Читать книгу: «100 великих филологов»

Name: 100 великих филологов
Author: Борис Соколов
ISBN: 978-5-4484-5067-9

Шрифт:

Никола Буало-Депрео
(1636–1711)

Французский поэт, критик и теоретик классицизма Никола Буало-Депрео родился 1 ноября 1636 года в Париже в семье секретаря парижского парламента Жиля Буало, богатого чиновника и адвоката. С 1643 по 1652 год Буало учился в коллежах Аркур и Бове Сорбонны и получил хорошее образование в области права и богословия, но предпочел стать поэтом и критиком. В 1646 году он принял духовный сан и стал каноником, так как из-за неудачной хирургической операции в 12‐летнем возрасте стал импотентом. После смерти отца Буало получил богатое наследство, что гарантировало ему большую пожизненную ренту. Он целиком отдался литературной деятельности. С 1663 года Буало стал публиковать мелкие стихотворения, а затем сатиры, вошедшие в его наиболее известный поэтический сборник «Сатиры» (Satires) (1660–1668), которому было предпослано теоретическое «Рассуждение о сатире». Большинство «Сатир» были обращены против уважаемых, но бездарных писателей-современников. Буало был убежден: «Не злобу, а добро стремясь посеять в мире, / Являет истина свой чистый лик в Сатире». С начала 1670‐х годов Буало стал близок ко двору, а в 1677 году король Людовик XIV назначил его, вместе с драматургом Жаном Расином, своим официальным историографом. Никола Буало-Депрео умер в Париже 13 марта 1711 года.

В афористической поэме-трактате в четырех песнях «Поэтическое искусство» (L’art poétique) (1674) Буало изложил эстетику классицизма. Он был убежден, что в поэзии, как и обыденной жизни, выше всего должен быть поставлен bon sens, т. е. разум или здравый смысл, который должен подчиниться фантазия и чувство. Еще в «Сатирах» Буало высказал мысль о том, что в поэзии смысл должен господствовать над рифмой, а не «покорствовать ей». Он предлагал поэтам: «К рассудку применись: пускай стихи твои получат от него все прелести свои». Буало полагал, что как по форме, так и по содержанию поэзия должна быть общепонятна, но легкость и доступность не должны переходить в пошлость и вульгарность, стиль должен быть изящен, высок, но в то же время прост и свободен от вычурности и трескучих выражений. Буало советовал поэтам не увлекаться внешними эффектами («пустой мишурой»), чрезмерно растянутыми описаниями и отступлениями от основной линии повествования, а придерживаться дисциплины мысли и самоограничения, а в стихах соблюдать разумную меру и лаконизм. Он предостерегал поэтов: «Остерегайтесь же пустых перечислений, / Ненужных мелочей и длинных отступлений! / Излишество в стихах и плоско и смешно: / Мы им пресыщены, нас тяготит оно. / Не обуздав себя, поэт писать не может». Автор «Поэтического искусства» был поклонником классической формулы Горация «поучать развлекая». Буало выступал против смешения жанров и потакания дурным вкусам читателей и зрителей: «Уныния и слез смешное вечный враг. / С ним тон трагический несовместим никак, / Но унизительно Комедии серьезной / Толпу увеселять остротою скабрезной. / В Комедии нельзя разнузданно шутить, / Нельзя запутывать живой интриги нить, / Нельзя от замысла неловко отвлекаться / И мыслью в пустоте все время растекаться. / Порой пусть будет прост, порой – высок язык, / Пусть шутками стихи сверкают каждый миг, / Пусть будут связаны между собой все части / И пусть сплетаются в клубок искусный страсти! / Природе вы должны быть верными во всем, / Не оскорбляя нас нелепым шутовством». Поэт утверждал роль страсти и силы в эстетическом опыте. Буало считал, что «Невероятное растрогать неспособно. / Пусть правда выглядит всегда правдоподобно…» Здесь он полемизировал с мнением драматурга Пьера Корнеля, утверждавшего, что «сюжет прекрасной трагедии должен не быть правдоподобным». Буало считал, что нельзя любоваться уродствами человеческих характеров и отношений, поскольку тем самым нарушается закон правдоподобия, и подобные приемы неприемлемы как с этической, так и с эстетической точки зрения. Поэтому художник не может просто запечатлеть факты, отразившиеся в истории или мифе. Он обязан критически подойти к ним и при необходимости отбросить или переосмыслить некоторые из них согласно законам разума и этики. Согласно этой теории, в пьесах наиболее острые моменты действия – убийства, разного рода ужасы и кровопролития – должны совершаться за сценой, так как «Волнует зримое сильнее, чем рассказ, / Но то, что стерпит слух, порой не стерпит глаз». В предисловии к собранию своих сочинений Буало писал: «Что такое новая блестящая необычная мысль? Невежды утверждают, что это такая мысль, которой никогда ни у кого не являлось и не могло явиться. Вовсе нет! Напротив, это мысль, которая должна была бы явиться у всякого, но которую кто-то один сумел выразить первым». Поэма Буало стала настоящим кодексом изящного вкуса, притом не только для Франции. Буало призывал в искусстве следовать природе. После публикации поэмы «Поэтическое искусство» при королевском дворе за Буало закрепился титул Законодателя Парнаса. А в 1684 году по повелению короля поэт был избран во Французскую академию. Однажды король Людовик XIV, согласно преданию, захотел, чтобы Буало оценил его стихи. Поэт остроумно ответил: «Ваше величество! Для вас нет ничего невозможного: вам захотелось написать плохие стихи, и вы сделали это». Канонами совершенной поэзии Буало объявил творения античных поэтов. Своей комической поэмой «Налой» (Le Lutrin, 1674–1683) он хотел продемонстрировать, что такое истинный комизм, и высмеял грубые фарсы современной ему комической литературы. В «Трактате о возвышенном» (Traité du sublime) (1674), представляющем собой перевод сочинений древнегреческого писателя Лонгина, и в «Критических размышлениях о Лонгине» (Réflexions critiques sur Longin) (1694–1710) Буало отстаивал превосходство античных поэтов над современными французскими. Лучшими же поэтами Франции своего времени он справедливо считал своих друзей Расина и Мольера. Он утверждал: «Лучше невежество, чем ложные знания», поскольку «Только истина прекрасна, лишь она любви достойна». Буало оказал большое влияние на русскую литературу XVIII века и, в частности, на таких поэтов, как А.Д. Кантемир, А.П. Сумароков и В.К. Тредиаковский. Последний впервые перевел «Поэтическое искусство» на русский язык. Буало также является автором книг «Послания» (Épîtres) (1669–1695), «Диалог о героях романа» (Dialogue sur les héros de roman) (1688), «Письма Шарлю Перро» (Lettres à Charles Perrault) (1700), и др.

Никола Буало. Художник Г. Риго. 1704 г.

Уильям Джонс
(1746–1794)

Британский филолог, переводчик и востоковед, валлиец по национальности. Родился 28 сентября 1746 года в Лондоне в семье математика сэра Уильяма Джонса (1675–1749), который умер, когда сыну было три года, и Мэри Джонс, урожденной Никс, дочери столяра-краснодеревщика. С детства Джонс обнаружил необыкновенные способности к языкам, его называли «лингвистическим вундеркиндом». Еще во время учебы в школе Уильям, кроме своих родных английского и валлийского, выучил греческий, латынь, персидский, иврит и арабский, а также овладел основами китайской письменности. К концу своей жизни он свободно знал восемь иностранных языков, бегло говорил еще на восьми, имея под рукой словарь, и мог читать еще на двенадцати языках. Джонс учился в Хэрроу, одной из самых престижных школ Англии в 1753–1764 годах, а в 1768 году окончил Университетский колледж Оксфорда. В 1763 году, еще студентом, он сочинил на латыни поэму «Каисса» об изобретении шахмат, названную в честь вымышленной фракийской дриады, считавшейся в эпоху Ренессанса богиней шахмат. Джонс довольно быстро получил известность как филолог-востоковед. В 1773 году он защитил магистерскую диссертацию. После окончания Университетского колледжа Джонс в течение 6 лет работал репетитором и переводчиком. По просьбе короля Дании Кристиана VII он перевел с персидского на французский язык «Историю Надир-шаха» в двух томах (Muhammad Mahdī, Histoire de Nader Chah), написанную Мирзой Мехди ханом Астарабади. Этот перевод, вышедший в 1770 году, стал первой научной публикацией Джонса. В благодарность за сделанную работу король пожаловал Джонсу членство в Датской королевской академии наук и литературы. В 1770 году Джонс поступил в Миддл-Темпл и в течение трех лет изучал юриспруденцию, что стало подготовкой к работе в Индии. Он был избран членом Королевского общества 30 апреля 1772 года. В 1773 году Джонс также был избран членом Литературного клуба, а в 1780 году стал его президентом. Некоторое время он служил окружным судьей в Уэльсе. Во время Американской войны за независимость Джонс, поддерживавший независимость североамериканских колоний, вел безуспешные переговоры об урегулировании с Бенджамином Франклином в Париже, а в 1780 году столь же безуспешно баллотировался в парламент от Оксфорда.

Уильям Джонс. Гравюра с портрета кисти Дж. Рейнольдса. XVIII в.

4 марта 1783 года Джонс был назначен главным судьей Верховного суда в Форт-Уильяме, Калькутта, Бенгалия, а 20 марта был посвящен в рыцари. В апреле 1783 года он женился на Анне Марии Шипли, старшей дочери доктора Джонатана Шипли, епископа Ландаффского и епископа Сент-Асафского. Анна Мария использовала свои художественные способности, чтобы помочь Джонсу документировать жизнь в Индии. 25 сентября 1783 года они прибыли в Калькутту. Джонс увлекся индийской культурой и 15 января 1784 года основал в Калькутте Азиатское общество для ее изучения. Он познакомился с древнеиндийскими письменными памятниками, значительно усовершенствовал свои знания санскрита и перевел на английский язык многие важнейшие документы и памятники индийской истории. Иногда Джонс использовал псевдоним «Юнс Уксфарди», что по-арабски означало «Джонс из Оксфорда». В частности, под этим псевдонимом была опубликована его «Персидская грамматика» (A Grammar of the Persian language) (1771). Он сделал 11 ежегодных докладов перед Азиатским обществом о своих научных исследованиях. Джонс писал об индийских законах, музыке, литературе, ботанике и географии и сделал первые английские переводы нескольких произведений индийской литературы.

Уильям Джонс умер в Калькутте 27 апреля 1794 года от болезни печени.

За время своего пребывания в Индии Джонс опубликовал много работ по Индии, положив начало ее научному изучению практически во всех гуманитарных науках. В своей речи по случаю третьей годовщины образования Азиатского общества» 2 февраля 1786 года (Third Anniversary Discourse to the Asiatic Society) (1788) он предположил, что санскрит, греческий и латинский языки имеют общую основу и что все они могут быть связаны, в свою очередь, с готским и кельтским языками, а также с персидским. Джонс постулировал существование протоязыка, общего для санскрита, персидского, греческого, латинского, германского и кельтского языков. Он утверждал: «Пять основных народов, которые в разные века делили между собой, как своего рода наследство, обширный Азиатский континент и многие близкие к нему острова, – это индийцы, китайцы, татары, арабы и персы. Что это были за народы, откуда и когда они пришли, где они располагаются сейчас, и что нам сулит более глубокое их изучение, будет сказано, как я надеюсь, в пяти различных докладах, последний из которых продемонстрирует сходство или различие между народами и ответит на главный вопрос: есть ли у них какие-нибудь общие корни, и те ли это корни, которые мы обычно для этих народов устанавливаем». По поводу Индии он утверждал следующее: «Можно только пожалеть, что ни те греки, которые сопровождали Александра в его походе в Индию, ни те, кто долгое время был связан с этой страной в правление бактрийских князей, не оставили нам ни малейшей возможности узнать, какие местные языки они обнаружили, прибыв в эту империю. Мусульмане, насколько нам известно, слышали, что люди с полуострова Индостан, то есть из Индии, говорили на бхаша, живом языке весьма необычного строя, самый чистый диалект которого был распространен в местностях вокруг Агры, и главным образом в поэтической местности Матхура; его обычно называют языком Враджи. Возможно, пять из шести слов этого языка восходят к санскриту, на котором сочинялись религиозные и научные труды и который, судя по всему, создавался, как следует из его названия, путем тонкой грамматической систематизации из некого неотшлифованного говора. Но основа хиндустани, в особенности флексии и глагольное управление, так же отличается от обоих этих языков, как арабский от персидского или немецкий от греческого. Сейчас последствия завоевания для языков завоеванных народов в целом таковы, что эти языки остаются в своей основе неизмененными или изменяются лишь слегка, но заимствуют значительное число чужеземных слов, обозначающих как предметы, так и действия. Так было во всех случаях, какие приходят мне на ум, когда завоеватели – турки в Греции или саксы в Британии – не сумели уберечь свой язык от смешения с языком завоеванных. Такого рода аналогии могли бы заставить нас поверить, что чистый хинди татарского или халдейского происхождения был исконным языком Верхней Индии, куда санскрит был принесен в очень далекие времена завоевателями из других государств, ибо мы не можем сомневаться, что язык Вед использовался на обширных территориях страны (что уже отмечалось прежде), поскольку религия брахманизма в этой стране возобладала». Джонс так сформулировал суть сравнительной лингвистики: «Санскритский язык, какова бы ни была его древность, обладает удивительной структурой, более совершенной, чем греческий, более богатой, чем латинский, и более изысканной, чем каждый из них, но носящий в себе столь сильное сходство с этими двумя языками, как в корнях глаголов, так и в формах грамматики, что оно не могло быть порождено случайностью; родство настолько сильное, что ни один филолог, который занялся бы исследованием этих трех языков, не сможет не поверить тому, что все они произошли из одного общего источника, который, быть может, уже более не существует: имеется аналогичное основание, хотя и не столь убедительное, предполагать, что и готский, и кельтский языки, хотя смешанные с совершенно различными наречиями, имели то же происхождение, что и санскрит; к этой же семье языков можно было бы отнести и древнеперсидский, если бы здесь было место для обсуждения древностей персидских».

Джонс был первым, кто предложил расовое разделение Индии, связанное с вторжением ариев, на, по сегодняшней терминологии, австралоидов и европеоидов, но в то время не было достаточных доказательств в поддержку этого тезиса, сейчас общепринятого. Джонс придавал большое значение этимологии, но настаивал, что совпадение слов в разных языках необязательно говорит о родстве этих языков: «Без сомнения, этимология приносит определенную пользу историческим исследованиям; но как способ доказательства она столь ненадежна, что, проясняя один факт, затемняет тысячу других и чаще граничит с бессмысленным, чем приводит к точному выводу. Схожесть звуков и букв редко несет сама по себе большую убедительную силу; однако часто, не получая никакой помощи от этих преимуществ, она может быть бесспорно доказана внешними данными. A posteriori нам известно, что и fitz, и hijo […] происходят от filius; что uncle происходит от avus, а stranger – от extra […]; все эти этимологии, хотя их и нельзя доказать a priori, могли бы послужить подтверждением – если бы оно было необходимо – того, что некогда существовала связь разных частей великой империи. Но если мы производим английское слово hanger (небольшой меч) от персидского, потому что некоторые невежды так записывают слово khanjar, хотя оно и обозначает совсем другое оружие […], мы нисколько не продвигаемся в деле доказательства родства народов и только ослабляем те аргументы, которые в противном случае получили бы прочное подтверждение».

В «Эссе о т. н. подражательных искусствах» (Essay on the Arts called Imitative) (1772) Джонс указал на природные истоки романтической поэзии: «Если аргументы, использованные в этом эссе, имеют хоть какой-то вес, то окажется, что лучшие части поэзии, музыки и живописи выражают страсти… нижние части из них описывают природные объекты».

Уильям Джонс является автором следующих работ по филологии, кроме уже упомянутых: «Муаллакат, или Семь арабских поэм, которые были вывешены на храме в Мекке; с переводом и аргументами» (The Moallakát: or seven Arabian poems, which were suspended on the temple at Mecca; with a translation, and arguments) (1783); «Беседа об учреждении общества изучения истории, гражданской и естественной, древностей, искусств, наук и литературы Азии» (A discourse on the institution of a society for enquiring into the history, civil and natural, the antiquities, arts, sciences, and literature of Asia) (1784); «Диссертация по орфографии азиатских слов латиницей» (A dissertation on the orthography of Asiatick words in Roman letters) (1786), и др.

Вильгельм (Фридрих Вильгельм Кристиан Карл Фердинанд) фон Гумбольдт
(1767–1835)

Немецкий филолог, философ, дипломат Вильгельм фон Гумбольдт родился 22 июня 1767 в Потсдаме. Его отец, барон Александр Георг фон Гумбольдт (1720–1779), был отставным майором прусской армии, камергером кронпринца и успешным предпринимателем. Мать, баронесса Мария-Елизавета фон Гольведе, урожденная де Коломб (1741–1796), происходила из семьи французских гугенотов, бежавших в Пруссию после отмены во Франции Нантского эдикта о веротерпимости в 1685 году. После смерти первого мужа, барона Гольведе, она унаследовала большое состояние. Вильгельм изучил право, политику, историю и классическую филологию в университетах Франфурта-на-Одере и Геттингена. В 1791 году он женился на Каролине фон Дахереден (1766–1829), дочери президента судебной палаты Пруссии барона Карла Фридриха фон Дахередена. Их дворец Тегель в Берлине стал модным литературным салоном. Гумбольдт дружил с Фридрихом фон Шиллером (1759–1859) и Иоганном Вольфгангом фон Гете (1749–1832). В июне 1794 года Гумбольдт поселился в Йене, чей университет стал центром немецкой идеалистической философии и романтического движения. Здесь он также изучал новую развивающуюся дисциплину – сравнительную анатомию, идеи которой позднее использовал при создании теории общей и сравнительной лингвистики. Осенью 1797 года он и его семья переехали в Париж. В 1799–1801 годах Гумбольдт совершил две этнолингвистические экспедиции в Страну Басков, посетив как испанскую, так и французскую ее части. В Париже Гумбольдт завершил свой главный эстетический труд, «Эстетические эксперименты. I. О «Германе и Доротее» Гете» (Aesthetische Versuche I. Ueber Goethes Herrman und Dorothea) (1799). В 1803–1898 годах Гумбольдт служил прусским посланником (министром-резидентом) в Ватикане. В это время, помимо изучения баскского языка, он углубленно занимался древнегреческим языком и литературой и перевел на немецкий «Олимпийские оды» Пиндара, трагедию Эсхила «Агамемнон» и некоторые другие, более мелкие произведения. В предисловии к «Агамемнону» Гумбольдт изложил свою теорию перевода. В Риме он также написал эссе «Лаций и Эллада» (Latium und Hellas) (1806) и «Историю упадка и падения греческих республик» (Geschichte des Verfalls und Untergangs der griechischen Freistaaten) (1807–1808). В Риме Гумбольдт занялся языками индейцев Америки. Он уже просил своего брата, географа и путешественника Александра фон Гумбольдта (1769–1859), перед его отплытием в Новый Свет поискать лингвистические материалы во время путешествий по Южной и Центральной Америке. Глава Папской квиринальской библиотеки испанец Лоренцо Эрвасом (1753–1809) позволил Вильгельму фон Гумбольдту ознакомиться с обширным собранием грамматик и материалов о коренных народах Америки и даже скопировать их. Это послужило основой для изучения Гумбольдтом американских языков. Он считал римские годы самыми счастливыми в своей жизни.

После разгрома Наполеоном прусской армии при Йене и Ауэрштедте Гумбольдт вернулся на родину осенью 1808 года и без большого восторга согласился на должность главы отдела по делам церкви и образованию в министерстве внутренних дел. Тем не менее в 1809–1810 годах он провел радикальную реформу системы образования, от начальной и средней школы до университета, основанную на принципе бесплатного и всеобщего образования. Гумбольдту принадлежит идея объединить преподавание и научные исследования в одном учебном заведении, осуществленная при создании Берлинского университета в 1810 году, в дальнейшем стала образцом не только для всей Германии, но и для современных университетов в большинстве западных стран. Как и следовало ожидать, Гумбольдт настоял на том, чтобы Университет был наделен земельной собственностью, чтобы обеспечить его независимость от государства. Эта идея встретила противодействие прусского дворянства, и в 1810 году Гумбольдта отправили послом в Вену, где он в дальнейшем убедил Австрию присоединиться к Антинаполеоновской коалиции. В Вене он сделал наброски грамматик для нескольких языков Южной и Центральной Америки, написанные на французском языке, которые должны были стать частью отчета его брата о путешествиях по Америке. В 1811 году Вильгельм фон Гумбольдт опубликовал по-французски обширное философское и методологическое сочинение «Эссе о языках нового континента» (Essai sur les langues du Nouveau Continent), которое должно было стать введение к его исследованию грамматики языков индейцев Северной и Южной Америки.

Вильгельм фон Гумбольдт. Скульптор Б. Торвальдсен. 1808 г.

В 1815 году Гумбольдт подписал Парижский мирный договор с Францией, а затем – с побежденной Саксонией. В дальнейшем Гумбольдт был представителем Пруссии в Бундестаге во Франкфурте-на-Майне, а в дальнейшем был послом в Лондоне, где изучил санскрит в библиотеке Британского музея и с помощью Банковского дома Ротшильдов организовал программу финансовой помощи для восстановления разрушенной войной прусской экономики.

В 1819 году Гумбольдт был возвращен в министерство внутренних дел, чтобы возглавить комитет по разработке новой конституции Пруссии. Но его тщательно разработанный план введения либеральной конституции, которая превратила бы Пруссию в конституционную монархию, не был принят. Гумбольдт решительно сопротивлялся репрессивным мерам правительства против гражданского общества и отстаивал сохранение гражданских свобод. Поэтому король Фридрих Вильгельм III в Рождество 1819 года отправил его в отставку. За исключением продолжительного визита в Париж и Лондон в 1828 году, Гумбольдт провел остаток жизни в семейном поместье в Тегеле, занимаясь научными исследованиями.

Вильгельм фон Гумбольдт скончался 8 апреля 1835 года в Тегеле близ Берлина. Перед смертью он завещал свою коллекцию лингвистических материалов, включая собственные рукописи, Королевской прусской библиотеке в Берлине, чтобы она была доступна широкой публике для дальнейших исследований.

Гумбольдт утверждал: «Всякая человеческая индивидуальность есть коренящаяся в явлении идея. В некоторых случаях это до того ярко бросается в глаза, точно идея лишь затем приняла форму индивида, чтобы в ней совершить свое откровение».

Поворот к филологии у Гумбольдта произошел в связи с его открытием и новаторскими исследованиями баскского языка, идиомы, происхождение и структура которого ранее не поддавались никаким попыткам объяснения историками, философами и лингвистами. Он опроверг все прежние теории о происхождении и принадлежности баскского языка. Гумбольдт занялся изучением баскского языка, используя письменных источники, информаторов-басков, статистику, исторические, этнологические и социологические источники, многие из которых он собрал во время экспедиций. Изучение баскского языка совпало с созданием Гумбольдтом новой концепции языка. Философия языка и лингвистика стали занимать центральное место в творчестве Гумбольдта.

В июне 1820 года Гумбольдт представил Берлинской академии план создания новой дисциплины сравнительного языкознания и изложить ее методологию в статье «О сравнительном изучении языка и его связи с различными периодами языкового развития» (Über das vergleichende Sprachstudium in Beziehung auf die verschiedenen Epochen der Sprachentwicklung). Он рассматривал функцию языка не как простую передачу существующих идей и концепций, а как «формирующий орган мышления», который является инструментом для создания новых концепций, которые без него не возникли бы. Различия между языками для него не были различиями в «звуках и знаках», но в конечном счете «различиями в представлении мира». Гумбольдту казалось неправильным отделение друг от друга философии языка и эмпирической лингвистики, поскольку лингвистика нуждается в концептуальной философской базе. По мнению Гумбольдта, эмпирическое исследование фактического использования языка на примерах разных языках с совершенно различными структурами дало бы философу конкретное понимание природы человеческого языка, которое иначе постигнуть невозможно.

С помощью своего брата Александра Вильгельму удалось собрать, вероятно, самую большую коллекцию лингвистических материалов в Европе своего времени. На земном шаре практически не было языковой группы, которая не привлекла бы его внимания. Гумбольдт знал и изучал древнегреческий, латынь, санскрит, все романские языки, английский, баскский, древнеисландский, литовский, польский, словенский, сербохорватский, армянский, а также венгерский. В той или иной степени он также знал иврит, арабский и коптский, для которого он даже написал грамматику. Из азиатских языков Гумбольдт изучал китайский, японский, сиамский и тамильский. В центре его работы, помимо баскского языка (он считается основателем басковедения), находились родные языки Южной, Центральной и Северной Америки, а с 1827 года также – языки Тихоокеанского региона от Восточного побережья Африки до Гавайев и островов Южного моря, образующие то, что сегодня называют австронезийской языковой семьей, чье существование Гумбольдт впервые убедительно доказал. Всего в его архиве сохранились исследования, заметки, наблюдения и материалы, относящиеся более чем к 200 языкам. В личном и публичном общении Гумбольдт, кроме немецкого, широко использовал французский, английский, итальянский и испанский.

В статье «О задаче историка» Гумбольдт отличает историческое понимание от простых дедуктивных рациональных процедур, называя его ассимиляцией исследовательской способности и исследуемого объекта. Он также вводит понятие «предсуществующей основы понимания».

В последние годы жизни Гумбольдт работал над исследованием языка кави на острове Ява в контексте австронезийской языковой семьи, но успел завершить только введение и 1‐ю главу, которые были опубликованы в 1836 году в 1‐м томе под названием «Работа по кави» (Kawi Werk). Незавершенные 2‐й и 3‐й тома были опубликованы в 1838 и 1839 годах. Американский лингвист Леонард Блумфилд (1887–1949) так отозвался об этом труде: «Второй том великого трактата Гумбольдта положил начало сравнительной грамматике малайско-полинезийской языковой семьи». Гумбольдт полагал, что характер и структура языка выражают внутреннюю жизнь и знания его носителей, и поэтому языки должны отличаться друг от друга точно так же, как и те, кто их использует. Звуки не становятся словами до тех пор, пока в них не будет вложен смысл, и этот смысл воплощает мысль сообщества. Под внутренней формой языка он понимал способ обозначения отношений между частями предложения, который отражает то, как определенная группа людей относится к окружающему миру. Задача морфологии речи, по Гумбольдту, состоит в том, чтобы различать способы, которыми языки отличаются друг от друга в том, что касается их внутренней формы, и классифицировать и упорядочивать их соответствующим образом.

Посмертно были опубликованы «Основы лингвистического прототипа» (Grundzüge des allgemeinen Sprachtypus), «О грамматической структуре языков» (Vom grammatischen Baue der Sprachen) и «Гетерогенность языка и его влияние на интеллектуальное развитие человечества» (Über die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaus und ihren Einfluss auf die geistige Entwicklung des Menschengeschlechts) (1836).

Александр фон Гумбольдт говорил о своем брате, что ему было дано «глубже, чем, вероятно, какому-либо другому человеческому разуму, проникнуть в структуру наибольшего числа языков. Его широкомасштабные и амбициозные эмпирические исследования космоса человеческих языков охватили практически весь земной шар». А историк Иоганн Густав Дройзен (1808–1884) назвал Гумбольдта «Френсисом Бэконом исторических наук».

Братья Гримм: Якоб Людвиг Карл Гримм
(1785–1863)
и Вильгельм Карл Гримм
(1786–1859)

Немецкие филологи, лексикографы и специалисты по мифологии. Якоб Гримм родился 4 января 1785 года в Ханау, ландграфство Гессен-Кассель, в семье известного адвоката Филиппа Вильгельма Гримма (1751–1796), амтмана города Штайнау-ан-дер-Штрасе, и Доротеи Циммер (1755–1805). Вместе с братом Вильгельмом Карлом Гриммом (родился 24 февраля 1786 года) он окончил лицей в Касселе. Затем братья учились в Марбургском университете на юридическом факультете. Они познакомились с Ахимом фон Арнимом и Клеменсом Брентано и вошли в кружок гейдельбергских романтиков, проявлявших большой интерес к немецкой народной культуре и фольклору. Якоб в 1804 году выехал в Париж для поиска старинных немецких рукописей. В 1808 году он стал личным библиотекарем короля Вестфалии Жерома Бонапарта. В 1815 году в качестве представителя Кассельского курфюрстшества Якоб участвовал в Венском конгрессе. В 1816 году он ушел в отставку и предложенной ему профессуре в Бонне предпочел заниматься научной работой в должности библиотекаря Гессенской ландграфской библиотеки в Касселе. Брат Вильгельм работал там же секретарем библиотеки. В 1830 году Якоб был приглашен в Геттингенский университет профессором немецкой литературы и старшим библиотекарем университета (младшим библиотекарем был Вильгельм, ставший в 1835 году экстраординарным профессором), но в 1837 году оба брата были уволены после того, как подписали протест университетской профессуры против ущемления конституции курфюрстом Ганноверским, и им пришлось вернуться в Кассель. В 1840 году новый прусский король Фридрих-Вильгельм IV пригласил братьев Гримм в Берлин, где в следующем году их избрали членами Прусской академии наук и дал право на преподавание в Берлинском университете, где оба трудились до конца жизни. В 1848 году Яков Гримм был избран депутатом общегерманского парламента Бундестага, но заметной политической роли не играл.

Братья Вильгельм (справа) и Якоб (слева) Гримм. Художник Элизабет Йерихау. 1855 г.

16 декабря 1859 года от паралича легких скончался младший брат Вильгельм.

Якоб Гримм умер от инсульта 20 сентября 1863 года.

Братья Гримм прославились своим собранием германских народных сказок, известным сейчас как Сказки братьев Гримм» (Grimms Märchen). Оригинальное название сборника «Детские и семейные сказки» (Kinder- und Hausmärchen) (1810–1857). Записи сказок братья Гримм вели с 1807 года. В 7‐м и последнем прижизненном издании насчитывалось 210 сказок. В предисловии к 1‐му изданию 1812 года Вильгельм Гримм писал: «Мы считаем за благо, когда случится, что буря или другое бедствие, ниспосланное небом, прибьют к земле весь посев, а где-то возле низкой живой изгороди или кустарника, окаймляющего дорогу, сохранится нетронутое местечко и отдельные колоски останутся там стоять, как стояли. Засияет вновь благодатное солнце, и они будут произрастать, одиноко и незаметно, ничей торопливый серп не пожнет их ради наполнения богатых амбаров, но на исходе лета, когда они нальются и созреют, их отыщут бедные честные руки и, бережно связав, колосок к колоску, почитая выше, нежели целые снопы, отнесут домой, где они послужат пропитанием на всю зиму, а быть может, дадут единственное семя для будущего посева. Такие же чувства испытываем мы, взирая на богатство немецкой поэзии былых времен и видя, что от столь многого не сохранилось ничего живого, угасло даже воспоминание об этом, и остались лишь народные песни да вот эти наивные домашние сказки. Места у печки, у кухонного очага, чердачные лестницы, еще не забытые праздники, луга и леса с их тишиной, но прежде всего безмятежная фантазия – вот те изгороди, что сберегли их и передали от одной эпохи другой». Первые издания сказок критиковались как не подходящие для детского чтения как из-за академических информационных вставок, так из-за наличия там описаний сексуального характера и жестокостей. Поэтому в последующих изданиях были исключены некоторые фрагменты. Так, из сказки «Рапунцель» была удалена сценка, когда Рапунцель невинно спрашивает у своей приемной матери-волшебницы, почему ее платье стало обтягиваться вокруг живота, таким разоблачив беременность, наступившую из-за ее тайных встреч с принцем. В 1825–1858 годах 10 раз издавался сборник «Маленькое издание» (Kleine Ausgabe), куда вошли 50 сказок, отредактированных для детей.

Якоб сформулировал и исследовал закон, впоследствии названный «законом Гримма» или «законом Раска – Гримма» о первом германском передвижении согласных. Этот фонетический процесс в истории прагерманского языка, заключавшийся в изменении индоевропейских смычных согласных, был впервые описан в 1814 году датским языковедом Расмусом Раском, а в 1822 году полностью сформулирован и исследован Якобом Гриммом. Распространение закона на верхненемецкий язык является полностью работой Гримма. Это был поворотный момент в развитии лингвистики, позволивший внедрить строгую методологию в историко-лингвистические исследования. Это касается соответствия согласных между исконным протоиндоевропейским языком и его германскими потомками, нижнесаксонским и верхненемецким языками, и впервые было полностью изложено Гриммом во втором издании первой части его совместной с Вильгельмом «Немецкой грамматики» (Deutsche Grammatik) в четырех томах (1819–1837). В 1835 году Якоб Гримм опубликовал книгу «Германская мифология» (Deutsche Mythologie), которая и сейчас считается классическим трудом по сравнительной мифологии и охватывает весь спектр темы, пытаясь проследить мифологию и суеверия от древних германцев вплоть до современных популярных традиций, сказок и выражений.

В конце жизни братья Гримм занялись созданием первого этимологического словаря немецкого языка: Вильгельм умер в декабре 1859 года, завершив работу над буквой D; Якоб пережил своего брата почти на четыре года, успев завершить буквы A, B, C и E, и умер, когда работал над буквой F. Первый том словаря вышел в 1852 году. После смерти Якоба германские филологи продолжили дело братьев, и словарь был завершен в 1961 году. В 1816–1818 годах братья выпустили в Берлине сборник «Немецкие легенды» в двух томах (Deutsche Sagen), источником которого послужили средневековые немецкие хроники. Братья Гримм положили начало систематическому научному изучению рунической письменности.

Расмус Раск
(1787–1832)

Датский лингвист и востоковед Расмус Раск родился в семье мелкого землевладельца и портного Нильса Хансена Раша и Бирте Расмусдаттер в деревне Брэндекильде близ Оденсе на датском острове Фюн 22 ноября 1787 года. Он окончил Латинскую школу в Оденсе, где у него пробудился интерес к древнескандинавскому и исландскому языку и литературе. Он познакомился с сочинением Снорри Стурлусона «Круг земной» в исландском оригинале и датском переводе и, сравнивая их, смог составить словарь исландского языка. В Оденсе Раск изучил латынь, греческий, иврит, французский и немецкий. В 1813–1815 годах Раск работал в Исландии, которая тогда входила в состав Дании. Он составил собрание древнеисландских саг и в 1814 году окончил сочинение о происхождении древнего норманнского (или исландского) языка – «Исследование в области древнесеверного языка, или происхождение исландского языка» (Undersögelse om det gamle Nordiske eller Islandske Sprogs Oprindelse) (1818). Это сочинение посвящено датскому королю Фредерику VI, принесло Раску профессуру и субсидию для путешествия в Индию. В 1815 году Раск был избран первым президентом «Исландского литературного общества». Интерес к орфографии вылился в разработку Раском собственной системы правописания датского языка, более близкой к его современному произношению. В 1808 году он продолжил образование в Копенгагенском университете на факультете теологии. Раск выучил саамский, шведский, фарерский языки, английский, голландский, готский, староанглийский и португальский языки, а также начал изучать немецкий, французский, испанский, итальянский, греческий, латынь, русский, польский и чешский. В 1809 году он закончил свою первую книгу «Введение в исландский или древнескандинавский язык» (Vejledning til det Islandske eller gamle Nordiske Sprog) (1811). он утверждал, что древнескандинавский был связан с германскими языками, включая готский, с балтийским и славянскими языками и даже с классической латынью и греческим, которые он объединил во фракийскую группу. Он также утверждал, что германские языки не были связаны с баскским, гренландским, финским и кельтским языками (насчет кельтского языка он был неправ и позднее признал свою ошибку). В 1815–1816 годах Раск работал младшим библиотекарем в библиотеке Копенгагенского университета. В конце 1816 года он направился в экспедицию в Индию, финансируемую датским королем, для изучения азиатских языков и сбора рукописей для библиотеки Копенгагенского университета. Сначала Раск отправился на два года в Швецию. Оттуда он предпринял короткую поездку в Финляндию для изучения финского языка и опубликовал свою «Англосаксонскую грамматику» (Angelsaksisk sproglaere tilligemed en kort laesebog) (1817) на шведском языке. В следующем году он издал «Старшую Эдду» и «Младшую Эдду». Через Финляндию Раск отправился в Петербург, где задержался почти на год. В 1819 году через Москву и через Центральную Азию он прибыл в Персию и за 6 недель освоил персидский язык и свободно общался на нем. Раск посетил Тебриз, Тегеран, Персеполь и Шираз. В 1820 году из персидского Бушера Раск прибыл в индийский Бомбей, где написал «Диссертацию о подлинности языка Авесты» (A Dissertation on the Authenticity of the Zend Language) (1821). В 1822 году он отправился на Цейлон и вскоре написал «Диссертацию, посвященную наилучшему методу выражения звуков индийских языков латиницей». (A Dissertation respecting the best Method of expressing the Sounds of the Indian Languages in European Characters) (1826).

Расмус Раск. Гравюра середины XIX в.

Раск вернулся в Копенгаген в мае 1823 года, привезя много рукописей на персидском, авестийском, пали и сингальском языках для библиотек Копенгагена. После возвращения в Данию Раск опубликовал «Испанскую грамматику» (Spansk Sproglære) (1824), «Грамматику фризского языка» (Frisisk Sproglære) (1825), «Исследования по датской орфографии» (Dansk Retskrivningslære) (1826), «Начало египетской игры. Древнеегипетское летоисчисление» (Den gamle Ægyptiske Tidsregning) (1827), «Итальянскую грамматику» (Italiænsk Formlære) (1827) и «Древнееврейскую хронологию до Моисея» (Den ældste hebraiske Tidsregning indtil Moses efter Kilderne på ny bearbejdet og forsynet med et Kart over Paradis) (1828). Он также опубликовал «Грамматику датского языка для англичан» (A Grammar of the Danish language for the use of Englishmen) (1830), «Аргументированную грамматику саамского языка» (Ræsonneret lappisk Sproglære) (1832) и «Английскую грамматику» (Engelsk Formlære) (1832).

В 1825 году Раск стал профессором истории литературы, а в 1829 году также и библиотекарем в Копенгагенском университете. В 1831 году он был назначен профессором восточных языков в Копенгагенском университете. Расмус Раск умер от туберкулеза в Копенгагене 14 ноября 1832 года.

Раск открыл регулярные соответствия между индоевропейскими и германскими шумными согласными («передвижение согласных»); доказал древность языка «Авесты» и его близкое родство с санскритом; дешифровал ряд клинописных текстов. В «Исследовании в области древне северного языка, или происхождение исландского языка» Раск впервые отчетливо сформулировал важнейший для компаративистики принцип регулярности соответствий. Проводя разграничение различных классов лексики в отношении их значимости для компаративистики, он отмечал, что слова, связанные с торговлей, образованием, наукой и т. д., очень часто «возникают неестественным путем», т. е. заимствуются. К базисной лексике Раск отнес наиболее устойчивые слова: местоимения, числительные, имена родства и др. Он отмечал: «Когда в двух языках имеются соответствия именно в словах такого рода и в таком количестве, что могут быть выведены правила относительно буквенных переходов из одного языка в другой, тогда между этими языками имеются тесные родственные связи». Такой подход сохранил свою значимость и в современной компаративистике (с заменой сопоставления букв сопоставлением фонем). Раск сформулировал первую рабочую версию того, что позже станет известно как «Закон Гримма – Раска» для преобразования согласных при переходе от старых индоевропейских языков к германскому. Но Раск сравнивал только германский и греческий языки, поскольку санскрит в то время был ему неизвестен. При сравнении языков он считал более значимыми грамматические, а не лексические соответствия. К 1822 году Раск знал 25 языков и диалектов и, как полагают, изучил вдвое больше. Его многочисленные филологические рукописи после смерти были переданы в Датскую королевскую библиотеку в Копенгагене.

Жан-Франсуа Шампольон
(1790–1832)

Французский востоковед, основатель египтологии Жан-Франсуа Шампольон родился в семье богатого книготорговца Жака Шампольона и его жены Жанны-Франсуазы Гуалье в Фижаке, провинция Дофине (современный департамент Ло), 23 декабря 1790 года. Его старший брат Жак-Жозеф Шампольон (1778–1867), в будущем – профессор палеографии и археолог, первым заметил и стал поощрять рано проявившиеся способности младшего брата к языкам. Благодаря уникальной зрительной памяти к 9‐летнему возрасту Шампольон изучил латинский и древнегреческий языки и любил декламировать античных классиков. Учеба в фижакской школе у него не заладилась, и родители предпочли дать ему домашнее образование. В марте 1801 года Жана-Франсуа отвезли к старшему брату в Гренобль. Тот работал клерком в торговой фирме и платил за обучение. Шампольон-младший поступил одновременно в Центральную школу и в частное обучение к аббату Дюсеру, преподававшему языки. За год Жан-Франсуа изучил еврейский, арамейский и сирийский языки. Жак-Жозеф собрал для младшего брата богатую библиотеку. В Гренобле Жан-Франсуа впервые увидел древнеегипетские надписи. На них обратил его внимание старший брат, который хотел принять участие в Египетском походе Наполеона Бонапарта. Из этого похода Жозеф Фурье, первый глава Каирского египетского института, назначенный главой департамента Изер, привез в Гренобль коллекцию предметов египетского искусства. Шампольон-младший в 11 лет занялся исследованиями библейской хронологии. В 1804 году он поступил в лицей Гренобля. Осенью 1804 года Шампольон написал свою первую научную работу – анализ легенды об исполинах в Библии, основанную на греческой этимологии имен, которые, как он полагал, имели восточное происхождение. В лицее он изучил арабский и коптский языки. Тем временем Жак Шампольон был назначен секретарем Гренобльской академии и перевел греческий текст Розеттского камня. Шампольон-младший в 1805 году занимался с коптским монахом, знавшим коптский язык. 27 августа 1807 года Жан-Франсуа Шампольон окончил лицей с дипломом с отличием. Через несколько дней он выступил в Гренобльской академии с докладом «О географии Египта перед завоеванием Камбиза» и в результате немедленно в возрасте 16 лет был избран ее членом-корреспондентом, а через год – и действительным членом. Его старший брат удостоился такой чести только четыре года спустя.

Жан-Франсуа Шампольон держит в руках свой алфавит фонетических иероглифических знаков. Портрет 1823 г.

В сентябре 1807 года братья уехали в Париж. Здесь Жан-Франсуа продолжил заниматься арабским, персидским, коптским, еврейским и арамейским языками. Он окончил Высшую школу восточных языков. Напряженные занятия вызвали сильнейшие невралгии и головные боли. 21 апреля 1809 года Жан-Франсуа писал брату: «Ты советуешь мне изучить Розеттскую надпись. Это именно то, что я хочу начать». Он получил полную копию Розеттской надписи от коллекционера Шарля-Филиппа де Терсана. Розеттская надпись – это надпись на стеле из гранодиорита, найденной в 1799 году в Египте возле небольшого города Розетта (теперь Рашид), недалеко от Александрии. Текст на камне представляет собой благодарственную надпись, которую в 196 году до н. э. египетские жрецы адресовали Птолемею V Эпифану, монарху из династии Птолемеев. Розеттским камень после поражения французов в Египте был в 1801 году передан англичанам и отправлен в Британский музей, но французы успели снять с него несколько копий. Надпись на Розеттском камне представляет собой три текста на трех языках, идентичные по смыслу. Два текста написаны на древнеегипетском языке, один из них – египетскими иероглифами, другой – египетским демотическим письмом, которое представляет собой сокращенную скоропись эпохи позднего Египта. Третий текст был на древнегреческом. Рассматривая демотическую часть надписи, Шампольон пришел к выводу, что она содержит некоторые знаки, вошедшие в коптский алфавит, составленный главным образом на основе греческих букв. Об уровне владения коптским языком Шампольон писал брату в марте 1809 года: «Я знаю египетский язык так же, как и французский, и на нем я воздвигну свою работу о египетских папирусах». В октябре 1809 года он вернулся в Гренобль, где стал адъюнкт-профессором древней истории в местном университете. Весной 1810 года братья Шампольон декретом императора Наполеона были удостоены докторской степени и профессорского звания. 7 августа 1810 года Жан-Франсуа прочел в Академии Дофине доклад «Письменность египтян», в котором сделал верный вывод о том, что демотика – это форма упрощенных иероглифических знаков. Он также заключил, что иероглифическая письменность должна включать как идеограммы (рисунки, соответствующие определенным идеям), так и детерминативы (идеограммы, служащие для обозначения грамматических категорий слов). Двухтомник «Египет при фараонах» Шампольон посвятил Людовику XVIII, только что вступившему на трон после оккупации Франции союзниками и отречению Наполеона, и был удостоен ордена Лилии. В ноябре 1814 года Шампольон отправил экземпляр книги «Египет при фараонах» в Лондонское королевское общество. В сопроводительном письме он писал: «Темой моей работы является исследование египетских иероглифических надписей, которые составляют лучшие экспонаты Британского музея. Я имею в виду памятник, обнаруженный в Розетте. Мои усилия по части его дешифровки, кажется, увенчались некоторым успехом, и результаты, которые полагаю, достигнуты после продолжительной и упорной работы, дают надежду на дальнейшие открытия в будущем». На самом деле Розеттский камень хранился в Лондонском обществе антикваров. Но секретарем Королевского общества по переписке с заграницей был ученый широкого профиля Томас Юнг (1773–1829), интересовавшийся древними письменностями и предоставивший Шампольону результаты своих исследований Розеттского камня. Между тем во время «Ста дней» Наполеон, проезжая Гренобль 7 марта 1815 года, сделал Жака-Жозефа личным секретарем и наградил орденом Почетного легиона. А Жан-Франсуа получил разрешение на публикацию словаря коптского языка за счет государства. В благодарность Шампольон-младший 18 июня 1815 года опубликовал верноподданную статью, в которой восхвалял Наполеона как единственного законного правителя Франции. Но после битвы под Ватерлоо и вторичного отречения Наполеона Академия отказалась печатать коптский словарь, а оба брата были лишены профессорских званий и помещены под гласный надзор полиции. В марте 1816 года они были высланы из Гренобля в родной Фижак. Летом 1816 года местный префект поручил Шампольонам найти древний галльский город Укселлодун. В ноябре 1816 года Жак-Жозеф неожиданно получил прощение, тогда как младшему брату пришлось оставаться в провинции до октября 1817 года, когда ему тоже разрешили вернуться в Гренобль. В 1818 году Жан-Франсуа был избран членом-корреспондентом Академии надписей и изящной словесности. 18 июня 1818 года он стал хранителем муниципальной библиотеки. Вскоре Шампольон-младший был назначен профессором Королевского коллежа в Гренобле, учрежденного вместо лицея. В 1819 году Т. Юнг опубликовал статью о Древнем Египте в «Британской энциклопедии», в которой указал на двойственность египетского письма, которое включало идеограммы, не связанные со звучанием слова, и буквенные знаки, передающие звуки. В 1821 году Жан-Франсуа переехал в Париж. В августе 1821 года он в докладе в Академии надписей заявил, что в средней части Розеттского камня содержатся те же знаки, что и в верхней, иероглифической, только в более курсивном виде. Шампольон предпринял частотный анализ текста, разбив его на группы знаков, предположительно образующие отдельные слова. После этого было проведено сплошное сопоставление повторяемости одинаковых демотических групп с греческим текстом, в котором подсчитывались слова, встречавшиеся равное число раз. В демотическом тексте удалось выделить имена собственные, а также сопоставить грамматическую структуру демотического и коптского языков. Однако структурный анализ не позволял читать текст. Шампольон нуждался в доказательстве наличия у древних египтян фонетических знаков. Он составил собственный фонетический алфавит и прочитал записанные демотическими знаками греческие царские имена – Александр, Птолемей, Береника, Арсиноя и 6 прочих собственных имен (в том числе Диоген и Ирина). Неожиданностью оказалось греческое слово σὑνταξις – «жалованье», также записанное фонетически демотическими знаками. Для проверки он обратился к демотическому папирусу Казати (названном по имени владельца, купившего его в Абидосе), в котором прочел, кроме перечисленных, имена Эвпатора и Клеопатры. Это сообщение вошло в статью Жака Шампольона-Фижака, опубликованную в Nouvelles annales des voyages, de la geographic et de l’histoire (т. XVI) в 1822 году.

Еще в 1819 году Жан-Франсуа установил, какой части греческой надписи Розеттского камня соответствует сохранившаяся часть иероглифической надписи, и смог указать место, отвечавшее началу сохранившейся части иероглифики, которая, по его мнению, содержала приблизительно треть первоначального текста. Проведя частотный анализ, в декабре 1821 года он убедился, что 486 греческим словам соответствуют 1419 иероглифов, то есть в египетской части надписи оказалось бы значительно больше смысловых единиц, чем слов в его греческой части, если считать каждый отдельный знак идеограммой. Учтя повторяющиеся элементы, Шампольон нашел в иероглифической части надписи 166 уникальных знаков. Он заключил, что в египетской письменности существовали фонетические знаки для передачи иностранных слов и имен собственных. В демотических же текстах фонетические знаки встречались не только в словах иностранного происхождения. В самом конце 1821 года Шампольон предположил, что собственные имена греческих правителей Египта в иероглифической надписи Розеттского камня должны быть написаны с помощью тех иероглифов, которые являются прообразами алфавитных знаков. Также было известно, что имена правителей в иероглифических текстах заключались в картуши – продолговатые закругленные контуры (овалы) с горизонтальной линией внизу (при вертикальном расположении) или сбоку (при горизонтальном расположении). Структурный анализ показал, что в уцелевшей части иероглифического текста осталось только имя Птолемея. В январе 1822 года Шампольон получил литографию текста Лондонского обелиска – памятника древнеегипетской культуры, обелиска из розового гранита с острова Филы. Это обелиск вместе с другим похожим на него были найдены в 1815 году и вскоре куплены английским путешественником египтологом Уильямом Джоном Бэнксом. Надпись на обелиске с острова Филы относится 118–117 годам до н. э. и содержит прошение жрецов храма богини Исиды на острове Филы снизить налагаемое на них бремя расходов на церемониальные приемы военных и благосклонный ответ на это прошение со стороны Птолемея VIII Эвергета II и двух его цариц, Клеопатры II и Клеопатры III. Шампольон-младший к тому времени научился различать мужские и женские имена в картушах (по двум знакам, стоящим в конце) и предположил, что парное имя на обелиске может обозначать Птолемея и Клеопатру. Если бы удалось доказать регулярное повторение иероглифических знаков, это явилось бы доказательством фонетического характера древнеегипетской письменности. Шампольон сопоставил демотическое написание имен Птолемея в Розеттской надписи и имя Клеопатры в папирусе Казати, обнаружив, что знаки, которые встречались в демотической записи, употребляются и в других местах с одинаковым фонетическим значением. Далее надо было по разработанному методу восстановить иероглифические эквиваленты для демотических знаков. На литографии Лондонского обелиска Шампольон опознал иероглифические имена Птолемея и Клеопатры, причем второе он восстановил теоретически. Это доказало правильность его гипотезы. Шампольон определил 12 иероглифических знаков, соответствующих десяти буквам греческого алфавита. Дальнейший анализ имен Александра и Береники дал искомый иероглифический алфавит, соответствующий 19 греческим буквам, предлогу и придыханиям, – всего около 60 фонетических знаков. С помощью этого алфавита были прочитаны титулы «Цезарь» и «автократор», часто встречающиеся в египетских текстах греко-римской эпохи.

14 сентября 1822 года Шампольон получил настоящий ключ к дешифровке. В этот день он получил зарисовки из Абу-Симбела, сделанные его приятелем. Увидев на рисунке имя фараона в картуше, он попытался прочитать его при помощи уже отождествленных знаков и понял, что может понять имя фараона, не относящегося к греко-римской эпохе. Это было имя Рамзеса II Великого. Уже известные знаки читались как mss, начальный знак солнца Шампольон счел обозначением звука r, поскольку по-коптски Солнце звучит как «Рэ». На другой картинке с картушем были те же знаки, что и в имени Рамзеса. Первый знак, значение которого было неизвестно, – изображал ибиса, чье имя в греческих источниках передавалось как Thoth. Ту же форму оно имело и в коптском языке. Шампольон счел, что первый знак является детерминативом, прочие указывали на фонетическое чтение и передают имя фараона Тутмоса III. Ученый понял, что может читать имена фараонов, не дублируемые греческими текстами, и доказал, что алфавитное иероглифическое письмо существовало в Египте задолго до контактов с греками. Резюме своего открытия Шампольон окончил 20 сентября, доклад в Академии был назначен на 27 сентября. Монография «Письмо господину Дасье относительно алфавита фонетических иероглифов» (Lettre à Mr. Dacier relative à l’alphabet des hiéroglyphes phonétiques) была литографирована еще до объявленного доклада, а извлечение из нее помещено в октябрьском номере Journal des savants за 1822 год. Публикация этой монографии ознаменовало собой рождение египтологии как науки. В самом начале «Письма к господину Дасье» утверждалось, что истолкование демотики и иероглифики позволит пролить свет на общую историю древнего Египта. В феврале 1823 года Шампольон получил через своего покровителя герцога Пьера Луи де Блака д’О (1771–1839) золотую табакерку с надписью: «Король Людовик XVIII – месье Шампольону-младшему по случаю его открытия иероглифического алфавита». Открытие Шампольона имело всемирное значение. В 1824 году вышел в свет основной труд Шампольона, излагавший учение о системе египетского иероглифического письма: «Очерк иероглифической системы древних египтян, или Изыскания об основных элементах этого священного письма, об их различных комбинациях и о связи между этой системой и другими египетскими графическими методами» (Précis du système hiérogliphique des anciens égyptiens, ou recherches sur les éléments premiers de cette écriture sacrée, sur leurs diverses combinaisonts, et sur les rapports de ce système avee les autres méthodes graphiques égyptiennes). В 1824–1825 годах братья Шампольон свершили поездку в Италию на средства правительства Франции и познакомились с коллекциями египетских рукописей в Турине и Риме. Перед отъездом из Турина Шампольон-младший обнаружил в коллекции надпись, подобную Розеттской (с греческим, иероглифическим и демотическим текстом), которая была очень удобна для демонстрации методов дешифровки и прочтения иероглифики. В 1825 году Жан-Франсуа был награжден орденом Почетного легиона. В 1826 году по поручению правительства Шампольон провел успешные переговоры о покупке коллекции египетских древностей англичанина Генри Солта, хранившейся в Ливорно. Она стала основой Египетского отдела парижского Лувра, куратором которого был назначен Жан-Франсуа Шампольон. В 1828–1829 годах он руководил франко-тосканской экспедицией в Египет. В ходе экспедиции Шампольон на большом новом материале убедился, что его метод фонетического чтения иероглифов не дал ни одной ошибки, а сам ученый с каждым днем лучше понимал систему древнеегипетской письменности и увеличивал число читаемых знаков. Из Вади-Хальфы 1 января он отправил письмо непременному секретарю Академии барону Бон-Жозефу Дасье (1742–1833), где писал: «Я теперь уверен, что…в нашем «Письме об иероглифическом алфавите» нечего менять. Наш алфавит правилен: он с одинаковым успехом применим, во-первых, к египетским памятникам римлян и Лагидов, и, во-вторых, что представляет наибольший интерес, к надписям всех храмов, дворцов и гробниц времен фараонов…Я предвкушаю удовольствие постепенно показать вам весь древний Египет». В конце экспедиции после аудиенции у фактического правителя Египта Мухаммеда Али-паши Шампольон написал «Краткую заметку по истории Египта, составленную в Александрии для вице-короля и врученную его величеству в ноябре 1829 года». Перед отъездом из Египта, в ноябре 1829 года, Шампольон отправил Мухаммеду Али письмо, в котором призвал к сохранению культурного наследия Египта: «Европа в целом с признательностью воспримет активные меры, которые его высочество предпримет для обеспечения сохранности храмов, дворцов, могил и всех видов памятников, которые еще свидетельствуют о могуществе и величии Древнего Египта и в то же время являются наиболее прекрасными украшениями Египта современного. В этой обстановке было бы желательным, если бы его высочество приказал: 1) чтобы не поднимали ни под каким предлогом никакого камня или кирпича, или украшения со скульптуры или не со скульптуры в древних сооружениях и монументах, до сих пор существующих как в Египте, так и в Нубии, 2) древние монументы, вырытые и высеченные в горах, также важно все сохранить… Необходимо срочно распорядиться, чтобы в будущем не совершалось никакого повреждения в этих захоронениях…»

К концу 1829 года Шампольон вчерне закончил «Египетскую грамматику». Изучая египетские памятники, он пришел к выводу о сильном влиянии древнеегипетского искусства на древнегреческое. 7 мая 1830 года Шампольон был избран действительным членом Академии надписей и стал профессором египтологии Коллеж де Франс. Однако ученый сильно страдал от подагры и болезни легких, что ограничивало его работоспособность. 13 декабря 1831 года его поразил инсульт, несколько дней Шампольон был парализован. Когда Жан-Франсуа смог подняться с постели, он больше не мог самостоятельно писать. Вскоре он сообщил брату, что больше не оправится, и вручил ему рукопись «Грамматики», назвав ее «визитной картой для потомства». Американский ученый Константин Рафинеск-Шмальц в письме Шампольону указывал, что изобретенный им метод дешифровки египетских рукописей применим для дешифровки письменности индейцев майя, но Жан-Франсуа уже не смог ответить ему. 11 января 1832 года у Шампольона случился новый инсульт, сопровождавшийся приступом подагры. Он был парализован, но мог говорить. 3 марта Шампольон позвал родных и заявил, что чувствует приближение конца. Жак-Жозеф пригласил священника, Жан-Франсуа попрощался с друзьями и родными. Отдельно он поговорил с 8‐летней дочерью Зораидой. Перед самой кончиной он попросил принести из Лувра его арабский костюм и записную книжку. В четыре часа утра 4 марта Шампольон скончался. Его похоронили на кладбище Пер-Лашез недалеко от могилы Жозефа Фурье. 1‐й том «Египетской грамматики» (Grammaire égyptienne, ou Principes généraux de l'écriture sacrée egyptienne appliquée à la représentation de la langue parlée par Champollion le jeune), который сам ученый успел переписать набело, был издан в 1836 году. 2‐й том появился в 1841 году. В этой книге самым главным своим достижением в исследовании древнеегипетской письменности Шампольон назвал то, что «египетская графическая система в целом одновременно использовала знаки идей и знаки звуков; что фонетические буквы той же природы, что и буквы нашего алфавита, вместо того чтобы ограничиться единственно выражением иностранных имен собственных, формировали, напротив, более значительную часть египетских иероглифических, иератических и демотических текстов». Систематизированные результаты Франко-тосканской экспедиции в четырех томах под названием «Памятники Египта и Нубии» (Monuments de l’Egypte et de la Nubie) были опубликованы в 1835–1845 годах. Немецкий египтолог Карл Лепсиус (1810–1884), наиболее выдающийся египтолог середины XIX века, в 1866 году в руинах Таниса обнаружил Канопский декрет – трехчастную надпись иероглификой, демотикой и на греческом языке. Прочтение им иероглифического текста по методу Шампольона показало его полное тождество с греческим, что показало полную надежность этого метода.

Франц Бопп
(1791–1867)

Немецкий лингвист, основоположник сравнительного языкознания. Франц Бопп родился 14 сентября 1791 года в Майнце. Он был сыном Андреаса Боппа (около 1765–1840), писца при дворе Майнцского архиепископа, и дочери гражданина Майнца Регины Линк, умершей в 1820 году. Вскоре после рождения Франца семья переехала вместе с архиепископским двором в Ашаффенбург (Бавария), где находилась вторая резиденция архиепископа. Переезд был вызван событиями Великой французской революции и начавшейся войной революционной Франции с европейским державами. Франц окончил лицей в Ашаффенбурге. Познакомившись в лицее с восточными языками, он увлекся санскритом и в 1812 году на стипендию, предоставленную правительством Баварии, отправился для его изучения в Париж, где пробыл пять лет. Бопп работал в Императорской библиотеке, где была богатая коллекция книг и рукописей на санскрите. Уже его первый труд, «О системе спряжения санскритского языка в сравнении с системой спряжения греческого, латинского, персидского и немецкого языков» (Über das Konjugationsystem der Sanskritsprache in Vergleichung mit jenem der griech.-lat., pers. und german. Sprache) (1816), стал настоящей научной сенсацией. О родстве указанных языков было известно давно, но Бопп первым предложил действительно научный метод, приняв за основание для сравнения не случайное созвучие слов, но общий строй языка, проявляющийся во флексиях и словообразовании. Он утверждал, что «сходство языков обозначает происхождение их от одного общего первобытного языка». 17 лет спустя Бопп издал свой главный труд, «Сравнительная грамматика санскрита, зендского (древнеперсидского), армянского, греческого, латинского, литовского, старославянского, готского и немецкого языков» (Vergleichende Grammatik des Sanskrit, Send, Armenischen, Griechischen, Lateinischen, Litauischen, Altslavischen, Gotischen und Deutschen) (1833, 1853). Он также является автором книг «Кельтские языки в их соотношении с санскритом» (Die kelt. Sprachen in ihrem Verhältnisse zum Sanskrit n. s. w.) (1839), «Сравнительная система акцентуации» (Vergleichendes Accentuationssystem) (1854) и «Об албанском языке в его родственных связях» (Uber das Albanesische in seinen verwandschaftlichen Beziehungen) (1855). В Лондоне, где Бопп изучал санскрит, он также издал ряд отрывков из большого индийского эпоса «Махабхарата». Бопп опубликовал «Подробный учебный корпус по санскритскому языку» (Ausführliches Lehrgebäude der Sanskrita-Sprache) (1827). Бопп приспособил изложение санскритской грамматики к европейскому образу мысли и тем способствовал популяризации санскрита в континентальной Европе. Он признавался: «Для меня во всем, что касается Индии, самое важное – язык, и я выступаю как писатель с искренним удовольствием лишь для расчленения его организма, для исследований его отношения к родственным диалектам и его значения в общем мире языков».

Франц Бопп. Гравюра 1866 г.

Исследуя систему спряжений, Бопп первым уделил внимание грамматике в сравнительном языкознании. Он стремился научно доказать родство индоевропейских языков и восстановить общий вид индоевропейского праязыка на основе сравнения слов из разных языков, а также проследить постулируемое общее происхождение грамматических форм и их композиционные перегибы. Ученый хотел дать описание исходной грамматической структуры языков, выведенной из их взаимного сравнения, и проследить фонетические законы языков и происхождение грамматических форм. Бопп провел исторический анализ глагольных форм и предоставил материалы для истории сравниваемых языков. В дальнейшем он сравнивал все разделы грамматик индоевропейских языков. Метод Боппа был основан на разложении грамматических форм на элементы, восходящие к самостоятельным словам, и на основе этого создал теорию агглютинации. Ученый ввел понятие «местоименных корней», которые в более или менее скрытом виде заложены в предлогах, союзах и частицах. Основным принципом словообразования в индоевропейских языках Бопп считал сочетание «глагольных» корней с «местоименными». Он установил, что многие словообразовательные элементы нельзя объяснить с помощью сохранившихся слов, так как они были унаследованы в древнейшие периоды языка. Поэтому язык в позднейший период уже не сознает, откуда он заимствовал те или иные приставки или суффиксы. Присоединенный суффикс не всегда идет в ногу с изменениями, происходящими с течением времени в соответствующем изолированном слове; или же, наоборот, он изменяется, когда остальные элементы слова остаются неизменным. Все словообразующие частицы, играющие в языке чисто формальную роль, как полагал Бопп, восходят к самостоятельным в древности лексическим единицам.

С 1821 года Бопп являлся профессором восточной литературы и общего языкознания в Берлинском университете, а с 1822 года состоял членом Берлинской академии наук. В 1864 году он перенес инсульт, после чего прекратил преподавательскую деятельность. Франц Бопп умер 23 октября 1867 года в Берлине. Он был удостоен высшего прусского ордена Pour le Mérite (1842) за заслуги в науке и искусстве. Британский лингвист Рассел Мартино (1831–1898) писал в некрологе «Исследования Боппа по санскриту и публикации на санскрите являются прочным фундаментом, на котором была построена его система сравнительной грамматики, без которой она не могла бы быть совершенной. Для этой цели требовалось гораздо больше, чем простое словарное знание санскрита. Сходство, которое он обнаружил между санскритом и родственными западными языками, существовало в синтаксисе, сочетании слов в предложении и в различных приемах, которые могло выявить только фактическое чтение литературы, гораздо большее, чем в простом словаре. Как специалист по сравнительной грамматике он был гораздо больше, чем простой знаток санскрита…[и все же] несомненно, он сделал грамматику санскрита, бывшую лабиринтом индийских тонкостей, такой же простой и привлекательной, как греческая или латинская, ввел изучение более простых произведений санскритской литературы и подготовил (лично или по своим книгам) учеников, которые могли продвинуться намного дальше, проникнуть даже в самые запутанные разделы литературы и сделать Веды понятными для широкой публики».

Владимир Иванович Даль
(1801–1872)

Русский писатель, этнограф и лексикограф, собиратель фольклора, военный врач, автор «Толкового словаря живого великорусского языка». Владимир Даль родился 10 (22) ноября 1801 года в поселке Луганский завод (ныне – Луганск) Екатеринославской губернии Российской империи в семье лекаря горного ведомства Ивана Матвеевича (Йохана (Иоганна), Кристиана Даля (1764–1821) и его жены Юлии Христофоровны, урожденной Фрейтаг. Отец Даля был датчанином, приехавшим в Россию в царствование Екатерины II. В 1814 году он выслужил потомственное дворянство, а к моменту смерти имел чин статского советника и был старшим лекарем Черноморского флота. В 1799 году Йохан Кристиан принял российское подданство и стал именоваться Иваном Матвеевичем. Он был не только врачом, но и довольно известным лингвистом, свободно владевший, помимо родного датского, немецким, английским, французским, русским, идиш, латынью, греческим и древнееврейским языками. Мать Владимира Даля была из русских немцев и свободно владела пятью языками. Сам же Владимир хорошо знал немецкий, французский, английский языки, читал и писал по-латыни, знал болгарский, сербский, белорусский, украинский, казахский, татарский, башкирский языки. Семья Далей была лютеранами. Владимир Даль в 1819 году окончил петербургский Морской кадетский корпус и был произведен в мичманы. Сперва он служил на Черноморском флоте, а в 1824–1825 годах – на Балтийском флоте. С сентября 1823 по апрель 1824 года находился под арестом по подозрению в сочинении эпиграммы на главнокомандующего Черноморским флотом А.С. Грейга и на его любовницу Юлию Кульчинскую, но был оправдан по суду. За время службы на флоте Даль так и не избавился от морской болезни. Поэтому он вышел в отставку в чине лейтенанта по истечении обязательного срока службы и в январе 1826 года поступил на медицинский факультет Дерптского университета. В 1828–1829 годах Даль участвовал в войне с турками в качестве военного врача в Дунайской армии, работал в качестве хирурга и боролся с эпидемиями, будучи награжден серебряной медалью на георгиевской ленте и орденом Святой Анны 3‐й степени с бантом. Перед отъездом в армию он досрочно сдал диссертацию на степень доктора медицины. В 1830 году Даль опубликовал повесть «Цыганка» в журнале «Московский телеграф». За участие в подавлении Польского восстания 1830–1831 года Даль был награжден орденом Святого Владимира 4‐й степени с бантом. С марта 1832 года он служил ординатором в Петербургском военно-сухопутном госпитале. Писатель П.И. Мельников вспоминал о Дале: «…Он трудился неутомимо и вскоре приобрел известность замечательного хирурга, особенно же окулиста. Он сделал на своем веку более сорока одних операций снятия катаракты, и все вполне успешно. Замечательно, что у него левая рука была развита настолько же, как и правая. Он мог левою рукой и писать, и делать все что угодно, как правою. Такая счастливая способность особенно пригодна была для него как оператора. Самые знаменитые в Петербурге операторы приглашали Даля в тех случаях, когда операцию можно было сделать ловчее и удобнее левою рукой». В 1832 году Даль опубликовал «Русские сказки из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток первый». После выхода этой книги ректор Дерптского университета пригласил Даля на кафедру русской словесности. При этом книга была принята в качестве диссертации на соискание ученой степени доктора филологии. Однако министр просвещения счел «Русские сказки» неблагонадежными, так как в книге «содержатся насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдата и пр.». Осенью 1832 года Даль был арестован, но его спасло заступничество поэта В.А. Жуковского, наставника наследника престола (по другой версии – командира пехотного корпуса генерал-лейтенанта Ф.В. Ридигера (1783–1856), и он был освобожден в тот же день). В июле 1833 года Даль был переведен в Оренбург чиновником особых поручений при военном губернаторе В.А. Перовском и прослужил там около восьми лет в чине коллежского асессора, а в дальнейшем – статского советника. Он много ездил по уездам, собирал фольклорные материалы, занимался естественными науками. За коллекции по флоре и фауне Оренбургского края Даль был избран в 1838 году членом-корреспондентом Петербургской академии наук по физико-математическому отделению. В 1839–1840 годах Даль участвовал в Хивинском походе и в 1840 году был удостоен ордена Св. Станислава 2‐й степени с короной. В 1841 году Даль стал секретарем товарища министра уделов Л.А. Перовского, в дальнейшем ставшего министром внутренних дел. В 1843 году Владимир Иванович был назначен чиновником особых поручений при министре внутренних дел и удостоен ордена Св. Владимира 3‐й степени. В сентябре 1845 года он стал одним из основателей Русского географического общества. В 1846 году Владимир Иванович издал «Повести, сказки и рассказы Казака Луганского». В 1849 году Даль был произведен в действительные статские советники и назначен управляющим Нижегородской удельной конторой. В 1858 году он был удостоен ордена Св. Станислава 1‐й степени за успехи в образовании крестьянских девушек. В 1859 году Даль вышел в отставку и поселился в Москве. В том же году он был избран действительным членом Общества любителей российской словесности при Московском университете. В конце жизни Даль переложил Ветхий Завет «применительно к понятиям русского простонародья». Осенью 1871 года он крестился в православие. Даль увлекался гомеопатией и спиритизмом. 22 сентября (4 октября) 1872 года Владимир Иванович Даль скончался в Москве от инсульта и был похоронен на Ваганьковском кладбище.

В.И. Даль. Художник В.Г. Перов. 1872 г.

Даль остался в истории науки прежде всего своим «Толковым словарем живого великорусского языка», четыре тома которого он опубликовал в 1861–1866 годах. Также в 1862 году он опубликовал «Пословицы русского народа. Сборник пословиц, поговорок, речений, присловий, чистоговорок, загадок, поверий и проч.», который содержит около 32 000 фраз. Более тысячи собранных им сказок Даль передал А.Н. Афанасьеву, а записанные им песни – П.В. Киреевскому.

Первые слова для своего словаря Даль записал в марте 1819 года, путешествуя по России, а последние слова – незадолго до своей смерти, в 1872 году. В словарь вошло 200 000 слов, а для иллюстрации их значений было использовано более 30 000 пословиц, поговорок и загадок. Основу словаря составил живой язык простонародья, прежде всего язык современного Далю крестьянства, представленный разнообразными региональными, производными и близкими по смыслу словами, а также примерами их использования. Писатель Андрея Белый утверждал: «Материалы далевского словаря открывают даль будущего: в корень слова вцеплять и любую приставку, и любую по вкусу концовку; даль словарных выводов Даля: истинный словарь есть ухо в языке, правящее пантомимой артикуляций его». Сам Даль писал в «Напутном слове» к словарю: «И вот с какою целью, в каком духе составлен этот словарь: писал его не учитель, не наставник, не тот, кто знает дело лучше других, а кто более многих над ним трудился; ученик, собиравший весь век свой по крупице то, что слышал от учителя своего, живого русского языка. Много еще надо работать, чтобы раскрыть сокровища нашего родного слова, привести их в стройный порядок и поставить полный, хороший словарь; но без подносчиков палаты не строятся; надо приложить много рук, а работа черна, невидная, некорыстная… Кажется, будущая грамматика наша должна будет пойти сим путем, то есть развить наперед законы этого словопроизводства, разумно обняв дух языка, а затем уже обратиться к рассмотрению каждой из частей речи. В деле этом такая жизненная связь, что брать для изучения и толковать отрывочно части стройного целого, не усвоив себе наперед общего взгляда, то же самое, что изучать строение тела и самую жизнь человека по раскинутым в пространстве волокнам растерзанных членов человеческого трупа». Благодаря словарю Даля были сохранены для науки тысячи диалектных словоформ, более нигде не зафиксированных. В 1880–1882 годах вышло 2‐е издание словаря, исправленное и дополненное по рукописям автора. В это издание было дополнено свыше 1500 слов и около 350 пословиц и поговорок.

В 1863 году Даль был избран почетным членом Академии наук по Отделению естественных наук. В 1868 году Далю была присуждена Константиновская золотая медаль – высшая награда Русского географического общества. В 1868 году он был избран в почетные члены Императорской академии наук по историко-филологическому отделению. В 1869 году Даль был удостоен Ломоносовской премии.

Шарль Огюстен де Сент-Бёв
(1804–1869)

Французский литературовед, литературный критик и писатель-романтик, создатель собственного исследовательского метода, который в дальнейшем был назван «биографическим», Шарль Огюстен де Сент-Бёв родился 23 декабря 1804 года в Булонь-сюр-Мер, департамент Па-де-Кале, в семье главного контролера налогового ведомства и директора городского акцизного управления, который умер незадолго до его рождения. Его мать была дочерью булонского моряка и англичанки. Шарль был определен учиться в пансион Блерио, где основное внимание уделяли гуманитарному воспитанию и наукам. В 1818 году Сент-Бёв отправился в Париж, чтобы продолжить образование по классам риторики и философии в пансионе Ландри, который в 1821 году был переименован в коллеж Бурбон. Одновременно с 1820 года Сент-Бёв посещал лекции в Коллеже Шарлемань. На выпускном конкурсе в 1822 году он получил первую премию за написанное на латинском языке стихотворение «Петр Великий посещает Сорбонну». Затем он начал изучать медицину и естественные науки, но в 1827 году бросил это занятие. В 1825 году Сент-Бёв начал сотрудничать с либеральной литературной газетой Le Globe и поместил там ряд критических статей и рецензий. Свои первые статьи он посвятил поэзии Виктора Гюго и вскоре стал членом его литературного кружка писателей-романтиков. В 1828 году он опубликовал очерк «Исторический и критический обзор французской поэзии и театра XVI века», где подчеркнул литературное новаторство романтиков и достижения поэтов группы «Плеяда», возродив интерес к их творчеству. В 1829 году Сент-Бёв издал оригинальную по жанру книгу «Жизнь, стихотворения и мысли Жозефа Делорма», а в 1834 году – роман «Сладострастница» (Volupté), где отразился его многолетний роман с женой его друга писателя Виктора Гюго Адель Гюго (Фуше) (1803–1869). С 1831 года он также публиковался в журнале «Revue des Deux Mondes». В 1840 году Сент-Бёв получил должность в библиотеке Французского института Мазарини, которую он занимал до 1848 года. В 1848–1849 годах он читал лекции в университете Льежа лекции о Рене Шатобриане. В 1858–1861 годах Сент-Бёв был профессором в Высшей нормальной школе.

Шарль Огюстен де Сент-Бёв умер 13 октября 1869 года в Париже после неудачной операции по удалению камней из мочевого пузыря. В 1845 году он был избран членом Французской академии. В 1865 году император Наполеон III сделал Сент-Бёва сенатором, где тот неизменно выступал против любых нарушений свободы слова. В том же году он был награжден орденом Почетного легиона.

Сент-Бёв был одним из самых уважаемых и влиятельных литературных критиков Франции XIX века. Он играл примерно ту же роль, какую Виссарион Белинский играл в русской литературной критике 30–40‐х годов XIX века. Самые известные из сочинений Сент-Бёва – несколько циклов его литературных портретов (1830–1840‐е годы). Сент-Бёв утверждал: «Истинный критик опережает публику, управляет общественным мнением, и если публика заблуждается, сбивается с правильного пути, критик, не теряясь, словно во время грозы, громко взывает: надо возвращаться!» По словам русского марксиста Георгия Плеханова, «литературные взгляды Сент-Бёва были во многих отношениях близки ко взглядам Белинского. Для него, как и для нашего критика, литература была выражением народного самосознания… Но Сент-Бёв не был приверженцем абсолютного идеализма; он искал последние причины литературных движений не в имманентных законах развития абсолютной идеи, а в общественных отношениях. «При каждом великом общественном и политическом перевороте, – говорил он, – изменяется и искусство, которое принадлежит к числу важнейших сторон общественной жизни; в нем тоже совершается переворот, захватывающий не внутренний его принцип, – этот принцип всегда остается неизменным, – но условия его существования, способы его выражения, его отношений к окружающим его предметам и явлениям, чувства и идеи, которые кладут на него свою печать, равно как и источники художественного вдохновения»… Став на эту точку зрения, Сент-Бёв, разумеется, вынужден был считаться с историческими условиями существования художников. Ему нужно было знать, что делалось в Греции при Эсхиле и Софокле и в каких отношениях к своему правительству и к своим согражданам находились эти трагики. Он не мог смотреть на политические события как на «мелочи». Но от этого только выигрывала его критика. Правда, он придавал преувеличенное значение личному характеру писателей и внешним обстоятельствам, их частной жизни. Это было несомненным и очень важным недостатком его критики. Но этот недостаток порожден был вовсе не тем, что Сент-Бёв «из фактов выводил свои начала и доказательства», а тем, что он выводил из фактов не всегда то, что из них следует».

Шарль Огюстен де Сент-Бёв. После 1860 г.

Сент-Бёв писал: «Моя критика как-то помимо воли обращается в психологическое исследование каждого писателя, каждого произведения… Они сами расскажут вам все о себе, они раскроются перед вами в вашем воображении. Не сомневайтесь! Ни один писатель, и в особенности поэт, ничего от вас не утаит». Он утверждал: «Если когда-либо, перепечатывая мои критические статьи и портреты, их вздумают расположить в хронологическом порядке рассматриваемых мною тем, то это будет бессмыслицей; подлинный их порядок – тот, в котором я их писал, подчиняясь своим чувствам и желаниям, – всегда в той тональности, которая соответствовала оттенкам моего настроения в каждый данный момент».

Суть биографического метода Сент-Бёва сводилась к тому, что для того, чтобы понять художника и его творение, необходимо понять его биографию. Этот метод до сих пор используется в литературоведении, но исследование никогда не сводится к использованию одного только биографического метода. Ограничения по его использованию сводятся к двум обстоятельствам. Во-первых, далеко не всегда факты биографии писателя установлены достоверно. Во-вторых, отнюдь не все факты художественного произведения могут иметь непосредственную связь с биографией его автора. Использование в исследовании одного только биографического метода неизбежно приводит к ошибкам и курьезам. При этом Сент-Бёв считал, что биография писателя, написанная литературоведом или критиком, должна быть «произведением искусства». В свою очередь, австрийский писатель Стефан Цвейг считал, что критические труды Сент-Бёва сами по себе «стали произведением искусства» Можно, конечно, понимать биографический метод максимально широко, включая в биографию писателя все книги, которые он прочел, все встречи с людьми и все впечатления от посещения тех или иных мест, все то, что влияет на сознание и подсознание писателя, включая все философские, эстетические или литературные теории. Но очевидно, что все эти факты нельзя достоверно установить, и в таком понимании биографический метод поглощает все другие методы. В узком же смысле биографический метод успешно используется в литературоведении и сегодня. Он предполагает исследование тех или иных твердо установленных фактов биографии писателя на его произведения.

В книге «Жизнь, стихотворения и мысли Жозефа Делорма» (Vie, poésies et pensées de Joseph Delorme) помещена биография никогда не существовавшего поэта Жозефа Делорма, а также стихотворения этого поэта и его мысли о французской поэзии и критике 1820‐х годов. В действительности это были мысли и стихотворения самого Сент-Бёва. Герой книги вынужден был заняться нелюбимым делом – медициной (сам Сент-Бёв начинал учиться на врача), всегда испытывал неприятности от своего гордого, независимого и неподкупного характера и умер молодым. Возможно, книга Сент-Бёва повлияла на замысел романа «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, главный герой которого, доктор Юрий Живаго, занимается медициной, но при этом пишет гениальные стихи, которые и публикуются в приложении к роману в виде будто бы оставшейся от Живаго тетради. Как отмечал Сент-Бёв, «Жозеф Делорм, не будучи полным соответствием личности автора с точки зрения биографии и жизненных обстоятельств, являл собою довольно точный портрет его духовного облика. Благодаря этой маленькой книжице г-н Сент-Бёв был причислен к поэтам-новаторам, подобно тому как прежде благодаря «Обзору» – к критикам нового направления». После публикации «Хозефа Делорма» Виктор Гюго сказал Сент-Бёву: «Вы поэт, и я жму вам руку!» Устами Жозефа Делорма Сент-Бёв так высказался о поэзии: «В поэзии есть две формы: 1) та, которая равно свойственна и ей, и прозе, а именно – грамматическая, литературная, и 2) та, которая свойственна только ей и более ей внутренне присуща, чем первая, а именно – форма ритмическая, метрическая, музыкальная. Высшая, общая форма поэзии состоит в совмещении двух предыдущих частных форм, в умении органически слить одну с другой. Однако такое соединение вовсе не всегда легко дается, и в тех случаях, когда поэту приходится пожертвовать одной из них ради другой, он, естественно, склоняется к тому, чтобы предпочесть собственно поэтическую, то есть вторую форму. Но это допустимо только до определенного предела, – особенно поначалу; а вот когда поэт уже приобретает навык и уверенно формует стих, когда он уже овладел мастерством и важнейшими правилами, мы осмелимся посоветовать ему в сложных и сомнительных случаях рискнуть нарушить правила, позволить себе предпочесть форму грубую, хотя она и менее правильна, ибо дает стиху преимущество естественности и простоты».

В 1840–1859 годах Сент-Бёв опубликовал пятитомное исследование «Пор-Ройяль» (Port-Royal). В письме своему биографу профессору Льежского университета Альфонсу Леруа он писал: «Осенью 1837 года Сент-Бёв во время своего путешествия по Швейцарии получил от Лозаннской академии приглашение прочесть в ее стенах в качестве внештатного профессора годовой курс по истории Пор-Рояля, изучением которой он к тому времени занимался уже несколько лет. Он прочитал этот курс, состоявший из 8 лекций, в 1837/38 учебном году и на его основе начал писать труд, который выходил в виде последовательно появлявшихся пяти томов (in 8°) за период с 1840 по 1859 год. Длительность интервалов между появлением в печати этих томов объясняется тем, что работу над ними прерывали другие неотложные занятия и некоторые события в литературной жизни их автора. Третье, шеститомное издание вышеназванного труда, вышедшее в 1868 году в расширенном и переработанном виде, дает немало необходимых сведений всем, кто возымеет желание ознакомиться не только с историей Пор-Рояля, но и со многими обстоятельствами духовной и литературной жизни самого г-на Сент-Бёва». Пор-Рояль – женский монастырь в Париже, принадлежавший янсенистской общине. Он служил убежищем ряда крупных педагогов, философов и юристов – приверженцев янсенизма. В 1705 году монастырь по приказу Людовика XIV был закрыт, а в 1710 году – разрушен. Сент-Бёв в «Истории Пор-Рояля» писал главным образом о литературном наследии связанных с ним деятелей.

Сент-Бёв является автором книг: «Критические статьи и литературные портреты» в 5 т. (1836–1839), «Портреты современников» в 3 т. (1846), «Беседы по понедельникам», в 15 т., (1849–1862); «Новые беседы по понедельникам» в 13 т. (1863–1872) и др.

Фридрих Вильгельм Ричль
(1806–1876)

Немецкий филолог Фридрих Вильгельм Ричль родился 6 апреля 1806 года в Гросфаргуле (Эрфуртское княжество, имперский домен Наполеона Бонапарта, после 1814 года – в Пруссии, ныне – земля Тюрингия), в семье протестантского пастора, чьи предки, представители рыцарского рода Ричль фон Хартенбах, в XVII веке эмигрировали из Богемии. Ричль учился в гимназиях в Эрфурте и Виттенберге, а с 1825 года изучал филологию в Лейпцигском университете, где был активным членом студенческого объединения «Корпус Лузатиа». Школьные учителя оценили талант Ричля и позволили ему заниматься более или менее самостоятельно, применяя лишь столько стимулов или ограничительных мер, сколько было абсолютно необходимо. В 1826 году он перешел в Университет Фридриха в Галле. Ричль защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора философии в 1829 году. В 1833 году он был назначен ординарным профессором Силезского университета Фридриха Вильгельма в Бреслау. Для формирования научных интересов Ричля определяющей стала продолжительная учебная поездка в Италию в 1836–1837 годах, во время которой он выработал целостный подход к культуре, искусству и языку древнего мира, выходящий за рамки филологии. В ходе итальянской командировки Ричль работал в библиотеках и музеях и особенно тщательно изучил амброзианский палимпсест римского комедиографа Плавта (254–184 до н. э.) в Милане. Оставшаяся часть его жизни была в основном посвящена обработке собранного в Италии материала и возникших на его основе идей. Весной 1839 года Ричль стал профессором в Рейнский университет Фридриха Вильгельма в Бонне, где преподавал классическую филологию на протяжении почти 26 лет. В 1846–1847 годах Ричль исполнял обязанности ректора Боннского университета. Он был самым популярным профессором на филологическом факультете, будучи одним из его руководителей. В 1854 году Ричль возглавил университетскую библиотеку и проявил большие организаторские способности. В том же году он был избран членом-корреспондентом Геттингенской академии наук. Ричль также руководил Боннским академическим художественным музеем до 1861 года. Высокий научный уровень его семинаров привлекал многих студентов, которые впоследствии сами стали известными учеными. В 1867 году Ричль был избран членом Академии надписей и художественной литературы, а в 1868 году – Американской академии искусств и наук.

Фридрих Вильгельм Ричль. Гравюра 1844 г.

После конфликтов с Отто Яном (1813–1869) и Фридрихом Готлибом Велкером (1784–1868), которые вошли в историю Боннского университета как «война филологов Бонна», Ричль покинул прусский Бонн в 1865 году и стал профессором в Лейпцигском университете в Королевстве Саксония. Его самым известным учеником в Бонне и Лейпциге был знаменитый философ Фридрих Ницше, академической карьере которого Ричль особенно способствовал и которому помог стать первым профессором в Базеле. Ричль преподавал в Лейпциге до 1875 года. Фридрих Вильгельм Ричль умер 9 ноября 1876 года в Лейпциге.

Его коллекция из примерно 6000 диссертаций на темы древних наук была передана в дар библиотеке Кембриджского университета в 1878 году, где она составляет Коллекцию Ричля.

Как ученый Ричль был нетерпим к неэффективности и глупости, но никогда не заявлял о своих личных притязаниях на приоритет каким-либо подлым или мелочным образом. Ричль за 8 лет подготовил «Ранние латинские памятники» (Priscae Latinitatis Monumenta Epigraphica) (1862). В этом томе в факсимильном виде, с предисловиями и указателями, были представлены латинские надписи с древнейших времен до конца Республики. Это был вводный том к Берлинскому латинскому корпусу рукописей. Ричли обратил внимание на древнейший латинский размер стиха, так называемый versus Saturnius, и ряд законов этого стиха были впервые открыты Ричлем в его работе «Колорит поэзии Сатурна» (Poesis Saturniae spicilegium) (1854). Ричли занимался главным образом изучением античной поэзии и, в частности, ранней латинской драмы. Он изучил все сохранившиеся фрагменты доцицероновских произведений на латыни и не только проанализировал, но и дополнил источники. До Ричля знакомство ученых с ранней латынью было весьма ограниченным, так что он стал ее настоящим первооткрывателем. В первую очередь Ричль занимался творчеством Плавта. Он впервые выяснил хронологию комедий Плавта и историю их дальнейшей судьбы. На основе древнейшей рукописи произведений Плавта, так называемого миланского палимпсеста, Ричль восстановил истинное имя Плавта – Titus Maccius P. (вместо прежнего M. Accius). На полях палатинских рукописей пометки «C» и «DV» постоянно повторяются. Ричль доказал, что имелись в виду Canticum (Песня) и Diverbium (Диалог), и, следовательно, в римской комедии только разговоры в размере ямба не предназначались для поющего голоса. Таким образом, стал очевиден факт, без которого невозможно понять и оценить Плавта, а именно то, что его пьесы были скорее комическими операми, чем комическими драмами. С 1842 года и до смерти Ричль редактировал журнал Rheinisches Museum für Philologie – старейший немецкий научный журнал по классической филологии.

Ричль является автором работ: «Александрийская библиотека при первых Птолемеях и сборник гомеровских поэм Писистрата, составленный по указанию платоновской школы» (Die Alexandrinischen Bibliotheken unter den ersten Ptolemäern und die Sammlung der Homerischen Gedichte durch Pisistratus nach Anleitung eines plautischen Scholions) (1838), «К истории латинского алфавита» (Zur Geschichte des lateinischen Alphabets) (1869), «Филологические брошюры» в пяти томах (Opuscula philologica) (1867–1879), и др.

Степан Петрович Шевырёв
(1806–1864)

Русский литературный критик, историк литературы, поэт, общественный деятель славянофильских убеждений, Степан Петрович Шевырёв родился 18 (30) октября 1806 года в Саратове в семье саратовского губернского предводителя дворянства надворного советника Петра Сергеевича Шевырёва, который, по словам Степана Петровича, «пользовался всеобщим уважением саратовского дворянства и купечества за свою справедливость и бескорыстие». Мать, Екатерина Степановна, по словам сына, «представляла образец семейных добродетелей». Он получил домашнее образование, уже в детстве владел церковнославянским, французским и немецким языками, затем учился в Московском университетском благородном пансионе (1818–1822), который окончил с золотой медалью. В дальнейшем Шевырёв служил в Московском архиве Коллегии иностранных дел и входил в «литературно-философский кружок любомудров». Он участвовал в организации и издании литературного журнала «любомудров» «Московский вестник» (1827–1830). В 1824–1848 годах Шевырёв написал основную часть своих стихотворений, в которых был романтиком и ратовал за «поэзию мысли». В 1829–1832 годах он был домашним учителем сына княгини З.А. Волконской (1789–1862) и жил с ним в Швейцарии и Италии, где изучал историю искусства и архитектуры. В 1831 году Шевырёв писал в дневнике, что русские должны «воплотить философию, скелет, приготовленный немцами, в живое тело истории. Кому, как не русским, преимущественно должно заниматься историей и избрать во всем методу историческую? Русские, как последние, имеют опыт всех народов». По возвращении в Россию Степан Петрович защитил диссертацию «Дант и его век» (1833) и адъюнкт-профессором читал курс по истории российской словесности в Московском университете с января 1834 года. В 1836 году он был удостоен степени доктора философии за книгу «Теория поэзии в историческом ее развитии у древних и новых народов» (1836) и в 1837 году стал профессором Московского университета. В 1835–1837 годах Шевырёв был ведущим критиком журнала «Московский наблюдатель», где в 1835 году поместил нашумевшую статью «Словесность и торговля», в которой выступил против коммерческой литературы. Степан Петрович утверждал: «Мы провидим благое начало всего этого и желаем идти навстречу поколению мыслящему; желаем противодействовать преобладающему духу торговли в нашей литературе и всем злоупотреблениям, от него проистекающим, желаем доказать на деле, что может у нас существовать критика непроизвольная, благонамеренная, честная, и тем содействовать несколько к утверждению национального взгляда на произведения словесности, как нашей, так и иноземной. Вот цель, которую мы себе предназначили: если не исполнение, то, по крайней мере, эта цель оправдает наше предприятие перед лицом публики и будет постоянным вдохновением наших трудов, если бы они не имели никакой иной награды, кроме доброго о нас мнения». В 1838–1840 годах Шевырёв был в Европе, слушал лекции, работал в библиотеках, удостоился степени доктора философии Парижского университета, был избран членом художественного общества в Афинах и филологического общества в Аграме (Загребе). По возвращении в Россию он стал старшим профессором русской словесности и был утвержден деканом философского факультета (1847–1855). В 1846 году Степан Петрович был произведен в статские советники. Он был одним из авторов теории официальной «народности». В 1852 году Шевырёв был избран ординарным академиком Петербургской академии наук по отделению русского языка и словесности. В 1844 году он стал членом Московского художественного общества, а в 1848 году – доктором Королевского Пражского университета. Шевырёв был близким другом Гоголя и после его смерти в 1852 года занялся разбором материалов гоголевского архива и изданием его сочинений. К 100‐летию Московского университета Шевырёв выпустил «Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского университета» (ч. I–II, 1855).

С.П. Шевырёв. Середина XIX в

В 1857 году на заседании совета Московского художественного общества его председатель граф В.А. Бобринский (1804–1874) обрушился на крепостное право и на порядки времен царствования Николая I. Шевырёв стал горячо заступаться за все русское. Между ними возникла ссора, переросшая в потасовку. И.С. Тургенев в письме А.И. Герцену так описал происшедшее: «…возникли споры (как это водится в Москве) о славянофильстве, о статье Аксакова о богатырях, а наконец, и о речи Роберта Пиля, за которую упомянутый граф вздумал заступаться. – «После этого Вы не патриот», – заметил профессор. На эти слова граф с изумительной находчивостью и совершенным à propos возразил: «А ты, сукин сын, женат на выблядке!» – «А ты сам происходишь от выблядка», – в свою очередь заметил профессор и бац графа в рожу… Вот тебе, милый Герцен, подробное – и во всех своих подробностях точное описание этой знаменитой драки, от которой по всей Москве стон стоял стоном». У Шевырёва было сломано ребро. Наказали обоих. Шевырёв, признанный виновником потасовки, был уволен со службы и выслан из Москвы, Бобринский был сослан в свое имение с запрещением появляться в столицах.

В 1860 году, закончив издание 3‐й и 4‐й частей своей «Истории словесности», Шевырёв уехал в Париж. Он читал публичные лекции по российской словесности во Флоренции и Париже в 1861–1862 годах. Степан Петрович Шевырёв скончался в Париже 8 (20) мая 1864 года от воспаления легких, но похоронен был в Москве на Ваганьковском кладбище. Шевырёв был награжден орденом Св. Анны 2‐й степени с короной и орденом Св. Владимира 4‐й степени, а также знаком отличия беспорочной службы за 20 лет.

Главным трудом Шевырёва стала «История русской словесности» в четырех томах (1846–1860). Он утверждал: «Пора нам перестать думать, что наука, искусство и все блага жизни общественной должны быть только достоянием привилегированных сословий. Пора тому сословию, которое прибрело эти сокровища в свою собственность, подумать о том, как бы поделиться ими как можно щедрее с теми, которые еще их не вкушали. От литературы нашей мы вправе ожидать теперь таких произведений, которые обнимали бы как можно обширнее всю жизнь нашу, роднили бы все сословия в одном общем чувстве изящного и представляли бы пищу человеческую, доступную для всех. Такая общедоступность есть, конечно, первое условие совершенства всякого современного словесного произведения. Но достигнуть его невозможно, не изучив предварительно всего того, что словесность русская в своем историческом развитии предлагает. И здесь всего очевиднее связь нашего труда с современною потребностью. Только тот вполне может удовлетворить словом в настоящую минуту русскому на роду, кто, будучи одарен от природы призванием писателя, возобновит в душе своей все сильнейшие минуты жизни русского народа и отзовется на них живым чувством сердца и сознанием ума». Шевырёв также написал «Историю поэзии» в двух томах (1835–1892). Он утверждал: «Греция представила нам образцы поэзии, потом теорию, отсюда не ясно ли следует, что и в науке знание образцов история поэзии должна предшествовать ее теории; что настоящая теория может быть создана только вследствие исторического изучения поэзии, которому мы можем предпослать предчувствие теории в том же роде, как мы нашли оное в поэтических мифах Греции. Как было на деле, так должно быть и в науке».

Виссарион Григорьевич Белинский
(1811–1848)

Русский литературный критик Виссарион Григорьевич Белинский родился 30 мая (11 июня) 1811 года в семье военного врача Григория Никифоровича Белынского в крепости Свеаборг (Великое княжество Финляндское), который с 1816 года служил уездным врачом в Чембаре (Пензенская губерния), где в 1830 году дослужился до коллежского асессора, что дало ему потомственное дворянство. Мать Виссариона, Мария Ивановна, в девичестве Иванова, была дочерью шкипера и происходила из бедной дворянской семьи. Выучившись чтению и письму у домашней учительницы, а латыни – от отца, Виссарион был отдан в Чембарское уездное училище, а в 1825 году перешел в Пензенскую губернскую гимназию, где проучился только три с половиной года, не окончив четвертого класса. Тем не менее он решил поступать в Московский университет и успешно осуществил это намерение в 1829 году, при поступлении изменив фамилию Белынский на Белинский. Виссарион был принят на словесное отделение философского факультета Московского университета на казенный кошт. В начале 1830‐х годов он заболел туберкулезом легких, который в конце концов и свел его в могилу. Белинский написал трагедию «Дмитрий Калинин» в стиле «Разбойников» Фридриха Шиллера с тирадами против крепостного права. Трагедия не прошла цензуру, состоявшую из университетских профессоров. В сентябре 1832 года Белинский был уволен из университета «по слабости здоровья и безуспешности в науках». В этом году он почти четыре месяца провел в больнице. В дальнейшем Белинский существовал за счет уроков и переводов иностранных авторов. Он также начал писать для журналов «Телескоп» и «Московский наблюдатель». Виссарион Григорьевич посещал философский кружок Николая Станкевича, где познакомился с диалектической системой Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, особенно ему близкой, и с философией Канта, Фихте и Шеллинга. У Станкевича он подружился с Александром Герценом и Николаем Огаревым. Особенно близка ему была гегелевская мысль о том, что «все действительное разумно». Белинский исповедовал теорию «примирения с действительностью», но в 1840 году от нее отказался и стал приверженцем социалистических идей. В кружке Станкевича большой популярностью пользовался будущий теоретик анархизма Михаил Бакунин. Белинский писал ему: «Ты показал мне, что мышление есть нечто целое, что в нем все выходит из одного общего лона, которое есть Бог, сам себя открывающий в творении».

В.Г. Белинский. Рисунок К. Горбунова. 1843 г.

Закрытие «Телескопа» в 1836 году оставило Белинского почти без средств к существованию. Изданная им 1837 года «Русская грамматика» не имела никакого успеха у читателей и практически не принесла дохода. В том же году у Белинского был диагностирован сифилис, лечение от которого также требовало средств и усугубляло течение туберкулеза. Ему приходилось принимать помощь от друзей. В 1838–1839 годах Белинский активно сотрудничал с «Московским наблюдателем», но журнал был закрыт. Но положение спасло то, что он был приглашен возглавить отдел критики петербургского журнала «Отечественные записки». Здесь его критика из литературного стала общественно-политическим явлением. В спорах 30–40‐х годов XIX века Белинский был убежденным западником и резко критиковал славянофилов. Белинский утверждал: «Свобода творчества легко согласуется со служением современности; для этого не нужно принуждать себя писать на темы, насиловать фантазию; для этого нужно только быть гражданином, сыном своего общества и своей эпохи, усвоить себе его интересы, слить свои стремления с его стремлениями; для этого нужна симпатия, любовь, здоровое практическое чувство истины, которое не отделяет убеждения от дела, сочинения от жизни». Такой Белинский видел реалистическую литературу.

Но здоровье Белинского продолжало ухудшаться. В 1846 году критик вынужден был оставить работу в «Отечественных записках» из-за разногласий с издателем Андреем Краевским и отправиться лечить туберкулез на юг России. Там ему стало легче. Белинский начал публиковаться в некрасовском «Современнике». В первых книгах «Современника» за 1848 год был напечатан ряд статей и рецензий критика, из которых две представляли собой обширный обзор русской литературы за 1847 год. Состояние здоровья критика опять ухудшилось, и он уехал лечиться за границу в Германию и Францию, где пробыл с мая по ноябрь 1847 года. Лечить туберкулез тогда не умели, но состояние критика немного улучшилось, и Белинский вернулся в Петербург. Однако весной 1848 года его состояние стало безнадежным. Усилились боли в груди, Белинского мучили почти непрерывные кашель и головокружение. Виссарион Григорьевич Белинский умер 26 мая (7 июня) 1848 года в Петербурге от туберкулеза.

Белинский разработал теорию реализма. За полемическую страстность в критических статьях Белинского с легкой руки Николая Станкевича прозвали «неистовым Виссарионом». Свою первую серьезную статью «Литературные мечтания. Элегия в прозе» Белинский опубликовал в издававшейся при «Телескопе» газете «Молва» в сентябре 1834 года. Начинающий критик пытался доказать, что в России нет литературы и что только Гавриил Державин, Иван Крылов, Александр Пушкин и Александр Грибоедов могут считаться истинно народными писателями. Также он восторженно отзывался о новом авторе, Николае Гоголе, которого считал в чем-то талантливее Пушкина. В дальнейшем к числу этих писателей, составивших «золотой век» русской литературы, Белинский добавил Лермонтова. О Пушкине он писал: «Пушкин был по преимуществу поэт, художник, и больше ничем не мог быть по своей натуре. Он дал нам поэзию как искусство, как художество… Придет время, когда он будет в России поэтом классическим, по творениям которого будут образовывать и развивать не только эстетическое, но и нравственное чувство». Критик высоко оценивал как поэзию Лермонтова, так и его роман «Герой нашего времени». Белинский так характеризовал лермонтовского Печорина: «Этот человек не равнодушно, не апатично несет свое страдание: бешено гоняется он за жизнью, ища ее повсюду; горько обвиняет он себя в своих заблуждениях. В нем неумолчно раздаются внутренние вопросы, тревожат его, мучат, и он в рефлексии ищет их разрешения…» Критик успел отозваться на ранние произведения Федора Достоевского и Ивана Тургенева и предрек обоим большое будущее в русской литературе, хотя в конце жизни оценивал произведения Тургенева более сдержанно. Также Белинский высоко оценил творчество начинающих Гончарова и Некрасова. Источник прогресса критик видел в развитии человеческого сознания. На будущее русской литературы он смотрел с оптимизмом: «Посмотрите, как новое поколение, разочаровавшись в гениальности и бессмертии наших литературных произведений, вместо того чтобы выдавать в свет недозрелые творения, с жадностью предается изучению наук и черпает живую воду просвещения в самом источнике. Век ребячества проходит, видимо, – и дай бог, чтобы он прошел скорее». Свою цель как критика Белинский видел в том, чтобы научить читающую публику отличать хорошую литературу от плохой, воспитывать у читателей литературный вкус.

Белинский жестко критиковал книги любимого им Гоголя за книгу «Выбранные места из переписки с друзьями». 15 июля 1847 года критик писал писателю: «…Вы не заметили, что Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое по возможности их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны…, где… нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей». Это письмо было впервые опубликовано в России только после ослабления цензуры после революции 1905 года.

Белинский верил в светлое будущее России. 8 марта 1847 года он писал своему другу литератору Василию Боткину: «Русская личность пока – эмбрион, но сколько широты и силы в натуре этого эмбриона, как душна и страшна ей всякая ограниченность и узкость! Она боится их, не терпит их больше всего, – и хорошо, по моему мнению, делает, довольствуясь пока ничем, вместо того чтобы закабалиться в какую-нибудь дрянную односторонность. А что мы всеобъемлющи потому, что нам нечего делать, – чем больше об этом думаю, тем больше сознаю и убеждаюсь, что это ложь… мало ли других народов, ничего не делающих, и все-таки бедных замечательными личностями».

Наиболее значительными статьями и циклами статей Белинского являются: «О русской повести и повестях г. Гоголя («Арабески» и «Миргород»)» (1835), «Ничто о ничем» (1835), «Стихотворения В. Бенедиктова» (1835), «Гамлет. Драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета» (1838), «Сочинения в стихах и прозе Д. Давыдова» (1840), «Герой нашего времени». Соч. М. Лермонтова» (1840), «Русская литература в 1840 году» (1841), «Стихотворения М. Лермонтова» (1841), «Статьи о народной поэзии» (1841), «Похождения Чичикова, или Мертвые души» (1842), «Русская литература в 1841 году» (1842), «Русская литература в 1842 году» (1843), «Русская литература в 1845 году» (1846), «Взгляд на русскую литературу 1846 года» (1846), «Николай Алексеевич Полевой» (1846), «Взгляд на русскую литературу 1847 года» (1848).

Павел Васильевич Анненков
(1812–1887)

Русский литературный критик, историк литературы и мемуарист Павел Васильевич Анненков родился 19 июня (1 июля) 1812 года в Москве. Его отец, надворный советник Василий Александрович Анненков (1776–1829), и мать, Агриппина Федоровна Стрекалова, были потомственными дворянами, богатыми помещиками. Их симбирское поместье находилось в селе Чирикове, где Павел получил домашнее образование. Затем он поступил в Петербургский горный институт, однако быстро оставил учебу. В 1833 году Анненков устроился на службу в министерство финансов, но и там не задержался, после чего стал «бесчиновым неслужащим дворянином». Он поступил вольнослушателем на историко-филологический факультет Петербургского университета и завел знакомство в литературных кругах. Анненков сблизился с Н.В. Гоголем и В.Г. Белинским. В 1840–1843 годах он посетил Германию, Францию, Австрию, Швейцарию, Англию, Данию, Шотландию, а также Ирландию. Свои европейские впечатления Павел Васильевич отразил в цикле «Письма из-за границы». В Риме он под диктовку Гоголя переписывал «Мертвые души». В 1843 году Анненков познакомился с И.С. Тургеневым, и их дружба продолжалась до самой смерти Ивана Сергеевича. Зимой 1846 года Анненков вновь уехал в Европу. Павел Васильевич наблюдал в Париже революционные события 1848 года, отразившиеся в его «Парижских письмах». Вернувшись в октябре 1848 года в Россию, Анненков поселился в своем симбирском имении. Тем временем его брат Иван Васильевич 1814–1887), генерал-адъютант, генерал от кавалерии, а в то время полковник и флигель-адъютант, получил от Натальи Гончаровой и Петра Ланского, с которыми дружил и служил в одном полку, рукописи Пушкина. Согласно контракту, заключенному между Натальей Николаевной и Иваном Анненковым, ему передавалось право на издание сочинений поэта. Практическим осуществлением этого проекта занялся Павел Васильевич. Он вспоминал: «В это время (зимой 1849/50 г. – Б.С.) Ланская, по первому мужу Пушкина, делами которой по дружбе к семейству занимался брат Иван, пришла к мысли издать вновь сочинения Пушкина… Она обратилась ко мне за советом и прислала на дом два сундука его бумаг. При первом взгляде на бумаги я увидал, какие сокровища еще в них таятся, но мысль о приятии на себя труда издания мне тогда и в голову не приходила. Я только сообщил Ланской план, по которому, казалось мне, должно быть предпринято издание…» Анненков вел обширную переписку, искал людей, знавших поэта лично, встречался с ними, записывал устные рассказы, редактировал полученные рукописи. В одном из писем он признавался: «Биография Пушкина есть, может быть, единственный литературный труд, в котором гораздо более разъездов и визитов, чем занятий и кабинетного сидения». Павел Васильевич хотел, чтобы биография великого поэта была основана на «местной правде», «на истине и неопровержимых фактах». Анненков также внимательно изучил периодику пушкинского времени. И главное, биограф разобрал и изучил пушкинские рукописи и письма. Анненков подготовил к печати рабочие тетради поэта, заметки автобиографического характера, наброски и черновики произведений, рисунки, фрагменты статей, зарисовки. Конечно, на работу биографа Пушкина влияла как цензура, так и необходимость избегать многих деликатных тем, так как были еще живы многие современники Пушкина, которых они непосредственно затрагивали. По свидетельству Ивана Васильевича, Павлу Васильевичу приходилось распределять всю информацию на две группы – «для сведения» и «для печати». Поэтому, например, обстоятельства, приведшие к роковой дуэли Пушкина, были изложены без какой-либо конкретики: «Раздраженный упорством клеветы, Пушкин не сохранил рассудительности и хладнокровия, нужных для предоставления ее собственному позору. В праздной и неблагородной насмешке он видел мнение света, а мнение света было в его глазах делом первой важности. Энергия, неутомимость и сосредоточенный в себе гнев, с какими выступил он против первых легкомысленных проявлений злоречия, уже предвещали неминуемую катастрофу. С ходом всего дела Пушкин воспламенялся все более и наконец, ослепленный гневом и негодованием, сделался жертвой столько же чужого легкомыслия, сколько и своего огненного, неукротимого характера». В 1855 году Анненков издал большой труд «Материалы к биографии Александра Сергеевича Пушкина», а в 1855–1857 годах – собрание сочинений Пушкина в 7 томах, первое более или менее полное. Эти издания были тепло встречены как критикой, так и читающей публикой. В 1857 году Анненков опубликовал в «Русском вестнике» «Биографию Н.В. Станкевича», а в петербургском журнале «Библиотека для чтения» – статью «Н.В. Гоголь в Риме летом 1841 г.», в которой воспроизвел подробности своей встречи с писателем в Италии. В дальнейшем появился еще целый ряд мемуарных очерков. В 1859 году Анненков вошел в состав учредителей Литературного фонда – организации, оказывавшей помощь нуждающимся литератором и членам их семей. В 1870‐х и 1880‐х годах он с семьей почти постоянно находился в Европе. В 1874 году Анненков издал книгу «Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху» Павел Васильевич Анненков умер 8 (20) марта 1887 года в Дрездене, где и был похоронен.

П.В. Анненков. Около 1887 г.

В «Материалы к биографии Александра Сергеевича Пушкина» Анненков писал: «Будем говорить только о произведениях стихотворной формы. Каждое из них, кроме своего художнического значения, имело еще и другой голос в то время. За мощными стихами их, достигшими некрушимой, будто сквозь огонь проведенной формы, за образами их, доведенными до отчетливости исполнения, перерождавшей их в совершенно живые явления, слышалось такое обилие творческой неистощимой силы, что они казались скорее начатками богатой деятельности, чем окончанием ее. Являясь как последнее слово поэта, как предел, за который он уже не перейдет, все эти создания опровергали собственными качествами характер, сообщенный им неожиданной и преждевременной смертью. Но будем довольны и тем, что сделано Пушкиным. Как дуб, предназначенный на долгое существование, Пушкин вначале развивался тихо, раскидывая ветви с каждым годом все шире и шире. В зачатках его уже можно было видеть все признаки медленного возрастания, какое бывает уделом мощных организаций. Эфемерное поэтическое существование, скоро выбегающее для изумленных глаз и скоро пропадающее от них, начинается и кончается несколькими произведениями одинакового значения и равного достоинства, но Пушкин начинал тяжело. Корни его поэзии постепенно, медленно и глубоко проникали в глубь жизни и души человеческой. Он и в последнее время еще далеко не достиг предела, какой положен был собственной его природой, и по оставшимся начаткам легко видеть обширные размеры, какие мог бы он принять впоследствии. Обозревая всю деятельность его вполне, невольно приходишь к заключению, что мы имеем только приготовление Пушкина к последнему фазису развития его, который должен был и определить все значение его, и довершить весь его образ, но повторяем слова наши: будем довольны и тем, что нам осталось от него».

Федор Иванович Буслаев
(1818–1897)

Русский лингвист, фольклорист, историк литературы и искусства Федор Иванович Буслаев был главой русской мифологической школы. Своими книгами «О преподавании отечественного языка» (1844) и «Опыт исторической грамматики русского языка» (1858) он заложил основы русской лингвистики. Буслаев также положил начало научному изучению русской народной словесности. Он принадлежал к сословию обер-офицерских детей и родился 13/25 апреля 1818 года в Керенске Пензенской губернии в семье секретаря земского суда, который умер, когда сыну было четыре года. В 1828 году после годичного обучения в приготовительном пансионе Буслаев поступил в Пензенскую гимназию, которую окончил в 1833 году, затем год занимался латинским и греческим языками, чтобы в 1834 году поступить на словесное отделение философского факультета Московского университета на казенный кошт. После окончания в 1838 году университета он поступил учителем русского языка во 2‐ю Московскую гимназию. Еще в студенческие годы Федор Иванович стал полиглотом. В университете он овладел немецким, французским, итальянским, испанским, древнееврейским, санскритом, польским, болгарским и другими языками. Буслаев давал частные уроки в некоторых знатных семьях и благодаря этому уже через год уехал за границу домашнего учителя в семье графа Сергея Григорьевича Строганова. Он жил в Италии и Германии, изучал археологию и историю европейского искусства, труды по языковедению и фольклору Вильгельма Гумбольдта и братьев Гримм. После возвращения в Россию Буслаев служил в 1841–1847 годах в 3‐й Московской гимназии, оставаясь домашним учителем у Строгановых. В 1843 году он сдал магистерский экзамен, а в 1844 году опубликовал двухтомное сочинение «О преподавании отечественного языка». В 1848 году ученый защитил магистерскую диссертацию «О влиянии христианства на славянский язык. Опыт истории языка по Остромирову евангелию». В том же году он стал адъюнктом по кафедре русского языка и словесности Московского университета, читал лекции по сравнительной грамматике и истории церковнославянского и русского языков. С конца 1850 года Буслаев стал экстраординарным профессором. В 1859 году в чине статского советника он начал исполнять должность ординарного профессора, а в 1862 году был утвержден ординарным профессором. В 1859–1861 годах Буслаев преподавал русский язык и литературу детям царской семьи в Петербурге. В 1861 году ему без защиты диссертации была присуждена степень доктора русской словесности. В 1861–1881 годах Федор Иванович возглавлял кафедру русской словесности историко-филологического факультета. В 1868 году он был произведен в действительные статские советники, а в 1877 году – в тайные советники. В 1852 году Буслаев был избран членом-корреспондентом, а в 1860 году – действительным членом Академии наук. В 1873 году ученый был удостоен звания заслуженного профессора Московского университета, а в 1882 году стал почетным членом Московского университета. В 1874 году во время пребывания в Париже Буслаев был избран членом Парижского лингвистического общества, а в 1889 году был удостоен степени доктора теории и истории искусств. В 1874–1877 годах Буслаев был председателем Общества любителей российской словесности. В 1860–1870‐е годы Буслаев побывал в Чехии, Германии, Италии, Франции, Швейцарии, где изучал историю искусства. По материалам этих поездок он опубликовал статью «Общие понятия о русской иконописи» (1866) и ряд других работ по истории живописи. В 1879–1880 годах Буслаев читал на Московских высших женских курсах лекции по истории древнехристианского искусства. В конце 1880‐х годов у Буслаева ухудшилось зрение, и свои мемуары он вынужден был диктовать.

Ф.И. Буслаев. Около 1870 г.

Федор Иванович Буслаев скончался 31 июля (12 августа) 1897 года в селе Люблино под Москвой. Его вдова Людмила Яковлевна, урожденная Тронова, преподнесла его личную библиотеку в дар Императорскому Московскому университету. Она до сих пор хранится в Отделе редких книг и рукописей Научной библиотеки МГУ имени М.В. Ломоносова и насчитывает около 1430 томов по истории искусства (византийского, древнерусского, итальянского), по западноевропейской литературе, а также старопечатные книги XVI–XVII веков и рукописи.

Буслаев был приверженцем сравнительно-исторического метода. В 1858 году он опубликовал учебное пособие «Опыт исторической грамматики русского языка», а в 1863 году переиздал эту книгу под названием «Историческая грамматика русского языка». Это был первый труд по русской исторической грамматики. Под исторической грамматикой Буслаев понимал сведения не только о грамматической системе, но и обо всех основных подсистемах языка в их историческом развитии. В центре научных интересов Буслаева находились изучение диалектов и связь истории языка с историей страны. Буслаев рассмотрел звуковую систему русского языка в его развитии, морфологические и синтаксические изменения с древности и до середины XIX века. Ученый обращал внимание на экспрессивную, образную сторону языка. Он развивал учение о разграничении морфологических и синтаксических признаков частей речи и отождествлял логические и грамматические категории, трактуя синтаксис как воплощение логической структуры. Предложенная Буслаевым классификация второстепенных членов предложения и типов придаточных предложений используется и сегодня. Также используется до сих пор введенная им классификация трех типов сочинительной связи: присоединительный, противительный и разделительный. Буслаев полагал, что язык науки должен быть понятен широкой аудитории. Как вспоминал профессор Казанского университета Евгений Федорович Будде, «обнаруживши всю несостоятельность построения русской грамматики по образцу грамматики мертвых классических языков, Буслаев вдохнул живую душу в преподавание и преподавателей русского языка; он дал нам грамматику современного нам русского языка, а не чужого. Посмотрим, как отразилось это в дальнейших учебниках по русскому языку. Всякому известно, что одним из трудных и непонятных вопросов современного нам русского языка является вопрос о разделении имен существительных на склонения. Причина запутанности этого вопроса заключается именно в схоластическом намерении составителей учебников, различных грамматистов подделать русское склонение под шаблон склонений в мертвых языках, а Буслаев попробовал обойтись только средствами русского языка и сближением его со старославянским, влияние которого на книжный русский язык было выяснено им с достаточной ясностью. Отсюда получается в изложении этого вопроса Буслаевым простота и ясность, и после него появился целый ряд учебников, которые и до сих пор единственным основанием для деления имен существительных на склонения в русском языке признают те основания, находящиеся в самом русском языке нашего времени, которые признаны и Буслаевым».

В труде «Исторические очерки русской народной словесности и искусства» (в 2 т., 1861) Буслаев рассматривал произведения фольклора как «осколки древних мифов». Он разделял взгляды сторонников миграционной теории, объяснявшей сходство фольклорных сюжетов и эпизодов у разных народов заимствованием, в противоположность сторонникам параллельного развития сходных культурных явлений. Буслаев полагал вероятным заимствования сюжетов и мотивов европейского фольклора с Востока. Начиная с 1870‐х годов интересы ученого были сосредоточены в основном на изучение иконографии, стенной живописи, книжного орнамента и других видов древнерусского искусства. Буслаев сопоставлял русское средневековое искусство с византийским и западноевропейским. Он написал двухтомный «Русский лицевой апокалипсис. Свод изображений из лицевых апокалипсисов по русским рукописям с XVI века по XIX» (1884), где проследил связь между памятниками искусства, литературы и фольклора.

Кроме того, Буслаев является автором книг: «Русская поэзия XVII в.» (1852), «Русские пословицы и поговорки» (1854), «Исторические очерки русской народной словесности и искусства» в 2 т. (1861), «Историческая хрестоматия церковнославянского и древнерусского языков» (1861), «Испанский народный эпос о Сиде» (1864), «Общие понятия о русской иконописи» (1866), «Задачи современной эстетической критики» (1868), «Бес. К истории московских нравов XVIII в.» (1881), «Учебник русской грамматики, сближенной с церковнославянскою, с приложением образцов грамматического разбора» (1874), «История русской литературы» (1876); «М.П. Погодин как профессор» (1876), «И.М. Снегирев. 1793–1868», «Мои воспоминания» (1897), «Русский быт и предания» (1897) и др.

Август Шлейхер
(1821–1868)

Немецкий лингвист, один из основоположников сравнительного языкознания, Август Шлейхер родился 19 февраля 1821 года в Майнингене, герцогство Саксен-Мейнинген, в семье врача Иоганна Готлиба Шлейхера (1793–1864). В 1837 году он поступил в гимназию в Кобурге, где изучал латинский, греческий и иврит. Шлейхер также самостоятельно занимался китайским языком и санскритом. В 1842 году он поступил на богословский факультет Лейпцигского университета, где также изучил арабский язык. Но уже после первого семестра Шлейхер перешел в Тюбингенский университет. В 1843 году Август перешел на философский факультет Рейнского университета в Бонне, где изучал классическую и германскую филологию, а также арабский язык и санскрит.

В 1846 году Шлейхер получил степень доктора за работу о произведениях римского грамматика Марка Теренция Варрона и стал доцентом Боннского университета по специальности «сравнительная лингвистика», но вскоре уехал путешествовать по Европе в качества корреспондента немецких газет. Он посетил Францию, Бельгию, а зимой 1848–1849 гг. он отправился в Прагу изучать чешский язык. В 1849 году Шлейхер вернулся в Бонн.

В 1848 году он закончил свою первую большую работу «К сравнительной истории языков» (Zur vergleichenden Sprachengeschichte) – первую часть «Сравнительных лингвистических исследований» (Sprachvergleichende Untersuchungen). Он стремился приблизить языкознание по точности и строгости метода к естественным наукам, в чем сказалось его давнее увлечение ботаникой. В первой части обзор одного фонетического явления (так называемого «зетацизма», то есть одного из видов палатализации согласных) в разных не только родственных, но и неродственных языках (в греческом, санскрите, авестийском, древнеперсидском, латинском, готском, литовском, пракрите, пали, романских и германских языках, кельтском, латышском, славянских, семитических, маньчжурском, мадьярском, монгольском, тибетском и китайском). Во второй части, вышедшей в 1850 году, «Языки Европы в сравнительном обозрении» (Die Sprachen Europas im systematischer Übersicht), Шлейхер дал обзор языков Европы (в том числе и неиндоевропейских) с характеристикой их морфологических и семасиологических особенностей. Весной 1850 года он был приглашен в немецкий пражский университет на кафедру классической филологии. В 1852 году Шлейхер перешел на кафедру санскрита и сравнительного языкознания, объявив чисто лингвистические курсы (древне- и средневерхненемецкий, балто-славянские языки). В Праге он стал совершенно свободно говорить и писать по-чешски и усовершенствовался в других славянских языках. В 1852 году Шлейхер издал книгу Formenlehre der kirchenslaw. Sprache, erklärend und vergleichend dargestellt («Учение о формах церковнославянского языка, представленных в объяснительной и сравнительной форме»). Здесь была дана сравнительно-грамматическая храктеристика старославянской морфологии. В том же 1852 году в Литве Шлейхер овладел литовским языком и принялся записывать литовские песни, сказки, загадки и другие произведения народной словесности. В 1855–1857 годах Шлейхер издал в двух томах «Справочник по литовскому языку» (Handbuch der litauischen Sprache). В 1857 году ученый переехал из Праги в Йену. С 1858 года Шлейхер являлся иностранным членом-корреспондентом Российской Академии наук. В 1860 году Шлейхер издал книгу «Немецкий язык» (Die deutsche Sprache), включавшую в себя и популярное изложение теории сравнительного языкознания. Лекции Шлейхера были одними из наиболее посещаемых в Йенском университете. В 1861 году на основе его лекций был издан «Сборник сравнений. Грамматика индоевропейских языков» (Compendium der vergleich. Grammatik der indogermanischen Sprachen). Здесь Шлейхер впервые произвел реконструкцию грамматических форм индоевропейского праязыка. Он писал: «В данной работе предпринята попытка представить предполагаемый индоевропейский исходный язык наряду с реально существующими производными языками. Помимо преимуществ, предлагаемых таким планом, поскольку он непосредственно представляет перед глазами изучающего окончательные результаты исследования в более конкретной форме и тем самым облегчает его понимание природы конкретных индоевропейских языков, я думаю, что он приобрел еще одно, не менее важное значение, а именно то, что он показывает необоснованность предположения о том, что неиндийские индоевропейские языки произошли от древнеиндийских (санскрит)». Последним крупным трудом Шлейхера стала «Индогерманская хрестоматия» (Indogermanische Chrestomathie), содержавшая ряд текстов на главных индоевропейских языках и глоссариев к ним. Хрестоматия была составлена при участии ряда его учеников и должна была служить пособием для начинающих лингвистов, практически изучающих индоевропейские языки. Август Шлейхер умер от туберкулеза легких 6 декабря 1868 года в Йене, герцогство Саксен-Веймар-Эйзенах.

Август Шлейхер. Середина XIX в.

Шлейхер полагал, что чем дальше носители индоевропейских диалектов отошли от первоначальной индоевропейской прародины, которую он помещал в Среднюю Азию, тем большему распаду подвергся языковой организм. Индоевропейцы, ушедшие с прародины южным путем, дали начало языкам греческому, латинскому (который претерпел больше изменений и потому беднее греческого), кельтскому (хотя, дойдя до Атлантического побережья, кельты почти утратили древние флексии). Индоевропейцы, ушедшие северным путем, дали начало славянам (в языке которых еще сохраняются старые падежные и глагольные флексии) и литовцам (где также сохраняется богатое склонение), дальше на запад ушли предки германцев. Шлейхер считал, что чем западнее расположен германский язык, тем меньше у него сохранилось старых форм, в частности, английский язык совсем утратил падежи. Шлейхер относил языкознание к естественным наукам, считая язык таким же организмом, как растение или животное, и считал применимой к лингвистике теорию происхождения видов Дарвина. Он утверждал: «По мере развития человека развивался и его язык… даже самый простой язык является продуктом постепенного роста: все высшие формы языка произошли от более простых… Язык приходит в упадок как по звучанию, так и по форме». Ученый полагал: «Предположить, что существует один оригинальный универсальный язык, невозможно; существует довольно много оригинальных языков: это определенный результат, полученный сравнительной обработкой языков мира, которые существовали до сих пор. Поскольку языки постоянно вымирают, в то время как новые практически не возникают, первоначально языков должно было быть намного больше, чем в настоящее время. Следовательно, число оригинальных языков было намного больше, чем предполагалось на основании все еще существующих языков». Шлейхер разработал метод реконструкции праязыков и впервые четко сформулировал концепцию родословного древа, заимствованную из биологической систематики. Согласно концепции генеалогического древа, языки и языковые группы могут дробиться и расходиться, но не могут скрещиваться между собой; такой подход в целом сохраняется и в современной лингвистике. Согласно Шлейхеру, язык есть мышление, выраженное звуками. Сверхзадача языка – создать звуковой образ представлений, понятий и возникающих отношений между ними.

Александр Николаевич Афанасьев
(1826–1871)

Русский собиратель фольклора, литературовед, исследователь духовной культуры славянских народов Александр Николаевич Афанасьев прославился своим сборником русских народных сказок. Он родился 12/24 июля 1826 года в Богучаре Воронежской губернии в семье титулярного советника Николая Ивановича Афанасьева и его жены Варвары Михайловны. Мать Александра вскоре умерла. Его отец служил в Богучарском земском суде и в декабре 1828 года получил должность уездного стряпчего в Боброве той же губернии. Афанасьев получил домашнее образование с помощью педагогов уездного училища и местных священников и в 1837 году поступил в Воронежскую гимназию, которую окончил с отличием в 1844 году. В том же году он поступил на юридический факультет Московского университета. В 1847 году он начал сотрудничать в журналах «Современник» и «Отечественные записки», где опубликовал первые литературоведческие статьи. Позднее он сотрудничал с журналом «Архив историко-юридических сведений о России». Всего ученый опубликовал около 70 статей. По окончании университета со степенью кандидата в 1849 году Афанасьев поступил на службу в Московский главный архив Министерства иностранных дел; в 1856 году стал начальником отделения, а потом – правителем дел комиссии печатания государственных грамот и договоров, состоящей при архиве, и оставался в этой должности до 1862 года. В 1858–1859 годах Александр Николаевич издавал журнал «Библиографические записки». В 1859 году его произвели в надворные советники, а в 1861 году присвоили придворное звание камер-юнкера. Афанасьев часто приобретал старинные рукописи и книги и составил неплохую коллекцию. В 1859 году Афанасьев издал сборник «Народные русские легенды», который был изъят из продажи цензурой, поскольку 33 рассказа о жизни святых и Христа, помещенных в нем, не соответствовали канону Русской православной церкви (РПЦ). Сказки, которые могли вызвать возражения РПЦ, а также эротические сказки вошли в сборник «Заветные сказки», рукопись которого Афанасьев тайно переправил в Европу. «Русские заветные сказки», собранные Афанасьевым в 1857–1862 годах, были впервые изданы в Женеве в 1872 году, уже после смерти Афанасьева и без указания его имени. В конце 1850‐х и в 1860‐е годы Александр Николаевич был одним из тайных корреспондентов лондонских оппозиционых изданий Александра Ивановича Герцена. В 1862 году Афанасьев встретился с нелегально приехавшим в Россию Василием Ивановичем Кельсиевым, одним из сотрудников Герцена. Через несколько месяцев после этого в квартире Афанасьева был произведен обыск, а сам он был привлечен по делу «О лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами» и уволен со службы. В 1864 году Афанасьев был оправдан Сенатом, но ему было запрещено служить в государственных учреждениях. В том же году Афанасьев был избран действительным членом Общества любителей российской словесности. В 1865 году он стал помощником секретаря Московской городской думы, в 1867 году – секретарем съезда мировых судей 2‐го округа Москвы и с 1870 года – чиновником Коммерческого банка.

В 1870 году у Афанасьева диагностировали чахотку. Александр Николаевич Афанасьев умер в Москве 23 сентября (5 октября) 1871 года.

Главным научным трудом Афанасьева стали «Поэтические воззрения славян на природу» в 3 томах (1865–1869), где он соединил и привел в стройную систему все написанное им прежде и все наиболее важное из трудов западных ученых-мифологов. Для своего времени это был фундаментальный научный труд, посвященный историко-филологическому анализу языка и фольклора славян в связи с языком и фольклором других индоевропейских народов, опираясь при этом на труды европейских ученых мифологической школы и Федора Ивановича Буслаева. Афанасьев также пытался реконструировать утраченные древнейшие поверья и обычаи славян. Ученый пришел к выводу, что «духовная сторона человека, мир его убеждений и верований, в глубокой древности не были вполне свободным делом, а неизбежно подчинялись материальным условиям, лежавшим столько же в природе окружающих его предметов и явлений, сколько и в звуках родного языка. Слово человеческое, по мнению наших предков, наделено было властительною, чародейною и творческою силою; и предки были правы, признавая за ним такое могущество, хотя и не понимали, в чем именно проявляется эта сила. Слово, конечно, не может заставить светить солнце или падать дождь, как верили язычники; но если не внешнею природою, зато оно овладело внутренним миром человека и там заявило свое чарующее влияние, создавая небывалые отношения и образы и заставляя младенческие племена на них основывать свои нравственные и религиозные убеждения. Часто из одного метафорического выражения, как из зерна, возникает целый ряд примет, верований и обрядов, опутывающих жизнь человеческую тяжелыми цепями, и много-много нужно было усилий, смелости, энергии, чтобы разорвать эту невидимую сеть предрассудков и взглянуть на божий мир светлыми очами!» В то же время в своей книге Афанасьев, не будучи лингвистом, порой слишком доверял «народной этимологии».

А.Н. Афанасьев. До 1872 г.

Наиболее известным фольклорным сборником Афанасьева стал сборник «Народные русские сказки», опубликованный в 1855–1863 годах в 8 выпусках. Второе, переработанное издание в 4 томах, подготовленное Афанасьевым, было опубликовано в 1873 году уже посмертно. В нем сказки были разделены по тематическим разделам (сказки о животных, волшебные, новеллистические, бытовые сатирические сказки, анекдоты), научные примечания составили четвертый том, куда вошли также лубочные сказки. Всего в сборнике насчитывалось 579 сказок, причем часть из них была на белорусском и малороссийском наречиях. Еще три сказки не были пропущены цензурой.

В 1870 году Афанасьев также издал «Русские детские сказки» для семейного чтения, отобранные из основного собрания. В этот сборник вошла 61 сказка: 29 сказок о животных, 16 волшебных и 16 бытовых сказок. Уже после публикации сборника глава цензурного комитета и член совета Министерства внутренних дел Платон Алексеевич Вакар в представлении в ведомство печати поставил на вид, что следует уведомить все ведомства, имеющие учебные заведения, о том, что содержание 24 сказок является неприемлемым и вредным: «Чего только не изображается в них, не говоря уже о главной основной идее почти всех этих сказок, то есть торжества хитрости, направленной к достижению какой-либо своекорыстной цели, в некоторых проводятся олицетворенные возмутительные идеи, как, например, в сказке «Правда и кривда», в которой доказывается, что «правдою на свете мудрено жить, какая нынче правда! За правду в Сибирь угодишь…». Следующее издание детских сказок вышло только в 1886 году. Система, принятая Афанасьевым, стала первой в истории попыткой классификации сказок. На материале 100 сказок из сборника Афанасьева Владимир Яковлевич Пропп выделил структуру волшебной сказки в книге «Морфология сказки» (1928). Сборник «Русские народные сказки» положил начало научному собиранию и изучению восточнославянской сказки. За его научный подвиг Афанасьева по праву называли «русским Гриммом».

Наряду со сказками Афанасьев собирал произведения и других жанров фольклора, в том числе песни, пословицы и притчи. Песни, преимущественно записанные им самим в Московской и Воронежской губерниях, он передал Павлу Васильевичу Шейну, и они были напечатаны в его сборнике «Русские народные былины и песни» (1859). А около 500 пословиц и притч были опубликованы в одной из книг «Архива историко-юридических сведений о России» за 1876 год.

Николай Саввич Тихонравов
(1832–1893)

Русский филолог, археограф, историк русской литературы, ректор Московского университета Николай Саввич Тихонравов родился 3 (15) октября 1832 года в деревне Шеметово Мещовского уезда Калужской губернии в семье фельдшера. В 1849 году он окончил 3‐ю Московскую гимназию с серебряной медалью и поступил в Главный педагогический институт. В 1850 году Тихонравов перешел в казеннокоштные студенты на историко-филологический факультет Московского университета, который окончил в 1853 году со степенью кандидата и золотой медалью за сочинение на тему «О немецких народных преданиях в связи с историей». В 1853–1857 годах Николай Саввич преподавал историю и русскую словесность в 1‐й Московской гимназии, а с октября 1856 года был старшим учителем русской словесности. Он также преподавал в 4‐й Московской гимназии, где с апреля 1855 года являлся старшим учителем истории, в Александровском сиротском кадетском корпусе и в 1‐м кадетском корпусе. В это время Тихонравов напечатал сочинение «Граф Ф.В. Растопчин и литература в 1812 году» (1854). Там он провозгласил необходимость изучения малоизвестных писателей, жанров и периодов литературы. С 1857 года Тихонравов в качестве адъюнкт-профессора преподавал в Московском университете педагогику и историю русской литературы. Тихонравов начал изучать древнерусскую «отреченную» (запрещенную церковью) литературу. В 1863 году были напечатаны «Памятники отреченной русской литературы» в 2 томах. Исследование «Отреченные книги древней России» не было издано из-за цензурных препятствий. Тихонравов также издал на собственные средства «Летописи русской литературы и древности» в 5 томах (1859–1863). В марте 1859 года он был избран и. д. экстраординарного профессора Московского университета. В 1863 году Николай Саввич стал действительным членом Общества любителей российской словесности, а с апреля 1885 года до своей смерти был его председателем. В 1870 году Тихонравову была присуждена степень доктора русской словесности honoris causa как «приобретшему всеобщую известность своими учеными трудами в области русской литературы». В июле 1870 года он был утвержден экстраординарным профессором по кафедре русского языка и русской литературы, а с мая 1871 года – ординарным профессором. В июне 1882 года Тихонравов стал заслуженным профессором Московского университета. В 1876–1877 он был деканом историко-филологического факультета, а в 1877–1883 годах – ректором Московского университета и был произведен в действительные статские советники. В 1889 году Тихонравов прекратил чтение лекций в университете, а в 1890 году был избран ординарным академиком Петербургской Академии наук, членом-корреспондентом которой он был с 1863 года. Николай Саввович Тихонравов умер 27 ноября (9 декабря) 1893 года в Москве и был похоронен на кладбище Донского монастыря.

Н.С. Тихонравов. Вторая пол. XIX в.

Тихонравов опубликовал такие памятники древнерусской литературы, как «Повесть о Савве Грудцыне», «Сказание об Индейском царстве», «Стих о Голубиной книге», «Автобиография протопопа Аввакума» и др. Он подготовил критическое издание «Слова о полку Игореве» (1866, 1868). Тихонравов также подготовил критическое издание сочинений Гоголя (10‐е издание, 5 томов, 1889–1890; тома 6 и 7 были подготовлены Тихонравовым, но выпущены в свет уже после его смерти В.И. Шенроком) и антологии «Русские драматические произведения 1672–1725 гг.» (1874). Примечания Тихонравова к гоголевскому собранию сочинений только в пяти опубликованных при его жизни томах составили 939 страниц убористого текста. Как отмечалось в некрологе Тихонравова, опубликованном в «Русских ведомостях», говорилось, что «до сих пор в литературе о Гоголе нет ничего, что бы так полно и цельно представляло нам ход литературной деятельности в тесной связи с постепенными изменениями во внутреннем развитии и направлении великого сатирика». Главную задачу литературоведения Тихонравов видел в исследовании литературы как выражения «умственного и нравственного» состояния общества. Тихонравов делал упор на идейный и исторический аспекты литературного произведения, лишь во вторую очередь исследуя его художественную форму. Его «Курс истории русской литературы» остался в рукописи. Учениками Тихонравова были такие видные филологи, как П.Н. Сакулин и А.А. Шахматов. В связи с изданием «Летописей русской литературы и древности» Тихонравов писал: «История литературы перестала быть сборником эстетических разборов избранных писателей, прославленных классическими; ее служебная роль эстетике кончилась, и, отрекшись от праздного удивления литературным корифеям, она вышла на широкое поле положительного изучения всей массы словесных произведений, поставив себе задачею уяснять исторический ход литературы, умственное и нравственное состояние того общества, которого последняя была выражением, уловить в произведениях слова постепенное развитие народного сознания – развитие, которое не знает скачков и перерывов… С изменением задачи изменилось и значение историко-литературных источников и пособий. На первый план начали выдвигаться литературные произведения, которые даже не упоминались в прежних историях литературы: вся история средневековой европейской словесности создалась только в последние четыре десятилетия… Обстоятельное изучение народного быта по литературным памятникам привело исследователей к необходимости сблизить литературные интересы эпохи со всеми прочими художественными ее проявлениями. Как древние писцы и старинные типографщики были вместе миниатюристами и граверами, так и история литературы и письменности, естественно, должна была в своем обширном развитии сблизиться с историей искусства… Успехи языковедения не остались, в свою очередь, без влияния на историю литературы. Выросшая на основе общих индоевропейских преданий, народных верований, языка, словесность народная может быть вполне понимаема только в связи с изучением мифологии, праздников, поверий, обычаев и вообще всей обстановки народного быта, среди которой она возникает».

Александр Николаевич Пыпин
(1833–1904)

Русский литературовед и этнограф Александр Николаевич Пыпин прославился своими трудами по истории славянских литератур и русских религиозных апокрифов. Он родился в Саратове 23 марта (4 апреля) 1833 года в семье мелкопоместного дворянина. Отец был канцеляристом Саратовской казенной палаты, а мать происходила из священнического сословия. Александр по линии матери был двоюродным братом литературного критика и революционера-демократа Николая Гавриловича Чернышевского (1828–1889), близко дружил с ним, хотя и не разделял его взглядов. В 1849 году Пыпин окончил Саратовскую гимназию и поступил в Казанский университет на исторический факультет, но вскоре перевелся в Санкт-Петербургский университет, который окончил в 1853 году со степенью кандидата (кандидатская диссертация была посвящена русской комедии XVIII века). Первая журнальная статья Пыпина о драматурге XVIII века Владимире Лукине была опубликована в «Отечественных записках» в 1853 году. С тех пор он регулярно помещал там статьи и рецензии по истории русской литературы. В 1857 году в Петербургском университете Пыпин защитил магистерскую диссертацию по теме: «Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских». Он проследил историю русской повести, начиная с заимствований из византийских и южнославянских источников и кончая повестями, сложившимися под западным влиянием, и первыми попытками оригинальной бытовой повести XVII века. Ученый ввел в научный оборот рукописные сборники Публичной библиотеки и Румянцевского музея, в том числе ряд ранее неизвестных текстов, в частности, «Повесть о Горе-Злосчастии». В 1858 году Пыпин был послан на два года за границу для приготовления к занятию кафедры истории европейских литератур. В 1860 году он стал исполняющим должность экстраординарного профессора кафедры всеобщей истории литературы историко-филологического факультета Петербургского университета и читал лекции по истории провансальской и средневековой французской литературы.

В ноябре 1861 года Пыпин вместе с группой профессоров демонстративно подал в отставку, протестуя против действий министра народного просвещения графа Евфимия Васильевича Путятина. Речь шла о нарушении нормальной жизни университета после студенческих волнений, вызванных введением новых правил (матрикул) и обязательного для всех студентов взноса за слушание лекций. Министр вынужден был уйти в отставку вслед за профессорами. Пыпин в университет не вернулся, посвятив оставшуюся жизнь исследовательской и журналистской деятельности. В 1871 году Академия наук избрала Пыпина своим адъюнктом по кафедре русской истории. Однако министр народного просвещения граф Дмитрий Андреевич Толстой подал доклад царю об антиправительственных взглядах Пыпина, и Александр II не утвердил избрания. Александр Николаевич вынужден был отказаться от избрания.

А.Н. Пыпин. Художник Н.Н. Ге. 1871 г.

Пыпин много публиковался в журнале «Современник», был членом редакции, а в 1863–1866 годах был ответственным редактором журнала вместе с Некрасовым. С момента основания «Вестника Европы» в 1867 году он был членом редакции и публиковал статьи практически в каждом номере.

Александр Николаевич Пыпин скончался в Петербурге 26 ноября 1904 года. В 1891 году он был избран членом-корреспондентом, а в 1898 году – академиком Петербургской академии наук по отделению русского языка и словесности, а в 1904 году стал вице-президентом Академии. С 1903 года Пыпин также являлся членом Академии знаний, наук и искусств в Праге. Ему был пожалован чин действительного статского советника.

Пыпин был видным представителем культурно-исторической школы и художественную литературу исследовал в ее связи с историей общественной мысли. Его научное наследие насчитывает около 1200 работ по истории древней и новой русской литературы, методологии литературоведения, славянским литературам, этнографии, фольклору, истории общественной мысли и религии. Он одним из первых обратился к изучению допетровской повести, старинных русских сказок и древнерусской апокрифической литературы. Пыпин много исследовал русские религиозные апокрифы, издал «Ложные и отреченные книги русской старины» с подробным их исследованием (1861–1862). В 1865 году вышел «Обзор истории славянских литератур» Пыпина и Владимира Даниловича Спасовича, написавшего очерк истории польской литературы. В 1874–1881 годах эта книга вышла в двух томах, в значительно дополненном виде, под названием «История славянских литератур». Пыпин исходил из идеала общечеловеческой культуры и был сторонником свободного развития всех народов и народностей и противником поглощения одних народов другими. Прослеживая развитие славянских литератур, он пришел к выводу о том, что каждый славянский народ должен пройти процесс «обретения своего племени», чтобы только после этого начался процесс установления нового славянского единства.

В 1873 году Пыпин издал книгу «Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов», где предметом рассмотрения стали взгляды русских мыслителей и политиков, в том числе Чаадаева, славянофилов, Белинского, Жуковского, Пушкина и Гоголя.

Со слов Алексея Николаевича Веселовского, считавшего себя учеником Пыпина, тот так характеризовал русскую литературу 50–60‐х годов XIX века: «Я считаю для себя счастьем, что был свидетелем, иногда близким, этой оживленной поры, которая стала уже исторической эпохой русской литературы. Это была пора в своем роде единственная – редкое соединение дарований, богатых и разнообразных; это было настоящее представительство национального гения, и мы видели потом, что Европа с изумлением открыла в созданиях этой литературы и русский художественный гений, и русскую душу».

Пыпин указывал на перелом, происшедший в русской литературе на рубеже веков: «На переходе от XVII к XVIII веку мы встречаем вообще множество разнородных и особливо переводных произведений, которые с очевидностью указывают на возникновение новых умственных интересов: являются переводные сочинения по разным отраслям знания, опыты исторических компиляций, и наконец ко временам Петра среди людей, воспитанных концом XVII века, находим даже людей, которые ставят вопросы о государственном и народном быте и его наилучшем устройстве, как знаменитый Посошков. Это время отмечено также большою массой повествовательной литературы, главным образом переводной, но среди которой были наконец и собственные опыты любовной повести с романическими приключениями. Не определенная сполна до сих пор, эта литература, распространившаяся особенно, по-видимому, именно с петровских времен, находится в тесной связи с переводною повестью XVII века, а с другой стороны, составляет переход к печатной литературе переводного романа второй половины XVIII века».

Ученый утверждал, что «язык и литература, чтобы достигнуть истинно-всемирного значения, должны стать орудием идей и знаний, представляющих общечеловеческий интерес, и ознаменовать себя великими произведениями науки и поэзии, которые только и дадут им право занять место между передовыми нациями человечества. Вне этих условий язык не может ни приобрести «всемирного» значения, ни претендовать на изгнание действительно всемирных языков оттуда, где они уже успели утвердиться благодаря своему культурному значению».

Пыпин является также автором книг: «Белинский, его жизнь и переписка» в 2 томах (1876), «Сводный старообрядческий синодик» (1883), «История русской этнографии» в 4 томах, «История русской литературы», в 4 томах (1898–1899), «М.Е. Салтыков. Идеализм Салтыкова. Журнальная деятельность 1863–1864» (1899), сочинения Императрицы Екатерины II, на основании подлинных рукописей и с объяснительными примечаниями академика А.Н. Пыпина» (т. 1–4, 7—10 (1901), «Н.А. Некрасов» (1905), «Панславизм в прошлом и настоящем» (1913), «Русское масонство. XVIII и первая четверть XIX в.» (1916), «Исследования и статьи по эпохе Александра I» в 3 томах (1916–1918), и др.

Александр Афанасьевич Потебня
(1835–1891)

Украинский и русский филолог и философ, первый крупный теоретик лингвистики в Российской империи Александр Афанасьевич Потебня родился 10 (22) сентября 1835 года на хуторе Манев, близ села Гавриловка Роменского уезда Полтавской губернии в дворянской семье. Его отец, Афанасий Ефимович Потебня (1804–1874), был сначала штабс-капитаном, потом коллежским асессором, в 1871 году состоял членом Полтавской губернской дворянской опеки. Его жена, Мария Ивановна Маркова, была довольно образованной женщиной. Александр Афанасьевич окончил польскую Радомскую гимназию и в 1851 году поступил на юридический факультет Харьковского университета, но через год перевелся на историко-филологический факультет. Потебня увлекся этнографией, стал изучать украинский язык («малорусское наречие») и собирать украинский фольклор. Окончив университет в 1856 году, Потебня некоторое время проработал учителем словесности в Харьковской гимназии. В 1861 году он защитил магистерскую диссертацию «О некоторых символах в славянской народной поэзии» и начал читать лекции в Харьковском университете. В 1862 году Потебня издал книгу «Мысль и язык». В ней он показал, что не только мышление, но и вся психика в целом так или иначе связана с языком, и чувства и волевые побуждения человека также выявляются при помощи языка. Потебня считал главной задачей науки о языке «показать на деле участие слова в образовании последовательного ряда систем, обнимающих отношения личности к природе…». В том же 1862 году Потебня отправился в Европе, где слушал лекции в Берлинском университете. Он также начал изучать санскрит. В 1874 году Потебня защитил докторскую диссертацию «Из записок по русской грамматике» в 2 томах (3‐й и 4‐й тома были опубликованы посмертно в 1899 и 1941 годах), а в 1875 году стал профессором Харьковского университета. В том же году он стал членом-корреспондентом Петербургской академии наук по отделению русского языка и словесности и был удостоен Ломоносовской премии. В 1877 году Потебня был избран действительным членом Общества любителей российской словесности при Московском университете. В 1878 и 1879 годах он был награжден Уваровскими золотыми медалями, а в 1890 году был удостоен Константиновской медали Русского географического общества. Потебня также состоял председателем Харьковского историко-филологического общества (1878–1890) и членом Чешского научного общества. Александр Афанасьевич Потебня скончался 29 ноября (11 декабря) 1891 года в Харькове от туберкулеза и был похоронен на Иоанно-Успенском кладбище.

Потебня находился под сильным влиянием идей Вильгельма фон Гумбольдта и конкретизировал их в своей теории внутренней формы слова, под которой понимал «ближайшее этимологическое значение», осознаваемое носителями языка (например, у слова «стол» сохраняется образная связь со «стлать»). Благодаря внутренней форме слово может приобретать новые значения через метафору. Потебня писал об органическом единстве материи и формы слова, в то же время настаивая на принципиальном разграничении внешней, звуковой, формы слова и его внутренней формы. Александр Афанасьевич полагал, что, «оставивши в стороне нечленораздельные звуки, подобные крикам боли, ярости, ужаса, вынуждаемые у человека сильными потрясениями, подавляющими деятельность мысли, мы можем в членораздельных звуках, рассматриваемых по отношению не к общему характеру человеческой чувственности, а к отдельным душевным явлениям, с которыми каждый из этих звуков находится в ближайшей связи, различить две группы: к первой из этих групп относятся междометия, непосредственные обнаружения относительно спокойных чувств в членораздельных звуках; ко второй – слова в собственном смысле. Чтобы показать, в чем состоит различие слов и междометий, которых мы не называем словами и тем самым не причисляем к языку, мы считаем нужным обратить внимание на следующее.

А.А. Потебня. До 1891 г.

Известно, что в нашей речи тон играет очень важную роль и нередко изменяет ее смысл. Слово действительно существует только тогда, когда произносится, а произноситься оно должно непременно известным тоном, который уловить и назвать иногда нет возможности; однако хотя с этой точки без тона нет значения, но не только от него зависит понятность слова, а вместе и от членораздельности. Слово «вы» я могу произнести тоном вопроса, радостного удивления, гневного укора и проч., но, во всяком случае оно останется местоимением второго лица множественного числа; мысль, связанная со звуками «вы», сопровождается чувством, которое выражается в тоне, но не исчерпывается им и есть нечто от него отличное. Можно сказать даже, что в слове членораздельность перевешивает тон; глухонемыми она воспринимается посредством зрения и, следовательно, может совсем отделиться от звука.

Совсем наоборот – в междометии: оно членораздельно, но это его свойство постоянно представляется нам чем-то второстепенным. Отнимем от междометий о, а и проч. тон, указывающий на их отношение к чувству удивления, радости и др., и они лишатся всякого смысла, станут пустыми отвлечениями, известными точками в гамме гласных. Только тон дает нам возможность догадываться о чувстве, вызывающем восклицание у человека, чуждого нам по языку. По тону язык междометий, подобно мимике, без которой междометие, в отличие от слова, во многих случаях вовсе не может обойтись, есть единственный язык, понятный всем».

Потебня является автором работ «О некоторых символах в славянской народной поэзии» (1860), «Заметки о малорусском наречии» (1870), «К истории звуков русского языка» в 4 частях (1876–1883), «Объяснение малорусских и сродных народных песен» в 2 томах (1883, 1887) и др. Он также прокомментировал «Слово о полку Игореве» (1877–1878).

Александр Николаевич Веселовский
(1838–1906)

Русский литературовед Александр Николаевич Веселовский, основоположник сравнительно-исторического литературоведения, получившего название «историческая поэтика», родился 27 июня (9 июля) 1843 года в Москве в семье офицера, преподавателя в кадетских корпусах, в дальнейшем ставшего генерал-майором, Николая Алексеевича Веселовского (1810–1885) и Августы Федоровны, урожденной Лисевич. Род Веселовских происходил от выходца из польского местечка Веселово Якова, еврея ашкеназского происхождения, крестившегося в православие в 1654 году. Его потомки в начале XVIII века получили потомственное дворянство в России. В 1854 году Александр Николаевич с золотой медалью окончил 2‐ю Московскую гимназию и поступил на историко-филологический факультет Московского университета. По окончании университета в 1859 году Веселовский около года служил гувернером в семье русского посланника в Испании князя М.А. Голицына (1804–1860), побывал в Италии, Франции и Англии. В 1862 году он был командирован за границу для приготовления к профессорскому званию. Веселовский больше года занимался в Берлине, затем посетил Мадрид, а в 1863 году изучал славистику в Праге. Из Чехии он направился в Италию, где пробыл несколько лет и в 1869 году напечатал свой первый большой труд – Il paradiso degli Alberti («Райская вилла Альберти»). В 1870 году введение к этому роману итальянца Джованни Герарди (1360/1367 – до 1446), которое Веселовский нашел в архиве, он перевел на русский язык и представил его в качестве магистерской диссертации в Московский университет («Вилла Альберти», новые материалы для характеристики литературного и общественного перелома в итальянской жизни XIV–XV вв.» (1870). В том же году Веселовский был избран штатным доцентом кафедры всеобщей литературы Петербургского университета. В 1872 году в Петербургском университете Веселовский защитил докторскую диссертацию по филологии «Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине». С 1872 года Веселовский являлся ординарным профессором, а с 1895 года – заслуженным ординарным профессором кафедры романо-германской филологии Петербургского университета. Он также преподавал на Высших женских курсах в 1878–1889 годах. В 1876 году его избрали членом-корреспондентом, а в 1881 году – ординарным академиком Петербургской академии наук, где Веселовский с 1901 года руководил отделением русского языка и словесности. Он был произведен в тайные советники, удостоен Уваровской премии, а в 1893 году был награжден Константиновской медалью Русского географического общества. Александр Николаевич Веселовский скончался 10/23 октября 1906 года в Петербурге и был похоронен на петербургском Новодевичьем кладбище. Веселовский знал большинство современных и средневековых европейских языков, что сильно помогало ему в сравнительно-литературоведческих исследованиях. Он был сторонником теории литературных заимствований и указал на важное значение Византии в истории европейской культуры и на ее посредническую роль между Востоком и Западом. В ряде очерков под общим заглавием «Опыты по истории развития христианских легенд», опубликованных в «Журнале Министерства народного просвещения» в 1875–1877 годах, Веселовский исследовал циклы сказаний об Александре Великом, повестей о Тристане, Бове и Аттиле, о возвращающемся императоре и ряд других. Он полагал, что «самостоятельное развитие народа, подверженного письменным влияниям чужих литератур, остается ненарушенным в главных чертах: влияние действует более в ширину, чем в глубину, оно более дает материала, чем вносит новые идеи. Идею создает сам народ, такую, какая возможна в данном состоянии его развития». Как писал советский литературовед В.Н. Перетц, «в русской науке до Веселовского на явления литературы смотрели или как на объект эстетической критики, или как на исторический и церковно-исторический материал. Он первый подошел к произведениям словесного творчества как к явлениям, которые надо изучать соответственно их значению; с него началась у нас самостоятельная жизнь истории литературы как науки самодовлеющей, со своими специальными задачами. Созданная же им схема «исторической поэтики», задачею которой Веселовский считал «определить роль и границы предания в процессе личного творчества», еще долго будет оплодотворять своими идеями тех, кто пожелает теоретически подойти к вопросам поэтического творчества». По мнению Веселовского, «интриги, находящиеся в обращении у романистов, сводятся к небольшому числу, которое легко свести к еще меньшему числу более общих типов: сцены любви и ненависти, борьбы и преследования встречаются нам однообразно в романе и новелле, в легенде и сказке, или, лучше сказать, однообразно провожают нас от мифической сказки к новелле и легенде и доводят до современного романа». Он предупреждал студентов, что «программе придется колебаться между полным обобщением, которое мы готовы назвать идеалом исторической науки, и тем узкоспециальным исследованием, примеры которого мы видели на немецких кафедрах. Но научное обобщение, приложенное к широким литературным эпохам, которые всего более могли бы привлечь ваше внимание, возможно лишь в конце долгой ученой деятельности как результат массы частных обобщений, добытых из анализа целого ряда частных фактов». Но ученый также понимал, что такой обобщающий труд является недостижимым на практике идеалом. Под исторической поэтикой Веселовский понимал историческую реконструкцию генезиса, формирования и развития поэтических форм на протяжении всего многовекового процесса литературного развития. Он считал, что такая реконструкция сама по себе должна подвести к теоретическим обобщениям, но не умозрительным, а основанным на конкретных и не вызывающих сомнения фактах. Александр Николаевич полагал: «История литературы, в широком смысле этого слова, – это история общественной мысли, насколько она выразилась в движении философском, религиозном и поэтическом и закреплена словом. Если, как мне кажется, в истории литературы следует обратить особенное внимание на поэзию, то сравнительный метод откроет ей в этой более тесной сфере совершенно новую задачу – проследить, каким образом новое содержание жизни, этот элемент свободы, приливающий с каждым новым поколением, проникает старые образы, эти формы необходимости, в которые неизбежно отливалось всякое предыдущее развитие». Он критиковал школу сравнительной мифологии: «Старина отложилась для нас в перспективу, где многие подробности затушеваны, преобладают прямые линии, и мы склонны принять их за выводы, за простейшие очертания эволюции. И отчасти мы правы: историческая память минует мелочные факты, удерживая лишь веские, чреватые дальнейшим развитием. Но историческая память может и ошибаться; в таких случаях новое, подлежащее наблюдению, является мерилом старому, пережитому вне нашего опыта. Прочные результаты исследования в области общественных, стало быть, и историко-литературных явлений получаются таким именно путем. Современность слишком спутана, слишком нас волнует, чтобы мы могли разобраться в ней цельно и спокойно, отыскивая ее законы; к старине мы хладнокровнее и невольно ищем в ней уроков, которым не следуем, обобщений, к которым манит ее видимая законченность, хотя сами мы живем в ней наполовину. Это и дает нам право голоса и проверки. Еще недалеко то время, когда вопросы о развитии религиозного сознания и языка решались на основании одних лишь древних документов. Мы увлеклись Ведами и санскритом и создали здание сравнительной мифологии и лингвистики, относительно стройные системы, в которых все было на месте и многое условно; не будь этих систем, не явилась бы критика, поверка прошлого настоящим. Мы конструировали религиозное миросозерцание первобытного человека, не спросившись близкого к нам опыта, объектом которого служит наше простонародие, служим мы сами; строили фонетические законы для языков, звуки которых никогда до нас не доносились, а рядом с нами бойко живут и развиваются диалекты, развиваются по тем же законам физиологии и психологии, как и у наших прародителей арийцев. Прогресс в области мифологической и лингвистической наук зависит от поверки систем, построенных на фактах исторического прошлого, наблюдениями над жизнью современных суеверий и говоров. То же в истории литературы: наши воззрения на ее эволюцию создались на исторической перспективе, в которую каждое поколение вносит поправки своего опыта и накопляющихся сравнений. Мы отказались от личного, в нашем смысле слова, автора гомеровских поэм, потому что наблюдения над жизнью народной поэзии, которую внешним образом приравнивали к условиям ее древнейшего проявления, раскрыли неведомые дотоле процессы массового безличного творчества. Затем мы отказались и от крайностей этих воззрений, навеянных романтизмом, от несбыточного народа-поэта, потому что в народной поэзии личный момент объявился в большей мере, чем верили и прежде; гомеровская критика поступилась со своей стороны, и личный автор или авторы гомеровских поэм снова выступают перед нами, хотя и не в той постановке, как прежде». Веселовский – автор таких исследований, как «Опыты по истории развития христианской легенды» (1877), «Разыскания в области русских духовных стихов» (1892), «Боккаччо, его среда и сверстники» (1893–1894), «Пушкин – национальный поэт» (1899), «В.А. Жуковский. Поэзия чувства и «сердечного воображения» (1904) и др.

А.Н. Веселовский. 1913 г.

Вильгельм Томсен
(1842–1927)

Датский лингвист-тюрколог и историк Вильгельм Томсен родился 25 января 1842 года в Копенгагене. Он был сыном члена нижней палаты датского парламента почтмейстера Людвига Фредерика Томсена. Томсен окончил историко-филологический факультет Копенгагенского университета. В 1871–1878 годах он преподавал латынь и греческий язык в школе Боргердид в Копенгагене, а затем до 1887 года был одним из директоров этой школы. В 1875 году Томсен получил докторскую степень в Копенгагенском университете и преподавал с 1875 года адъюнкт-профессором, а с 1887 года и до выхода в отставку в 1913 году – ординарным профессором. В 1876 году он прочел в Оксфорде лекции на тему «Отношения между Древней Русью и Скандинавией и происхождение российского государства» (The Relations Between Ancient Russia and Scandinavia, and the Origin of the Russian State), опубликованные в следующем году. Томсен также с 1902 года был президентом Копенгагенского университета, а с 1909 года – президентом Датского королевского научного общества. Вильгельм Томсен умер в Копенгагене 12 мая 1927 года. С 1894 года Томсен являлся иностранным членом-корреспондентом историко-филологического отделения (по разряду восточной словесности) Российской Академии наук, а с 1898 года – иностранным членом отделения литературы Нидерландской королевской академии искусств и наук. Он также состоял был почетным членом Королевского азиатского общества Великобритании и Ирландии. Ученый был награжден прусским орденом «Pour le Mérite» и датскими орденами Слона и Даннеброг.

По определению, данному шведским лингвистом Бо Викманом (1917–2007), Томсен «был одним из величайших лингвистов всех времен. Он занимался поразительно большим числом лингвистических дисциплин, и во всех из них он был одинаково искусен». Томсен исследовал контакты между финно-угорскими и индоевропейскими (германскими и балтийскими) языками, скандинавско-славянские связи (в том числе занимался «варяжской проблемой»). Он знал почти все европейские языки, включая венгерский, а также арабский, персидский, цыганский, японский, китайский, санскрит, тамильский и тюркские языки. Томсен наиболее известен в мире дешифровкой древнетюркского письма, проведенного в работах 1893–1896 годов на основе древнетюркских рунических надписей, открытых экспедицией В.В. Радлова (1837–1918) в 1891 году. Наиболее полный перевод древнетюркских надписей на датский язык Томсен опубликовал в 1922 году. При дешифровке Томсен сконцентрировал свое внимание на самых больших и полных надписях, полагая, что при их анализе можно достичь наибольшего успеха. Такими надписями были орхонские эпитафии Кюль-тегина и Бильге. Первым делом он установил направление письма. Путем весьма убедительного сравнения как целых кусков текста, так и отдельных строк Томсен доказал, что письмо должно читаться не слева направо, а справа налево, как читаются, например, вертикальные строки китайской письменности. Далее он посчитал число оригинальных знаков. Их оказалось 38. Это свидетельствовало в пользу того, что данной системе письменности свойственны черты как чисто алфавитного, так и слогового письма, поскольку слоговые системы письма обычно содержат не менее 50 знаков, а алфавитные системы – не более 30. Отсюда Томсен сделал важный вывод о том, что перед нами алфавитное письмо, но такое, где отдельные знаки для одного и того же звука чередуются в зависимости от того, какой звук предшествует данному звуку или следует за ним. Изучая внешний вид письма, ученый провел исследование, призванное показать, что те или иные согласные чередуются под влиянием предшествующих или последующих. Он исходил из того, что из одного ряда знаков XYX, т. е. группы знаков, в которой два одинаковых знака разделены еще одним, отличным знаком, или X должен передавать согласный звук, и тогда Y – гласный, или, наоборот, Y – согласный, и тогда X – гласный. Таким образом Томсен определил, какие знаки соответствуют гласным буквам. Сразу верно он определил гласную букву, соответствующую звуку i. С другими гласными пришлось повозиться дольше, используя метод проб и ошибок. Чтобы доказать верность своих прочтений, Томсен приступил к поискам в текстах надписей тех собственных имен, которые были засвидетельствованы, хотя и в китайской передаче, китайскими надписями памятников. Следовало ожидать, что собственные имена как замкнутые группы знаков (на словоразделитель в виде двоеточия обратили внимание еще при открытии надписей) или будут встречаться в тексте особенно часто, или смогут быть выделены каким-либо другим способом, например по их месту в тексте – в начале нового фрагмента. Томсену бросилась в глаза группа, довольно часто встречавшаяся в обеих орхонских надписях. Томсен был убежден в том, что четвертый знак группы (крайний слева, поскольку направление письма – справа налево) имеет фонетическое значение i. Частота, с которой встречалась эта группа знаков, и ее место, а также наличие конечного звука i привели ученого к заключению, что перед ним эпитет, служащий для украшения княжеского титула, то есть слово, известное монгольскому языку и всем тюркским языкам и означающее «небо» или «бог». Томсен допускал, что гласный мог быть подавлен и заглушен. Он идентифицировал, таким образом, группу i-rng-at, то есть со словом tangri (как его следует читать), означающим «небо», «бог». Другая группа знаков несколько раз повторялась на камне I, но совершенно отсутствовала на камне II. Томсен заключил, что группа скрывает имя того князя, которому и был посвящен этот памятник. В китайском тексте этот князь назван Кюэте-гинь, во второй части имени ранее уже опознали тюркское «тегин» – «принц». Томсен знал, что что китайский язык не знает среди конечных слоговых звуков звука i и просто опускает его при передаче чужеземных слов. Он сопоставил всю группу со словом Ktl-tegin «принц Кюль», это чтение подтверждалось не только китайской традицией, но и обоими знаками – (t перед или после e, i, a, o, u) и (i, j), которые Томсен открыл еще в слове tangri. Отсутствие конечного слогового i в китайском привело к определению наиболее часто встречающейся группы знаков на камне II – китайское «Би-кя» совпало с тюркским «Бильге» – «мудрый». Четвертая группа знаков обозначала слово, очень часто встречавшееся на обоих орхонских памятниках. Три знака из четырех, составлявших это слово, Томсен знал. Это знаки (если читать справа налево) = t (из tangri и Kultegin), = u (из Kul-tegin) и = r (из tangri). Таким образом, слово читается t-u-r с одним неизвестным знаком. Логично было прочесть его как «тюрк» (turk). Тем самым был опознан язык надписей. Это был язык народа, который китайцы называли ту-кюэ, самый древний из тюркских языков. Было установлено не менее девяти знаков. А поскольку Томсен прекрасно знал разные тюркские языки, он сумел довольно легко вставить полученные значения в другие слова и постепенно воссоздать весь алфавит. За три года ученый не только установил алфавит, но и сделал полный комментированный перевод надписей. Это открытие дало ключ к пониманию истории Центральной Азии в Средние века.

Вильгельм Томсен. 1912 г.

Томсен полагал, основываясь на скандинавской этимологии этнонима «Русь» и на скандинавскую этимологию «русских» названий днепровских порогов из сочинения византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей» (948–952), что в «Повести временных лет» Нестора «имя «варяги» употреблено в смысле общего обозначения обитателей Скандинавии и что Русь есть имя одного отдельного скандинавского племени, пришедшего под предводительством Рюрика и его братьев из-за моря и положившего основание государству, столица которого некоторое время находилась в Новгороде; это государство и есть зерно, из которого выросла современная нам Российская империя». Как отмечал известный российский историк, археолог и филолог Л.С. Клейн в своей книге «Спор о варягах» (2009), «Томсен не ввел принципиально новых аргументов, но собрал все данные в пользу норманнской концепции и представил их в строгом и тщательно разработанном виде, по последнему слову науки. Особенно тщательно были разработаны, конечно, филологические аргументы, поскольку автор филолог. После этой книжки стало невозможно отрицать, что варяги русских летописей – это скандинавы, норманны».

Томсен выдвинул гипотезу о родстве этрусского языка с восточно-кавказскими языками. Он является автором работ: «О влиянии германских языков на финские» (Den gotiske sprogklasses inflydelse pе den finske) (1869), «Начало русского государства» (Der Ursprung des russischen Staates) (1879), «Дешифровка орхонских и енисейских надписей, предварительное сообщение» (Déchiffrement des inscriptions de l'Orkhon et de l'Jénissei, notice préliminaire) (1893), «Надписи Орхона» (Inscriptions de l’Orkhon) (1896), «История языковедения до конца XIX века» (Sprogvidenskabens historie) (1902).

Бесплатный фрагмент закончился.