил 7-й армии со льда Финского залива был нанесен удар в тыл Выборгской группировке противника. Этот удар имел полный успех и завершился штурмом города Выборга и последующим прекращением войны.

Как видим, наша армия умела учиться на ошибках и поставленную перед ней задачу успешно выполнила.

События этой войны имели много больших и малых последствий. Серьезные источники указывают на то, что неудачи Красной Армии в этой войне послужили основанием для недооценки ее сил и возможностей в стане Гитлера. Он, а за ним и германский генеральный штаб стали исходить из предпосылки, что Красная Армия – это колосс на глиняных ногах. Это мнение, в числе других мотивов, поторопило их с принятием решения о нападении на Советский Союз.

В свою очередь, поражение в этой войне и реваншистские настроения подтолкнули руководство Финляндии к принятию решения о союзе с гитлеровской Германией и вступлении в войну с Советским Союзом.

Последствия этого решения хорошо известны: значительную часть стального кольца блокады, мертвой хваткой сцепившего живое тело Ленинграда, держали финны.

В этой войне командирами и бойцами Красной Армии были проявлены образцы героизма и жертвенности, и очень жаль, что многие из них остались неизвестными, ушли в тень последующей Великой войны.

Советско-финская война – показательный урок, который подтверждает верховенство политики над военными средствами разрешения конфликтов. Но он же свидетельствует, что политическое верховенство в военных конфликтах не должно быть абсолютным. Именно оно привело к спешке, большим человеческим потерям и снижению военного авторитета страны на международной арене.

Последние мирные дни

Лето 1940 года запомнилось военными победами Германии. Всех поразило сокрушительное поражение Франции, а затем и других стран. Особую роль в этом сыграли германские бронетанковые войска. И потому в Красной Армии было срочно увеличено количество танковых войск.

Это мы вскоре ощутили на собственной судьбе. Помню из этого времени один момент. Однажды в обеденный перерыв отец пришел домой очень расстроенный. Он бросил на стол газету «Правда» и крикнул маме:

– Надя, иди прочитай!

Я тоже очень заинтересовался, но отец заявил, что я еще слишком мал для такого чтения. Мне все же удалось увидеть, что в газете была фотография Председателя Правительства нашей страны В. М. Молотова рядом с фюрером Германского рейха Адольфом Гитлером и другими нацистскими вождями. По всей видимости, речь в статье шла о заключении пакта Молотов – Риббентроп. Далеко не все люди в то время, в том числе и коммунисты, могли спокойно воспринимать столь крутой поворот в политике наших вождей – от классовой ненависти к дружбе с фашистской Германией.

В 1940 году в этом поселке я пошел в первый класс. Школа находилась в большом кирпичном трехэтажном здании.

Первое сентября мне запомнилось совершенно неожиданной для школьного двора картиной: один десятиклассник гонялся за другим с ножом.

Стоявшие невдалеке старшеклассники спокойно объясняли интересующимся ученикам и родителям, что эти ребята не поделили девушку. Дело, впрочем, закончилось благополучно. Это еще раз подтвердило, что любовные страсти кипят при любой власти и идеологии.

Учился я с удовольствием и первый класс в 1941 году закончил с отличием.

Вот так, за большими и малыми делами бежали дни навстречу великой народной трагедии.

Часть 2
Начало Великой Отечественной войны

Отец ушел на фронт, мы вчетвером остались с мамой

Примерно за месяц до начала Великой Отечественной войны отец был переведен на службу в город Пушкин, а мы продолжали жить в Шувалово. Обычно он приезжал к нам на выходной, в субботу, поближе к вечеру. Приезжал на мотоцикле с коляской, и мы всей семьей встречали его недалеко от ворот, как называют военные – у КПП.

Точно так же вечером в субботу, 21 июня 1941 года, мы пошли в обычное время на привычное место встречи отца. Был ласковый, теплый, летний вечер. Довольно долго мы прогуливались всей гурьбой. Наше ожидание подогревалось еще и тем, что отец обычно привозил каждому из нас какие-то гостинцы. Однако время шло, а отца все не было.

Мы слегка встревожились, тем более что среди местных военных в это время происходило нечто необычное. Ощущалась какая-то суета, через КПП въезжали и выезжали машины. Успокаивая себя тем, что мало ли что бывает на военной службе, мы отправились домой. Связи с отцом у нас не было, так и не дождавшись его, мы легли спать.

Ночью я проснулся от грохота. Поскольку вырос в военных гарнизонах, быстро сообразил, что идут танки. По стене мелькали отсветы их фар. В этом освещении я увидел отца. Он был в полевой форме и сидел на кровати матери. Заметив, что я проснулся, подозвал меня к себе и тихо сказал:

– Сынок, война.

Я даже не спросил его, с кем война, поскольку в то время все понимали, что война может быть только с фашистской Германией.

Отец крепко прижал меня к себе и, глядя на спящую малышню, продолжил:

– Сынок, я ухожу на фронт. Ты остаешься за старшего, помогай маме. Вам будет очень трудно. Наверняка сразу же введут продовольственные карточки. Поэтому как только рассветет, все вместе отправляйтесь в магазин и закупите на все деньги любые продукты, какие только вам продадут. По возможности, буду писать.

Он торопливо расцеловал маму, меня, братьев, которые один за другим проснулись от наших голосов, и ушел. Я до сих пор помню глаза молодой, тридцатидвухлетней мамы, которыми она смотрела вслед уходящему на фронт отцу.

Ведь она оставалась совершенно одна с четырьмя малолетками на руках и, как я скоро узнал, будучи беременной на пятом месяце.

Но она не стала нас пугать плачем или воплями. Быстро справилась с собой, торопливо оделась, помогла одеться мне, и мы с ней пошли к шоссе, по которому двигались боевые машины. Здесь уже стояла толпа людей и молча наблюдала за проходом техники. Была ленинградская белая ночь. По шоссе вразнобой шли танки, броневики, грузовики с орудиями на прицепе и много всякой другой техники. Все это выглядело впечатляюще.

Механики-водители танков сидели по-походному, то есть головами наружу, вне корпуса танка. На полигонах и танкодромах я видел, на что способны эти танкисты на своих боевых машинах. И сейчас, наблюдая за ними, я не сомневался, что фашистам придет скорый конец.

Позже мы узнали, что 24-я танковая дивизия, в которой служил отец, в эту ночь совершала ночной марш на Карельский перешеек. Там она участвовала в боях с финнами.

Утром мы всей семьей отправились в магазин.

Здесь уже было много народу. Выстояв очередь, купили какие-то продукты.

Вернувшись домой, мама сшила три небольших мешочка, в которые всыпала купленную крупу. Запомнилось, что два мешочка были с рисовой крупой и один с гречневой. Как бы в шутку, мама сказала:

– Дети, это будет наш «НЗ»!

Сказала, и как в воду глядела. Эта крупа в голодную пору спасла нам жизнь. Мама не варила ее до самой осени. Она делала это сознательно, ибо наши родители имели за плечами опыт голодных лет в гражданскую войну. В 1918 году мамин отец был призван в Красную Армию, а ее мать вскоре тяжело заболела и умерла. И моя мама осталась совершенно одна, а ей тогда, как мне сейчас, было неполных 10 лет. Кругом царил голод. Продовольственных карточек в то время вообще не было. Ей пришлось жестоко голодать, побираться, жить где придется. По ее признанию, она, конечно же, погибла бы. Но спас случай. Приехал на побывку отец, который тревожился за ее судьбу. С большим трудом он нашел ее и пристроил к хорошим людям, у которых она пережила время гражданской войны.

И словно по чьей-то злой воле ее трудную судьбу предстояло повторить ее детям.

В этот же день, едва мы вернулись из магазина, по квартирам начали бегать посыльные. (В то время каждый офицер имел закрепленного за ним курсанта, который посылался за ним в случае какой-либо необходимости, ведь телефонов в квартирах не было.)

Посыльные приглашали семьи всех офицеров прийти немедленно к зданию штаба. На вопросы «зачем идти?» отвечали, что будет важное сообщение. Дело в том, что в квартирах офицеров не было не только телефонов, но и радиоприемников.

Единственный репродуктор висел на столбе около штаба. Естественно, все, и стар и млад, побежали к репродуктору. Прибежали и мы всей семьей.

Здесь мы услышали выступление В. М. Молотова о том, что фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз. Запомнились ставшие крылатыми его слова: «Наше дело правое. Враг будет разбит, победа будет за нами». Люди слушали молча и также молча, без обсуждения, расходились. Помню, что психологическое воздействие этой речи на людей было очень сильным, близким к шоку. Всем стало ясно, что неожиданно на нас обрушилась страшная беда.

Это выступление В. М. Молотова я запомнил на всю жизнь, настолько глубоко оно залегло в мою детскую душу. Впоследствии я хорошо понял, как это важно: уметь найти и произнести такие слова, которые станут для миллионов людей программой действия.

Почему же война стала для нашей страны неожиданной? Ведь на границах государства накануне войны были сосредоточены пять с лишним миллионов вражеских солдат, масса боевой техники. К этому времени враг уже отдал все необходимые распоряжения и приказы. По разведывательным данным об этом было доподлинно известно руководителям страны и лично И. В. Сталину.

Вопреки всем этим обстоятельствам, нападение фашистской Германии оказалось неожиданным не только для нашего народа, но и для армии. В результате в первые дни и месяцы войны врагу были сданы огромные территории, погибли и были захвачены в плен сотни тысяч солдат и офицеров.

При этом, как я узнал уже гораздо позднее, накануне войны принимались специальные меры, чтобы убедить народ в том, что войны не будет. В приграничные военные округа даже рассылались группы лекторов, которые убеждали в этом военнослужащих и их семьи.

Как же это можно объяснить? Что за этим стояло?

И почему история нас ничему не учит?

Первые бомбежки Ленинграда

Первые дни войны запомнились жадным ожиданием информации о положении на фронте. Мы с братьями постоянно бегали к штабу. Там образовался своеобразный «майдан». Можно было услышать самые невероятные умозаключения. Сначала все ждали сообщений о быстром разгроме фашистов, поскольку этой надеждой жили все. Но вскоре начался «холодный душ»: сообщили о захвате врагом Риги, Минска, других городов и районов. Стало ясно, что немцы широким фронтом идут на Ленинград. После этих сообщений люди в унынии расходились по своим квартирам.

25 июня 1941 года Финляндия вступила в войну с Советским Союзом на стороне фашистской Германии. Об этом мы вначале узнали от военных, которые оживленно обсуждали эту новость. Вскоре на Карельском перешейке начались ожесточенные бои. Известия о них нас страшно волновали, потому что на этом направлении воевал отец, и вообще это было очень и очень близко от Ленинграда и от нас.

В эти дни по дороге мимо нашего поселка постоянно двигались в сторону фронта войска, в основном пехота и артиллерия. Затем сплошным потоком уже в обратную сторону, в Ленинград, пешком пошли беженцы, люди, сорванные войной с насиженных мест. Все они были крайне измучены. Многие женщины несли на руках маленьких детей. Из вещей – лишь небольшие узелки. Было очень жарко. Женщины нашего военного городка и мы, дети, выходили за ворота КПП, выносили бидоны с водой, поили проходивших мимо людей, расспрашивали о том, что произошло с ними.

Запомнился разговор мамы с одной семьей беженцев, женщиной средних лет, ее очень пожилой матерью и двумя дочерьми, примерно десяти и четырнадцати лет. Мама напоила их водой, извинилась, что не может пригласить к себе домой, ибо на территорию части посторонних не пускали. Рассказ этих измученных людей нас просто потряс.

Оказалось, что их поселок, который находился недалеко от Выборга, подвергся жестокой бомбардировке. Затем, при приближении финнов и немцев, когда все взрывалось и горело, в поселке наступил самый настоящей хаос. Никакой организованной эвакуации не было. Эта семья, да и другие жители, бросив все, пешком побежали куда глаза глядят, в основном в направлении Ленинграда. По пути им пришлось испытать много мучений – голод, по ночам холод, обстрелы, бомбардировки. В полном отчаянии они продолжали брести в Ленинград. После их рассказа на душе у нас стало очень тяжело, поскольку в страданиях этих людей мы почувствовали свою грядущую участь.

Многие годы спустя, когда у меня появилась возможность изучать документы этой эпохи, я узнал, что в те дни в Ленинград пришло несколько сотен тысяч беженцев. И городские власти, надо отдать им должное, сумели в этой невероятно трудной обстановке многих из них эвакуировать в глубь страны и тем самым спасти им жизнь.

Война шла, но для нас пока ничего не менялось, мучило только беспокойство за отца, потому что от него не было никаких известий. Однажды летним ясным днем я, как обычно, стоял около штаба среди военных. Вдруг мы увидели в небе группу немецких самолетов. Их было девять штук – эскадрилья. Они шли на большой высоте со стороны Финляндии в направлении Ленинграда, за ними тянулись следы инверсии. Какой-то мерзкий, завывающий звук моторов отличал их от наших самолетов. Через некоторое время послышались глухие звуки разрывов. Так я впервые увидел врага.

Перед войной Народный Комиссариат Обороны издавал много справочной литературы по иностранным армиям. Эти книги были в твердой серой обложке, на хорошей бумаге, с большим количеством иллюстраций. Естественно, что основное место в них занимали материалы по германской армии. Книги эти были и у моего отца. Я часто их листал и читал, поэтому был довольно хорошо информирован, в особенности в отношении танков и авиации.

Поэтому, увидев летящие самолеты, я громко заявил, что это – Хенкель-111. Окружающие посмотрели на меня с удивлением и даже с некоторым уважением. Я тут же начал всем разъяснять, что у этих самолетов два двигателя, экипаж из трех человек, бомбовая нагрузка две тонны. Можно сказать, что это был мой первый вклад в информационную войну с фашизмом.

Наконец мы дождались весточки от отца. Впоследствии он прислал еще несколько коротеньких писем, очень бодрых по содержанию. Никакой интересной информации, естественно, в них не было, зато были вложены фотографии. На них отец изображен со своими сослуживцами в полевых условиях. По штату военного времени в политотделе дивизии был положен фотограф, и эти фотографии, вероятно, были его рук делом. Они до сих пор хранятся в нашем семейном архиве.

Но затем письма от отца поступать перестали. Дела на фронте шли все хуже и хуже. В июле немцы оказались в непосредственной близости от Ленинграда. Мама стала заметно нервничать.

Нас эвакуируют в Ленинград

В начале июля по квартирам начал бегать небольшого роста круглолицый военный в звании капитана и кричать:

– Эвакуация, эвакуация!

Поднялась паника. Вскоре выяснилось, что этот капитан назначен старшим за проведение эвакуации жителей нашего военного городка, в котором оставались практически только дети и женщины. Эвакуироваться нам предстояло в Ленинград. Капитан собрал всех женщин, проинструктировал о времени отправления и о том, что можно брать с собой. Разрешил взять лишь одежду, посуду и легкий инвентарь. На все сборы дал три часа.

Мы с мамой начали лихорадочно собираться. Увязываем вещи в узлы, подтаскиваем к месту погрузки. Младшие братья путаются под ногами и мешают. Наконец подъезжают три грузовика. Начинается обычная в таких случаях суета и неразбериха. Надо отдать должное капитану: он быстро навел порядок, определил очередность погрузки, выделил несколько солдат в помощь. Наша семья погрузилась во вторую машину. Мне досталось место у заднего борта. Наконец, после бесчисленных сверок, тронулись в путь.

Но не успели проехать и нескольких метров, как раздался истошный женский крик. Остановились.

Оказывается, какая-то женщина забыла в сарае корыто, а без него, по ее словам, она никак не может ехать. Ждали, пока она принесет корыто. Поехали дальше.

При въезде в Ленинград наши машины остановили на КПП, на котором несли службу ополченцы. Они были вооружены, с красными повязками на рукавах. Началась проверка. Женщины нервничали, кричали, что проверять у них нечего. Но ополченцы были неумолимы, проверили у всех документы, перешерстили каждый узелок с вещами. Никаких нарушений обнаружено не было, собрались было ехать дальше. И вдруг выяснилось, что у одной девушки в последней машине не оказалось паспорта и ее хотят оставить для дальнейшей проверки.

Ее мать разрыдалась, взмолилась, просила ополченцев и сопровождавшего нас капитана поверить, что документы дочери находятся на оформлении в милиции. Ее дружно поддержали другие женщины.

В конце концов нас пропустили, и вскоре мы добрались до эвакуационного пункта. Там уже было много людей, стоял сплошной гвалт и шум. Мы своим «табором» расположились прямо на полу, на котором пришлось прожить двое суток среди узлов и баулов.

Наконец мама объявила, что нам выделили жилье.

За какое-то вознаграждение трое солдат помогли перетащить наши вещи, тем более что это оказалось довольно близко, на улице Салтыкова-Щедрина. Сейчас она называется Кирочной.

Эта улица расположена между Литейным проспектом и Новгородской улицей. История ее прослеживается около двух веков. В начале 19-го века она называлась 1-й Артиллерийской улицей, затем – 4-й Артиллерийской улицей, а впоследствии – Кирочной. Теперешнее свое название она получила от расположенной на ней протестантской кирхи. Место, где нам предстояло жить, было довольно интересным: с одной стороны улицы располагалась нарядная металлическая ограда Таврического сада, с другой – большие дома, чуть дальше – музей А. В. Суворова. Как утверждали старожилы, до революции весь этот квартал занимало расположение Преображенского гвардейского полка. Рядами стояли казармы для солдат, конюшни, дома для офицерского состава, госпиталь и прочие сооружения. После революции все это хозяйство перешло по наследству военному ведомству.

Напротив угла Таврического сада, за небольшим сквером, в большом старинном здании до революции был госпиталь Преображенского полка, а перед войной размещался курсантский клуб. К моменту нашего приезда в этом здании уже вновь был развернут госпиталь. В большом и глубоком подвале было оборудовано бомбоубежище, где нам впоследствии пришлось проводить долгие часы во время воздушных налетов.

На задворках госпиталя находилось маленькое одноэтажное строение, похожее на сторожку, в прошлом это было караульное помещение. Оно и стало нашим домом. В нем была комната примерно метров двадцати, с одним окном и двумя батареями парового отопления, небольшой коридор с двумя окнами, в конце которого находились умывальник и туалет. Окна коридора выходили на территорию воинской части. Недалеко от домика стояли два 45-миллиметровых орудия, и там постоянно проходили тренировки курсантов.

Здесь нам предстояло пережить блокаду.

Главным недостатком нашего нового жилища была очень легкая его доступность для посторонних. Деревянные, очень хлипкие двери, настолько низко расположенные окна, что на подоконники могли садиться даже мы, дети. И самым неприятным было то, что в этом, мало приспособленном для жизни, особенно в холодное время года, домике мы были вынуждены жить одни.

У нас даже поблизости не было никаких соседей. Честно скажу, нам было очень страшно, мы понимали, что в случае беды позвать на помощь некого. Не было, конечно же, ни телефона, ни радио.

В начальный период нашего пребывания в Ленинграде маме приходилось решать массу проблем, касающихся нашей большой семьи: оформление прописки по новому месту жительства, получение продовольственных карточек, приготовление еды, кормление и мытье детей, добыча лекарств и топлива, стирка.

Организовать все это было непросто, требовало большого количества времени и усилий.

Мы не имели достаточного количества одежды, одеял и подушек, чтобы нормально укрываться и согреваться по ночам. Младшие дети начали болеть. Мама бегала по аптекам, искала лекарства, возила больных детей на уколы и прививки. Естественно, что на меня была возложена обязанность по уходу за младшими братьями. Никаких детских площадок рядом не было. Поэтому, пока было тепло, я ходил с ними гулять в Таврический сад.

Несмотря на всю тяжесть обстановки, в Ленинграде летом и ранней осенью 1941 года строго следили за тем, чтобы в городе не было инфекций. Даже в наш домик неоднократно в этот период заглядывали люди в белых халатах, проверяли санитарное состояние жилища, здоровье детей.

Должен сказать, где бы я впоследствии ни жил, сердцем и всем своим существом я навсегда остался на этой улице в городе Ленинграде, где меня ожидали невероятные испытания. Я каждый год приезжаю теперь уже в Санкт-Петербург, брожу по Кирочной, Таврическому саду, обязательно посещаю Пискаревское кладбище, на котором похоронены сотни тысяч безвинных жертв блокады.

К сожалению, наш домик уже давно снесен, в здании бывшего госпиталя идут строительные работы – там будет располагаться гарнизонный военный суд. В процессе реконструкции засыпан землей подвал, бывшее бомбоубежище, в котором мы спасались от вражеских налетов. Строители мне рассказали, что, когда засыпали подвал, там находили много полуистлевших красноармейских книжек раненых и умерших в госпитале бойцов.

Последние детские радости накануне больших испытаний

Видимо, мозг оберегает детскую психику от ужасных воспоминаний, поэтому из того времени наиболее ярко мне запомнились дни, когда еще не было голода, холода и прочих бедствий.

По крайней мере, до середины июля жизнь в Ленинграде напоминала мирное время. Лето было теплым и солнечным. На улицах продавали мороженое, квас, лимонад. Мама по мере сил старалась как-то скрасить нашу жизнь. Когда понемногу утряслись проблемы с обустройством на новом месте, она повела нас на прогулку по Ленинграду. Мы тщательно готовились к ней. До сих пор помню, кто из нас во что был одет. Я и мой брат Володя были одеты в белые хлопчатобумажные костюмчики. Вася и Гена были в матросках. Мама принарядилась в модное в то время крепдешиновое платье с крупными коричневыми яблоками на желтом фоне. Она тогда была еще очень привлекательной женщиной, невысокой, худенькой, очень стройной блондинкой с волнистыми волосами. Даже я это понимал, несмотря на детский возраст.

Вышли на Литейный проспект. Было очень жарко, и у уличной торговки мама купила нам по стакану лимонада. Затем сели на трамвай и поехали в сторону Невского проспекта. На Невском гуляло много народа, в там числе военных. Несмотря на то, что уже шел июль 1941 года и на фронте вовсю шли бои, здесь мало что напоминало о войне. Мы прошли пешком почти половину Невского проспекта. Перед войной мы жили в Ленинграде и, конечно, гуляли в то время по его центральным улицам и площадям, но по малости лет я мало что запомнил. На этот раз я получил более четкое впечатление от Казанского и Исаакиевского соборов, от всего образа великого города Петра. Эта прогулка нам очень запомнилась, ибо оказалась прощальным приветом от благодатного мирного времени.

В сквере у Казанского собора, рядом с памятником Кутузову, мама купила нам мороженое. Это было последнее мороженое, которое мы ели за все годы Великой Отечественной войны. Несколько раз нашей многочисленной семейкой интересовались прохожие, преимущественно прогуливающиеся военные. На их довольно игривые вопросы: «Чьи вы дети? Где ваш отец?» – мама строгим голосом отвечала, что дети все ее, а их папа воюет на фронте. В конце прогулки вышли на набережную Невы. Там мама купила нам пирожков с рисом. Когда уже собрались ехать на трамвае домой, мама заметила, что около уличного репродуктора стоит небольшая толпа с мрачными лицами. Подошли и мы. Передавали очередное сообщение о положении на фронте. Ничего радостного не было. Опять говорилось о сданных врагу городах, о тяжелых боях.

Где-то там воевал и наш отец. Мама помрачнела, и наше радостное настроение испарилось.

Помню еще один эпизод из той поры. Стоял летний солнечный жаркий день. С утра мама объявила, что все едем купаться на Неву. Мы, естественно, пришли в восторг.

Оказалось, что едем мы на пляж, который расположен у Петропавловской крепости. С собой взяли воду, несколько отваренных с кожурой картофелин, соль и хлеб. Никакой другой еды у нас не было.

До места добирались довольно долго, в основном на трамваях с пересадками. На пляже оказалось на удивление много народа, в том числе и детей. На этом пляже практически нет песка – в основном каменная галька, лежать на ней довольно больно.

Но вскоре кое-как устроились. Вода в Неве оказалась прохладной, но это не мешало нам весело резвиться в ней.

Когда мы вдоволь накупались и улеглись отдохнуть, мама начала рассказывать об истории бастионов Петропавловской крепости.

Вдруг ее рассказ прервался, поскольку все отдыхающие стали смотреть в небо. Мы тоже подняли головы и разглядели высоко в небе самолет. Он летал над городом довольно долго, потом исчез. Народ начал гадать: чей же это самолет? Большинство сошлось на том, что это немецкий разведчик.

Со временем я узнал, что на самом деле в эти летние дни немецкие самолеты часто летали над городом. Но почему-то реакции со стороны наших ПВО на их полеты мы не видели.

В эти летние дни я потихоньку осваивал окрестности, постепенно познакомился с мальчишками из соседних дворов.

Мама, когда не была занята неотложными делами, позволяла мне поиграть со сверстниками. Летом еще ходили автобусы, трамваи, троллейбусы.

Мы с мальчишками нередко ездили, конечно, зайцем, по разным местам.

Однажды долго гуляли по Марсовому полю. Там стояли зенитные орудия, было вырыто много землянок. Больше всего нам нравилось находиться среди военных, которых в ту пору на улицах города было много. Мне очень понравились фрески на фасаде музея А. В. Суворова, изображающие переход русской армии через Альпы. Это очень сильная, вдохновляющая картина. Она до сих пор радует взор посетителей. Я очень любил ходить смотреть на Неву, которая протекала недалеко от нашего дома.

Иногда мама давала несколько копеек на какое-либо лакомство, и мы вместе с братишками бегали на Литейный проспект, покупали леденцы или по стакану лимонада.

Оборона Ленинграда на Лужском укрепленном рубеже

Пока мы в эти теплые июльские дни 1941 года наслаждались прелестями почти что мирной жизни, совсем рядом с нами развернулась одна из драматических страниц в битве за Ленинград – сражение на Лужском укрепленном рубеже, в котором, как мы узнали позднее, принимал участие наш отец. Строительство этого рубежа началось 29 июня 1941 года, то есть всего лишь через неделю после начала войны.

Рубеж протяженностью 280 километров проходил вдоль реки Луга и тянулся от Финского залива до озера Ильмень.

Необходимость его создания была вызвана тем, что Северо-Западный фронт, предназначенный для защиты Ленинграда, потерпел поражение в приграничных боях. До Ленинграда врагу оставалось не более 250 километров, а серьезных преград для продвижения его к городу не было. Счет времени шел на дни и часы.

Масштаб организованной ленинградцами работы по сооружению укреплений на этом рубеже до сих пор поражает воображение и, несомненно, сам по себе уже является подвигом. Были использованы строительные войска и привлечены до 100 тысяч ленинградцев. К началу июля сюда прибыло еще 25 тысяч работников. С Урала для оказания помощи в создании укреплений прибыли 10 трудовых батальонов. Работа кипела круглые сутки. Отовсюду, откуда только можно, везли для сооружения дотов бетонные конструкции. Большое количество орудий и пулеметов перевезли с других укрепленных районов. Все бетонные заводы города и области отливали для этой линии противотанковые надолбы. Было отрыто 94 километра противотанковых рвов, сооружено 570 огневых точек и множество других объектов. Одним словом, трудились всем миром.

К сожалению, к моменту подхода немецких войск укрепленный рубеж еще не был достроен.

Однако он сыграл важную роль тем, что послужил становым хребтом обороны наших войск, вставших на пути захватчиков у ворот Ленинграда.

Для руководства действиями войск на этом рубеже была образована Лужская оперативная группа. Ее командующим стал генерал-майор К. П. Пядышев. Для занятия оборонительных позиций были выделены шесть стрелковых дивизий. Большинство из них понесли большие потери в предыдущих боях и оборону занимали поспешно. Здесь же заняли позиции курсанты Ленинградского пехотного училища имени С. М. Кирова и Ленинградского стрелково-пулеметного училища. Для поддержки Лужской оперативной группы были выделены 21-я и 24-я танковые дивизии. Сюда же отходил 41-й стрелковый корпус Северо-Западного фронта, который занял позиции на северном секторе рубежа. Но этих сил было явно недостаточно. Поэтому 7 июля в Ленинграде были сформированы для обороны Лужского рубежа три дивизии народного ополчения. В них были только добровольцы. Эти дивизии олицетворяли собой волю и энергию нашего народа. Люди горели желанием вступить в бой с захватчиками. Они были плохо обучены и слабо вооружены, но в боях проявили упорство и стойкость.

Основные силы защитников рубежа были сосредоточены в районе города Луга. Здесь оборонялась 177-я стрелковая дивизия, которая была неплохо укомплектована и имела мощную артиллерию. Здесь же была сосредоточена особая артиллерийская группа под командованием будущего маршала артиллерии, а тогда полковника Г. Ф. Одинцова, в составе примерно семи полков тяжелой артиллерии. В этом же районе располагалась 24-я танковая дивизия. Несколько позднее подошли и заняли здесь позиции 111-я и 235-я стрелковые дивизии.

Немцы вышли к Лужскому рубежу 14 июля. Завязались ожесточенные бои. Обе стороны несли большие потери. В частности, был убит командир 20-й моторизованной дивизии СС генерал Мюльферштедт. В районе города Луга мощные удары нашей артиллерии остановили натиск немцев, и они перешли к обороне. Однако севернее Луги, в районе города Сабска, немцам удалось захватить два плацдарма на реке Луга, где они начали накапливать силы.

Для последующего наступления на Ленинград с Лужского рубежа немцы создали три ударные группы. Одна, под названием «Шимск» – на юге, в районе города Шимска, в составе семи дивизий. Основная ее задача – захват Новгорода и последующий выход вдоль реки Волхов на соединение с финнами. Вторая, «Север», – на севере, в составе шести дивизий. Ее основные задачи – прорыв на Красногвардейск (ныне – Гатчина), одновременно окружение наших войск в районе городов Луга и Нарва. Третья группа, «Луга», – в центре рубежа, в составе трех дивизий. Основная задача – сковать нашу самую сильную группировку в районе города Луга. Замысел операции состоял в том, чтобы мощными ударами танковых клиньев на флангах прорвать фронт наших войск, окружить их основную группировку и выйти непосредственно к Ленинграду. Наступление немцев поддерживало самое сильное и боеспособное соединение Люфтваффе – восьмой авиакорпус.

Немцам пришлось на некоторое время отложить начало наступления, поскольку отстали их пехотные соединения. Наконец все у них было готово, и 8 августа 1941 года, используя плацдармы на реке Луга, северная группировка немцев перешла в наступление. Преодолевая сильное сопротивление советских войск, она прорвала фронт и устремилась к Красногвардейску. Часть сил она повернула на юг и приступила к окружению нашей основной группировки под Лугой. Еще две дивизии этой группы, повернув на север, атаковали и захватили города Кингисепп и Нарву. В районе города Кингисепп располагался наш укрепленный район. Немцы в своих воспоминаниях отмечают, с каким ожесточением и упорством защищались здесь советские воины. Для поражения наших дотов немцы использовали свои 88-миллиметровые зенитные орудия прямой наводкой. Здесь же, на этом участке фронта, немцы впервые захватили установку реактивных минометов, легендарную «Катюшу».

В эти же дни немецкая оперативная группа «Луга» атаковала наши позиции в районе города Луга.

10 августа южная группа немцев перешла в наступление. Развернулись ожесточенные бои. Используя хорошую погоду, немцы наносили по нашим позициям массированные авиационные удары.

Во время этих боев произошел один очень огорчительный для наших войск случай. В руки немцев попал хорошо и подробно разработанный план обороны 128-й стрелковой дивизии. Немцы использовали этот документ для обхода наших минных полей, обнаружения слабых мест в обороне.

16 августа немцы захватили Новгород, овладели городом Чудово и перерезали Октябрьскую железную дорогу.

Контрудар нашей 34-й армии из района южнее озера Ильмень хотя и отвлек часть немецких сил, но не смог переломить ситуацию в нашу пользу. 24 августа немцы взяли город Лугу. Попали в окружение основные силы нашей Лужской оперативной группы. Им пришлось разделиться на несколько частей и выходить из окружения на соединение с войсками фронта. Здесь же попали в окружение и остатки 24-й танковой дивизии, в составе которой воевал мой отец.

Бои на Лужском укрепленном рубеже отличались рядом особенностей. Замечательно показала себя наша артиллерия. Мощные артиллерийские удары уже в июле месяце заставили немцев перейти к обороне. Заметно выросла стойкость наших войск в обороне и ожесточенность боев в целом. Особенно отличались в этом отношении бои в Новгороде. Четыре дня защитники старинного русского города бились за каждый дом, неоднократно переходили в контратаки. Ими даже был окружен один немецкий полк. В период этих боев взошла звезда одного из выдающихся полководцев Великой Отечественной войны, тогда командира 28-й танковой дивизии – И. Д. Черняховского. Свидетельством высокого боевого духа воинов, защищавших Лужский рубеж, было то, что немцы захватили относительно мало пленных из числа попавших в окружение.

Несомненно, требует ответа вопрос: почему, несмотря на возросшую силу обороны, мужество и героизм наших воинов, немцы добились в этой операции своих целей?

Дело в том, что наши войска после поражений в приграничных сражениях были еще очень слабы, а немцы тогда отличались своей подготовкой и умением воевать. Наша армия столкнулась с сильным и опытным врагом. Немцы, встретив сопротивление, не лезли в лоб, а засыпали наши позиции бомбами и снарядами, постоянно искали пути обхода. Благодаря хорошей военной подготовке они прекрасно ориентировались на местности, использовали для обходов любые дороги, даже проселочные.

Совершив окружение части наших войск, немцы сразу перекрывали все возможные пути их отступления. Широко использовали автоматическое оружие, минометы, мотоциклы. Нередко бывало, что небольшая группа немецких автоматчиков на мотоциклах, обнаружив наши войска, выходящие из окружения, сразу вызывала помощь по рации, удерживая кольцо окружения до подхода подмоги.

По общему мнению ветеранов, немцы берегли танки. В отличие от нас, они не посылали танки в атаку на неподавленную оборону. Бросалась в глаза точность огня немецкой артиллерии. На высоте у них были разведка и связь.

Бои в этом районе продолжались до середины сентября. В оперативном отношении успех немцев был несомненен. Они преодолели Лужский рубеж, вышли к ближним подступам к Ленинграду.

Но несмотря на большие потери, советские войска достигли значительного стратегического успеха. Он состоял в том, что защитники Ленинграда получили месяц драгоценного времени для лучшей подготовки к предстоящим боям.

Уже после войны, по моей настойчивой просьбе, отец рассказал мне о своем участии в боях под Ленинградом, в том числе и на Лужском рубеже.

24-я танковая дивизия, в которой он служил, с началом войны, после совершения марша на Карельский перешеек, находилась во втором эшелоне 23-й армии. Там отдельным частям и подразделениям дивизии пришлось принять участие в боях с финнами. В начале июля 1941 года был получен приказ на совершение марша и сосредоточение в районе Луги. Учитывая сложность обстановки, пришлось оставить на Карельском перешейке около трети танков и часть пехотных подразделений. Так что к Луге дивизия отправилась в ослабленном состоянии. Танки и другая гусеничная техника были отправлены по железной дороге, остальные двигались своим ходом.

Отец вспоминал, что, когда выдвигались к месту боев, настроение у воинов было вполне достойным, боевым, многие горели желанием показать захватчикам, на что способны советские танкисты.

Но уже с первых дней стойкость и боевой дух стали подвергаться серьезным испытаниям.

Немецкая авиация господствовала в воздухе. Особенно досаждали пикирующие бомбардировщики Ю-87. Это была довольно тихоходная машина, способная действовать лишь при наличии господства в воздухе, в противном случае она становилась легкой добычей истребителей. Но отпор давать им было некому, поскольку в небе наших самолетов видно не было. К тому же в войсках не оказалось достаточно эффективных средств ПВО. Поэтому для действий этих стервятников в летнем русском небе тогда был полный простор. Подходя к месту бомбежки, бомбардировщик включал сирену и под ее дьявольский вой сваливался вниз, в пике. Прицеливание осуществлялось самим корпусом самолета, что обеспечивало высокую точность попадания в цель.

Отец неоднократно попадал под бомбежки, рассказывал и о днях обороны на Луге. Это было время дикого напряжения сил, ощущения постоянной опасности, временами отчаяния. Атаки сменялись отступлениями, каждый день – большие потери людей, кругом раны и кровь.

Мучили изнурительные марши по дорогам, в пыли и на жаре, под постоянной угрозой воздушного нападения противника. Бывало и так, что танкисты весь день совершают марш. Наконец прибывают в назначенный район.

И тут же поступает приказ – совершать марш в обратном направлении. Ввиду крайнего изнеможения механиков-водителей офицерам приходилось подменять их и самим садиться за рычаги управления боевых машин. Нередко приходилось сутками быть без пищи и сна.

В силу боевой необходимости постепенно дивизия распалась как единое целое. Та же участь постигла штаб и политотдел дивизии. Вести боевые действия приходилось смешанными группами танкистов, пехотинцев, ополченцев. Главная опасность состояла в том, что люди могли ослабнуть духом, сломаться психологически. К сожалению, такие случаи были. Но основная масса воинов на Лужском рубеже держалась стойко. Политработникам приходилось много работать с людьми, показывать личный пример – красная звезда с серпом и молотом на рукаве ко многому обязывала.

В этой невероятно сложной обстановке замечательно показали себя многие командиры, политработники, бойцы. Исключительно добрых слов заслуживали, по мнению отца, командир дивизии полковник М. И. Чесноков и его заместитель полковник А. Б. Родин. Именно они были одними из организаторов обороны на Лужском рубеже, они же организовали выход боевых групп дивизии из окружения.

Прорваться из окружения им долго не удавалось, была даже мысль перейти к партизанской борьбе. Лишь ценой героических усилий, неся большие потери, боевые группы дивизии все же осуществили переход линии фронта. Самое главное, что они сохранили и принесли с собой боевое Красное знамя дивизии, что служило подтверждением доблести и героизма воинов.

Мужество и стойкость десятков тысяч строителей и защитников Лужского рубежа, стоявших насмерть перед неизмеримо лучше обученным и вооруженным врагом, заслуживают слов великой благодарности и высочайшей оценки потомков и нашего государства.

Ленинград готовится к борьбе

В эти дни самым привлекательным местом для меня стала территория военного училища. Раньше помещение, где обитала наша семья, принадлежало этому училищу, и одна сторона здания оказалась как бы на территории училища.

Поэтому попасть туда было очень просто – достаточно открыть окно в коридоре и перебраться через низкий подоконник. Поэтому в каждую свободную минуту я отправлялся к военным.

Там было очень интересно. Стояли две противотанковые пушки. Около них постоянно шли тренировки расчетов. Отрабатывались действия по отражению атаки танков. Громко подавались команды. Тут же шел разбор проведенных занятий. Немного дальше находилась полоса по отработке приемов штыкового боя, на которой тренировались солдаты с макетами ружей для имитации ударов штыком или прикладом. Подразделение выстраивалось цепочкой и устремлялось в атаку на макеты вражеских солдат. Командир громко комментировал действия каждого бойца. На расположенной поодаль полосе препятствий отрабатывались навыки физической подготовки.

Временами на этом плацу собиралось очень много военных. Проводились митинги, строевые смотры. Звучали оркестры. Поскольку с младенчества я рос в военных гарнизонах, мне здесь было все родным. Правду сказать, меня с братьями пару раз там задерживали. Обычно это происходило по инициативе какого-либо начальника. Нас приводили к дежурному по части, начинали разбираться. Но когда узнавали, где мы живем и что отец наш на фронте, отпускали. Вскоре к нам привыкли и до наступления холодов мы проводили там очень много времени.

Однажды я, как обычно, находился на территории училища. Там в это время одна из воинских частей готовилась к отправке на фронт. Я уже разбирался в этих вещах. Провели строевой смотр, потом митинг. Бойцы были с оружием, с шинельными скатками. В углу плаца развернуты полевые кухни.

Подошло время обеда. Рота за ротой, с котелками в руках, солдаты шли получать свою, как тогда говорилось, пайку. Я слонялся неподалеку. Чего скрывать, есть хотелось очень, а попросить стеснялся. Но все же меня заметил пожилой старшина и громко позвал:

– Эй, пацан, иди к нам!

Видя мою нерешительность, позвал более настойчиво:

– Подходи!

Когда я несмело подошел, он обнял меня и сказал:

– Небось, хочешь кушать?

– Да, – потупился я, – очень хочу.

– Ну тогда пойдем со мной, у нас как раз есть лишняя порция, – улыбнулся старшина.

Мы с ним подошли к повару, и он сказал, показывая на меня:

– Этот с нами.

Старшина дал мне котелок и кусок хлеба. В котелок повар налил щей, а в крышку от котелка положил пшенной каши. Я вместе с солдатами мгновенно все съел… Затем мне дали еще кружку чаю. Тут объявили построение.

– Ну как, наелся? – спросил меня мой благодетель.

– Спасибо вам большое! Я давно уже так не ел.

– Ну, беги к мамке, а мы – на фронт.

До конца своей жизни я не забуду эти щи и кашу, которыми накормил меня совершенно незнакомый человек. Так и стоит перед моими глазами широкое лицо, добрые серые глаза, ладная сильная фигура простого солдата, который преподал мне науку отношения к людям, основанную прежде всего на доброте, желании и способности прийти на помощь нуждающемуся.

Среди июльских жарких будней в нашей семье едва не случилась беда. Мама в очередной раз отправилась в Смольный узнавать о судьбе отца. Мне она поручила смотреть за младшими братьями и строго наказала гулять только в соседнем скверике, никуда больше не ходить, на улицу не выбегать. С этими напутствиями мы отправились гулять. В сквере было много ребятни. Как всегда, играли в войну. Мы тоже вступили в игру, да так увлеклись, что я не сразу заметил исчезновение самого младшего, двухлетнего брата Гены. Обнаружив, что его нигде рядом нет, вместе со всеми ребятами бросились на поиски. Обыскали все углы, все кусты – брата не было. Начали опрашивать всех, кто находился поблизости – все безрезультатно. Вскоре появилась мама. Когда узнала о пропаже сына, страшно расстроилась, с укоризной посмотрела на меня и с горечью сказала:

– Ведь я тебя просила смотреть за ними, надеялась на тебя, а ты так меня подвел!

Посадив нас на скамейку и наказав никуда не отлучаться, сама отправилась на поиски Гены. Дважды она возвращалась без всякого результата. На лице ее было отчаяние и горе. Чувствуя свою вину, я остро переживал. Гена, наш самый младший брат, был ласковый, тихий, симпатичный ребенок, но очень болезненный. Еще до войны мама постоянно ходила с ним по врачам. У него обнаружились ранние признаки рахита.

День уже клонился к закату, а мы все еще сидели в сквере, и надежды найти брата становилось все меньше и меньше. Наконец мама сказала:

– Пойдемте домой. Я вас покормлю и отправлюсь на дальнейшие поиски.

Мы успели сделать лишь несколько шагов, как вдруг к нам подбежала какая-то женщина и, запыхавшись, сказала:

– Это не ваш ли маленький ребенок стоит и плачет в входа в Таврический сад?

Женщина еще не закончила фразу, а мама молнией метнулась к указанному месту, на ходу крикнув мне:

– Ждите меня здесь, никуда не уходите!

Через несколько минут видим – идет наша мама, счастливая, вся в слезах, и ведет за руку зареванного Гену.

Он действительно стоял у Таврического сада, плакал, и какая-то женщина уже собиралась вести его в милицию.

Мы никак не могли понять, как двухлетний малыш смог перейти на другую сторону оживленной улицы, пройти довольно далеко мимо ограды Таврического сада и оказаться у его входа? Старались у него допытаться: как он там оказался, может, кто-то его увел? Но малыш был так испуган и взволнован, что добиться от него ничего не смогли.

Мы были очень рады тому, что все завершилось благополучно, и искренне благодарили отзывчивую женщину.

Кстати сказать, я не помню случая, чтобы мама хоть раз в жизни меня ударила. Отец, за исключением одного эпизода, когда я попал под горячую руку, тоже не бил меня. Так что мое детство в семье прошло без мер физического воздействия. Считаю это величайшим благом, давшим мне, несмотря на все жизненные испытания, возможность свободного, без страха, развития.

Часто мы с братьями ходили гулять в Таврический сад, поскольку он находился очень близко от нашего дома. Там стояли зенитные орудия, проходили различные занятия, тренировки, рылись окопы и возводились другие оборонительные сооружения. В общем, нам там было очень интересно.

Нас очень интересовали аэростаты, которые в начале войны появились в разных местах города. Предназначение аэростатов состояло в том, чтобы затруднить действия авиации, вызвать страх у вражеских летчиков перед возможным столкновением с аэростатом или тросом, которым он крепился к земле. Это заставляло немцев летать как можно выше, что в свою очередь снижало точность их бомбометания.

Однажды мы почти весь день наблюдали за установкой аэростата в Таврическом саду. Расчет, состоящий из молодых женщин, одетых в военную форму, пытался завести аэростат на выделенное для установки место. Однако стропы, которыми он крепился, запутались в ветвях деревьев. При этом, как всегда, собралось много зевак и советчиков. Командовал женским расчетом довольно молодой сержант.

Он, видимо, был не особенно опытным в этом деле, поскольку при случившейся оказии растерялся и прислушивался ко всем советам, которые во множестве давали собравшиеся вокруг люди. Когда стало ясно, что стропы аэростата основательно застряли среди веток деревьев, сержант полез на дерево и оттуда, сверху, давал своей женской команде указания. Это зрелище было настолько потешным, что все умирали от смеха.

Представьте себе такую картину: огромный аэростат застрял между деревьев. Из-за ветвей раздаются указания, которые женская команда на земле со смехом, прибаутками и довольно неумело пытается выполнять. Дело не движется. В какой-то момент сук, на котором находился сержант, сломался и молодой воин грохнулся в прямом смысле с небес на землю. По счастливой случайности ему удалось ухватиться за другой сук. После определенных усилий под торжествующие крики толпы он сумел закрепиться в новом положении. Наконец кто-то принес одноручную пилу, с помощью которой совместными усилиями удалось отпилить большой сук, мешавший освободить один из тросов. Прошло еще несколько часов.

Наконец, к общему восторгу присутствующих, аэростат освободился от пут и поплыл к своему месту.

Из той поры вспоминается еще один случай. Однажды июльским днем 1941 года во время воздушного налета на Ленинград был сбит немецкий бомбардировщик. Один из пилотов этого самолета приземлился на парашюте на территории Таврического сада, очень близко от нашего дома. Узнав об этом, я вместе с другими мальчишками бросился к месту приземления фашиста. К сожалению, мы не успели увидеть воочию того, кто только что бомбил город, неся ужас и смерть жителям, – его схватили и увезли женщины местной самообороны. Стояла только небольшая толпа людей, которые случайно оказались в месте приземления пилота и присутствовали при его задержании. Они оживленно делились увиденным со всеми вновь приходящими людьми. Как ни странно, но их впечатления в основном сводились к тому, как летчик выглядел, что у него была упитанная, «мордатая» физиономия, что на нем был кожаный костюм, что он сам отдал женщинам пистолет и при этом что-то бормотал по-немецки. Я узнал, что со стороны собравшейся толпы не было даже попыток устроить самосуд над немцем.

Однажды, уже в августе, по нашей улице прошли с оркестром вооруженные матросы. До сих пор помню их сосредоточенные лица. Народ молча стоял по обеим сторонам улицы. Все понимали, куда и зачем они идут и что их ожидает.

Пытаемся решать продовольственные проблемы

Самой большой проблемой для мамы в этот период становилась проблема питания семьи. Правда, в магазинах еще можно было купить кое-какие продукты, но у нас практически уже не осталось денег, и мы жили впроголодь. Маме приходилось искать дополнительные источники нашего пропитания. Пока в городе еще работал рынок, мы с ней часто туда ездили и занимались «товарообменом». Там мама обменяла на еду некоторые свои ценные вещи: крепдешиновые кофточки, юбки, единственные выходные туфли.

Но и этому относительному благополучию скоро пришел конец. Однажды мама пришла очень озабоченная, показала какие-то цветные бумажки и серьезно обратилась к нам:

– Дети! В Ленинграде введены продовольственные карточки. Теперь только по ним мы будем получать продукты. Если вдруг карточки потеряем или у нас их украдут, то останемся совершенно голодными. Поэтому будьте очень внимательными, смотрите за карточками в оба глаза.

Потом подробно растолковала мне, как с этими карточками обращаться.

Кто-то подсказал нам, что на полях под Ленинградом можно набрать картошки, оставшейся после уборки. И вот в последних числах августа мы с мамой взяли вещмешки и отправились в пригород Ленинграда. Долго ехали на трамвае, затем еще довольно далеко шли пешком. Пришли на большое картофельное поле. Картошка на нем была уже убрана, но, видимо, недостаточно качественно, поскольку все поле было заполнено людьми, которые копались в земле и выбирали оставшиеся клубни. Занялись этим и мы. Это был мой первый опыт приобщения к сельскому труду. Я тогда не мог себе представить, как много мне придется заниматься этим в грядущие годы. Результатом наших усилий стали два вещмешка и одна небольшая сумка с мелким и грязным картофелем. Я навсегда запомнил, с каким трудом моя беременная мама и я, худенький девятилетний ребенок, тащили домой свою добычу. Но она помогла нам некоторое время довольно сносно питаться.

В один из холодных сентябрьских дней мы с моим тогдашним приятелем увидели двух подростков, гораздо старше нас, с удочками на плечах. В руках у них болтались на лесках несколько пойманных, довольно приличных по величине, рыбешек. Мы бросились к ним с расспросами и узнали, что рыбу они поймали в Неве. Мною сразу же овладела мысль последовать их примеру и добыть для нашего семейства рыбки. Мама яростно возражала против этой моей затеи, но мне удалось ее уговорить. С этим же приятелем мы взялись за дело. Выстрогали из больших веток удилища, накопали в Таврическом саду червей и рано утром отправились на Неву. Там оказалось уже довольно много любителей рыбалки. Места на площадке возле воды были все заняты. Пришлось нам рыбачить прямо с высокого гранитного берега. На клев не было даже намека.

В тот день на Неве было активное движение военных кораблей и судов разного назначения. Как я потом узнал, накануне этих дней немцы предприняли попытку в верховьях Невы переправиться на занятый нашими войсками берег, но были отбиты. Возможно поэтому на реке было так оживленно. Как бы там ни было, до полудня мы простояли впустую. Наконец, на площадке у воды освободилось место и мы с приятелем быстро переместились туда. Мужчина, рядом с которым мы расположились, предупредил:

– Ребята, уходите отсюда, вас может смыть волной.

Но мы, естественно, не прислушались к его словам, лишь напряженно следили за поплавками.

Беда не заставила себя ждать. Невдалеке показался довольно большой военный корабль, вероятно, эсминец. Кто-то из присутствующих рыбаков предупредил:

– Будьте осторожны, после этого корабля всегда идет большая волна.

Однако никто не сдвинулся с места. И вдруг волна, подкравшаяся совершенно незаметно, накрыла меня с головой. Следующее, что я отчетливо помню до сих пор, – это ощущение очень холодной воды, в которой я оказался. Когда меня вытолкнуло из глубины на поверхность, я увидел, что нахожусь примерно в 10–15 метрах от берега. Такое расстояние меня не особенно испугало, потому что к этому времени я уже умел немного плавать. Я начал интенсивно работать руками и ногами.

Но, как я ни старался, расстояние между мной и берегом не сокращалось. Мало того, я обнаружил, что быстрое течение начинает сносить меня в сторону от площадки, к высокому гранитному берегу, на который невозможно выбраться. Это означало угрозу жизни. Отчетливо помню, как в меня начал входить ужас. На мгновение возникла мысль: что же будет без меня делать мама?

С берега мне что-то кричали, видимо, подавали какие-то советы, но кровь так стучала в голове, что никаких слов я не разбирал, лишь отчаянно продолжал грести. Вдруг я увидел, что один из рыбаков бросил в воду веревку. Я ринулся ей навстречу.

Только с третьего или четвертого раза мне удалось поймать конец этой спасительной веревки. Меня постепенно подтянули в площадке и вытащили из воды. От пережитого ужаса и холода я не мог вымолвить ни слова. Все остальное помню очень смутно. Только когда я мокрый, замерзший, несчастный вошел в нашу обитель, меня вернул к жизни вопль мамы:

– Сынок, что с тобой? Тонул? Господи, просила же тебя не ходить на эту рыбалку! Пообещай мне сейчас же, что будешь меня слушаться!

Она раздела и долго растирала меня, поила горячей водой. Затем укутала разным тряпьем и уложила в постель. Но согреться мне никак не удавалось, меня всего трясло от холода и пережитого страха. Мама сидела рядом со мной и очень беспокоилась, что я заболею от переохлаждения.

Ночью немцы устроили сильнейшую бомбардировку. Из-за меня в бомбоубежище никто не пошел, все лежали по своим углам и умирали от страха.

Видимо, ужас от этой бомбардировки перекрыл мой ужас от возможной гибели на дне реки и позволил избежать простуды от купания в осенней Неве.

Всех нас в эти дни очень тревожила судьба отца. Постепенно я привык постоянно ходить к громкоговорителю слушать последние известия. К сожалению, информация была очень горькой. Немцы буквально валом шли по стране, захватывая города один за другим. Я пытался задавать стоявшим рядом взрослым вопросы, почему так плохо обстоят дела у нашей армии, почему побеждают немцы? Но взрослые тоже не знали ответа на мои детские вопросы.

Мы с мамой стали регулярно ходить в Смольный, надеясь узнать хоть какие-то сведения об отце. Пока мама ходила там по кабинетам и коридорам, я разглядывал расставленные кругом зенитные орудия, маскировочные сети, аэростаты заграждения. К Смольному непрерывно подъезжали и отъезжали автомобили. Все это выглядело очень внушительно. К сожалению, никаких сведений об отце нам получить не удавалось. Удрученные, мы уходили домой. Глядя в тревожные мамины глаза, я понимал, что если отец погибнет, наша семья вряд ли сможет пережить войну.

Мамина операция «Береженого Бог бережет»

Наша мама была собранным и предусмотрительным человеком. Однажды, уже в середине августа, мы все играли недалеко от нашего дома.

Мама сидела рядом с нами на скамейке. Вдруг она подозвала меня, усадила рядом с собой и завела со мной, как мне тогда показалось, странный разговор.

– Боря! – начала она, – ты видишь, какая сложилась обстановка. Папа на фронте. Что с ним – неизвестно. Всякое может случиться и со мной. Ты старший, ты мой помощник, и должен знать, что тебе надо делать, если со мной что-то случится.

Я, конечно, понимал, что творится вокруг и что вся наша семья держится на маме. Но столь конкретно озвученная возможность мне заменить маму, взять на себя ответственность за троих младших братьев, не скрою, меня просто ошеломила. Ведь мне шел всего лишь десятый год. В голове сразу закружились мысли: что же мне делать, если мамы вдруг не станет? В Ленинграде у нас не было не то что родных, но даже просто знакомых. Лицо мамы было строгим и сосредоточенным, но, увидев, как я испугался, она смягчилась и начала утешать меня:

– Успокойся, сынок, будем надеяться, что все обойдется. Но, как говорится, береженого Бог бережет, поэтому ты обязательно должен знать, что делать в этом случае.

И мама растолковала мне: если с ней что-то случится, то есть если она погибнет или будет ранена и потеряет возможность двигаться, или говорить, я должен пойти по двум адресам, найти конкретных людей и сообщить им о том, что случилось. Эти люди обязательно помогут. Первым она назвала адрес домоуправления, вторым – адрес райсовета Смольнинского района.

После этого мама отвела ребят домой, оставила за старшего семилетнего Володю, и после тщательного его инструктажа на случай чрезвычайной обстановки мы с ней отправились в путь по названным адресам. Домоуправление нашли быстро, мама переговорила там с какими-то женщинами, показала им меня. Потом пошли в райсовет, который тоже был расположен не очень далеко. Но в здание охрана нас не впустила. Мама несколько раз пыталась дозвониться кому-то по внутреннему телефону, но ей это не удалось. Тем не менее, она еще раз наказала мне, что в случае беды я должен обязательно прийти сюда, обо всем рассказать и попросить помощи.

На этом мамина операция «Береженого Бог бережет» закончилась. К счастью, обращаться по этим адресам мне не пришлось.

Немцы окружают город кольцом

В начале сентября 1941 года немцы подступили к Ленинграду. По радио через уличные репродукторы постоянно передавались сообщения о тяжелых боях. На стенах домов вывешивались листовки, призывавшие к отпору захватчикам. Помнится, одну такую листовку, плохо приклеенную к стене, я принес домой. Мама себя неважно чувствовала и попросила меня прочитать ее вслух. Я начал читать и почувствовал, как от написанных в ней проникновенных слов по моей спине побежали мурашки. В листовке говорилось, что злобный враг у ворот Ленинграда, он хочет разрушить наш город, уничтожить всех жителей. Но мы своей волей и силой победим врага. Ленинградцы встанут на защиту любимого города и дадут отпор захватчикам. Я до сих пор помню содержание этой листовки, настолько она возбуждала энергию и призывала к сопротивлению врагу.

Однажды в один из этих дней я был в Таврическом саду. Там, как обычно, проходили занятия по боевой подготовке подразделений народного ополчения. Почти все ополченцы были еще в гражданской одежде.

В какой-то момент их посадили на землю, и некий человек, тоже в гражданской одежде, начал перед ними выступать. Мы, ребятишки, сидели немножко в стороне тоже на земле, как грачи. Докладчик, видимо опытный оратор, произносил такие слова, что мурашки бегали по коже. Он говорил, что Гитлер – страшный враг и он хочет уничтожить весь наш народ. Невзирая на большие потери, фашисты рвутся к нашему городу. Они сильны, у них много танков, самолетов, орудий. Однако на борьбу с ними поднялся весь советский народ и все ленинградцы. Наш народ непобедим, победа будет за нами!

Помню, что несмотря на старания лектора, большинство людей выглядели мрачными. Задавали много вопросов. В основном они касались плохого вооружения нашей армии, причин быстрых военных успехов немцев. Я тоже впал в мрачное настроение – ведь там, в огне войны, находился и мой отец.

На подобном политзанятии в том же Таврическом саду я впервые услышал слово «блокада». Речь шла о том, что немцы заняли город Шлиссельбург. В этом городе до войны я был вместе с отцом. Знал, что город расположен на берегу Ладожского озера, в том месте, где из него вытекает Нева. Слушатели были в очередной раз глубоко расстроены этим успехом врага. Начались вопросы.

Тогда и прозвучало слово «блокада». Стало ясно, что враги окружают город. Я сразу побежал домой, чтобы поделиться этой новостью с мамой. От полученного известия она, всегда такая мужественная, вдруг впала в какой-то ступор.

Уставившись в одну точку, долго молчала. Но затем встряхнулась и сказала, обращаясь ко мне:

– Ну что же, сынок, будем держаться.

В этот же день Миша, мой приятель из соседнего дома, сообщил, что их семья переезжает в Москву. На следующий день я пришел его проводить. Он с мамой и еще какими-то людьми уезжали на машине. Мы распрощались. И каково же было мое удивление, когда на следующий день я вдруг его встретил. Оказалось, что пути на Москву уже не было, и им пришлось возвратиться. Вскоре в городе был введен комендантский час. После 23-х часов и до 5 часов утра нельзя было передвигаться по улицам без специальных пропусков. Правда, у детей пропусков не требовали. На улицах появилось много патрулей.

Однажды мама послала меня поискать в магазинах клей или клейстер. Оказывается, поступило распоряжение обклеить все окна бумажными полосками. Считалось, что они защищают стекла от воздействия ударной волны при взрыве бомбы или снаряда. Клейстер я купил, и мы всей семьей заклеивали бумажками единственное окно нашей комнатки.

В эти дни все чаще к госпиталю подъезжали санитарные машины. Из них выгружали на носилках раненых, в основном в окровавленных бинтах. Были слышны их громкие стоны. Не успевали санитары разгрузить одну машину, как подъезжала следующая, а то и сразу несколько. Конечно, раненым было очень тяжело, но нелегко было и тем, кто их лечил и обслуживал.