Читать книгу: «Я один – выбираю путь»

«В жизни разные пути, главное – выбрать верный и не свернуть.»

В издании использованы фотографии из семейного архива автора

© Б. М. Михлин, текст, 2021

Предисловие

Не всё удалось рассказать о моём жизненном пути, но основные вехи расставлены: моё детство, жизнь и быт, война, оккупация, уничтожение евреев и как мне удалось спастись, и моя дальнейшая судьба.

Всё это не только обо мне, но и о моём поколении, моих сверстниках. Некоторые из них не выдержали длительных трудностей, сломались, ушли «на дно», а многие достигли своей цели, стали заметными и уважаемыми в обществе людьми.

Мне тоже удалось чего-то добиться при существовавшем «равенстве», и я хотел бы, чтобы мой опыт вызывал оптимизм и уверенность у потомков.

Введение
Город древний, город с красивым названием – Мстиславль

Белоруссия. На самой границе со Смоленской областью находится небольшой городок с красивым названием – Мстиславль. Как свидетельствуют летописи, город основал смоленский князь Ростислав Мстиславич, внук Владимира Мономаха, в 1135 году, и назвал его в честь своего отца Мстислава Великого. В 1180 году город стал столицей удельного княжества. Там до сих пор ведутся археологические раскопки, и по своей исторической значимости Мстиславль находится на шестом месте после Новгорода, Старой Руссы, Смоленска, Пскова и Витебска.

До сего времени сохранились такие названия, как Замковая гора, Девичья гора, Троицкая гора и другие.

В городе много старинных построек: церковь, костёл, соборный комплекс с каменной стеной, здания бывших учебных заведений. Костёл особенно выделялся своей мозаикой и позолотой, но он был разорён ещё до войны.

Расположен Мстиславль на шести холмах, в тихом живописном месте, защищён глубокими рвами. Начиналось строительство города на Замковой горе, и строился он как город-крепость. У подножия горы протекает река Вихра, огибая город. За рекой виден большой сосновый лес, который тянется до самой Брянщины. По берегам – заливные луга, где пасутся стада коров и табуны лошадей знаменитого конезавода, на территории бывшего поместья под названием «Лютня».

Именно под Мстиславлем шведы впервые потерпели поражение от русской армии. Сюда приезжали Пётр I и Екатерина II. После освобождения от фашистов в городе располагался штаб 2-го Белорусского фронта. В Мстиславле разрабатывался план по освобождению Белоруссии. Здесь бывали видные военачальники: Г. К. Жуков, В. Д. Яковлев и другие.

Часть 1
Довоенное время

Жили в Мстиславле до войны в основном белорусы, евреи и поляки. Встречались даже китайцы, продававшие самодельные игрушки. Часть населения работала на заводах: кирпичном, льнообрабатывающем, винном и других. Остальные занимались торговлей или были ремесленниками: столярами, плотниками, сапожниками, гончарами, кузнецами, шорниками.

По воскресеньям со всей округи крестьяне съезжались на базар. Было очень шумно: визжали поросята, кричали гуси и куры, цыгане торговали лошадей, кузнецы меняли подковы. За этим было интересно наблюдать, особенно нам – мальчишкам.

Свой город я знал хорошо, мною здесь всё было исхожено, избегано, излазано. Почти все друг друга знали. Ближайшая железная дорога была в двадцати километрах. Если появлялся легковой автомобиль, то все выглядывали, а мы, дети, бежали вслед и удивлялись, как он бесшумно едет.

Мстиславль был настоящим провинциальным городом, но имел и до сих пор имеет районное значение.

Таков был мой Мстиславль, моя малая Родина, где прошло моё босоногое детство, где покоятся мои близкие и дальние предки.

Наша семья

Итак, родился я в городе Мстиславле, 30 октября 1928 года, в еврейской семье. Как-то всей семьёй мы сидели за большим дубовым столом. На столе стоял самовар. Это был лёгкий ужин, скорее – чаепитие. Не знаю, с чего бы, но отец стал перечислять, кто когда в семье родился. Нас, детей, было четверо: старшая сестра Маня, 1923 года рождения, младшая – Фаня, 1925 года, я и младший брат Изик, 1930 года рождения.

У нас был хороший, большой дом на большую семью. Была у нас корова: лысая и бодучая, но давала много молока, и молоко было хорошее. Это нам помогло выжить в голодное время.

Отцу приходилось много работать и подрабатывать вечерами. Сёстры ходили в школу, поэтому всё необходимое в первую очередь покупалось им, а мы с братом больше сидели дома. Да и налоги были непосильные: на дом, на корову и прочее. Чтобы уменьшили налоги, помню, отец собрал нас всех – кто, в чём был – и повёл в горсовет. Мамы уже не было – умерла. Пришли мы в таком оборванном виде, что там глянули – и сделали небольшую скидку.

Нелегко приходилось отцу, когда болела мама. Как отец говорил, она не выдержала тяжёлых условий: строили дом, дети маленькие, время голодное – 1920-1930-е годы.

Мама долго болела, отец возил её по врачам и в последний раз привёз из Москвы. Там у отца были два младших брата – дядя Федя и дядя Шура. Моё единственное смутное воспоминание о маме: я зашёл утром к ней в спальню, она сидела на кровати, худая, бледная. Я подошёл к ней, взялся руками за её колени, а она мне: «Ой, какие холодные руки, вот выздоровею – возьму тебя на руки».

Моя мама (после болезни тифом)

Вечером легли спать. У нас была большая печь, поэтому мы, дети, все вчетвером спали на ней. Этой же ночью мы проснулись и слышим: плачет отец – умерла мама. Это было в 1933 году. Когда её хоронили, отец велел мне и брату сидеть на печке и не смотреть: может быть, так положено, так что я ничего не видел, кроме похоронной суеты.

* * *

Итак, нас четверо на одного отца. Старшей сестре девять лет, младшей – семь, мне – пять, а младшему брату – три года. Сёстры по возможности помогали отцу, но им надо было ходить в школу, делать уроки.

Отец всё умел делать: сам пёк хлеб, стирал, поил и доил корову. Работал столяром в государственной организации, подрабатывал и часто уходил на заработки в ближние деревни. Там были заказы, и он мог заработать на пропитание, в основном брал муку. Отец был хорошим столяром: делал полированную мебель, и заказывали только ему. Для этого он выбирал разные породы деревьев: яблоня, груша, клён, дуб.

Для нас у него времени оставалось мало, мы с братом больше находились под опекой сестёр. Но они уходили в школу, вот тут мы и «развлекались», как хотели, за что и бывали наказаны. И стоило: брали инструменты, выбегали во двор босиком по снегу – кто дальше, нашли в шкафу сахарный песок и наелись, да ещё под песком оказались конфеты-«подушечки». Разболелись животы, катаемся по печке. Приходит отец – и давай нас лечить от глистов, а потом всё выяснилось. Наказывать он нас не стал. И много чего другого было – не перечесть.

* * *

Возвращаясь с базара, знакомые крестьяне часто останавливались у нас. Привязывали лошадь, и, заходя в дом, угощали нас. Садились с отцом за стол, ставили четвертинку и долго разговаривали. Особенно отец дружил с Савкой Титовым из деревни Будовищи. Так вот, сидят, разговаривают на белорусском языке и тут же переходят на еврейский. Городские, да и многие в деревнях в основном разговаривали на обоих этих языках, вместе росли, работали, и по большому счёту Мстиславль был еврейский город.

У Савки Титова было два сына: Шурка, чуть моложе меня, и Петька, лет трёх, и бабушка у них жила. В разговоре с моим отцом Савка просил отпустить меня погостить: его ребятам будет интересно. И однажды отец согласился.

Я обрадовался, набрал с собой всего что только можно для забав, в том числе и кусок латунной трубки для самопала. Все ушли в поле (работали в колхозе), а мы с Шуркой решили опробовать самопал. Стали заряжать. Шурка очищает спичечные головки, собирает серу, а я набиваю ствол шомполом о подоконник, и где-то на четвёртом коробке – как ухнет! Разорвало трубку, обожгло мне руку и живот сбоку, кожа обуглилась, в доме полно дыму, ничего не видно. Мы перепугались, сбежались люди – думали, пожар. А мы с Шуркой, оглушённые, бегаем вокруг ступы во дворе. Потом опомнились – и в дом за Петькой, а он сидит на полатях (он там спал) и хнычет, испугался. Открыли окна, дым разошёлся, нас ругают – могла быть большая беда. Я понимал свою вину и хотел уже уходить домой, но подумал: «А что я скажу отцу?». И оставаться было мне очень неловко, стыдно. К моему удивлению, когда пришли с работы родители, они и словом не обмолвились. Наоборот, пригласили за стол, поставили нам с Шуркой глиняную чашку с мёдом, мы взяли деревянные ложки и стали уплетать мёд как ни в чём не бывало. Итак, ни одного слова, никакого наказания. И пробыл там я ещё несколько дней, пока не забрал меня отец. О случившемся он так и не узнал. Для меня это стало большим уроком тогда и на все годы.

* * *

После смерти мамы Савка часто бывал у нас, даже пытался отца сосватать к одной хорошей женщине из его деревни Будовищи, но та, видимо, не осмелилась пойти на четверых детей, а может, вера не позволила. Я её хорошо помню, она у нас не раз бывала, мы к ней хорошо относились, и она с нами была ласкова. Звали её Марьяна. Деревня, где она жила, находилась в трёх километрах от города. Мы с отцом не раз там бывали. Деревня была вся в садах, пчелиные улья у многих, небольшая речушка, где рыбу корзинами и руками ловили, водились и раки. Там же стояла и водяная мельница.

Отцу трудно было успевать всё делать. Соседи это видели и советовали жениться. Но не каждая женщина наберётся смелости выйти замуж и согласится на четверых детей. Сватали многих: из деревни, из города.

Прошло три года. Однажды пришла соседка и посоветовала отцу взять в дом её домработницу. Она была молодая, лет на пятнадцать моложе отца, но согласилась.

И так в дом пришла мачеха. Она была из рода Еленских, зажиточных крестьян, и когда начинали раскулачивать, вся семья разъехалась. Вот ей деваться было некуда, как я понимаю, и на птичьих правах долго не проживёшь, так и согласилась на четверых детей. А дети-то были разные.

Старшая сестра хорошо помнила маму, да и характер у неё был твёрдый, непокорный, училась на одни пятёрки, много читала и больше была замкнута. Приход мачехи её не обрадовал. Младшая сестра была мягкая, добрая и более общительная. Училась средне, так как один год переболела ангиной и скарлатиной, пропустила целую четверть – так и не смогла толком нагнать. Мачеху она восприняла, можно сказать, нейтрально.

Старшая сестра даже не вышла к ней, младшая стояла где-то в стороне, а мы с братом оказались у мачехи на коленях, и она назвала нас сыновьями. Звали её Пелагея Фроловна Мощенкова. Мы её называли Оля, так она сказала её называть. Ей было тогда не более 22 лет, а отцу – 39. Она всё умела делать, и доить корову тоже, но корова была бодучая и подпускала только отца.

* * *

Мачеха к нам пришла летом, а зимой заболел дифтерией младший брат и через три дня умер. Накануне мы с ним «бесились», отец лежал на печке, болел и на нас ругался, чтобы не шумели. Легли спать. Утром все встали, а Изик не встаёт. Мы посмотрели на него, а он весь горит, лицо красное, синими пятнами покрылось, и еле разговаривает – горло болит. Мачеха пошла искать врача и не нашла, отец бы нашёл, – врач в городе был один. Так и упустили братика – дифтерия задушила. Сами старались лечить, прикладывали к горлу тёплую золу. Но это не спасло. Пошли слухи по городу, что мачеха его задушила, хотя это не так, это меня можно было, непокорного. Он был красивым мальчиком: глаза голубые, волосы вьющиеся, светлые, заразительно смеялся, показывая ровные, белые зубки. Похоронили Изика. И снова я сидел на печке и ничего толком не видел.

После смерти брата соседи стали хуже (из-за мачехи) относиться к нам. Когда умерла мама, соседи старались поддержать отца, хотя бы морально, а мамины два брата – один жил на Кавказе, а другой в Крыму, – даже присылали посылки с фруктами, фасолью и другим. С приходом мачехи всё это прекратилось.

Судя по тому, что в доме находились рояль и скрипка, мама была, видимо, из музыкального рода, девичья фамилия ее была Берлин. Рояль, скрипку и другое имущество, которое находилось у нас, мамин брат увёз в Америку, где стал известным композитором (я так полагаю, что это был Ирвинг Берлин).

1936 г. Без брата

Шло время, у мачехи в 1937 году родилась девочка, назвали Раей.

1937 г. С мачехой

О доме родном

Наш дом располагался на небольшом участке земли и строился с расчётом на большую семью. Одна стена глухая, остальные стены имели ряд окон. В конце участка был построен сарай для содержания коровы и другой живности, участок был огорожен забором. Также были установлены большие ворота. К ним была пристроена калитка, через которую был вход во двор.

Вход в дом был со двора, а в дальнейшем отец пристроил террасу к глухой стене, был вход и с улицы. Внутри дома был большой зал, из него – вход в спальню. В зале одной стороной стояла высокая печь, облицованная белым кафелем. Под потолком висела керосиновая люстра – и снизу большая тарелка, плафон. Люстру зажигали только по праздникам, и тогда от неё распространялся равномерный свет и тепло. В дальнейшем появилось электричество, и мы с удивлением смотрели на тусклый свет лампочки.

Потом появилось радио. На стене висел чёрный репродуктор, и из него раздавались хриплые звуки: малопонятная информация и разные песни и музыка. Помню, как из репродуктора пели:

 
Вдоль деревни, от избы и до избы,
Зашагали торопливые столбы;
Загудели, заиграли провода, –
Мы такого не видали никогда…
 

Эта песня отражает электрификацию страны.

Отец особенно любил хор Пятницкого и Захарова. Мы слушали пение Ковалёвой, Сметанкиной, позже – Руслановой. Отец бросал работу, становился на табуретку и, прильнув к репродуктору, слушал их с большим удовольствием.

* * *

Из зала можно было пройти в столовую, где на столе всегда был самовар. В зале на полу стояли высокий фикус и олеандр, на подоконниках – цветы разные, а между ними стояла настойка из черники. Здесь же находилась и большая русская печь, а зимой стоял верстак, за которым отец работал. Под верстаком было много стружки. Сосновый смолистый запах распространялся по всему дому.

Я любил что-то мастерить. Всегда садился прямо в стружку и начинал делать: деревянные коньки, пистолетики, маленькие саночки. Настолько мне нравились лошади, запряжённые в сани, что старался до мельчайших деталей сделать саночки точно как большие, и даже оглобли закреплял. А лошадь рисовал запряжённую в сани так же, как настоящую. Во время моей работы отец иногда заглядывал под верстак, не сплю ли я там. А я был увлечён работой. Работы с саночками было достаточно много, и на это уходил целый день, а может и больше. Но когда всё получилось, я так радовался, показывал всем саночки.

Сделать мне их захотелось не случайно. Мы жили на улице, по которой, особенно в базарный день, сплошным потоком ехали крестьяне на базар – на лошадях, запряжённых в сани, но и верхом тоже. В санях копошилась всякая живность. Я очень любил наблюдать за всем этим. На улицу выходить меня ещё не пускали, так я залезал на табуретку и из окна смотрел, как едут на базар. А когда мне было разрешено выходить на улицу, обязательно проходил по следам от саней и копыт лошадей. Зимой у нас во дворе всегда было много снега. Я брал санки и начинал ходить по кругу от дома до сарая, копируя те следы, которые я видел по улице. По центру натаптывал след – как будто от копыт. И по нему можно было ходить к сараю. Это неизгладимо из моей памяти.

Немного сказано о нашем доме, в памяти моей он сохранился до сих пор, и вспоминаю я о нём с душевной теплотой. Там прошло моё детство, и всё было естественно, как и во многих других домах.

* * *

А дальше, из столовой, можно было пройти на кухню, откуда и топилась печь. Жил у нас чёрный кот, и он всегда спал в печурке, в углублении для просушки рукавиц. Питался кот только охотой: мышами, крысами, птицами – и прожил восемь лет.

Рядом с кухней была небольшая тёмная комната, где стоял топчан. Иногда я там спал – мог со двора незаметно пройти, когда поздно возвращался с речки, гуляния. А летом спал на сене, в сарае. Крыша сарая покрыта была соломой, что хорошо сохраняло тепло. Рядом неслись куры, на рассвете начинали перекличку петухи. Стоит только одному петуху запеть где-то, то сразу вся улица закукарекает, даже молодые петушки незрелыми голосами следом начинают кукарекать, куры начинали кудахтать, а я продолжал спать.

С улицы под окнами красовался куст калины со своими гроздьями. Весной мы всегда ходили в лес за саженцами деревьев для посадки у дома, и так образовалась небольшая аллея из берёзок, дубков и ивы. Я их поливал из лужи. Рядом с нашим домом была большая лужа, в ней мы с отцом мыли поросят, так же, как и соседи.

Школьные годы

С восьми лет я пошёл в школу. Там же училась и моя младшая сестра Фаня. Это была семилетка, в основном там учились детдомовцы.

Отец купил мне костюмчик, сандалии и сам привёл в школу, посадил за первую парту, так как я был маленький ростом. Первая учительница, помню только её фамилию – Белова, была строгая. Хотя я и не был тихоней, но здесь сидел тихо и слушал внимательно. Перемена – одна, другая, а я всё сижу за партой, пока не кончились все уроки.

Но скоро моей усидчивости пришёл конец, и я стал приходить в школу с отцом. У меня была хорошая успеваемость, по всем предметам «отлично», поэтому в конце года дисциплину тоже ставили «отлично», да ещё и грамоту давали. Помню, как получал первую грамоту. Я играл на улице, слышу, как через открытое окно кричат: «Михлин, иди грамоту получать!». Я через открытое окно спрыгнул на пол, а мне говорят: «Что же ты через окно – дверь открыта». Вручили мне грамоту и книжку небольшую Бориса Полевого – «Золото».

В этой школе я закончил два класса, потом меня перевели в десятилетку. Там же училась и моя старшая сестра Маня. Школа располагалась напротив соборного комплекса. Из окна виднелись купола и каменная стена. Учёба мне давалась относительно легко. Учительница, Глафира Ивановна, была спокойная, посадила меня на переднюю парту с Зямой Капланским. Он очень красиво писал, каллиграфически, и мне тоже так хотелось, но не дано было. Ему немного трудней давалась математика, он больше интересовался историей. Классе в четвёртом или пятом часто мы собирались по два-три человека, чтобы решить трудную домашнюю задачу, в доме Капланских. У Зямы было ещё несколько братьев, и все играли на разных инструментах, а отец – на скрипке. Так мы вместо уроков слушали музыку. Капланских приглашали играть на свадьбах и других праздниках.

Перемены в школе проходили в играх. В летнее время в основном играли в лапту и другие игры, а зимой катались на лыжах, коньках и санках. В школе была художественная самодеятельность, к каждому празднику готовили выступления. Особенно мне запомнился танец «Тройка», где две девочки по краям и мальчик в центре, изображали лошадок под дугой с колокольчиками и бубенцами. Управлял «тройкой» обязательно мальчик, и мне тоже так хотелось это попробовать, но не пришлось. Когда «Тройка» пробегала мимо, мы напевали хором:

 
Тройка мчится,
Тройка скачет,
Вьётся пыль из-под копыт,
Колокольчик однозвучный
Утомительно звенит…
 

Поуправлять «тройкой» мне не удалось, зато можно было выступить с песней. Вот как мы с Зямой Капланским пели:

 
Бей, винтовка, метко, ловко,
Без пощады – по врагу!
Я тебе, моя винтовка,
Острой саблей помогу!
 

Уроки географии часто проходили в походах по окрестностям города. Атам было что посмотреть: склоны оврагов в зелени, над ними возвышается костёл, чья мозаика сияла всеми цветами радуги под золотыми куполами. Среди лугов и полей, усеянных цветами, вьётся река Вихра. Возвращались мы с букетами полевых цветов, а девчонки ещё и венки плели.

* * *

Мы были дружны, хотя и приходилось выяснять отношения, устанавливать справедливость. Домашние задания я выполнял в основном письменные. Остальное время было занято голубями, кроликами и просто играми. У меня было много друзей. С одним из них, Женькой Витковским, я учился в одном классе. Он был старше на год, на голову выше и значительно сильней. В классе он сидел у печки, а я на второй парте в среднем ряду. Шёл урок арифметики, учительница, худощавая, в очках, лет сорока, объясняла умножение и деление простых дробей. В классе было тихо, и в какой-то момент слышу жужжание, обернулся и вижу: Женька поймал муху, оторвал одно крыло и положил её на спину. Муха пытается взлететь, а Женька сидит с невозмутимым видом. Я не выдержал и захохотал на весь класс. Учительница с возмущением: «Михлин – к доске!».

Дала мне пример, я его решил без затруднения, и учительница тихим голосом одобрительно сказала: «Садись на место», – довольная своим трудом.

Маёвка

Первое Мая и октябрьские праздники проходили во всём городе. На 1 Мая каждый год устраивались маёвки, выбирали скрытые места так же, как это делали революционеры.

На маёвку выходить были обязаны. Вот и наш класс вышел на это революционное мероприятие. Место было выбрано в четырёх километрах от города, в районе деревни Ослянка, на поляне, в небольшом перелеске. День был пасмурный и холодный. На мне была рубашка, короткие штанишки и сандалии. Взрослые и дети ходили туда-сюда, и было шумно.

Стояла на колёсах лавка (буфет), там продавали булочки, конфеты, пирожки… Почти все дети были с родителями, они им покупали лакомства, и те ели, расхаживая по поляне. У меня денег не было, и было мне очень холодно. Уйти нельзя, учительница должна всех видеть. Начался митинг: говорили о значении в революции маёвок и стачек. Наконец, часам к трём дня, маёвка закончилась и все разошлись по своим домам.

День Конституции

Шёл 1936 год. Был знойный летний день, праздновали День Конституции. На базарной площади собиралось много народа. Там всегда по праздникам проводили мероприятия. Светило солнце.

Часам к трём-четырём дня стало темнеть. Надвигалась чёрная туча, загремел гром, и началась гроза. Все попрятались по домам и наблюдали из окон. У нас окно было открыто, и я с сёстрами сидел на подоконнике. Прозвучал оглушительный удар грома. Разряд молнии пришёлся на нашу улицу, недалеко от дома. Поднялся высокий столб пыли. В колхозе имени Ворошилова от молнии загорелась конюшня, но лошадей успели выгнать. Гроза вскоре закончилась, и начался дождь. Пожар потушили – дождь помог.

На улице образовались лужи, я и другие ребята стали бегать по ним. Вода тёплая, поверхность покрылась пузырьками, и плавало много лягушат. Вот так запомнился мне День Конституции.

Цыгане

Целые дни мы проводили на речке, вернее, всё лето. К нам приезжали из Москвы родственники каждый год – так они говорили, что отдых здесь не хуже, чем в Крыму. В лесу было много ягод, грибов, орехов, а в Вихре – разной рыбы. С утра ловили рыбу, а днём до посинения купались. Здесь же отмачивались можары – цыганские телеги. И так всё лето. Домой приходил, когда уже было темно, всё тело загорало так, что от цыганят мало отличался. Правда, рёбра были видны, да одежда – трусики. При этом мы не болели, несмотря на то, что купаться начинали ещё в мутной воде, только лёд сошёл.

Рыбу ловить, плавать – требовалась определённая подготовка. Всему этому учились у старших ребят. Первый раз для изготовления лески я распустил сито и из кусочков волос связал леску. Потом научился выдергивать волосы из хвостов лошадей. Рядом был магазин: пока хозяин занят покупками, мы и пользовались этим моментом. Обычно у магазина останавливались цыгане, крестьяне из деревень, возвращающиеся с базара.

Постепенно все премудрости были освоены, и я стал «заядлым» рыбаком, хотя рыбы много не приносил, 15–20 окуньков, но просиживал на берегу очень долго. И плавать более-менее научился. Рыбу домой не всегда удавалось донести. Цыгане отбирали. Потом мы с некоторыми цыганятами, сверстниками, познакомились, и нас не трогали. Они нас приглашали к себе в табор. Каждое лето у реки Вихры раскидывали свои шатры. Один табор – на ровном месте, а другой – на склоне берега реки. Так было принято, что жители нашей Шамовской улицы (теперь Ворошиловская) каждый вечер ходили купаться. Пройти мимо табора было невозможно – дорожка шла посредине табора. Цыгане всегда обступали и просили позолотить ручку, предлагали погадать. При этом цыганские дети плясали и приговаривали всякие присказки.

Мы, пацаны, допоздна просиживали у речки, ловили рыбу. Цыгане нас уже знали, и мы их. Постепенно познакомились, установились хорошие отношения, мы стали кое-что понимать в их разговоре, познавать обычаи. В таборе были лошади и собаки. Меня привлекали лошади, их надо было водить на водопой, купать в реке, и можно было проехать верхом. Я стал как бы своим в таборе и там засиживался подолгу. Верхом я ещё не умел ездить, так меня сажали на лошадь и вели её за повод к реке.

Так как я много времени проводил в таборе, мать одного моего дружка обратила на это внимание и однажды спросила: «Что делает твоя матка?». Я сказал: «У мяне матки нема, памёрла».

Она больше ничего не спрашивала, и было видно, что она не против, чтобы я бывал в таборе. Мне было там интересно. И однажды этот дружок сказал мне: «Хочешь, я матку попрошу оставить тебя в таборе?». Я ответил ему: «Меня будут искать».

При этом и остаться был не против… В конце концов перевесило то, что меня будут искать в реке как утопленника – решат, что утонул. Как так – утонул?! А я же умел плавать, по-собачьи! И уже переплывал реку.

Прошло время, и всё разрешилось само собой. С наступлением осени цыгане ушли, начался учебный год, и больше с ними я не общался.

С цыганами мы нашли общий язык, но находились и другие обидчики. Однажды незнакомые ребята отобрали у меня рыболовные крючки, это был самый дефицит. Я пожаловался двоюродному брату Марку, он гостил у нас, тот отнял крючки у них, а они об этом сказали своим старшим братьям. Так те за нами гнались с километр по берегу, догнали – ну, и попало нам, мне мало, а Марку прилично, кажется, до сих пор помнит. Весело было на нашей речке, если бы ещё и кусочек хлеба…

Увлечения

С наступлением лета все ходили за дарами природы: собирали всё, начиная щавелем и заканчивая орехами и грибами. Однажды после школы мы с Женькой собрались за грибами. Взяли по ведру и направились в большой лес за Вихру. Вышли поздновато. День был солнечный, тёплый. Сначала грибов было мало, но по мере углубления в лес их становилось всё больше и больше. Уже стали выбрасывать найденные и набирали новые. Выходим на небольшую поляну, а она вся красная – усеянная подосиновиками. Нам уже пора уходить, и тут я вижу под старой берёзой большой боровик. Срезал его, оказался хороший, я накрыл им ведро – достаточно! Да и Женька до краёв наполнил ведро подосиновиками. После этого мы направились к дому. Вечерело. Нести ведра было тяжеловато, и мы как могли держали направление к дому. Быстро стемнело, и было видно, как надвигается чёрная туча. Гроза настигла нас, когда мы уже вышли из леса. Прятаться было негде, так что пришли мы домой – как из воды вылезли, но грибы сохранили. Незабываемый этот поход и поляна, украшенная красными шляпками подосиновиков, и большой, под старой берёзой, белый гриб!

* * *

Летом играли в разные игры, чаще всего в лапту. Лапта – игра очень динамичная: надо быстро бегать, ловить мяч и бить по мячу, да ещё успеть выбить мячом игрока противоположной стороны. Играли в основном по вечерам.

Шамовская улица в нашем городе – самая длинная, начиналась от центра и продолжалась до самой окраины. Собраться в команду из ю-12 человек не составляло труда. Для игры в лапту была выбрана площадка между конторой кирпичного завода и домами, достаточно большая. Не скажу, что я хорошо бил лаптой по мячу и ловил его, но бегал быстрее многих. Лапта нас настолько объединяла, что ребята с другой улицы обидеть кого-то из нас боялись. Это была большая тренировка, закалка. Тогда я и не представлял, что всё это мне пригодится.

* * *

Отцу некогда было, мачеха не очень обращала внимание, а сёстры за меня переживали. Когда я самовольно уходил из дому, а плавать ещё не умел, то всегда искали меня сёстры, чаще старшая – Маня. Где я мог ещё быть? Конечно, на речке. Маня начинает меня ругать, а я ей показываю единственного окунька, засохшего, и прошу только не говорить отцу. Сестра очень любила рыбу, потом я стал приносить не одного окунька – так для сестры это был праздник.

Свободно стал уходить на речку, когда отец убедился, что я уже умею немного плавать. Показал я свои способности при очередном семейном купании. В городе было заведено купаться по вечерам, купались в определённом месте. Это место было под высоким берегом, а противоположный берег – тоже достаточно высокий. Так как сама река выходила из леса, то от ветров мы были защищены относительно хорошо. Место купания распределялось на три зоны: мужчины ближе к лесу, там было глубоко, середина – детям, потом уже зона для женщин. Купались голыми. Это место было удивительное, весь противоположный берег был усеян ячейками, в которых гнездились «гранки» (стрижи). За ними можно было с интересом наблюдать: как они залетали и вылетали из своих ячеек, издавая звуки.

В воде росли кувшинки, белые лилии, явор и тростник; далее река уходит, огибая город, до впадения в реку Сож в девяти километрах от Мстиславля.

Купались в реке до сумерек. Над водой поднимался туман, в воде становилось теплее, чем на воздухе, были слышны всплески большой рыбы – начиналась охота. С наступлением темноты все уходили домой. Цыгане разжигали костры, и в таборе становилось шумно. Проходя мимо, на нас они не обращали внимания.

До войны у деревни Коробчино стояла мельница. Во время оккупации она была разрушена, течение реки значительно усилилось, и теперь не стало в воде кувшинок, лилий и другой растительности.

* * *

Мы увлекались не только рыбалкой – и мимо садов не проходили. Так было летом, а зимой катались на санках, лыжах, коньках. Местность у нас гористая, боязно было съезжать, а как осмелишься – дух захватывает, и несёшься почти до самой реки – что на лыжах, что на санках. А санки были самодельные, полозья деревянные, круглые, толстые, и в снегу не тонули.

Из окна нашего дома была видна Троицкая гора, и как только кто из ребят появился там, так уроки бросаю и – туда. На санках чаще катались за кирпичным заводом, там склон горы достаточно крутой и длинный, садились вдвоём, втроём. С места, где мы катались, виден был большой лес, там водились разные звери: лисы, зайцы и много волков. Волки «резали» скот. Волк очень хитрый, и убить его одному почти невозможно, поэтому охотиться собирались сообща.

Мы же катались до наступления темноты, и как только заметим на краю леса огоньки и услышим, как воют волки, разбегались по домам – страшно. Волк на расстоянии чует добычу, но и жертва тоже. Лошадь, почувствовав опасность, сразу срывается и несётся во всю прыть.

Валенок у меня не было. Приходил с мокрыми ногами – и сразу на печку, и не болел. В детстве болел всего один раз скарлатиной и быстрее сестёр выздоровел – съедал по две порции манной каши, медсёстрам вил бельевые верёвки из старых бинтов. Они меня хвалили.

Кататься на коньках собиралось нас человек 10–15 – и по реке, по гладкому льду, на снегурках, вокруг города пять километров. Назавтра идём в школу, хромаем.

Тревожное время – в воздухе запахло «грозой»

Мы часто забавлялись самопалами со сверстниками: стреляли по целям, по птицам и даже охотились на лис зимой. Летом, играя в войну, по оврагам находили мы ржавые шашки, винтовки, револьверы. Это свидетельствовало о том, что Мстиславль был на пути многих войн. С возрастом и игры менялись, и увлечения.

И дома, в семье были изменения. В 1939 году у мачехи родился мальчик, назвали Вадимом.

Приехал к нам из Крыма двоюродный брат Яша Берлин, лет 30 ему было. Он физически развит, гиревик, но инвалид с детства (одна нога «сухая»), хромал. Дом у нас был большой, и брат остался жить с нами. К нам Яша хорошо относился, и мы к нему. Отец его очень жалел, сочувствовал неустроенной личной жизни.

А ещё пришлось нам пережить войну с Финляндией. Стало хуже с продуктами, появились очереди за хлебом и другим. Брали на фронт молодых, многие не вернулись. До отца очередь не дошла – кончилась война.

Потом было «освобождение» Западной Белоруссии и Украины. Пошёл поток беженцев, в основном евреев.

Брат Яков

Расселяли их по домам, так и нам досталась семья. Грязные, оборванные. Отец пытался приобщить их к столярному делу, ничего не получилось. Зиму у нас прожили, а летом их куда-то забрали. От них мы многое узнали: о войне, о преследованиях евреев, о гибели на месте и в пути. Все стали понимать, что в воздухе запахло «грозой». Жизнь ухудшилась, люди стали более замкнутыми, дома говорили негромко, по радио шла информация нерадостная.

Брат Яша был более образованный, и по нему было видно, что время наступило тревожное. Голод, холод и другие трудности мы привыкли переживать, а того, что может быть ещё, даже не представляли.

По радио сообщали о военных захватах территорий Германией, о фашизме. В нашем городе был ряд оборонных организаций ОСОВИАХИМа. Они заметно активизировались, призывая молодёжь вступать в их ряды.

Часть 2
Великая Отечественная война

Итак, все предчувствия оправдались. Двадцать второго июня 1941 года началась война. В 12 часов все собрались на базарной площади, и мы с отцом слушали выступление Молотова. По радио мы слышали, как Юрий Левитан объявлял о нападении Германии.

Началась мобилизация в армию. Мобилизационный пункт находился в районе конезавода, в Лютне, примерно в двух километрах от города. Призвали и отца. Мы все его провожали. Часа в три дня мы вернулись домой. Было тревожно и грустно, сёстры плакали. Вечером, для нас неожиданно, вернулся отец, его пока не взяли из-за грыжи.

В городе люди стали запасаться солью, спичками, мукой, сахаром. Они ещё не забыли финскую войну. По радио сообщалось: «Враг будет разбит! Победа будет за нами!». Нам уже становилось известно о захвате немцами приграничных городов. А через некоторое время и город Минск был оккупирован, это 300 километров от Мстиславля.

Ежедневно по радио шла информация, что враг будет разбит, но верилось с трудом. Стали появляться беженцы. Кто на повозках, кто пешком. Это были еврейские семьи. В нашем доме тоже останавливались беженцы и рассказывали, как тяжело в дороге, когда стоит жара: пить, есть не всегда удаётся, и при этом постоянные обстрелы с воздуха. Погибших хоронили прямо на месте.

Немцы передвигались на мотоциклах, велосипедах и другой технике, а беженцы – пешком. Немногим удалось добраться до ближайшей железнодорожной станции, города Рославля в 90 километрах от Мстиславля, чтобы уехать на Москву. Когда ночью стало видно зарево пожарищ и слышна орудийная стрельба, отец предпринял попытку найти лошадь, чтобы уехать. Но попытка была робкая, на фоне разговоров с беженцами, которые советовали не трогаться с места: мол, погибнешь в дороге, да семья большая, пятеро детей своих и двоюродной сестры двое на руках, да и мачеха не настаивала.

Итак, остались: наша семья, двоюродная сестра с детьми и её брат Яша Берлин. Когда началась война, супруг Раи, кадровый военный, отправил её из Риги к нам в «тыл», надеясь, что немцы не дойдут до Мстиславля. Её супруг, Лёва Левитин, после войны хотел узнать что-нибудь о семье, но мне стало известно об этом позже. Потом – время было какое: я старался, чтобы меньше знали, что я был в оккупации, что всех расстреляли, потому что – евреи. Чувство преследования и необходимость скрывать национальность, мне кажется, и сейчас во мне сидит, и не без основания.

И что же было дальше? Слушаем радио, когда стемнеет, наблюдаем зарево пожарищ. Звуки артиллерии приближались, ночью летали немецкие самолёты, мы их по звуку отличали. Отступали наши солдаты, была жара – ни капли дождя, они просили пить. Я бегал в колодец за водой, и на крыльце всегда стояло ведро с водой и кружка. Помню разговор, когда женщины упрекали солдат: «Что ж отступаете?», а солдаты отвечали: «Чем нам воевать? Одна винтовка на троих, а вместо патронов присылают махорку и печенье!»

Да и выглядели солдаты плохо: худые, в грязных гимнастёрках, в обмотках, потрёпанных ботинках, наверняка от самой границы пешком. Всё это сказывалось на нашем настроении. И когда появились первые немецкие десантники, то оставалось недолго до оккупации Мстиславля. Десантников пытались вылавливать теми же средствами и силами: общественные оборонные организациями с мелкокалиберками, а милиция с винтовками.

Отдельных десантников, замаскировавшихся под гражданских, удавалось вылавливать. К населению было обращение местных властей, чтобы были бдительны и помогали выявлять десантников. Так как в городе в основном все друг друга знали, то отличить чужого часто удавалось даже нам, школьникам. Милиция арестовывала таких людей по нашему доносу, а там разбирались кому положено. Но фронт приближался с каждым днём, зарево пожарищ и орудийная стрельба были совсем близко. Десантники, переодетые в гражданское, уже разгуливали по городу не боясь. И неудивительно, что с приходом немцев все сведения у них уже были, и полицейские из местных сразу начали свою работу вместе с немцами и свободно говорили на немецком языке.

Теперь сомнений ни у кого не было, что скоро придут немцы. В семейном кругу шли рассуждения о возможных последствиях. Отец иногда высказывался, что, может быть, его (нас) не тронут: «Я простой рабочий». Хотя слухи доходили, что фашисты к евреям относятся беспощадно. Но в худшее всё же не верилось, а выхода уже не было. Хотя, может, если раствориться по деревням, вероятность спастись кому-то ещё оставалась.

Оккупация

14 июля 1941 года все уже были на ногах, день начинался знойный, часов в 10 утра вблизи города был выброшен большой десант в полном боевом снаряжении. Немцы наступали со стороны посёлка Шамово, а мы жили на Шамовской улице. Поэтому мы первые наблюдали всё это. Началась стрельба, перестрелка. Милиция и другие против немецких автоматчиков не устояли, и фактически десантники захватили город. Семья спряталась в соседский погреб, а мы с отцом побежали на противоположную сторону улицы, через огороды, добежали до канавы и по ней, пригнувшись, добрались до конюшни кирпичного завода. При этом стрельба не прекращалась, пули свистели совсем рядом, в канаве, над головой; видно было, как убегали комсомольцы с мелкокалиберками.

Часам к 12 дня затихло, и мы с отцом решили пробраться к погребу. Перебежали улицу, оглянулись и увидели, как медленно движется танк. На нём были кресты. За танком, пригнувшись, шла пехота с автоматами и заплечными сумками, в касках. Стало ясно, что это немцы. Добежали до погреба, спустились и стали ждать.

Прошло немного времени, и мы услышали топот по крышке погреба и немецкую речь. Потом крышку открыли, и немец с пистолетом начал кричать: «Партизан, партизан!». И увидел, что там женщины и дети, и по-немецки на нас: «Шнель, шнель, шнель!», чтобы быстрей выходили. Когда мы вылезли, нас никто не тронул и мы разошлись. Куда? Шла перестрелка в отдельных местах, летали самолёты и тоже стреляли, тогда мы быстро спустились в овраг, я даже успел взять корову и спрятать её, это под городом. Город Мстиславль на горе, а мы внизу. Опомнившись от всего, отец решил пойти домой, и я с ним. Пока пробирались, мы видели, как немцы веселятся, играя на губных гармошках. На нас они не обращали внимания, и мы не задерживались.

Дома мы обнаружили полный разгром, и был там немецкий солдат. Он всё убеждал отца, что не он это сделал, достал фотографию семейную, показывал отцу, что он мирный человек и не хочет воевать: «Никс криг, нике криг». Потом стало ясно, что это орудовали местные мародёры.

Вскоре начался пожар, отец пытался тушить ведром, но остановить пламя было невозможно. Пламенем охватило всю нашу сторону города. Чудом остался дом Кошелевых – он стоял на отшибе. Итак, всё сгорело, остались, в чём были. Жили в овраге. Корову доили, пили молоко все, кроме сестёр. Отец их заставлял пить – другого ничего не было, и они нервничали сильно, а я пил.

* * *

А наверху, в городе, время от времени шла стрельба. Мне довелось видеть воздушный бой: скорей всего, погоню «мессера» за нашим истребителем. Мессер, пристроившись в хвост, расстрелял его, и наш самолёт упал в рожь. Всё поле охватило пламенем, и оно сгорело вместе с самолётом и лётчиком.

Потом были отдельные артиллерийские перестрелки, наши стреляли из леса, а немцы – со стороны города. Но это скоро закончилось, так как немцы пошли наступать дальше. Отец решил пойти в уцелевшие дома, недалеко, у подножия города, чтобы заработать на еду: кому застеклить окна и сделать другие работы после обстрела, но было небезопасно – время от времени падали снаряды.

Я собрал все документы: метрики, паспорта, комсомольские билеты, много похвальных грамот. Старшая сестра, Маня, закончила девять классов на «отлично», имела девять грамот. Я закончил пять классов – четыре грамоты. Это всё

завернул в галстук пионерский и прикопал: думали, что может понадобиться. А в городе прошли уже первые аресты, пытки коммунистов, комсомольцев. Мы слышали наверху во время пыток крики, стоны, и потом всё затихало. На душе было тревожно, но жить надо было как-то. В лесу прятались остатки наших войск. Иногда появлялись самолёты-разведчики – «кукурузники», но быстро улетали обратно. Мы понимали, что нас не освободят и всё это теперь надолго. В овраге становилось ночами холодно, а в дождь все были мокрые, ведь остались мы во всём летнем. Это был уже конец августа.

Отец решил пойти в город, посмотреть свободные уцелевшие дома. Многие евреи успели уехать. Так, на Печковке оказался свободным дом Суницкого. Он работал столяром с отцом вместе, и много раз мы у них бывали. И теперь можно было туда переселиться. В овраге мы пробыли до конца августа. Поселились всем «табором» в этом доме, думали зимовать, если не выгонят. Было где держать корову – двор закрытый, сарай. Это нам помогло бы выжить. Корова была тихая, и не все знали, что она у нас есть. Я её выгонял пасти вместе с другими коровами, пастухом нанялся, поэтому было мало заметно. Отец ходил подрабатывать на пропитание, и как бы установилось некоторое спокойствие.

Близнецы

Каждое лето ко многим приезжали родственники в Мстиславль на отдых, также приехали из Москвы две девочки, близнецы. Внешне заметные, красавицы. Им было по лет по семнадцать. Жили они у своих родственников на Заречье, и в городе их уже знали. Они нам доводились дальними родственниками. Девочки в нашем доме не раз бывали, дружили с моими сёстрами, больше со старшей сестрой Маней. Она много читала и была интересной собеседницей.

Началась война, стали появляться беженцы. Многие евреи Мстиславля стали уезжать, покинув свои дома, но и немало евреев осталось в городе, в том числе и девочки-близнецы.

Вскоре Мстиславль был оккупирован немцами. Начались репрессии и частые проверки домов, где жили евреи. Приходили проверять всегда полицаи и немецкий солдат. Двое из полицаев обратили внимание на девочек и стали за ними особо приглядывать. Девочки это почувствовали, решили сбежать и попытались скрыться в лесу. Полицаи их нашли, изнасиловали и убили. Об этом узнали все в городе, люди негодовали и полицаев поносили разными словами.

Родители девочек, когда узнали, что я в Москве, встретились со мной. Я им рассказал про девочек. Мать заплакала, а отец побледнел и стал заговариваться. Я у них бывал ещё не раз и на момент последней встречи я видел, что он так и не вышел из этого состояния.

Репрессии и расстрел евреев

В городе появился бургомистр, стали выходить приказы, чтобы все евреи немедленно прошли регистрацию. Невыполнение приказа – расстрел, как и невыполнение других приказов. По домам, где жили евреи, регулярно ходили два немца с полицаем, проверяли всех – и всё, что хотели, забирали. Проверки устраивались каждые два-три часа в течение дня. Возражать было невозможно – били. Потом все еврейские дома пометили и строго предупредили, чтобы никуда не выходили, можно было только за водой. Почти каждый день выгоняли на базарную площадь, где часть отбирали на работу. Кого-то побьют обязательно, и опять по домам.

Дом Суницкого, в котором мы поселились, находился и находится почти у дороги, и мы всегда видели, как двигались немецкие войска, и по их настроению можно было судить о потерях или удачах на фронте. Каждый вечер взрослые собирались за столом, раскладывали карты. Приходили к нам с проверкой: сидим, в карты играем, а фактически – рассуждали, как спастись. Прошли слухи, что в лесу уже есть партизаны. Больше всех рассуждал Яша и говорил, что единственное спасение – партизаны. Я все разговоры слышал и также стал серьёзно задумываться. Мысли были разные, думал даже уйти из дома, скрыться, но боялся, что будут меня сёстры искать и их могут убить.

Каждый день объявляли какие-то приказы бургомистра, их невыполнение каралось смертью. Проверки проходили всё чаще. Прошёл слух, что всех евреев сгонят на окраину города в концлагерь, гетто, а потом ещё будут кастрировать. При этом я уже точно решил, что убегу куда-нибудь подальше. Но ничего подобного не произошло. Все евреи жили так же по домам, ходили с повязками на рукаве, и запрещалось уходить из города. На базарную площадь сгонять нас продолжали. С каждым днём было всё тревожней.

* * *

Уже был октябрь месяц. 14 октября 1941 года к нам в дом вошли два немца с полицаем, как бы с обычной проверкой, и забрали брата, Якова. Мы уже привыкли, что забирают на работу с базарной площади, но из дома? И это нас насторожило, что-то было необычно. И, как всегда, все возвращались после работы во второй половине дня, к вечеру, а Яши всё нет. Мы заволновались. Отец вышел за калитку – никого не видно.

Прошло немного времени, к нам зашёл один знакомый, вызвал отца во двор и рассказал: в деревне Сутоки, в полутора километрах от Мстиславля, расстреляли восемь человек евреев. Они где-то работали, а потом их заставили копать яму для себя. Яков выбрал момент, лопатой разрубил немца, так сказал этот человек.

В доме сразу воцарилась тревожная тишина, и кто-то произнёс: «Теперь за нами придут». Рая, родная сестра Яши, сразу взяла на руки Лизочку и Шурика, тихо заплакала, прижав детей к груди. Но она была сильная духом женщина, жена кадрового военного, и скоро успокоилась.

Оля, мачеха, тоже взяла детей на руки и сидела молча. Её вряд ли забрали бы, ведь она русская. И так в ожидании мы сидели молча до наступления полной темноты. Первым встал отец, сказал: «Будем пить чай», – и пошёл разжигать самовар. Вечер прошёл «спокойно», и все улеглись спать, я спал у входной двери, на широкой скамейке.

* * *

Наступило утро 15 октября. Все ещё спали, только отец ушёл за водой. Вдруг ворвались немец и полицай. Закричали: «Быстрей выходить на улицу!». Немец: «Шнель, шнель!». Полицай, не стесняясь в выражениях, – по-русски. Меня тоже подняли, и я оказался на улице. А там уже стояла толпа евреев.

Мы ждали отца, и он вскоре появился с водой. И когда он увидел нас в толпе, то поставил вёдра на дороге, сверху положил коромысло и направился к нам. Если бы он к нам не примкнул, у него был бы шанс уйти и возможность спастись, но разве он мог так поступить… Он не мыслил жизни без нас и пошёл на верную смерть. Пока стояли, слышали крики тех евреев, которых силой выталкивали из домов, и после выстрела становилось тихо.

Кто упирался, тех расстреливали на месте. Пока думалось, что выгоняют на работу, но эта мысль быстро исчезла.

После всего этого нас повели под конвоем по городу. Итак, нас ведут, вернее, гонят. Загнали во двор педучилища, это здание и сейчас сохранилось. Охраняли нас немцы и полицаи. Что дальше – пока не понятно. Потом началось: отбирают человек десять, загоняют в здание, там раздевают, осматривают, отбирают драгоценности, вещи и выпускают на улицу в полураздетом виде. А на улице около 12 градусов, моросил мелкий дождик. Эта «профилактика» длилась часов до двух дня. Всё это создавало нервозность.

Здание педучилища, во дворе которого нас держали перед расстрелом

Под шум и гам я решил сбежать. Подговорил Шайку Кагана – это был один из забияк в нашем городе, и он согласился. Во дворе стоял деревянный туалет. Задняя стенка примыкала к забору бульвара, так что из туалета можно было незаметно уйти через неё. При попытке пройти к туалету нас остановил полицай. Мы сказали ему: «Нам надо». Тогда он под конвоем нас туда отвёл. Дверь в туалете мы закрыли и стали ждать, пока полицай уйдёт, а он не уходит. Подождал нас немного и закричал, чтоб выходили. Мы вышли, и он нас обратно отвёл в толпу. А там уже шли разговоры, что будут расстреливать, что ночью уже копали яму. Другие говорили, что собрали всех, чтобы отобрать все ценности. Но первые оказались правы…

Спасение

Я всё время находился с сёстрами. Мысль о побеге меня не покидала. После неудавшейся попытки я понял, что одному это будет сделать легче. Около двух-трёх часов дня нас вывели на улицу, которая ведёт к спуску в «кагальный колодец». Нас было более 1300 человек (по официальным данным), а фактически не менее 1500. Толпа двигалась тихо, медленно, разобравшись по своим. Мы тоже шли вместе: отец впереди, двоюродная сестра Рая несла на руках двухлетнюю Лизочку, а Шурика, четырёх лет, вела за ручку. Рядом моя сестра Фаня, и за ними шла сестра Маня. Маня держала меня за руку. Так же моросил мелкий дождик, приближались сумерки и был небольшой туман. Вели нас под усиленным конвоем. Собак не было. Беспорядочной толпой мы двигались по улице, а по сторонам стояли люди, знакомые и незнакомые. Было тихо, и вдруг кто-то из нашей толпы выкрикнул: «Прощайте, бабоньки!». Многие провожающие вытирали слёзы.

Дальше начался спуск по дороге, уложенной булыжниками. А у меня на всём пути была одна мысль: как уйти. Сестра всё держала мою руку и не отпускала. Я стал с ней ругаться и вырвал руку. Переместился поближе к концу толпы. Ещё немного прошли – закончился спуск, и я увидел колодец. Первая мысль – нырнуть в него. Там глубина не более метра. Но могут заметить. Итак, уже настроившись на побег, продолжаю идти и присматриваться. Спуск закончился. И вижу – колодец совсем близко, и вот уже почти поравнялись, и мысль: «За колодец!» – и я двумя-тремя прыжками оказался за ним (до ямы оставалось менее ста метров, а до оцепления и того меньше).

Колодец, за которым я спрятался

Одним боком плюхнулся в ручей (колодец стоял на роднике, примыкая к ручью), другим прижался к задней стенке колодца. И мне показалось – увидели, замер и жду: заметили или не заметили, идут или не идут. А там всю толпу с бранью и криками заталкивают в тропу, которая проходит через кустарник и заросли и по которой разойтись могли только двое.

Постепенно шум стал затихать: значит, все там. И когда я услышал автоматную очередь, всё стало понятно – начался расстрел.

Накануне расстрела прибыла большая группа полицаев с Украины. В основном расстрел вели полицаи вместе с немцами. Как свидетельствуют очевидцы, полицаи детей не расстреливали, а подбрасывали и стреляли по ним, как охотники по тарелкам, и бросали в яму. Я сам не видел, но мне удалось поговорить с женщиной, дом которой находился рядом с местом расстрела, метрах в пятидесяти. Ей запретили смотреть, и она наблюдала через окно за всем этим. И она мне всё рассказала. Яма была оцеплена немцами. И яма потом «дышала» не один день.

Она была свидетелем в процессе расследования расстрела евреев. Её письменные показания находятся в архиве следственного отдела города Могилёва.

Я поднялся, оглянулся – никого. Так же моросил мелкий дождик, была небольшая дымка и надвигались сумерки. Теперь надо было быстрей уходить из города – так нет, пошёл сказать мачехе, что всех расстреляли. Как будто она не знала…

Кагальный колодец

Это место, где стоял колодец, называется «кагальным колодцем». Название происходит от слова «кагал», что означает форму управления общиной. Колодец, я предполагаю, был установлен общиной. Этот район прилегает к нашей Шамовской стороне. Из колодца брали воду для пекарни, которая находилась наверху, в городе. Воду возили на лошади в деревянной бочке. Из колодца воду набирали черпаком, наливали в бочку и закрывали крышкой. Весь спуск уложен булыжниками. Подъём был крутой, на всём пути вода выплёскивалась на снег. Вода замерзала, и вся проезжая часть покрывалась толстой коркой льда. Мы мастерили самокат из трёх коньков, садились вдвоём, кто впереди сидел – управлял самокатом, и мы с самого верха неслись с большой скоростью до самого низа. Мы и на лыжах катались. Зимой ручей заметало снегом, и мы прокладывали лыжню, по которой спуск шёл, как по волнам, до колодца. Поэтому нам это место было хорошо знакомое, поэтому я уже рассчитывал уйти через заросли, через кустарники.

Теперь это место также называется «кагальный колодец», самого колодца уже нет, и той тропы через кустарник тоже, но место обустроено.

Я один – выбираю путь

В городе была тишина, как бы траурная, и по пути мне встречались знакомые ребята: «А как ты…?». Я им отвечал: «Меня отпустили, буду жить с мачехой, она русская». И я разными закоулками прошёл к ней, на некоторое время расположился. А она мне: «Уходи!». Я ей: «Когда прийти?». Она ответила: «Когда наши придут». И это тоже было моим спасением.

Итак, я ушёл от неё. Теперь я понял, что должен решать всё сам. Уже вечерело, пошёл на свою улицу. Там, в саду у тётки Степаниды, лучшей подруги моей мамы, была сторожка. Там же был и её сын Митька, с которым мы дружили. Я им рассказал, что моих расстреляли всех. Тётка Степанида загоревала, а помочь нечем. Налила мне молока, я с хлебом поел и их покинул, уже понимая, что оставаться до утра нельзя, опасно и мне, и им, ведь за укрывательство могли их расстрелять. Появилась мысль построить шалаш в лесу, у реки, рядом с городом. Пока ещё тепло, можно жить, и никого там нет, но подумав о зиме и опасности, решил уйти подальше. Остановился на дорожке, которая спускается через карьер, где брали глину для кирпичного завода. И подумал:

«Теперь у меня никого нет, я остался один». Хотел поплакать – не получилось…

От мысли жить в шалаше я отказался. Уже стемнело, решил пойти в деревню Будовищи, в трёх километрах от города, там жили Титовы, друзья отца, будучи в гостях у которых я когда-то чуть не устроил пожар в доме. Уже было совсем темно, когда я подошёл к дому Титовых, меня никто не видел. Постучал, мне открыли. В доме были только женщины – бабушка и жена Савки – и Шурка с Петькой, их отец ушёл на войну. Я рассказал им, что расстреляли моего отца и сестёр. Они загоревали. Стали рассуждать, что со мной делать. Накормили, и было сказано: «В деревне тебя все знают, мы тебя оставить не можем. За 15 километров, в деревне Чёртово, живёт сестра, там, возможно, тебя приютят».

Уже наступила ночь, продолжалась осенняя морось, было очень темно. И я направился в деревню Чёртово, не зная, где она и как её найти.

На улице темень, хоть глаз выколи. Примерное направление мне объяснили. Сколько я прошёл, не знаю, но дальше не пошёл и решил заночевать, да и опасно было ходить ночью – нарвёшься на патруль. Подошёл к одной деревне – тишина, только кое-где тусклый свет в окошке, проситься в дом побоялся. На краю деревни заметил длинный сарай, подошёл к нему – никого нет. Увидел ворота, попробовал открыть, но не смог. Тогда я пролез под воротами и почти на ощупь уткнулся в солому, зарылся поглубже, а в голове пробегают мысли и не дают заснуть, да и мыши шуршат, пищат. Так в полудрёме прошла моя первая самостоятельная ночь. На рассвете встал, выглянул из-под ворот, посмотрел вокруг. Земля была покрыта порошей, никого вокруг не было, только кое-где шёл дымок из труб. Вылез и, оглядываясь, подошёл к дому, где решил попросить поесть. Так поступали пленные, беженцы и погорельцы. Открыла мне дверь старушка, пустила в дом. В доме топилась печь. Она стала расспрашивать, кто я и откуда. Я врал, как мог, а верила она или нет – но поесть дала. Сказал «спасибо» и ушёл. Искать деревню Чёртово, где, как надеялся, буду жить. Но, видимо, пошёл в другую сторону, и про такую деревню никто не знал. Я понял, что эту деревню я не найду, и начал петлять – только бы не попался.

* * *

Начались ночные заморозки, и пришлось проситься ночевать. Дверь мне открывали, а как отнесутся к тебе, не знаешь. Вот и напоролся однажды. Всё было как всегда: кто, откуда, мать, отец и так далее. Я говорил, что из детдома, волосы чёрные – мать цыганка (лучше бы назвался татарином, мусульманином). В этой семье оказался парень, лет 15, и он-то от меня не отставал: «Скажи что-нибудь по-цыгански или спляши». Тут-то я и вспомнил своих знакомых цыган. Пустил в ход свой небогатый запас слов, присказки при плясках. Вроде убедительно, но он не отставал. Не удивительно, слух шёл о расстреле евреев. Тогда он сказал, что не отпустит, пока не расскажу правду. Мы с ним были на печке, было уже поздно. Ждал, когда он заснёт. Кажется, затих, тогда я накинул свои одёжки, будто в туалет, и вышел из дома. Теперь надо драпать из той деревни, а в ночь куда идти? Вот и просидел в кустарнике, рядом с деревней, до рассвета. Сидел, ходил, спать не хотелось.

Когда рассвело, пошёл бродить дальше – и так ходил дней 10–15, ^весь обтрепался: пальтишко прохудилось, подошвы ботинок оторвались, и всё остальное не лучше. При этом стали ещё и вши заедать. Зима на носу. Вот и вспомнил: на чердаке в доме Суницкого, где осталась жить мачеха, кое-что из вещей было. Решил вернуться в Мстиславль, сколько до него – не знал, а спрашивать боязно. Помня название деревень, начал пробираться. Дня три добирался – и вот уже в Мстиславле. День был пасмурный с небольшим дождём. Уже вечерело. Иду закоулками, вокруг тихо, но до Печковки ещё далеко. Вышел на перекрёсток, и меня увидел знакомый сверстник, Лёнька Кузелевич. Мы с ним были в плохих отношениях. Однажды он привёл меня к себе в дом, а мать при мне сказала, чтобы больше он меня в дом не приводил. Да и играть в футбол меня чаще брали, чем его. Так вот, когда он меня увидел, схватил меня и кричит: «Жидя-нёнка паймау!». Я стал вырываться. Поблизости оказался Володька Беляцкий с нашей улицы, он подбежал к нам, оттолкнул Лёньку. Я вырвался и побежал, вижу, Борис Овчинников гонит коров, небольшое стадо, он у меня что-то спросил, но я схватил хворостину и, разгоняя коров, скрылся за поворот. Казалось, что за мной кто-то бежит. Но никого не было, и по пути больше никого не встретил.

Приблизившись к дому, где жила мачеха, со стороны соседского сада, направился во двор. Подойдя к двери дома, стал стучаться – не открывают. Вдруг меня кто-то хватает за руку – я сразу не понял – и бегом тащит через дорогу, приговаривая: «Ты шо, там же полицаи живуть!». Это оказалась соседка Нинка, медсестра. Добежали до туалета, который стоял рядом с домом Нинки, она туда меня пихнула и велела не выходить. Её дом стоял напротив дома Суницкого, через дорогу, и примыкал к городскому кладбищу. Уже стемнело, может быть, прошёл час или два, и меня эта женщина выпустила из туалета, дала хлеба и сала и велела немедленно уходить. Так она спасла мне жизнь.

Потом, лет через 30, я узнал, что это была Нина Иосифовна Бацукова. После войны она проживала в Минске, одна. Я должен был с ней увидеться, но не смог, с ней встретился мой сын. И при разговоре с ним она сказала, что не помнит этот случай, а спасала многих.

* * *

Итак, выйдя из туалета, я пошёл через кладбище, где похоронены мои дедушка, бабушка, мама, брат и дальние родственники. Рядом с кладбищем, по склону горы, в одно время немцы разместили пленных, говорили – 800о человек. Мы им украдкой передавали еду и гражданскую одежду, многим удалось бежать. И вот я задумался, куда идти в ночь? Вспомнил, что внизу, у подножия города, на Печковке, живёт мальчик, с которым я пас коров и дружил, это его отец мне советовал уйти подальше от Мстиславля, километров за 80. Вот, подумал, и переночую у них. Шёл почти на ощупь. Постучался, открыли, посадили за стол, покормили. Я им всё рассказал и хотел остаться. Но отец мальчика мне сказал, что до утра мне нельзя оставаться, надо уходить. Дал мне обломанный столовый нож и велел нарезать сухой травы и веток, заткнуть за пояс и под верёвки, которыми были привязаны подошвы – для маскировки, и уходить подальше: ведь опасно было мне, и им не менее.

Вышел я на улицу, было часов восемь-девять вечера. Направился к реке, на свои лохмотья навешал ещё маленьких веток. Чтобы выбраться из города, надо перейти на другой берег реки через два моста или переплыть её. Я знал брод, где можно перейти, но одно дело – летом. Ещё до расстрела я видел, что на мостах стояли немцы, правда, не всегда. Мы, пацаны, свободно перебегали, нас не трогали.

Вспоминаю, как пришлось пройти по этим мостам, чтобы добежать до деревни Сапрыновичи, понаблюдать за воздушным боем, где-то в августе 1941 года. Наш бомбардировщик летел в сопровождении трёх истребителей, а мессершмиттов было гораздо больше. Бой длился недолго, бомбардировщик был сбит, два истребителя – тоже, а один спикировал и на бреющем полёте скрылся за лесом. Мы наблюдали, как спускались с парашютом наши лётчики с бомбардировщика.

Вокруг них кружили мессеры. Раненых вместе с парашютами немцы загрузили в кузов машины, а один парашютист спустился на краю леса и сбежал. А там пастух пас коров, немцы его пытали, чтобы сказал, куда сбежал лётчик. Но он отвечал, что не знает. Его тут же, при всех, расстреляли.

* * *

Итак, мне ничего не оставалось, кроме как идти через мосты. Днём вроде было бы безопасней, так как ночью не разрешалось ходить. Но выбора у меня не было, и я направился к реке. Реку перешёл благополучно, никого на мостах не оказалось. По дороге и вокруг – ни души. Справа – развалины сгоревшего льнозавода, слева – перелесок. Иногда были слышны выстрелы и свист пуль по кустам. Я понимал, что это не по мне стреляют, а где-то в стороне, но очень близко. Нужно было пройти четыре километра до деревни Сапрыновичи, чтобы заночевать.

Пришёл туда поздно и стал проситься ночевать. Зашёл в крайний дом, постучал, женщина приоткрыла дверь, увидела, что перед ней стоит мальчик, – осмелела. Ночевать не пустила, но сказала: «Если никто не пустит, то приходи». С этим и пошёл я искать ночлег. Деревня большая, домов двести, разделена как бы на две части. Прошёл одну сторону. Подходил к домам осторожно, к тем, где огонёк горит. Кто откроет дверь, а кто и нет – поздно, боялись люди. Никто не пустил. Пришлось вернуться к первой хозяйке, было уже примерно 12 часов ночи. Постучался, она открыла и удивилась, что меня никто больше никто не пустил, хотя могли бы, и сказала: «Проходи».

Как звали эту женщину, не помню, но в деревне кликали её «коммунистиха», у неё муж был коммунистом. Было у неё двое детей: мальчик Володя, чуть младше меня, и девочка. С ними жила бабушка. После всех расспросов и небольшого ужина улеглись спать. В голове прокручивались разные мысли и планы, я даже надеялся в этой деревне зимовать. Наутро встали, ещё и ещё меня расспрашивали, я, как мог, фантазировал. Подружился с их мальчиком, и не было возражений против того, чтобы я остался.

Проходит день, другой. Я стал помогать по хозяйству. Приходили соседи, тоже интересовались мной. На третий день хозяйка мне сказала, что мне надо уходить: «Тебя узнали». То есть дала знать об опасности (спасибо ей, я этого не забуду).

Уходил я на рассвете, чтобы никто не встретил меня. До этого мы с Володей поменялись вещами, я ему вельветовые коротенькие штанишки дал, а он мне – сапоги, у меня ботинки совсем развалились. Проводили меня добрым словом, и пошёл я скорей от деревни, от людей прочь.

* * *

Земля покрылась снежком. Рядом – грунтовая дорога (шлях), по которой могли двигаться немецкие войска. Посмотрел в обе стороны – никого не видно. На противоположной стороне дороги перелесок, и дальше – большой лес. Быстро переметнулся туда, прошёл немного по осеннему лесу. Тишина, никаких следов. Остановился, подумал и вспомнил, что в деревне Пустынки до войны находился детдом, до него около 15 километров. Из города я нашёл бы дорогу, а отсюда… Но не стоять же, пошёл по лесу в предполагаемом направлении.

Под ногами листва, припорошенная снежком. Напал на одинокий след проехавшей телеги, пошёл по нему, провалился в канаву, немного побегал, согрелся и двинулся дальше.

Надо найти дорогу, выйти из леса, чтобы никто не видел. Идя по следу от телеги, заметил просвет среди деревьев и понял, что подхожу к краю леса. Прошёл дальше и увидел дорогу. Осторожно подошёл, оглянулся и вижу – вдали идёт человек. Он приближался ко мне, это был переодетый пленный. Я вышел на дорогу, мы встретились. Он спросил меня, откуда я иду, а я его – про деревню Пустынки. Мы с ним дошли до ближайшей деревни, пройдя противотанковый ров. Пока шли, я вспомнил, что мне исполнилось сегодня 13 лет. Как всегда, заходили в деревне в разные дома, просили поесть, переночевать. Этому пленному надо было на Гомель, а мне – на Пустынки.

Получилось так, что я попал в дом, где жили молодые женщины. Они попросили меня не уходить, помочь по хозяйству: нарубить дров, принести, убрать и многое другое, посильное. Работа заняла весь день, а в ночь меня не отпустили, и я заночевал. Кажется, это была деревня Ослянка.

Вечером пришли ещё две-три молодых женщины, тоже расспрашивать стали. Я им тоже говорил, что мать была цыганка, меня тут же попросили сплясать. Я помнил, как цыганята в таборе плясали и на улицах, когда попрошайничали, и, как мог, копировал их и даже приговаривал: «Як рак на воде, на пузе и голове». Для женщин это было развлечением. Потом пришлось гадать на картах: раз цыган, то должен уметь гадать. Я раскладывал карты и врал, как мог.

Наутро собрался уходить. Спал на печке, всё высохло, а сапоги так скукожились, что пришлось сзади разрезать – иначе не наденешь. Проводили меня также с добрыми словами (я им понравился), и теперь я собрался в детдом, не зная, есть ли там кто и примут ли. Теперь я шёл по лесной дороге, надо было не напороться на немцев и полицаев, поэтому, выйдя из леса, начал петлять по просёлочным тропам. К вечеру подошёл к деревне Пустынки, и надо было опять проситься ночевать, а назавтра намерен был пойти в детдом. Пустили туда почти сразу. Хозяин меня мало расспрашивал, больше женщины.

Положили меня под окном, на широкой скамейке. Уже рассвело, когда меня разбудила молодая женщина и говорит: «Быстрей одевайся и уходи, хозяин на тебя пошёл заявлять!». Я вскочил, вышел, а она: «Туда не ходи, иди в ту сторону». И я быстро ушёл из этой деревни. Начал бродить между деревнями, выбирая глухие места, бездорожье, удаляясь от Мстиславля. Так же просился переночевать, поесть.

На Украину

В одной из деревень лежу на печке, и ко мне залезает мужчина, лет 25. Познакомились с ним. Он шёл на Украину. Там у него дом и живёт мать. После этого он пред ложил идти с ним и сказал: «Будешь жить у нас». Я согласился. Мужчина был из военнопленных, хорошо ориентировался, знал конспирацию, много чего умел делать. Подходя к деревне, он рассматривал следы на дороге. След мотоцикла, велосипеда – немцы в деревне. А направление он держал на Гомель. С ним я прошёл Могилёвскую, Гомельскую области, и вот уже Черниговская. И здесь я подумал: «А куда я иду? Там же тоже немцы…». Вот и решил со своим ведущим расстаться. Мы обычно заходили просить поесть в разные дома. Он зашёл в один дом, я в другой – и сразу вышел обратно, и стал удаляться от этой деревни. Пройдя немного времени, остановился и задумался, куда идти. И понял, что теперь только сам должен решать.

К партизанам

Я вспомнил, как брат Яша за столом, играя в карты, говорил: «Единственное спасение – к партизанам». Пока шёл с этим пленным, неплохо научился ориентироваться. И решил я пробираться к партизанам, был наслышан, что они в брянских лесах. А вот уже и Брянщина граничит. Вступив на неё, стал спрашивать дорогу и держать путь к лесу. Уже была зима в разгаре: много снега и морозы. Иду, на ходу тепло и лапти поскрипывают в такт. И при этом занят был мыслями о партизанах. Я предположил, что подойду ближе к лесу, заночую в деревне какой-нибудь и спрошу, как пройти к партизанам. Если можно будет не опасаться, что меня выдадут.

Я так же шёл по деревням, заходил, просил поесть, и вот уже пора заночевать. Подошёл к одному дому, постучал, открыл мне дверь мужчина лет 6о. Он сказал: «Проходи». В доме он жил один, была натоплена печь, приятное тепло распространялось по всему дому. Я разделся, и он меня посадил за стол, начал расспрашивать: кто, откуда, куда? Я не говорил правду, как и на всём пути. Судя по тому, как он меня спрашивал, я понял, что он старается войти в моё положение. И продолжая разговор, он достал с печи картошку в «мундире», толчёное семя льняное, и мы стали есть. Немного помолчав, он посмотрел на меня и говорит: «Туда не ходи, там много немцев, пропадешь!». По тому, как он всё говорил и объяснял, я решил, что он был учителем в школе. Поужинав, он сказал: «Теперь пора спать». Я, как всегда, залез на печку. Сразу заснуть не смог, не покидала мысль о партизанах, но теперь был предупреждён, и это слово «пропадешь» меня заставило отказаться от намерения идти к партизанам. С этим я и заснул.

Перейду фронт

Утром снова поели картошки с толчёным льняным семенем, и я собрался уходить, а куда идти – пока не знаю. Подумав, сказал этому человеку, что пойду на Смоленск.

Поблагодарил, и вышли мы на улицу. Он мне показал направление.

Я хотел идти на Смоленск, потому что, как говорили пленные, там удавалось перейти фронт. Теперь у меня есть цель: перейду фронт, пойду на Москву, ориентируясь на Минское шоссе.

Совершенно не предполагал, что там были сильные бои по всему направлению. Всё выгорело, люди ютились в землянках, ходили побираться в уцелевшие деревни, просили что-нибудь на пропитание. Кроме всего, можно нарваться на мину. Часто можно было увидеть, как идут побираться дети. На боку у них были полотняные сумки (торбочки). У меня сначала была на боку санитарная сумка, с красным крестом, армейская. Вскоре я её бросил, боясь, что привлеку к себе внимание. И тогда стал носить полотняную, как у этих детей. Это мне было хорошей маскировкой – и я как бы хожу, побираюсь. В сумке у меня всегда было секало: кусок напильника, кремень и фитиль. Когда я ночевал и видел, как хозяйка растапливает печь, доставал секало и помогал разжечь огонь. Это экономило спички.

* * *

Итак, иду на Смоленск, шагаю по зимним тропам. Стояли сильные морозы, но в лаптях ногам тепло. Однако день короткий – в случае опасности сложнее прятаться. С едой было как всегда, мало кто отказывал.

Однажды к деревне подошёл уже в сумерках и начал обход. Обошёл все дома, никто не пускает: кто боится, а у кого и места нет. Помню, зашёл в одну хату: пол земляной, света нет, холодно, горит лучина, и мать с детьми мал мала меньше – и в самом деле разместиться негде. Тогда я решил забраться в какой-нибудь сарай, но это не получилось.

Я увидел, что на амбаре выступает бревно так, что можно было сесть и облокотиться на стену, пристроился неплохо, пока ещё тепло. Мороз крепчает, светит луна, кругом тишина, на небе звёзды. Но, заснув, к утру превратился бы в ледышку. Через некоторое время слышу ребячьи голоса всё ближе и ближе. А это деревенские ребята где-то катались и возвращались домой. Остановились возле меня и стали расспрашивать. Я им говорю, что иду к тётке, туда-то. А ночевать никто не пускает. Все ребята пошли дальше, а один мальчик, лет 14–15, задержался и говорит: «Не уходи, я сейчас у мамы спрошу».

Прошло немного времени, и он бежит ко мне со словами, чтобы я шёл к ним. Когда мы пришли, я увидел ту самую мать с детьми, а их было не меньше ю, я застеснялся, но остался. В сторонке присел и весь вечер наблюдал, как мать справлялась в этих ужасных условиях. Конечно, старшие дети помогали. Один из них старался растопить буржуйку хворостом. Но получалось плохо и в хате было полно дыма. Наступило время спать. Мать перед сном выдала каждому по половинке антоновки и по кусочку хлеба. А мне, скорее всего, не хватило. Все улеглись уже, а я всё сижу, тогда их мать велела мне лезть на полати. Еле втиснулся у стенки и так до утра проспал. Я не забуду эту бедную семью и доброго мальчика.

* * *

Теперь иду дальше, в одной деревне перекусил, спросил, как пройти. Названия деревень узнавал у местных на случай, если спросят «Куда идёшь?». Я мог ответить, как будто иду к своим, в деревню. Шёл стороной по просёлочным дорогам, чтобы не попасться. Случалось, что в деревню, где я уже расположился ночевать, вдруг заваливались немцы. Мне приходилось не показывать виду, что боязно. Немецкие солдаты всегда стелили солому на пол и так спали. Утром я собирался и старался с деревенскими ребятами уйти из поля зрения. И дальше, до другой деревни иду, ближе к фронту, не представляя, как его переходить.

Потом мне рассказывали, что перейти линию фронта и уцелеть было маловероятным. Хотя шанс был. Уже глубокая зима, морозы. Пока идёшь – тепло, а если приходилось притаиться, то и помёрзнешь.

Часть 3
Свалы

И вот оказался я в 10 километрах от посёлка Починок, в деревне Свалы. Деревня располагалась по двум склонам и не была видна с дороги. С одной стороны – река Хмара, в двух-трёх километрах от деревни, с другой – дорога грунтовая, тоже километрах в двух, и на пути – овражки. Это была, видимо, самая глухая, замаскированная природой, деревня в округе. В деревне было 57 домов, и на краю деревни хутор. К нему подойти можно и зимой и летом только по тропинке, да ещё и ручей надо перешагнуть. Сейчас деревни уже нет, так же, как и хутора. О них напоминают только аисты, гнездящиеся на водонапорной башне.

А получилось всё неожиданно: попросился ночевать. Было уже темно, крепчал мороз, зима была в полном разгаре. В одном из домов открыла дверь хозяйка, увидела меня и ужаснулась. Перед ней стоял я, оборванный, заросший, худой. Здесь же были два мальчика. Сначала никого посторонних не было, и хозяйке я всё рассказал – конечно, неправду, – потом стали приходить другие женщины, на посиделки. Я им рассказал всё то же. Они удивлялись, как такой малец может бродить. А врал я складно и много. Тогда хозяйка и говорит мне: «Куда ж ты пойдешь, замёрзнешь, мы тебя не пустим». И тут же: «А, что, бабы, давайте его зиму по очереди держать. Пускай у меня два дня будет». И те подхватили: «И, правда, не объест, 57 домов, всего по два дня получается, перезимует».

Цыганок

У хозяйки оказалось два сына, почти ровесники мне. Конечно, лучше бы начинать проситься на хуторе, но, оказалось, и здесь ничто мне не угрожало.

Звали меня Володя-цыганок, как я назвался, в дальнейшем – цыганок, ну и Володька тоже. Познакомился с ребятами хозяйки, Шуркой и Лёнькой. Играли в самодельные карты – я их сам рисовал много раз – и другие игры. Когда я увидел протёртые подошвы у валенок, то сказал, что могу подшить. Нашли мне всё необходимое, и получилось неплохо. Тем, кто приходил, хозяйка показывала подшитые валенки, и посыпались заказы. Скоро вся деревня узнала, что появился цыганок-мастеровой, работящий. Я не только валенки подшивал, а и всё что можно по хозяйству делал.

И пошёл по домам, меня люди узнали, и я их. Народ в деревне оказался добрый, работящий. Староста, Денис Лисеенков, когда я у него дома ночевал, сказал мне, что в деревне тихо и люди хорошие. До войны был у них самый богатый колхоз – «Верный путь», а рядом – деревни бедные. Меня в этой деревне всё очень устраивало, и я почувствовал какое-то расслабление.

Прошёл первый круг. В каждом доме принимали, можно сказать, доброжелательно. Ел я за одним столом с хозяевами из одной большой глиняной чашки, деревянной ложкой. Перед едой и после еды крестился как положено. Правда, иногда задавались настораживающие вопросы, но я внешне не выдавал себя.

Итак, прижился в этой деревне, но всё же постоянно чувствовалось, что в любой момент могут меня забрать. Прошла зима. С наступлением тепла стал задумываться, как быть дальше. По деревне ходили слухи о наступлении наших войск, по настроению немцев было видно их положение на фронте. Я старался быть на хуторе, там всегда находилось для меня какое-нибудь дело, да и дружил я там с мальчиком одним.

* * *

На этом же хуторе жил одинокий дьячок. Однажды он мне говорит: «Вот что, цыганок, укради у немцев лошадь русскую (у немцев были из разных стран лошади, и они различались), будем вместе жить, пахать, сеять».

Дело было зимой, в деревне с неделю располагались немцы, обозники. У них были лошади, запряжённые в тележки на двух автомобильных колёсах для подвоза снарядов. Ну, какой же цыган не украдёт лошадь?! Я и согласился.

Немцы уже уезжали. Я высмотрел лошадку буланую, и когда немец ушёл греться в хату, я и начал распрягать её. Уверен был, что немец меня не заметит, окна были заморожены. Только я успел отстегнуть ремешок (у немцев сбруя без дуги), выскакивает немец – и давай меня волтузить ногами, прикладом. Хорошо, что на мне была шуба, покрытая сукном, да снег глубокий вокруг. В конце концов я перекатился через сугроб, и он ко мне больше не подбегал, но продолжал ругаться. Тем временем мне удалось отползти и скрыться. Если бы немец догадался, что я хотел лошадь увести, то пристрелил бы тут же, а так – всего-навсего ремешок расстегнул, обошлось.

За всем этим наблюдали бабы. Они меня потом здорово ругали: «Тебе, цыгану, не надо было высовываться». Цыган тоже ведь расстреливали. Я им всё рассказал, так этого дьячка они потом ругали на всю деревню. Мне трудно судить: то ли он хотел сдать меня немцам, то ли имел благие намерения, как говорил мне. Если бы мне удалось украсть лошадь, то непременно пригнал бы к дьячку. А немцы бы всю деревню арестовали, пока не найдут лошадь. Я бы рассказал, что мне велел её украсть дьячок, так что нас обоих расстреляли бы. И думаю, что после этого вряд ли у кого было сомнение, что я не цыган.

Витька из Днепропетровска

Ещё до войны из Днепропетровска приехал Витька погостить к тётке, в деревню Свалы. Когда началась война, он так и остался в деревне. Мы были с ним сверстники. Вскоре познакомились, иногда встречались. Когда в деревне стояли немцы, то он ходил к ним на кухню. Там что-то делал, а во время обеденного перерыва (у немцев был тихий час) мог что-нибудь украсть. Однажды он принёс кусок сыра, и я попробовал. Я с ним ходить на кухню не соглашался и уходил на хутор. В одно время – как напасть: одни немцы постоят – приезжают другие. Это были вспомогательные войска на лошадях, подвозившие снаряды и другое.

Однажды в деревне была вытоплена баня. Мужчины пошли в баню, и мы с Витькой тоже. Через некоторое время к нам в баню заходит немецкий офицер, раздевается. Я уже разделся – и скорей в парилку, и офицер в парилку зашёл.

А Витька ушёл из бани. Офицер после парилки стал одеваться и не обнаружил часы. Он взял заложников и сказал, что всех расстреляет, если часы не найдутся.

В деревне стали гадать, кто мог украсть. Первое подозрение было на меня: «Наверное, цыганок, он же лошадь украсть хотел». Мужики сказали, что я был с ними в парилке, а Витьки не было. Обо мне больше речи не шло, а взялись за Витьку всей деревней. Витька не признаётся. Тогда офицер забрал его и стал допрашивать. Витьку не били, но применили гестаповский метод. При всём народе офицер стал имитировать повешение: Витьку поставили на табуретку, рядом петля, а Витька всё не признаётся, стоит, насупившись.

В деревне печи топили торфом. И когда Витькина сестра очередной раз пошла за торфом, увидела там часы. Часы вернули, и немец всех отпустил. И думаю, что так мог поступить только офицер-обозник.

Ребята погибали

А ещё надо сказать, что если известно, сколько погибло людей на фронте, то моих сверстников – пацанов, подорвавшихся на минах, снарядах, гранатах, – никто не считал. Многие гибли из-за шалости – доставали порох из снарядов. Петляя по деревням, не однажды видел, как хоронили пацанов, были поминки – и мне говорили всегда: иди в тот дом, там поминки, поешь вдоволь. И много раз отдавали мне одёжки оставшиеся и говорили с грустью: «Возьми, теперь некому носить, нет Петьки (или Лёньки)». А Петька этот играл с ребятами у блиндажа, зашёл внутрь, блиндаж обвалился – и придавило Петьку. А Лёньку три дня искали, нашли. Сидит у стога соломы с разорванным животом; он доставал порох из снаряда, вот его и разорвало. Вот так идёшь от деревни до деревни, видишь и слышишь: поминки, поминки, поминки.

Я тоже как-то увязался бросать гранаты с ребятами. А всего этого «добра» было на каждом шагу.

Пять тысяч пленных

Вскоре после оккупации в Мстиславле шли разговоры, что немцы вели из Рославля 5000 пленных в смоленский концлагерь. Их накормили селёдкой. Была жара. Пленных мучила жажда, пить не давали и не разрешали. Того, кто пытался попить даже из колеи или лужи, на месте убивали. Многие умирали, падая от изнеможения. Так до Смоленска никто и не дошёл. По всему пути лежали трупы, немецкие танки их не объезжали. Об этом рассказывали жители из ближайших деревень.

Иван из концлагеря

Иван Лисеенков из деревни Свалы попал в плен и находился в смоленском концлагере. Его жене передали записку, при этом было сказано: «Бери самогон, поезжай в Смоленск, дай полицейской охране, и тебе выведут Ивана». Его жена, крепкая женщина, недолго думая, запрягает лошадь в сани и – в путь, 50 километров до Смоленска. И действительно, самогон сыграл свою роль. Полицай вывел изнеможённого Ивана. Теперь – в обратный путь, который благополучно завершился.

В дом Иван смог зайти только с помощью. Я его видел – настоящий скелет. Постепенно он стал поправляться. Дело было зимой 1942 года. И моя очередь подошла жить два дня в доме Ивана. Первым делом он попросил его постричь. Я успел уже познакомиться с ним. Как мог, постриг его обычными ножницами, под «бокс». Пока жил у них, довелось услышать, как Иван рассказывал, что пришлось ему пережить.

Как и другие пленные, был помещён в концлагерь, работали много и тяжело, на Днепре, кормили баландой: отваром из картофельных очисток, жмыха и другой малосъедобной пищей. Работали до изнеможения и погибали. Жили в бараке, бывшей конюшне, без отопления, спали, прижавшись друг к другу. К утру от соседа ощущали холод, – значит, скончался. За ночь таких набиралось до 400 человек, и оставшиеся в живых грузили замёрзших, как дрова.

Дальнейшая судьба Ивана мне неизвестна, но скорее всего, он был осуждён лет на 10 на работы на лесоповале или в шахте вредной, как и многие другие военнопленные.

Однажды я заболел

Были в деревне отдельные люди, которые меня настораживали. Летом весь день меня в деревне нет, а зимой я больше находился на хуторе, старался помогать по хозяйству и выполнять разные дела, ведь работящих уважают.

Кроме меня в деревне скрывались красноармейцы, бежавшие из плена. Они постоянно жили в семьях, работали, уходили; на их место приходили другие. Среди них были люди разных национальностей, и мне даже встретился еврей. Он был хороший жестянщик, делал «буржуйки» из бочек, и, похоже, был образованный. Его подозревали, но относились – как к хорошему специалисту – с почтением, и вряд ли кто хотел выдавать. Вскоре он ушёл.

У меня всё складывалось хорошо, но зимой 1942 года у меня заболел живот. Я места себе не находил, не ел, не спал, весь «высох». Кто только и чем только ни лечил меня, всей деревней, – ничего не помогало. Тогда решили меня показать врачу. Километров за шесть, в деревне «скрывалась» еврейская семья: отец, мать и дочь четырнадцати лет. Отец и мать были военврачами. Про них шёл слух по всей округе, так как очень многим помогли, их очень хвалили. Вот и меня к ним повезли.

Помню, как я лежал в санях, запряжённых белой лошадью. Привезли меня к этим врачам, я корчусь от боли. Стали они меня прощупывать, осматривать, и я их рассматривал – молодые, красивые. В заключение было сказано, что у меня аппендицит, надо оперировать, но условий нет. Я заметил их пристальные взгляды, они узнали, что я не местный, бродячий, да и признаков было достаточно; и поняли, что судьба наша одинакова. Я выжил, а эту семью вскоре расстреляли, хотя все деревни вокруг умоляли оставить их.

Меня привезли обратно. Ещё дня два покорчился на печке, бабы приходили и шептались: «Наверное, не выживет», – и приступ прошёл. Я проболел восемь-девять дней. Потом, спустя некоторое время, ещё дня три живот болел – и до сих пор больше не было таких приступов.

Корзинки

В деревнях я часто наблюдал, как плетут корзинки, лапти, чуни. Для плетения корзины в основном нужен нож. У меня был обломанный столовый нож, и я решил попробовать плести. По пути высматривал кусты, где можно нарезать лозы. Выбрав малозаметное место, садился и плёл. Первая корзина получилась неказистая. Но плетение меня заинтересовало, дальше – больше, и корзины стали получаться. Плёл их обыкновенные, круглые, под картошку. Война войной, а люди в деревнях пахали, сеяли, убирали. Собранный урожай приспособились прятать от немцев и полицаев. Спрос на корзины был большой. Почти всегда я просился ночевать с одной или двумя корзинами. Я понял, что с корзиной идти безопасней. Кто бы мог подумать, что я бродячий, да ещё и еврей.

В дальнейшем, уже в деревне Свалы, плёл корзины разной формы и применения. Получилось так, что в каждом доме деревни Свалы были мои корзины. Кончилась война, прошло много лет, и я вспомнил про то время и корзины и решил попробовать плести – получилось. Теперь это стало моим любимым занятием.

* * *

Весной 1942 года собрался было дальше идти, чтобы перейти фронт, да узнал, что и цыган немцы стали расстреливать. Жил я так же по домам, по очереди. Лежу как-то на печке, а бабы на посиделках разговаривают: «А што ж теперь с нашим цыганкой будет?». Мне уже не до сна – надо уходить.

Был в деревне один мужик без одной кисти руки (в льномялку попала), Лисеенков Пётр, по кличке Гофман. Он ко мне относился по-особенному: как бы опекал, всегда беседовал со мной, когда я у них жил. Как-то увидел меня и говорит: «Цыганок, не вздумай уйти, я людей наших знаю, тебя не выдадут». Всё же я колебался, но дальше не пошёл. Хотя остался с ещё большим чувством опасности. Зимой всё так же помогал по хозяйству, выполнял всякие поручения.

Пастух

Итак, закончилась зима 1942 года, а на лето меня определили в пастухи. Как я уже говорил, деревня была как бы спрятана, и её действительно не видно, пока не подойдёшь вплотную. Почти в каждом доме была корова, всего 36 голов было в стаде. Пасти коров меня устраивало, так как весь летний сезон я был в поле, только ночевал в деревне. Местность пересекалась овражками, перелесками, там я и старался пасти коров.

Теперь я был при деле, и все были обязаны кормить пастуха и так же по очереди пускать ночевать. Прошло некоторое время, и я убедился, что мне уходить не надо. Первое лето миновало без приключений и нареканий, пастухом были довольны. Даже сам лысый бык уважал меня – и больше никого.

Пасли коров мы вдвоём с военнопленным, звали его Сергей, он был москвич – с Каланчовки, лет тридцати. А для меня с ним пасти коров раем не казалось. Он всё время держал меня под «наркозом». Он уверен был, что я не цыган, всё время поддразнивал, подтрунивал, как бы намекая, что он знает мою национальность. Мне было боязно, что он выскажется в деревне, хотя и цыган расстреливали, но к евреям отношение было особое. Я всё ждал: выдадут – не выдадут, заберут – не заберут. Находиться постоянно в таком состоянии нелегко. Наблюдаю за коровами – и думаю, как и куда бежать в случае опасности. Если немцы идут с котелками доить коров, то нет опасности. Притаившись в кустах, я наблюдал. А если замечу, что вдали идут два немца и полицаи, с повязкой на руке и с автоматами, то немедленно надо уходить. Пути для отхода у меня были подготовлены заранее: добежал бы до речки, перебрался на другой берег и скрылся.

Бегал я быстро, и вряд ли нетренированный человек мог бы меня догнать. В подтверждение тому случай. В стаде был бычок, который старался убегать домой, так я решил его ухватить за хвост и завалить. Бычок весил около 100 килограммов, а я – килограммов 40. И когда он в очередной раз стал убегать из стада, я его догнал и ухватил за хвост, а он резко повернул, и я, как камушек на хвосте, улетел и приложился к пеньку спиной. Встал, спина горит, рубашка мокрая. Дело в том, что у меня вся спина была в фурункулах, и никак они не проходили, а тут их содрало. Так после этого всё зажило, и больше они не появлялись в течение моей жизни.

А теперь ещё вспоминаю: это было в конце августа, пригнали коров, погода была дождливая, промок за день. Только было расположился на печке, как слышу: «Володька, цыганок, бык сдурел!». Я выскочил на улицу с пустыми руками, без кнута, и вижу: несётся по деревне с рёвом лысый бык, сам чёрный, а на лбу белая лысина – я схватил хворостину и побежал ему навстречу. Если бык меня узнает, то покорится. Поэтому я старался кричать: «У-у, лысый! У-у, лысый!», а он, взбешённый, ревёт, копытом землю роет, рога вперёд выставил. Вся деревня спряталась по домам. Ну, думаю, и мне надо будет куда-нибудь нырнуть. Но бык меня узнал, да и крик «У-у, лысый!» ему напомнил, что ему крепко попадёт, я его всегда стегал с этими словами. Он остановился передо мной метрах в пяти, быстро развернулся, и я загнал его на место. Вся деревня это видела и приговаривала потом: «Ай да цыганок! Ай да цыганок!». Мне это было не лишнее.

* * *

Но цыганок однажды сильно опозорился. Это было в марте 1943 года. Хозяин мне говорит: «Пока немцев нет, напои лошадку». Звали её Верная. Она была спрятана в сарае за соломенной стеной, ей было два года, и, конечно, она застоялась. Хозяин вывел её, я хотел зауздать, но он сказал, что не надо – лошадь смирная. Подвёл я её к крыльцу, сел верхом, а ездил очень плохо. День был солнечный, с крыши – капель. Сначала Верная шла шагом, а потом рысцой – а я еле держусь. Уцепился за холку, повод болтается и хлещет по ногам лошади, она и начала меня сбрасывать: голову в ноги, хвост трубой. Но я всё держусь – так она сообразила нырнуть под навес, под крышу тока, где молотят цепами. Ну, думаю, снесёт мне сейчас голову. Она – под навес, а я руками за соломенную крышу ухватился, лошадь прошла дальше, и я шмякнулся на лёд носом и коленкой. Недели две пришлось похромать. Всю эту картину видели бабы, которые полоскали в ручье бельё. Меня ругали, что не зауздал лошадь. А что «цыган» ездить не умеет – не поняли: мол, лошадь молодая, застоялась, да не заузданная. Потом я научился хорошо ездить верхом, запрягал, распрягал и пахал, управляя лошадью.

Все эти эпизоды я привёл, чтобы было понятно, насколько я прижился и стал своим в этой деревне. Деревенские ребята ко мне хорошо относились, и я мало отличался от них по поведению.

* * *

Однажды меня попросили сходить в посёлок Починок, 10 километров от деревни (не помню зачем). Я взял лыжи без палок и направился в Починок. Одет был в шубу, покрытую шинелью. Прибыв на место, взял лыжи на плечо и пошёл по посёлку. Вскоре увидел виселицу, на ней висели несколько человек, замёрзших, с табличками «ПАРТИЗАН». Так всегда гестаповцы стращали население и долгое время не давали снимать повешенных с виселицы, чтобы похоронить. Увидев такое, я понял, что здесь свирепствует гестапо, и давай обратно. Стал на лыжи в стороне от дороги – и полем. Лыжи липнут (была оттепель), и я вернулся в Свалы. Потом я понял, насколько это было рискованно, ведь меня могли застрелить.

* * *

Прошли 1941 и 1942 годы, а в 1943 появилось ощущение скорого освобождения. Наши наступали, уже слышна была глухая орудийная стрельба, ночью летали самолёты бомбить немцев. И по немцам было видно, что дела на фронте у них плохие. Часто заваливались в деревню: переночуют и быстро уходят. Участились ночные облавы, кого-то искали. Я всегда спал на печке с детьми хозяев. Во время облавы немцы с фонариком просматривали всё в доме, заглядывали и на печку. Меня пугало, что они разглядят мои чёрные волосы.

А одно время немцы повадились забирать молодых людей и подростков – угоняли на работу. Так как до железной дороги было далеко, то многие по пути разбегались. Я тоже попадал под такую облаву, но быстро сбегал. Деревенские держались вместе, а я вольный был. Сколько мне помнится – через некоторое время возвращались местные в деревню, и рассказывали, как разбегались. Конвой состоял из нескольких солдат, да и немцам было уже не до этого – наши наступали. Все ждали освобождения, и я – ждал с нетерпением.

Проходит лето, в конце августа были уже слышны близкие бои и было видно зарево пожаров, особенно ночью. Бывшие военнопленные решили уйти к партизанам, так как понимали, что после освобождения их сочтут дезертирами. К партизанам попасть мне всегда хотелось. Вот и решил с ними уйти, но не далеко прошёл и вернулся в деревню Свалы. Им тоже не удалось дойти до партизан, да и знали ли, где они? Мне теперь не было смысла трогаться с места.

Власовцы

Однажды мне пришлось наблюдать, как власовцы дрались с немецкими солдатами за награбленное. Немцы, отступая, заходили в дома и забирали всё, что можно было съесть. Вот и на сей раз награбили и собрались уехать. Они были верхом на лошадях. И вдруг появляются власовцы, тоже верхом на лошадях. Увидели немцев с награбленным – и давай отнимать всё. Началась драка, победили власовцы, а наблюдавшие бабы деревни Свалы приговаривали: «Вот молодцы наши мужики». На этом дело не закончилось, и эти «молодцы» пошли по домам искать самогон и что под руку попало. Те же бабы: «Что ж вы у нас последнее забираете? Вы же наши, русские». А они в ответ: «Нам теперь всё равно, что немцы, что русские».

Освобождение

Фронт всё ближе и ближе. Уже наступил сентябрь 1943 года, деревня Свалы была заполнена немцами. Если произойдёт бой, то и нам достанется. Надо уходить. Ночевать в деревне никто из жителей не рискнул. Недалеко был небольшой перелесок, туда все и ушли, и я тоже. Всю ночь шла артиллерийская стрельба, рвались снаряды. Первый раз я увидел залпы «катюши». Ощущение было такое, будто стреляют именно по тебе. Немцы отступали. Потом всё затихло, наступил рассвет. Было по-осеннему тепло, моросил мелкий дождик. Вокруг никого. Я решил выйти, осмотрелся. Никого не заметив, пошёл к деревне. Шёл вдоль оврага. Пройдя немного, я увидел вдали всадников. Их было трое. Возможно, это немцы, а ещё хуже – полицаи, они-то чаще всего и разъезжали верхом. Отошёл в сторону, притаился и стал наблюдать. Вот уже стали видны зелёные плащ-накидки и звёздочки на фуражках. И тут я понял, что это наши, и пошёл навстречу.

Они остановились возле меня и стали расспрашивать. Я им рассказал, что происходило ночью, показал направление движения немцев, куда идут дороги, какие деревни есть в округе, где находятся овраги и река Хмара. Они были довольны и подарили мне фонарик с цветными шторками.

После встречи с разведкой всякий страх у меня прошёл, и я в полный рост пошёл в деревню, а там – ни души. Прошло совсем немного времени, и всю деревню заполонили наши войска, в основном обозы и пехота. И я оказался среди них.

Вот так произошло моё освобождение в деревне Свалы Починковского района Смоленской области, 25 сентября 1943 года. И в день расстрела, 15 октября 1941 года, я один спасся и выжил. Ура!!! Ура!!! Ура!!! Закончился самый драматичный период в моей биографии. Впереди меня ждали новые испытания, но уже другого характера.

Вернулись в свои дома местные жители и начали налаживать своё хозяйство.

Я продолжаю путь

Я стал размышлять, как мне быть дальше, и пришёл к тому, что надо добираться до Москвы: там два дяди и другие родственники отца. Связаться с ними можно было только письмом. Отец мой имел всего два класса образования и всегда адрес проговаривал вслух, надписывая его на конверте. И мне поэтому адрес запомнился. Пишу письмо в Москву, адрес оказался правильным. Примерно через месяц пришло письмо на имя Михлина, я не сообразил написать родственникам, что здесь я Юрченко Владимир Фролович. Почтальон спрашивает, а никто не знает такой фамилии. Мне деваться некуда – открылся. После этого пришлось рассказать правду, и всем стало понятно, что я был на волоске от смерти и что никто в деревне не оборвал его.

Добрые люди деревни Свалы! Вы меня уберегли, низко вам кланяюсь!

Письмо прислал мне двоюродный брат Марк, он оказался в Москве после госпиталя. Теперь связь была установлена, я начал мечтать, как меня встретят в Москве, приютят, буду учиться… В то время в Москву пускали только по пропускам, но я не воспринимал это как препятствие для себя – это же не линию фронта перейти! Поэтому был уверен, что одолею.

«Сын полка»

А пока жизнь деревенская продолжалась. В деревне стояла ветеринарная рота, и я пристроился ухаживать за ранеными лошадьми. Познакомился с солдатами, а они, узнав, что я приблудный, отвели меня к командиру роты. Я ему о себе рассказал, а он мне: «Давай тебя оформим воспитанником, будешь служить с нами». Я ответил, что поеду в Москву, там у меня родственники.

Солдаты относились ко мне хорошо. Они уже знали, что я любил верхом ездить на лошади, и старались мне давать подходящую работу. Из всех лошадей разных пород мне понравилась одна лошадка, каурая. Звали её Дружок.

Время от времени всех подлеченных лошадей гоняли на ветеринарную комиссию, в посёлок Починок, за 10 километров. Однажды и мне пришлось вместе с деревенскими ребятами гнать лошадей на комиссию, и я своего Дружка гнал вместе с ними.

Дело было в начале зимы, снега ещё немного, но дорога местами скользкая. Мой Дружок проскакивал такие места свободно, а две другие лошади поскальзывались. Я шёл впереди лёгкой рысью. Прибыв на место, стал слезать и почувствовал острую боль в пояснице. Ковыляя, повёл своего Дружка показать ветеринару. Место раны заросло шерстью, и когда ветеринар начал прощупывать, лошадь стала вырываться, оказался подкожный нарыв. То-то Дружок не давал никому садиться верхом, а меня терпел – друзья.

Теперь оставалось вести обратно за повод, верхом ехать не мог. Но мне повезло. Мимо проезжал человек из деревни Свалы, он привязал Дружка к саням, а я лёг в санях на солому и так доехал до самой деревни. Через некоторое время боль прошла, и я продолжал ухаживать за лошадьми. Снова кормлю, пою, чищу, расчёсываю гриву своему Дружку, и видно было, что ему нравится.

Я не всегда мог ухаживать за лошадьми, так как выполнял поручения хозяев дома, в котором жил. Но когда я приходил, Дружок всегда поднимал голову и дружелюбно смотрел на меня, а я ему всегда давал кусочек хлеба. Наша дружба продолжалась недолго, так как рота собиралась двигаться дальше за фронт, на запад, а мне пора было уезжать в Москву. При этом солдаты уговаривали меня остаться в роте, да и командир очередной раз говорил мне: «Поставим тебя на довольствие, сошьём форму, потом направим в суворовское училище», а я твердил, что поеду в Москву к родственникам и буду учиться. И так мы расстались.

«Шаталово»

Военный аэродром «Шаталово» расположен в Смоленской области. В январе 1944 года поступило распоряжение выделить повозку для очистки взлётной полосы. Поручили это мне. Я запряг лошадь в сани и направился на аэродром, километров двенадцать от деревни Свалы. Прибыв туда, увидел много людей. Зима была морозная, и много снега. Дали мне брезент, постелить на сани, и началась работа по очистке взлётной полосы. Мне нагружали снег, и я отвозил. Вокруг были видны разрушения после прошедших боев. Ещё не убранные замёрзшие трупы немцев и торчащие из сугробов сапоги. Это никого не удивляло, так как видели и не такое. Работали без передышки, понимая для чего. И вот наступил обеденный перерыв, многие расселись на санях и стали есть. У меня с собой еды не было, и ещё целый час впереди, а мороз давал о себе знать.

Недалеко была землянка, где расположились военные: лётчики, механики и другие. Рядом с землянкой стоял истребитель с открытыми капотами. Я впервые увидел самолёт. Механики то и дело бегали греться в землянку. И я решил спуститься в землянку погреться. Меня никто не остановил. Землянка была длинная, по обеим сторонам стояли спальные двухъярусные стеллажи, на них отдыхали лётчики, механики.

На меня особого внимания никто не обращал, но скоро подошёл ко мне капитан и удивлённо спросил: «Как ты сюда попал?». Я ответил: «Снег отвожу, и лошадь моя там привязана». (Работали одни взрослые.) Он опять: «Кто тебя послал, сколько тебе лет?». Я ответил: «Я с деревни Свалы, мне 14 лет, я не деревенский, с города Мстиславля». Он задумался, помолчал и говорит: «Давай рассказывай про себя».

Он внимательно слушал и иногда просил повторить отдельные моменты. Мы с ним проговорили весь обеденный перерыв, и уже многие стали разъезжаться. Я тоже собрался уходить, но он меня задержал, и говорит: «Давай мы тебя оформим воспитанником, сошьём форму, покажем самолёт, и будешь служить в нашем полку». А я ему: «У меня в Москве родственники, буду учиться». Капитан ещё раз попытался меня уговорить, но я твёрдо стоял на своём: в Москву. После этого он сказал: «В Москве у меня семья».

Теперь мы стали разговаривать как давно знакомые, он попросил передать письмо. Письмо я взял, после передал по назначению. Итак, мы расстались. Я вышел из землянки, сел в сани и уехал. Вот и ещё раз я мог стать «сыном полка», уже авиационного.

На мельницу

Вот и такое было поручение – поехать на мельницу смолоть зерно. Запряг ту же рабочую лошадку, единственную в деревне, в сани. Загрузили мне мешок зерна, и я в ночь поехал. Мельница была километрах в десяти от деревни Свалы. Прибыв на место, занял очередь. Рядом горел большой костёр из брёвен: вокруг грелись, и я пристроился. Мужики посмотрели на меня, спросили: «С кем ты приехал?». Я сказал: «Я один приехал». И продолжал греться, время от времени поворачиваясь спиной к костру. К утру подошла моя очередь. Мужики взвалили мешок с зерном мне на плечи, и я по пандусу поднялся наверх, засыпал в жернова зерно – и быстрее вниз, подставил мешок, куда посыпалась уже мука. Мешок заполнился, мне помогли загрузить его в сани, и я направился обратно в Свалы. Небо было звёздное, стоял сильный мороз. Лошадь меня уже знала, так же, как и дорогу. Мешок с мукой был тёплый, я сел на него и немного задремал. Так и доехал до деревни.

А впереди меня ожидало грустное расставание с деревней Свалы и её добрыми людьми. Прошло много лет, иногда задумываешься: «А правильно ли я поступил, отказавшись от возможности стать „сыном полка“?». Однозначно не могу ответить, но всё же выбранный мною путь – один из лучших.

Расставание

И вот я готовлюсь к отъезду в Москву, вернее, вся деревня меня готовит. Прикинули: с чем же я поеду? Нет ни копейки. Тогда кто-то сказал: «Выдать ему заработанное зерно, и пускай едет на базар в Починок». Так и порешили. Это было в воскресенье, в январе 1944 года. Дали мне лошадь, запряг её в сани, загрузили мешка два зерна, и поехал я на базар.

Продал быстро, так как зерно было хорошее, да и какой из меня был продавец. Сразу купил у одного скупщика, как меня научили в деревне, необходимые вещи: галифе синие диагоналевые, сапоги и ещё кое-что. С этим и вернулся в деревню. Денег осталось ещё достаточно. Всё было велико, но другого ничего не было. Можно представить, как я буду выглядеть, особенно в Москве, в метро!

Наступил день отъезда, 23 или 24 января 1944 года. С собой мне дали целый вещмешок сухарей. Правда, одна женщина дала свёрток с двумя кусками сала и сказала: «Приедешь в Москву, найдёшь мою родственницу, расскажешь ей про меня и передашь сало». Я ответил, что, конечно, передам, а ведь ни адреса, ни фамилии – как будто в другую деревню еду. Провожая меня, велели деньги спрятать подальше и возвращаться обратно, если трудно будет. При этом дали наказ: «За невестой обязательно приезжай к нам в Свалы, найдём тебе самую работящую и красивую».

Документов никаких у меня не было. Помог выбраться двоюродный брат Марк, который после госпиталя продолжил службу адъютантом у генерала Кочеткова. Он прислал мне такую «грозную» бумагу, написанную от руки на бланке Министерства обороны, где говорилось: «Пропустить беспрепятственно такого-то, чуть ли не героя-партизана, для проезда в Москву». Имея такой «серьёзный» документ, я смело отправился в путь. Итак, в конце января 1944 года я расстался с деревней Свалы, моей спасительницей, и добрыми людьми.

И теперь, когда я еду в Мстиславль, то обязательно заворачиваю в ту деревню, которой уже нет, и напоминают о ней лишь аисты, гнездящиеся на водонапорной башне.

В Москву

Прошагал 10 километров до перекрёстка на шоссе Рославль-Смоленск. Там стояла военная девушка-регулировщица, с красным флажком. Спросил её, как добраться до Смоленска, а она начала расспрашивать, кто я и откуда, куда и зачем еду. Достал знатную бумагу, она прочитала, меня – в сторону: «Не уходить никуда!». Машины с военными идут в разные стороны, и на Смоленск скопилось человек десять. Регулировщица остановила бортовую машину, в кузове никого не было. Все бросились садиться, а она им – стоп! – и посадила меня первым. Сели остальные, и мы поехали. До Смоленска 50 километров.

Мороз был градусов 15–20, но я холода не почувствовал. Часа в два дня мы уже были в городе. Иду на железнодорожный вокзал, дома вокруг разрушены, стоят одни стены. Подошёл к вокзалу, нашёл кассу и попросил билет до Москвы. Но билет мне не дали, а послали за специальным пропуском – выдавали его местные власти. Пошёл я обратно, вверх по городу. Нашёл горисполком, или горком. Зашёл в кабинет – в больших сапогах, галифе синих офицерских, за плечами мешок. Там сидело несколько человек, и я с порога стал просить пропуск или разрешение уехать в Москву. Мне отказали и попытались выпроводить. Потом всё же обманули, сказав: «Иди и скажи, чтобы тебе дали билет или посадили на поезд. Мы разрешаем».

Теперь – быстрей на вокзал, по улице Ленина. Там подхожу к кассе, а мне опять: «Неси разрешение». Я – обратно, к тому же начальнику, а он: «Выдать не могу». Тогда я сел у порога, достал сухарь и сказал, что никуда не уйду, буду жить здесь.

А дело было к вечеру, им уходить надо, а тут я сижу. Не скажу, что со мной грубо обращались, но уговаривали выйти на повышенных тонах. Скорей я им грубил. Но главное было – уехать, и я ушёл, так как времени до отхода поезда оставалось не так много (отправление – в 20:00).

Опять пришёл на вокзал, нашёл состав, подошёл к проводнице и говорю, что в горисполкоме сказали меня посадить на поезд. Конечно, она меня прогнала. Кругом – военные, и я среди них с мешком, как белая ворона.

Пока крутился, немного ознакомился с обстановкой. Началась посадка. Военные ринулись в вагоны, проводница кричит, и я под шумок проскочил в вагон. Проводница – за мной, а я уже оказался под лавкой, притаился. Ей пришлось проталкиваться обратно.

Потом была проверка – проводница спрашивала, кто видел мальца с мешком. Поезд тронулся, а я под лавкой притих. Ехали очень медленно, было много остановок, и стояли подолгу. До Москвы добирались трое суток. Ночь я продремал под впечатлением от посадки. Проснулся, когда было уже светло, и обнаружил, что сало украли, и осталось немного сухарей. Сухари-то мои, а сало надо было передать – только вот кому?!

Военные заметили меня и сказали, что можно вылезать. Стали расспрашивать, и я им немного рассказал о себе. И о том, что у меня украли сухари, про сало – ни слова.

В дальнейшем солдаты при проверках меня прятали под лавкой и закрывали шинелями, вещмешками. И с едой было хорошо. Получилось так, что я им пришёлся «ко двору»: они мне давали по возможности кашу и даже сахар. С военными весело было ехать: пели песни под баян, рассказывали много интересного. Они ехали на переформирование, и им с пацаном было интересно. Когда я отвечал на их вопросы, они часто хохотали: наверное, я выглядел наивным.

Часть 4
Я в Москве

Итак, мы в Москве, на Белорусском вокзале. Метро открывалось в шесть часов утра. Пока ждали открытия метро, военные расположились в воинском зале, и я с ними. Что-то я им рассказывал, они смеялись и уговаривали остаться в их части, обещали всё уладить. Вот и опять я мог стать «сыном полка». Когда метро открылось, я с ними расстался. Прошёл в метро, подошёл к эскалатору, меня задержали. Я показал свой «документ». Пока его рассматривали, эскалатор унёс меня вниз, а ведь документ мог ещё пригодиться.

И вот я впервые в метро, в большом городе, с вещмешком, в шубе и неимоверно больших сапогах и офицерских галифе. Расталкиваю толпу, чтобы попасть в вагон, мешая выходу. Люди спешат на работу. Это было 27 января 1944 года.

Вышел в Сокольниках. Народу много, и все бегут, начинаю спрашивать, но меня почти не понимают – разговаривал на каком-то смешанном языке. Но всё же подсказали, куда и на каком трамвае ехать, № 4, 7, 8, 10. Вышел я на трамвайные пути и жду трамвая. Идёт трамвай – ухожу в сторону. Здесь же и машины проезжают, всем мешаю, самый час пик. Встал в стороне, чтобы видно было трамвай, и считаю: проходит один, второй, третий, и все мимо – не останавливаются. Я уже и руку поднимал. Тогда решил спросить у прохожих, почему трамвай около меня не останавливается. Мне показали, где остановка, и я быстрей побежал туда, как будто на работу опаздывал.

Подошёл к остановке трамвай, я бросился к передней площадке, и, мешая выходу, ринулся на посадку. Все ругаются, отталкивают, но я всё же залез в трамвай. А ехать-то – всего две остановки. Вышел на Стромынке, а там уже рядом – Матросская Тишина, дом 19, квартира 75.

Нашёл квартиру, постучал, открыли. Несмотря на мой вид, меня узнали и очень удивились. Ведь трудно было поверить, что кто-то мог остаться в живых. Марк ещё спал в другой комнате, остальные встали: тётя Ида, Геня, Аня – сестра двоюродная. Тут встал и Марк. И началось!!! По всей квартире (было ещё двое соседей) – общее оживление, расспросы. Я подробно изложил всё, что со мной произошло и как я доехал до Москвы. Старался назвать все деревни. Это вызывало и смех и слёзы. Я так был рад, что опасность миновала, что добрался до своих и буду жить здесь!

Спросил про дядю Шуру, мне сказали, что он погиб под Ленинградом в 1942 году, а у дяди Феди была бронь, но когда были немцы под Москвой, он был в ополчении.

Дядя Федя (папин брат).

В ополчении, когда немцы были под Москвой

Ремесленное училище

На следующий день меня определили учиться в ремесленное училище № 18. Приняли без всяких документов. Как говорили тогда, «война всё спишет». И списала мне.

Директор училища по фамилии Соболь взял всю ответственность на себя. И в конце января 1944 года я начал учиться на токаря.

Училище располагалось рядом с Преображенской площадью. Дали мне место в общежитии, в бывших мастерских. В комнате жило 15–20 человек. Некоторые были с поддельными документами – таким образом увиливали от призыва в армию. Но они же физически были сильней остальных, что немаловажно в нашей среде. Москвичи жили дома. В основном ребята были хорошие.

Ремесленное училище № 18, январь 1944 г.

Условия в общежитии были плохие, ведь время – военное. В углах – иней, спать было холодно, вечером – потасовки. Соблюдались законы колоний, и лидером в нашей комнате был парень, знавший порядки колонии. Мне, залетевшему дикарю с непонятным белорусским говором, пришлось всё осваивать, чтобы вписаться в коллектив. Национальность свою я продолжал скрывать, что и понятно, хотя любопытные были.

Отношение ребят ко мне было нормальным, потому что я со многими быстро сдружился, участвовал в потасовках и заступался за других. Потасовки начинались по любому поводу. С нами начал учиться мальчик, застенчивый, тихоня, и родственники его забрали.

В то время было трудно всем, и порой я думал, что лучше бы мне было не приезжать в Москву. Мучил голод, хотя была рабочая карточка (650 граммов хлеба), холод – всю ночь в полудрёме. И многих ребят это толкало на воровство, по пословице «Голод не тётка, воровать заставит». Практиковали рядом, на Преображенском рынке.

Но было и так, что посылали на кухню чистить картошку. Часов до двух ночи заканчивали работу и, уходя, набивали карманы картошкой. Шли в общежитие, спускались в котельную, варили картошку в банках из-под тушёнки и всё съедали.

Однако хотелось не только поесть, но и сходить в кино. Рядом кинотеатр «Орион». Денег не было, так мы после ужина продавали 200 граммов хлеба, положенного на ужин, за 20 рублей, два кусочка сахара за 20 рублей. А билет в кино стоил, кажется, 10 рублей. Один раз я накопил денег на батон, купил, спрятал под полу, чтобы не отняли, и за раз, в безлюдном месте, съел.

Несмотря на все трудности для меня и многих других ребят желание получить специальность было главным.

* * *

В свободное время я стал посещать мотоклуб, в мае меня приняли в комсомол. Пока учился без документов, а в 16 лет должен был получать паспорт. Поэтому 24 апреля 1944 года меня направили на медицинскую экспертизу на Петровку, 38, для установления возраста. Экспертиза подтвердила названный мною год рождения – 1928, а день и месяц проведения экспертизы стали датой второго моего рождения (24 апреля). Теперь у меня был временный паспорт, и я стал, хотя и временно, москвичом.

Ремесленное училище было при заводе № 37. В первый год обучения мы проходили практику в мастерских ремесленного училища, а во второй – на заводе № 37. Мастер Шипов и говорил: «Ребята, сегодня фронтовой заказ, поужинаем – и опять за станки». Хотя мы все были разные, но выполнять фронтовой заказ считалось за честь. Я горжусь тем, что и моя небольшая доля есть в Победе.

Работы выполняли самые элементарные, предварительные, черновые. В дальнейшем изготавливали детали уже полностью. Кроме учёбы, работы на станках, приходилось выполнять ряд хозяйственных работ. В летнее время проводились спортивные соревнования, в основном по бегу. Впервые и мне пришлось бежать на дистанцию в один километр. Было это на стадионе «Сталинец» («Локомотив») в Черкизове. Так я не бежал, а длинными прыжками, как антилопа, летел по воздуху, совершенно не устал и оказался первым.

* * *

Учили нас общеобразовательным предметам и теории холодной обработки металла хорошие преподаватели, а практику вели опытные мастера производственного обучения. Учился я с интересом, почувствовал уверенность в себе. Как отличника меня стали замечать и поощрять.

В декабре 1944 года мне выдали мандат для участия в конференции отличников трудовых резервов. Так я впервые оказался в зале Чайковского, который произвёл на меня неимоверное впечатление – кресла, обтянутые голубым бархатом, и многое другое. А какой был концерт!!! И это всё – впервые после бродячей жизни.

Потом как отличнику мне представилась возможность побывать на новогодней ёлке в Колонном зале, где получил ещё новогодний подарок. После новогоднего концерта мы шли пешком по зимней Москве до Сокольников, а потом сели на трамвай и ехали до Преображенки.

Таким образом, я вписался в московский ритм, стал ориентироваться в метро. Администрация ремесленного училища часто доверяла мне ответственные курьерские поручения. Например, отвезти важные документы в Главное управление трудовых резервов и с пакетом вернуться обратно. Параллельно я учился в мотоклубе, это помогало забыть о голоде. В мотоклубе получил удостоверение водителя мотоцикла и был поощрён в училище. Фактически нас готовили в мотопехоту, ведь ещё шла война.

Я старательно выполнял общественные поручения, что было не просто в нашей среде. Ведь рядом был Преображенский рынок, где из деревенского парня за три месяца могли сделать вора-карманника. Я старался вовлечь ребят в мотоклуб.

Порядок в комнате и поведение были негласно установлены знавшими порядок в колонии. В подтверждение этому приведу случай, который мне хорошо запомнился. Один из нас набивал температуру на градуснике, чтобы не ходить на учёбу и работу. Медсестра это заметила, и по этому поводу мне дали комсомольское поручение – вывесить «молнию». А раз так, то надо мне сделать «тёмную» – стукач. Без решения «старшего» по комнате это не делалось. Именно старший решал, положено или не положено мне было устраивать «тёмную». Старшим был Серёжка Калачёв, его помощником – Юрка Велигорский. Они, разобравшись, решили, что мне положено было так поступить – я ведь комсомольское поручение выполнял. А вот пайку хлеба украсть считалось самым наказуемым. В нашей комнате было так, а в других – по-разному.

* * *

Чаще стал я вспоминать свой родной город Мстиславль. Меня всё не покидала мысль найти родителей мачехи. Да и выжила ли она с детьми? Ведь их тоже могли расстрелять. До войны к нам приезжал её отец, братья. Её отец, Фрол Ильич, крепкий мужик, – у него было большое крестьянское хозяйство, за что его и раскулачили, – уважал моего отца за трудолюбие, мастеровитость и хозяйственность. Они сидели, подолгу разговаривали, отец водил деда Фрола по двору, всё показывал.

Однажды летом 1944 года я выбрал свободное время и поехал их искать: как я запомнил, жили они в Люблино. Расспрашивая прохожих, отыскал их. Приняли меня очень хорошо. Я им всё рассказал. Все загоревали, а дед Фрол плакал больше всех и всё приговаривал: «Надо было всё бросить и бежать». Потом я часто к ним ездил, и первыми словами было у деда Фрола: «Накормить мальца». В одну из таких побывок я встретил мачеху, которая приехала с детьми из Мстиславля и осталась жить в Люблино.

* * *

В дальнейшем нас переселили в общежитие бывшего физкультурного техникума трудовых резервов. Это здание примыкало и примыкает к заводу со стороны Преображенской площади. Комнаты сухие, светлые, и всё нужное рядом. В столовую ходили строем, при этом грохоту было много, так как обуты мы были в ботинки с брезентовым верхом, на толстой деревянной подошве. Они же служили коньками, и после нас тротуар превращался в каток.

Уже шёл второй год обучения, и никто из нас не думал бросать учёбу. Появились друзья, товарищи. По победным салютам чувствовалось приближение конца войны.

Окончилась война!

Первый салют я увидел, когда возвращался из мотоклуба, на Смоленской площади. Зрелище было очень впечатляющим, вызывало радостное настроение. Салютовали всё чаще и чаще. Снята была уже светомаскировка. В кинотеатре «Орион» шёл фильм «В шесть часов вечера после войны». Все были в ожидании конца войны, в предвкушении мирной жизни.

Наконец, этот долгожданный день наступил. А узнали мы об этом, проснувшись на рассвете от стука в дверь и ликующего крика: «Окончилась война!!! Окончилась война!!!». А так как общежитие примыкало к цехам завода, то слышно было, что творилось там: отлитые чугунные корпуса мин швыряли в угол, стучали по наковальням, все радовались. Но многие плакали, были слёзы радости и горести. Всё это наблюдая, мы не были равнодушны. Война прокатилась по всем: и старым, и малым.

9 Мая 1945 года

Девятого мая 1945 года день был солнечный, все устремились на Красную площадь, а я там был дважды: днём и вечером. Описать это невозможно, надо было видеть. Военных подбрасывали на руках, плясали и пели. Если днём ещё можно было расхаживать по Красной площади и наблюдать за происходящим, то вечером было не протиснуться. Из чёрных больших репродукторов хорошо было слышно выступление Сталина, я слушал его на площади Революции.

А вечер был «хороший такой, что песен не петь нам нельзя», тёплый, безоблачный. Все собрались смотреть салют, в 22:оо. Впечатление было огромное. После окончания салюта все двинулись к метро «Охотный ряд». Я не шёл, меня несли, и я боялся упасть – затопчут. Для меня всё обошлось благополучно, а первых прижали, так как метро было закрыто. И тогда все направились по улице Горького (Тверской). С таким столпотворением не могла справиться и конная милиция. Мне удалось попасть в метро только на «Маяковской». Добрался до общежития под огромным впечатлением праздника Победы, такого долгожданного.

Потом мы узнали о параде Победы, который состоялся 24 июня 1945 года. Наш завод № 37 и наше ремесленное училище № 18 совместно участвовали в демонстрации. День был дождливый, холодный. Пока от Преображенки дошли до Бульварного кольца, я весь промок, был в одной рубашке, мне было холодно, было уже часа два дня, а идти ещё порядочно до Красной площади, и я решил вернуться в общежитие.

Завод № 37

А потом начались будни: учёба, работа. Пошли слухи, что завод переходит на мирную продукцию, до этого делали тяжёлые танки «КВ-1» (КВ – Клим Ворошилов). До окончания училища оставалось полгода. В конце декабря 1945 года я на «отлично» окончил училище, мне выдали грамоту, и вот я уже рабочий – токарь завода № 37 имени Орджоникидзе.

Первым делом нас переселили в заводское общежитие на территории завода. Это были помещения бывших цехов. Были комнаты по шесть-восемь человек, были и по четыре человека – в такой жил я. По комнатам расселялись произвольно, кто с кем хотел.

Токарь завода № 37 (слева), после ночной смены

В одной из комнат оказались подельники по воровским делам. Однажды один из них попросил у меня сапоги, погулять, и я их дал, сапоги были старые, но кожаные. Сапоги он вернул, когда я уже спал. Утром сосед по койке проснулся и спрашивает: «Чей кошелёк валяется?». Это был мой кошелёк, глянул я – там нет продуктовых карточек, а ещё только первая декада месяца. Я пошёл в комнату этого «товарища». Он ещё спал. Я таким же путем, как и он, достал свои карточки, разбудил его и показываю их. Он опомнился, выхватил карточки у меня, ещё и набросился, так что попало мне за «оскорбление» его чести вора, видите ли. Их в комнате было человек шесть. О том, что у меня украли карточки, стало известно в цеху.

Вызвал меня начальник цеха Гольданский и сказал, что буду получать дополнительные талоны. Это на один талон 100 граммов хлеба и 200 граммов каши. Такие талоны давали по возможности: и два, и три. Эти талоны давались рабочим на сверхурочной работе, за хорошую работу. Иногда «стахановские» талоны мне перепадали, были и «гвардейские», это самые хорошие, но их давали только руководящему составу: мастерам, начальникам участков, за выполнение и перевыполнение фронтовых заказов. Хотя война закончилась, талоны некоторое время продолжали существовать. Пишу об этом, так как это не просто эпизоды, а история жизни и работы моего поколения на заводах.

Как бы то ни было, а месяц на талонах я продержался, да и стал зарабатывать. Не придерживаясь хронологического порядка, хочу вернуться к моменту окончания ремесленного училища.

* * *

Нас распределили по цехам, и я оказался в подчинении механика цеха № 200, Медведева. В цеху изготавливались детали танкового двигателя: поршни, кольца и так далее. Вся обработка осуществлялась пооперационно. Бывшие ремесленники все операции осваивали быстро и хорошо справлялись с заданиями. Мне повезло в том, что у механика цеха работа была универсальная, и было небольшое помещение в цеху, где стояли два токарных станка: ДИП-200 и ДИП-300 (ДНП – «догнать и перегнать капиталистические страны»). Здесь мы и работали с Владимиром Захаровым, токарем 6-го разряда, мастером своего дела. Работу выполняли разную, мастерства у меня не хватало, но напарник был специалистом высокого класса, постоянно меня учил, и я ему был благодарен. Вскоре и я овладел необходимыми приёмами работы на станке. Через некоторое время мы стали работать посменно, меняя друг друга через каждые 12 часов. В работе время бежало быстро, и это было важно в ночную смену.

Через полгода завод начал переходить на мирную продукцию, и меня перевели в сборочный цех № юо, большой и холодный. Там работали и испанцы, молодые ребята. Им было холодно, и они грелись у самодельного электрообогревателя. Поставили меня присмотреться к станку, где работала женщина, на вид лет 40. Стал я к станку, а она мне: «Становись, работай, ты ведь грамотный, а я что». Показала, как управлять станком, и я стал работать под её наблюдением. Жалко мне её: замученная, неухоженная, таскает тяжёлые детали. И я не силач был, но всё же мужчина. Чтобы удобно было управлять станком, под ноги клал две решётки деревянные.

Мастер Орлов увидел, что я освоился, и вскоре перевёл мою наставницу Михайлову на другую работу, более лёгкую. Вот так мы, пацаны, заменяли взрослых, измученных войной.

* * *

Мне стали давать точить экспериментальные детали. Мне было легче осваивать новое, так как я получил хорошую практику у механика цеха, может, поэтому меня и перевели. Стал зарабатывать до 750 рублей в месяц, что считалось неплохо; успешно прошёл переаттестацию на разряд, и меня выбрали в профбюро цеха.

Вскоре меня перевели в заводское общежитие, только комнаты были слишком большие, на 30–40 человек разного возраста, призванных в войну на трудовой фронт, в основном из азиатских республик, Украины. Но зато было светло, тепло, всё рядом, и не надо было всё время «шмыгать» через проходную, показывая пропуск.

* * *

Ещё в ремесленном училище я познакомился с девчонкой, Ниной Белкиной, которая на полгода раньше окончила училище и работала токарем в цеху № 200 на операционной работе по изготовлению поршней. Я узнал, что она учится в вечерней школе рабочей молодёжи (ШРМ) уже в седьмом классе, и задумался: а что, если мне поступить сразу в седьмой класс? Нина сказала, что с пятого по седьмой – это трудно. Действительно: в шестом классе проходили алгебру и другие предметы, да и перерыв у меня с 1941 года! И всё же я рискнул поступить сразу в седьмой класс. Помогал мне сосед по койке – он алгебру знал.

К третьей четверти я почувствовал уверенность в себе, понял материал, и пошло дело, на удивление преподавателям. Таким образом, я стал учащимся ШРМ № 21, которая примыкала к заводу. Теперь мне положено было дополнительное питание, небольшая добавка, но уже чувствовалось. Закончил седьмой класс в 1946 году крепким середнячком. Когда работал и учился, общественной работой меня старались не загружать и морально всегда поощряли.

* * *

Когда мне исполнилось 16 лет, выдали временный паспорт, который находился в паспортном столе завода, а вместо паспортов на военных заводах были удостоверения. В то время образование в семь классов много значило: можно было поступать в техникум, военное училище, спецшколу. И я решил воспользоваться этим, тем более что как окончивший ремесленное училище на «отлично» я имел право поступить в техникум трудовых резервов без вступительных экзаменов.

Собрал необходимые документы и предоставил их в приёмную комиссию. Техникум располагался у Белорусского вокзала, на Лесной улице. В заявлении указал – «с предоставлением общежития». Это и послужило причиной отказа. Мне ответили, что такой возможности нет. После этого я ходил в раздумьях, надо было искать, где продолжить учёбу. Посоветоваться не с кем, хотя был двоюродный брат Марк, но он уехал в Тульскую область.

В один из свободных дней я решил к нему поехать. Добрался благополучно, посмотрел, в каких условиях там люди живут, и надо уже возвращаться. Поговорить с братом, посоветоваться мне не удалось, потому что он всё время был в разъездах. В обратный путь он дал постельные принадлежности и попросил передать его жене в Москве.

До станции было девять километров, на поезд я опоздал, пришлось сесть на товарняк. Устроился на низкой платформе с углём. День был солнечный, тепло, еду. Через некоторое время из-за соседнего вагона-пульмана на ходу пробираются ко мне четыре парня, старше меня. Уселись рядом, заговорили на фене, как бы нашли общий язык. Стали копаться в узле, я не обращал внимания. И вдруг один из них, расположившийся выше меня, крикнул: «Прыгай, сука!». Я сказал: «За суку ответишь».

И он тут же толкнул меня ногой, и я улетел. Свернулся калачиком, коснулся земли коленками и волосами (пышной шевелюрой). Очень удачно приземлился – ни одной царапины, а там были столбики из рельсов, с небольшими промежутками. Состав прошёл, и я увидел, что на противоположной стороне путей сидят женщины, там работавшие. Я подошёл к ним, они удивились, откуда я появился. Я сказал, что меня сбросили с товарняка. Потом спросил у них: «Какая ближайшая станция?». Мне ответили, что семь километров до «Михнево». И я отправился. Все пожитки уехали. Добрался до Москвы, рассказал об этом жене и тёще Марка, потом и ему. Они мне не поверили, сочли, что я проспал и меня обворовали. И действительно, сбросили с поезда – и ни одной царапины, возможно ли?! Я до сих пор удивляюсь, какой удачный был «полёт».

* * *

Снова приступил к работе. Шло время, и я уже стал допризывником. Этим же летом, в 1946 году, я оказался на сборах в Сокольническом РВК (военном комиссариате) – в течение четырёх дней. Там было много объявлений о приёме в военные училища. Я внимательно прочитал их, больше всех меня привлекло Военно-морское авиационно-техническое училище (ВМАТУ). Я понял, что это по мне и что надо действовать. Приёмные экзамены в августе, при училище в городе Молотове (Пермь).

Все документы собрал без особого труда, кроме паспорта. В военкомате стал проходить медкомиссию. Там как глянули на будущего воина, моряка, авиатора, так стали сомневаться: «Куда его, вес 45–48 килограммов, ростом мал, да и 18 лет ещё не исполнилось» (по паспорту исполнилось). Стою перед комиссией голенький, а один врач говорит: «Ничего, он крепенький, наберётся». Все переглянулись и согласились. Комиссию я прошёл, а вот как забрать паспорт?

Военкомат торопит; ребята, которые уходили из своего дома, почти все оформились (там больше их родители старались), а у меня сплошные препятствия начались. В паспортном столе, когда я сказал, что поступаю в техникум, и подал удостоверение, мне дали в руки паспорт. Я вышел, фактически сбежал, доехал до военкомата, там быстро меня оформили, они тоже спешили с отправкой. Вздохнул я, думал – всё, но нужно было пройти ещё мандатную комиссию. Вот тут-то и началось: то фотографии не такие, то повторить документы об образовании, и наконец, надо представить справку – что делал в оккупации, чем занимался?

* * *

Осталось три дня до отправления, с работы не отпустят, а за справкой надо ехать на Смоленщину, в деревню Свалы. И я решился уехать самовольно.

Было уже темно, когда я пришёл на Белорусский вокзал. Прикинул, что туда и обратно успею. Билета не было, забрался тайком на крышу вагона и так доехал до Смоленска. На крыше я оказался не один: ехали мешочники, шпана, воришки, шарившие по мешкам. Я оказался в их компании – приняли за своего. Они меня и кормили, с ними прятался от милиции на остановках. Ехали ночью, и было холодно, потому что на мне был один френчик.

Приехал в Смоленск, а там нужно было ещё 50 километров добираться до Починка да до деревни Свалы ещё 10 километров пешком. Ехал на попутных машинах, а в основном пешком. Уже на месте без промедления начал обращаться за справкой в местное правление (какое там правление – только год после войны!), и никто не мог поверить, что можно требовать такую справку от 13-14-летнего пацана. Но я объяснял, что хочу поступить в ВМАТУ, и если я не поступлю, то мне грозит наказание за прогул.

Думали-думали, и написали, как есть: чем занимался, даже с похвалой. Но справка написана была председателем колхоза карандашом на тетрадном листочке и не заверена печатью. Я же, по неопытности, этим удовлетворился и уехал.

Обратный путь проходил легально, так как шла массовая демобилизация и военные облепили все вагоны снаружи. Из Германии везли велосипеды, аккордеоны и прочее. На крыше вагона мне места не нашлось, а в промежутке между вагонами устроился довольно сносно.

* * *

Прибыв в Москву, я бегом отправился к полковнику Павлову, председателю мандатной комиссии. Он был на месте. Я показал свою «справку», и он, похоже, сжалился надо мной. Или мой вид был таков, что возникала полная уверенность в том, что немцы меня не могли завербовать и что я не шпион. Получив направление, я отправился в Сокольнический РВК. Уже был конец рабочего дня, и капитан 2-й части задержался, быстренько оформил документы и сказал, что поезд отправляется с Ярославского вокзала в 1:15 ночи. Теперь, чтобы не попасться на глаза заводским, не заходя в общежитие и бросив там всё, я помчался на Ярославский вокзал. А там уже собралось много народа: кто уезжает, кто провожает. Здесь же я встретил знакомых ребят, уезжавших поступать в это же училище. Им я сказал, что еду тоже. Это было 21 августа 1946 года. Ребят провожали родители и близкие. Я отошёл в сторонку, чтобы поразмыслить и представить предстоящие экзамены. Если я не поступлю, то надо будет возвращаться на завод. Правда, был другой вариант – вернуться в деревню Свалы, ведь там интересовались моей дальнейшей судьбой и предлагали оставаться у них, когда я приезжал за справкой. Но у меня была цель – поступить в Военно-морское училище, да ещё и авиационно-техническое!

Это училище я выбрал из соображений получить интересную специальность, которая нужна будет и на «гражданке».

Забегая вперёд, скажу, что я не ошибся и отдал авиации более полувека.

Я – курсант В МАТУ

Все ждали пассажирского поезда, а подогнали товарняк, так называемые «телячьи» вагоны. Ехали до Перми (Молотова) долго, но к экзаменам успели. В училище нас поместили в карантин. Ознакомили нас с распорядком, какие предметы сдавать: физика, математика, русский язык и ещё сочинение. Я был уверен в себе и все предметы сдал на «четыре» и «пять».

Сдавали не все сразу. Накануне ко мне подошёл один из наших москвичей по фамилии Козлов и попросил сдать за него физику. Я согласился, а это было на следующий день после того, как сдавал я. Переодели меня в Козлова, и пошёл сдавать. Ответить на билет труда не составило, но у экзаменатора возникло подозрение – он меня узнал. И здесь мне повезло на хорошего человека, не выдал, поставил «тройку» – и я ушёл. А ведь за это могли и отчислить! Этого парня в училище не оставили, а направили в школу младших специалистов (ШМАС). Меня зачислили 24 августа, и пробыл я в карантине, на хозработах, до принятия присяги 17 ноября 1946 года.

* * *

Карантин был своеобразным испытательным сроком, так как выполнялись там самые тяжёлые работы: надо было чистить трубу дымохода котельной от сажи и серы, вытаскивать брёвна из холодной воды реки Камы, заготавливать овощи и многое другое. Шла подготовка к зиме. Многие ребята не выдерживали и уезжали домой, кому было куда ехать. Отсев был большой, и остались выдержавшие режим и желающие учиться.

Уехать домой мог каждый, так как мы считались добровольцами, нас не призывали, так и было отмечено в личном деле и в военном билете. Я всё выдержал, но физическая подготовка была слабоватой, и это тоже могло быть причиной отчисления. Я стал тренироваться – и через некоторое время смело подходил к турнику. Кроме физической подготовки, надо было научиться соблюдать дисциплину: не держать руки в карманах, отдавать честь старшим по званию и выполнять распорядок по минутам.

Кормили в карантине плохо, и внешний вид был как у арестантов с гауптвахты: бескозырки без ленточек, шинели без ремней. И, как говорится, «голод – не тётка, воровать заставит». И однажды один из москвичей, Толик Додонов, предложил уйти в самоволку, продать гражданскую одежду и купить что-нибудь поесть. Ему было трудно, он ныл и хотел уехать домой. Но я его удержал, он остался.

И вот мы уже на рынке. Толик продаёт, а я помогаю. Вдруг подошёл милиционер, отвёл нас в милицию. Документов нет. Мы стали уговаривать не звонить в училище, ведь нас выгонят, а мы с трудом поступили, находимся в карантине, хотели купить поесть. Отпустили нас и обещали не сообщать в училище. На радостях мы купили солёных огурцов, хлеба деревенского – кое-что всё же успели продать из вещей. Так же незаметно вернулись в училище. Спрашиваем у одного, другого – тишина. Встретили старшину – ничего не сказал. Тогда мы решили упредить события, всё ему рассказали (он был из наших, таких же) и попросили нас как-то прикрыть. Проходит день – чуть дышим, другой – дышим глубже, третий – ещё легче. Пронесло.

* * *

Семнадцатого ноября принял присягу, я стал курсантом. Теперь питание – по норме № 9, это – плюс 200 граммов белого хлеба, 20 граммов масла и другое. От подъёма до отбоя – как заводной, и кругом «корабельный» порядок. Почти все офицеры строевые, с кораблей, прошли войну, так что требования были на уровне борьбы за непотопляемость, за выживаемость каждого из нас. Меня это не тяготило. К учёбе я относился с большим интересом, и на душе у меня было радостно, что осваиваю столь сложную специальность.

Вскоре я оказался в первых рядах, так как учился на «четыре» и «пять». Ходил в гимнастическую секцию и выполнял уже упражнения по третьему разряду. Назначили меня внештатным корреспондентом училищной газеты, это было комсомольское поручение.

Курсант ВМАТУ, после присяги

Училище было основано в 1932 году, преподавательский состав старой закалки – интеллигенты, издавшие свои труды по теории двигателя, аэродинамике, гидродинамике и другим теоретическим дисциплинам. Они для нас были примером, воспитывали гордость за профессию, учили беречь традиции, честь мундира, морской формы.

* * *

Начальник училища, Цырулёв Александр Васильевич, генерал-майор, бывший морской лётчик, в выходные дни устраивал походы на катерах по Каме – с духовым оркестром, с десантированием на берег. Прибывали в училище усталые, но отдохнувшие, надышавшиеся таёжным воздухом и накупавшиеся в холодной воде реки Камы (летом всего 15–17 градусов), и никто не болел.

По воскресеньям на открытой танцевальной площадке играл духовой оркестр училища. Из города приходили девчонки, их пропускали. Кто был свободен от наряда, выходили на танцплощадку. Кто-то уже умел танцевать, а многие только учились этому. А танцы были: вальс, фокстрот, танго, краковяк и другие. Девчонки умели танцевать. Сначала мы стеснялись, а потом осмелели и стали их приглашать танцевать. Но мне не всегда везло, а хотелось научиться, так как уж больно мал ростом, да и щупленький, но в морской форме – а это уже успех. А научившемуся немного танцевать и маленький рост не помеха.

Но были и другие дни в нашей жизни курсантской, когда с учебной целью или необходимостью нужно выполнить срочные работы, к утру освободить вагоны от угля, от цемента, объявлялась тревога. Или такое. После отбоя, только стали засыпать, вдруг прозвучала команда «тревога», отданная голосом и свистком боцманской дудки. При этом велено ничего не брать, кроме формы № 2 (белая форменка, бескозырка). А это было зимой. Мы недоумевали. Быстро построились и направились… к оперному театру. Оказалось, что там шла заключительная сцена оперы «Севастопольцы» – сцена освобождения Севастополя от фашистов. Вот и потребовались матросы, моряки. Прибыв, мы быстро переоделись в летнюю форму – и на сцену. А там уже стоял хор, на груди у переднего ряда – ордена, медали (из картона), а впереди, со знаменем – три моряка, у одного звезда Героя, а у других – ордена Славы (тоже нарисованные). Стоя в задних рядах, мы имитировали пение, а хор пел: «Севастополь, Севастополь, гордость русских моряков…». Нам пришлось «освобождать» Севастополь каждый раз, пока шла опера.

Итак, учусь на одном дыхании, многое для себя открыл, познал, окреп физически. Поправился с 48 до 52 кг. Наших выпускников брали нарасхват, за одного из ВМАТУ могли отдать двоих-троих из других училищ. За время учёбы пришлось побывать в тайге, зимой на лесоповале, а летом на лесосплаве по реке Чусовой. Но это было хорошей закалкой для нас. Я не болел, несмотря на сильные морозы. Помещение училища, куда нас первоначально поместили, было холодным и продувалось со всех сторон, а спали под байковыми одеялами, в одних трусах: тельняшки и шинели – запрещались. На зарядку выбегали в одних робах. Да и зимние выходы на практические занятия при -55 градусов по руслу Камы: лицо завязано, и только щели для глаз – тоже испытание!

* * *

В процессе учёбы время не шло, а бежало. И вот всё позади, готовимся к госэкзамену. Успешно сдал экзамены, даже с похвалой командиров и политработников, и мне осталось получить назначение в часть. Распределяли по флотам, и у меня была возможность выбора. Курсовой офицер спросил, куда бы я хотел. Я ответил, что мне всё равно. И он сказал, что сам подберёт. Теперь мы уже не курсанты, нам присвоили воинские звания и специальности. В парадной форме мы вышли на построение. Нас поздравили с окончанием училища, пожелали успешной службы. Мы прошлись прощальным маршем под духовой оркестр и опять остановились в строю в ожидании получения назначения. Стояли долго, всех вызывают, а троих (в том числе и меня) – нет. Потом нас увели, выдали пакет с документами. Я был направлен в морскую авиацию Балтийского флота, в Ригу, там был расположен Главный штаб. Отбыв положенный отпуск в Москве, направился к месту службы.

Служба в Военно-морской авиации

В поисках расположения штаба любовался весенней красотой Риги, ведь было это в начале мая 1948 года. Город весь в зелени, чистый, тишина. В парках гуляют люди, дети одеты в национальную латышскую одежду. Не услышишь ругани, брани, разговаривают тихо. Впервые я тогда услышал латышскую речь и понял, что я не совсем в родном краю. Вскоре отвлёкся, любуясь красотой города, заходил в магазины, пытался прочесть их названия.

Нашёл штаб, там посмотрели мои документы. После короткой беседы выдали мне направление к месту базирования части в первый минно-торпедный полк. Прибыл на место. Поставили на довольствие и показали место проживания в кубрике (казарме). Из училища выпускали в то время старших сержантов и механиков по специальности (с появлением реактивной авиации стали выпускать техников-лейтенантов).

Началась моя срочная служба. В 1948 году ещё много оставалось специалистов военного призыва, поэтому их рассказы о войне, эпизоды с критическими и смешными ситуациями заполняли свободное время сполна. Талантливые были люди: пели, играли на баяне, хорошие рассказчики были. С однополчанами познакомился быстро: в строю, в столовой, в кубрике, а потом и в работе.

* * *

А взаимоотношения с населением были совсем другие. Если учесть, что менталитет россиян и прибалтов различается не в пользу россиян, то можно себе представить, как складывались отношения, особенно когда Латвию стали наводнять завербованные на заводы и фабрики рабочие из России. При этом ещё и военных больше стало. Всё это мешало сохранить уклад жизни местного населения, в частности латышей, и вызывало недовольство. К нам относились настороженно, а во многом враждебно.

Вскоре дали о себе знать лесные братья. Стало опасно появляться в военной форме. Так, в День Военно-Морского флота, 28 июля 1948 года, когда мы праздновали, были убиты капитан Котляренко и его жена. Они отъехали на мотоцикле за пределы части. Или ещё: полгода искали сослуживца (парень из Ленинграда), и только весной, в полном обмундировании, тело всплыло на Двине, в черте Риги.

Эти нападения продолжались, пока не выселили поголовно людей с хуторов и других мест. Вывозили целыми семьями, ночью, в крытых машинах, и мы были свидетелями, так как дорога проходила рядом с нашей частью. Недовольство у латышей также вызывало переименование улиц в Риге. Улица Бривибас стала улицей Ленина, улица Вольдемара – улицей Горького. Потом поставили огромный памятник Ленину в начале улицы Ленина, почти рядом со статуей Свободы, которую намеревались снести, но всё же не тронули (побоялись, наверное).

Ради справедливости скажу (не хотел бы обобщать), что были среди латышей и наши друзья, и просто хорошо к нам относившиеся люди.

* * *

К работе я приступил после того, как со мной побеседовал инженер авиационной эскадрильи (АЭ). Он посмотрел мои дела: как учился, какой самолёт изучал, немного поспрашивал. А тут оказался самолёт ТУ-2 с неисправным мотором. Я объяснил причину выхода из строя мотора – нам в училище такое объясняли, и это понравилось инженеру эскадрильи, после чего я и был поставлен на этот самолёт.

Восстанавливали его вместе с виновником поломки долго: с мая по июль. После таких работ и длительного простоя самолёт необходимо было «облетать» – то есть проверить в полёте. В таких случаях должен лететь и механик, исполнитель.

Это произошло 17 июля 1948 года, на самолёте ТУ-2 с хвостовым № 26. Я оказался в воздухе, на высоте 2000 метров! Небо было чистое, моторчики жужжат, душа поёт! Первый самолёт, первый полёт, и всё ещё впереди, ведь мне только 19 лет, а мне уже такое доверие оказано. Я механик боевого самолёта-торпедоносца. Взираю вниз на землю и вверх на приборную доску.

Полёт проходит нормально. Прошлись по кругу и немного захватили прибрежную часть моря, впервые увидел я это бескрайнее пространство воды и идущие по нему военные и торговые суда, такие маленькие с высоты. Немного поманеврировав, стали заходить на посадку, за штурвалом подполковник, я с ним рядом, а в хвостовой кабине – стрелок-радист. Лётчик с радистом были на постоянной связи. Сели благополучно. Техника работала нормально. Заключение – «допустить самолёт к эксплуатации». Для меня это означало то же – допущен к самостоятельной работе. И достался мне этот самолёт на всё время службы в полку.

1948–1951 гг., ТУ-2

Именно этот самолёт у лётчиков больше других был уважаем, любили летать на нём. Это был единственный ТУ-2 в полку, который участвовал в войне с 1943 года, на Чёрном море, и торпедировал немецкие корабли, имел хорошие лётные качества – лёгкий в управлении. Но и работы мне было больше, так как самолёт имел больший износ. Благодаря этой «старушенции» я стал классным специалистом.

Самолёт ТУ-2 конструкции А. Н. Туполева заслужил, чтобы о нём писали. Я же хочу рассказать о конкретной модели, которая послужила основой моего становления как специалиста по эксплуатации авиационной техники. Итак, самолёт ТУ-2, с хвостовым номером 26, двухкилевой, пикирующий бомбардировщик, в морской авиации применялся как торпедоносец. Имел два мотора по 1850 лошадиных сил, скорость до 450 км/час. Мог поднять в воздух три тонны, на внешней подвеске брать две торпеды по юоо килограммов и ещё в бомболюке подвеску мин на кассете для минирования фарватера противника.

За время моей службы на этом самолёте была только одна предпосылка к происшествию. Об этом хочу рассказать: после ряда проведённых мною работ необходимо было выполнить проверку в воздухе. Как всегда, я брал в полёт инструмент первой необходимости. Лётчиком был заместитель командира АЭ капитан Пряников. После окончания проверки стали заходить на посадку. Пора выпускать шасси. И когда я начал выпускать шасси, моментально кабина заполнилась парами спиртоглицериновой смеси, как из пульверизатора. Выпуск шасси был прекращён, кабина проветрена.

Для меня главное было определить, где негерметичность. Надо отметить, что ТУ-2 достаточно технологичный в эксплуатации, я снял фальшборт (считок) и увидел, что на корпусе крана шасси есть небольшое отверстие (свищ). Ничего не оставалось делать, как намотать на палец ветошь и зажать место течи, после чего я возобновил выпуск шасси.

Выпуск прошёл нормально, благополучно совершили посадку. Лётчик о случившемся успел передать на землю, зарулили на стоянку. Нас уже ждали инженер полка и АЭ. Они поднялись в кабину, стали меня расспрашивать, а когда я показал место течи, то всё закончилось и ко мне вопросов больше не было.

* * *

Так как я был уже опытным специалистом, меня включили в команду для приёмки с завода в Москве трёх новых самолётов ТУ-2. И было это в январе 195° года» во время траурных дней по поводу смерти Ленина. Вот и получилось: «Куда ни поеду, куда ни пойду, а в Москву загляну на минутку». И далее одни совпадения.

Самолёты стояли на аэродроме в Измайлове. Там базировался 65-й полк командующего морской авиацией генерала Преображенского. Этот район граничит с Преображенкой, где я учился и работал. Поэтому мне повезло ещё раз пройти по знакомым улицам, встретиться с коллегами по ремесленному училищу, по работе на заводе, повидаться с родственниками. Погода была морозная, самолёты приняли, стали готовиться к перелёту в Ригу. Из-за нелётной погоды вылет откладывался несколько раз, и наконец улетели. Летели на малой высоте, ориентируясь по железной дороге, «компасу Кагановича». Прибыв на базу, рассчитывал получить новый самолёт, но решено было оставить меня на «старушке», так как её особенности только мне были известны, так объяснил инженер АЭ майор Тетдоев.

Можно сказать, что служба мёдом не казалась, всем доставалось. А те, кто прошёл войну и отслужил по шесть-семь и более лет, были одной ногой на «гражданке», и стоять так, в ожидании демобилизации, им было нелегко.

Минно-торпедный полк, с однополчанами

Для меня минно-торпедный полк был домом родным. Что интересно, эти старослужащие не унывали. Свободное время проводили весело. Я наблюдал и слушал, так как вступать в разговор не положено было – салага. Назвать это дедовщиной я не могу, потому что всё носило характер дружелюбный. Но старших по службе я обязан был уважать, и они это заслужили, особенно прошедшие войну.

С братьями Лукьяновыми из Подмосковья

* * *

Это всё будни, а были и праздники, такие, как 1 Мая, 7 Ноября, которые отмечались торжественно. В Риге проходил военный парад. Открытие парада всегда предоставлялось нашей части – морской авиации. Да и понятно, морские лётчики в войну отличились своим героизмом, потопив множество кораблей противника. У многих на груди была Звезда Героя Советского Союза, а то и две, вся грудь в орденах. Можно себе представить, какое впечатление производило на присутствующих, когда проходила наша «коробочка» (строй) под оркестр, строго чеканя шаг. Не скрою, что это вызывало у нас самих, идущих, гордость. За нами следовали другие морские части, курсанты морских училищ, ведь Рига – морской город.

Вся эта стройность, чёткость достигалась усиленными репетициями. Мероприятия по подготовке к параду начинались за месяц до парада. В течение шести лет службы в этой части я не пропустил ни одного парада.

Мы могли наблюдать национальные праздники и даже как-то участвовать в них, оказавшись в этот день рядом. Самым большим и весёлым праздником в Латвии является Лиго, который отмечается 24 июня. Готовятся к нему долго. Шли постоянные репетиции, и можно было заметить, как многие после работы спешат участвовать в хоре. А хор собирался большой, на площади или стадионе, до пяти тысяч человек. С наступлением темноты разжигались костры и через них прыгали. И так всю ночь гуляли и пели «Лиго, лиго!».

Таким образом, я вошёл в строй морально и физически, делил со всеми и горести, и радости.

* * *

Однажды под конец дежурства по штабу обратилась ко мне работающая в штабе женщина и дала мне посмотреть личное дело. Я взял его, стал читать и обнаружил там документ, выданный властями Мстиславля, составленный свидетелями по специальной форме, о событиях того времени, где было указано, кто я и что со мной произошло. После этого я понял, зачем в училище повторно писал биографию, ведь на все запросы в Мстиславль шёл ответ – не знаем такого.

Интересна история появления этого документа. Дело в том, что командование ВМАТУ неоднократно посылало запрос в Мстиславль, а там отвечали, что Михлина не знают. И совершенно случайно в исполкоме оказался Аркадий Зельдин, наш сосед через два дома. Когда Аркадий услышал, как женщина идёт по коридору и громко говорит: «Опять прислали запрос на Михлина, что ещё им ответить?», он сказал, что хорошо знает нашу семью, привёл ещё свидетелей, и документ составили по всей форме. Появление такого документа в личном деле, где было указано, что мне удалось спастись благодаря моим таким-то и таким-то качествам, дало мне возможность спокойно продолжать учиться и служить. Узнал я об этом от самого Аркадия, уже на «гражданке», в Мстиславле.

* * *

Мой мотоцикл ИЖ-49,1952 г

В дальнейшем сложилось так, что в начале 1952 года меня перевели в истребительный полк. Всем, кто окончил ВМАТУ раньше, присвоили звание младшего лейтенанта-техника самолёта. Меня не представили, но утвердили на должность временно исполняющего должность техника. Теперь я на истребителях. Там мне вручили ЛА-11, «спарку»: две кабины – для учебных полётов.

Истребительный полк. ЛА-11

Самолёт маленький, в воздухе находится примерно 30 минут, встречай-провожай. Это было не совсем хорошо. Зато повезло мне ощутить полёты в зону, на фигуры высшего пилотажа. Эти полёты переносил хорошо.

Через некоторое время пришли по железной дороге два контейнера, в каждом – по реактивному истребителю УТИ-МИГ-15 («спарки») в разобранном виде. Вот и достался мне один из них с номером 6°8. Самолёт был собран.

Первый учебно-тренировочный реактивный истребитель был готов к полёту. Собралось много сослуживцев, любовались «ласточкой», обсуждали.

УТИ-МИГ15

Поднять в воздух этот истребитель решил сам командир полка, подполковник Синёв. Даю «добро» на выруливание, самолёт благополучно взлетел, делает несколько кругов и производит посадку. Замечаний нет. Теперь предстоял контрольно-испытательный полёт в зону, на фигуры высшего пилотажа. Готовлю самолёт и сам собираюсь лететь. Командиру полка доложил о готовности самолёта к полёту. Провожающих коллег было много. Всё шло нормально, взлетели, ушли в зону, «открутили» все фигуры высшего пилотажа, сняли необходимые параметры по приборам (максимальная скорость – 1050 км/час). Всё соответствовало норме.

Итак, я оказался первым из техсостава в полку, кто побывал в зоне на реактивном истребителе. Тогда это было целым событием. После посадки нас встречали восторженно. Потом часто приходилось летать, по необходимости и ради интереса, всё стало обычным. Вскоре ЛА-11 передали в другую часть, и теперь у меня МИГ-15 ^— «спарка» под номером 6°8, одна на весь полк, Вторая под номером 610 оказалась повреждённой при транспортировке.

Началось переучивание всех лётчиков полка. И закрутилась работа: взлёт, посадка, почти без отдыха, днём и ночью. Стало понятно, что так продолжать больше нельзя, и тогда мы стали работать двумя составами, сменяя друг друга. Перерывы в полётах делали на время регламентных работ.

Хочу летать

На наш истребительный полк пришла разнарядка. В два места для поступления в Ейское лётное истребительное училище морской авиации. Я решил поступить и написал заявление. Инженер эскадрильи об этом узнал, подошёл ко мне, отвёл меня за хвост самолёта и начал отговаривать, и говорит: «Зачем тебе это нужно? Ты природный технарь». И тому подобное. Я ответил: «Самолёт я знаю, много раз летал в зону на выполнение фигур высшего пилотажа, полёты переношу хорошо».

С соседней эскадрильи механик тоже написал заявление, и мы с ним ждали ответа. Нас вызвали на мандатную комиссию, при этом моего напарника приняли. Напарнику дали направление в лётное училище, а мне сказали, что в училище принимают до 23 лет, это был 1952 год, и мне было почти 24 года. Я не скажу, что был огорчён, но летать хотелось.

* * *

Через некоторое время в полк начали поступать воздушным путём самолёты МИГ-17, такой самолёт был закреплён за мной, и когда «спарка» не планировалась в полёт, то я обслуживал МИГ-17.

МИГ-17

Переносить все трудности мне во многом помогали занятия спортом. Занимался классической борьбой и даже занял второе место по Прибалтийскому ВО в 1951 году.

* * *

Потом были командировки. Так в 1952 году я оказался недалеко от Таллина в составе небольшой команды, с одним самолётом, моей «спаркой» УТИ-МИГ-15. На аэродроме была грунтовая взлётно-посадочная полоса. Пока было сухо, полёты проходили регулярно, а пошли дожди – и полоса

«раскисла», полёты прекратились. И так целый месяц без дела. Вот и пошли мы знакомиться с Таллином.

Так же, как в Риге, всё ухожено, подстрижено. В основном улицы вымощены брусчаткой – красиво! Осмотрели памятники: домик Петра I, парк «Кадриорг», крепость. Прогулялись по набережной, где стоит «Русалка» – статуя, обращённая к морю. Морское дно по всему мелководью усыпано булыжниками, купаться невозможно, да и погода холодней, чем в Риге. Имея столько свободного времени, я смог довольно подробно познакомиться с городом, получить представление об эстонцах.

А летом следующего года нас перебросили в город Пярну. Как всегда, дни были насыщены полётами. Но бывали и свободные дни, тогда мы знакомились с городом. Городок небольшой, курортный. Отдыхающих можно было видеть по всему побережью, заросшему на отдельных участках высоким камышом. Там были небольшие песчаные пятачки, защищённые от ветра, на которых загорали отдыхающие. Чтобы поплавать, надо пройти по мелководью достаточно большое расстояние. Погода, как и в Таллине, нас не баловала. Часто шли дожди с ветром с моря, но всё же – лето. Местное население (эстонцы) – в основном рыбаки. Нам по приглашению даже случилось побывать на рыболовецком судне. Впечатления остались мрачные: грязно, в кубриках темно и неприятный запах испорченной рыбы. В общем, в Пярну было что посмотреть – и есть что вспомнить.

* * *

Срочная служба закончилась в 1951 году, дальнейшая служба продолжалась по контракту. И наступил момент, когда пришлось задуматься о служебной перспективе, о дальнейшей жизни. Уходить из армии я не собирался, надо было иметь аттестат зрелости, чтобы поступить в академию. И я поступил учиться в вечернюю школу города Риги, в девятый класс. В 1953 году закончил в вечерней школе 10 классов, получил аттестат зрелости и продолжил служить, надеясь поступить в академию.

Служу по контракту, г. Рига

Но не тут-то было. Представление в военную академию мне не дали. И вообще обстановка была для меня сложной после смерти Сталина и в связи с известным «делом врачей».

Под всякими предлогами мне отказывали в поступлении в академию. Прошла информация, что евреев уволят из армии. Так и случилось, но прежде я сам решил уйти. И уволился в ноябре 1954 года.

На «гражданку»

Куда теперь податься? Можно остаться в Риге, но здесь нет авиационного института, а по другой специальности мне учиться не хотелось. Решил возвратиться в Москву. Тем более что был знаком уже с девушкой, Валентиной.

Забегая вперёд, скажу, что она стала моей женой. У нас образовалась большая семья: дочь, два сына, и теперь уже внуки, правнуки и праправнуки, всего 12. И прожили мы вместе с женой Валентиной Григорьевной 52 года.

И опять – в путь, на Москву. Собрал чемодан, бросил в коляску мотоцикла и на рассвете, 13 ноября 1954 года, в проливной дождь, умчался по маршруту: Рига – Шяуляй – Вильнюс – Молодечно – Минск – Орша – Смоленск – Москва (1280 км).

Когда я уезжал из Риги, мои друзья-земляки попросили завезти письмо в Смоленск, их сыну. Я доставил письмо адресату, не обошлось без угощения, заночевал. Утром – опять в путь. Меня мучила жажда, на выезде из Смоленска на обочине женщина продавала молоко – холодное. Я и выпил целую банку молока. Подъезжаю к Можайску – меня знобит, хотя был одет тепло. Приехал на место с температурой 39 градусов – ничего себе жених приехал! Но до свадьбы всё заживёт – и зажило.

* * *

Свадьба была назначена на новый, 1955 год, и получилась широкая, обильная, и гостей много было. Невеста оказалась из Смоленской области, из города Дорогобужа на Днепре, и так как она являлась землячкой жителям деревни Свалы – тоже Смоленской области, то и наказ жителей деревни я исполнил.

Я женат

Отгремели фанфары, пора думать, как жить дальше. На первое время были у меня деньги, и жить я мог у родителей жены. А вот устроиться на работу – большая проблема. В гражданскую авиацию мог бы устроиться, но ездить очень далеко. А рядом был автомобильный завод, что, в общем, мне тоже было по душе. На этом заводе шло сокращение кадров, но так как я был из армии, меня взяли, слесарем-сборщиком.

Завод выпускал автомобили «Москвич-401». Работа оказалась монотонной, работали сменами по неделе, в три смены по восемь часов. Физически я мог выдержать, но морально – увы, было тяжело, тем более после авиации. Через некоторое время перешёл в цех обкатки автомобилей.

Заниматься доводкой автомобилей было интересней. В принципе, я мог посвятить себя автомобилестроению. Имея опыт работы в авиации, я быстро осваивал автомобильную технику. В отделочном цеху доводки автомобилей работали в основном шофёры, автослесари. Меня приняли настороженно, недружелюбно, так как шло сокращение.

С моим авиационным уклоном я был здесь белой вороной, да и прав водительских у меня не было. Ездить не умел, а надо было. После я сам научился, и дело пошло, стал разбираться в этой технике, и по некоторым техническим моментам даже обращались ко мне за помощью, в основном мотористы. Но всё же я был лишним в цеху, меня стали перебрасывать на различные неквалифицированные работы, и заработки упали. И я вынужден был перейти работать токарем в экспериментальный цех. И там я был чужак.

Но был момент, когда могла решиться моя судьба – я мог остаться автомобилистом. Дело в том, что в лаборатории испытания агрегатов временно потребовался токарь и меня туда взяли. Работа была по мне, имел дело с инженерами и иногда принимал участие в обсуждении технических вопросов, близких к авиационной технике. Я им понравился, они ходатайствовали, чтобы сделать меня штатным. Я же в свою очередь понимал, что здесь интересно работать инженеру, и решил поступать в автомеханический институт. Для начала поступил на подготовительные курсы, чтобы повторить материал за десятый класс. Тем более, что экзамены в июне, и за зиму я успевал подготовиться. И я был готов к моменту сдачи вступительных экзаменов в автомеханический институт на оценку не менее «четвёрки», особенно хорошо повторил математику.

И вот наступил день экзамена, иду в первом потоке сдавать математику и получаю «двойку», был большой отсев. Во втором потоке почти все прошли. Так я получил со всех сторон от ворот поворот. Но что ни делается, всё – к лучшему. И я вернулся обратно к родной авиации.

* * *

Сделав отступление, скажу: пока работал на заводе, мне пришлось на путь истинный направить брата (по отцу) Вадима, которому уже было 15 лет, учился он в восьмом классе. Узнал, что он прогуливает уроки, связался с сомнительными ребятами. А жили мы в одном бараке, рядом. На правах старшего я заставил его сесть за учебники и готовиться для поступления в вечерний техникум, который был при автомобильном заводе. Он меня послушался и стал готовиться к экзаменам. Туда принимали только рабочую молодёжь. Вадим сдал экзамены, сразу приняли его учеником слесаря (22 августа ему уже исполнилось 16 лет), и парень вошёл в нужную колею. Техникум закончил, поступил в автомеханический институт, закончил его и стал хорошим инженером-производственником, много лет возглавлял крупное автопредприятие в Москве.

Часть 5
В гражданской авиации

Аэропорт «Внуково»

Итак, я вернулся в авиацию. В то время в Московском узле были аэропорты «Внуково» и «Быково». Я же решил поступить работать в аэропорт «Внуково», и меня приняли механиком в линейно-эксплуатационно-ремонтные мастерские (ЛЭРМ) 25 июня 1956 года. Это был самый разгар перехода гражданской авиации с поршневых на реактивные самолёты. Все новые самолёты выходили на авиалинии только после прохождения эксплуатационных испытаний в аэропорту «Внуково». Так я имел опыт эксплуатации реактивной техники. Меня определили в лётный отряд № 200. При нём был создан участок инженерно-технического состава по обеспечению эксплуатационных испытаний первого реактивного пассажирского самолёта ТУ-104.

Во время эксплуатационных испытаний лётчики также осваивали реактивную технику в полётах на реактивном самолёте ИЛ-28. Испытания длились в течение 500 часов налёта, заключение о допуске самолёта ТУ-104 было сделано после проведения конференции, на которой присутствовали лётчики, инженерно-технические работники, представители конструкторского бюро А. Н. Туполева и представители завода-изготовителя. И в результате после конференции было дано заключение допустить самолёт ТУ-104 ^к перевозке пассажиров.

ТУ-104, первый реактивный пассажирский самолёт

Первый рейс состоялся в сентябре 1957 года. Командир корабля – Шапкин, бортмеханик – Волга. Полёты проходили нормально, но не обошлось и без тяжёлых лётных происшествий. Так, при полёте над Сибирью самолёт ТУ-104 с пассажирами попал в сильную болтанку. Самолёт упал, все погибли. Вскоре второй самолёт ТУ-104 попал в такую же ситуацию, и также были тяжёлые последствия. Следом третий самолёт ТУ-104 оказался в такой же болтанке, но командиру корабля удалось справиться. Его ощущения и все обстоятельства, сложившиеся в этом полёте, были внимательно рассмотрены, изучены, и была установлена причина. Немедленно были проведены доработки на всех самолётах ТУ-104, ^в которых мне и другим специалистам пришлось участвовать. В дальнейшем все полёты ТУ-104 проходили нормально. В то время прошло сокращение в военной авиации, и в основном работали специалисты, уже имеющие опыт эксплуатации реактивной техники.

Когда я узнал, что можно поступить в Киевский авиационный институт на заочное отделение, то собрал документы и сдал их в приёмную комиссию. Приёмные экзамены были в августе, и у меня было достаточно времени для подготовки к ним. Наступил день экзамена, который я сдал успешно. Работа тоже была родной.

Вскоре приехала ко мне супруга, которая готова была на любые трудности, к тому моменту у нас уже родилась дочь. Итак, мы вошли в нормальную колею, налаживался быт: есть работа, я учусь в институте.

Месяца через три присвоили мне квалификацию авиатехника третьего класса, а ещё через определённое время присвоили второй класс. Теперь я – кадровый специалист гражданской авиации. Освоил самолёт ТУ-104, вскоре появился ИЛ-18, потом ТУ-114. И нам приходилось переучиваться, изучать новую технику на заводах-изготовителях: самолёт ТУ-104 ^— в Харькове, двигатель – в Перми.

Это было бы приятным совпадением – побывать через io лет в родном училище, которое открыло мне дорогу в авиацию, заложило фундамент, на котором крепко стою до сих пор. Но не тут-то было! Подойдя к зданию теперь уже бывшего училища ВМАТУ, испытал горькое разочарование: не развевается военно-морской флаг, тишина, мрачная картина. Побродил по городу, по знакомым улицам, где мы когда-то маршировали под духовой оркестр. На этом и закончилось, на память остались только фотографии.

Потом было переучивание на самолёт ИЛ-18 в городе Куйбышеве (теперь Самара) в 1958 году. В институте дела пошли лучше, втянулся в режим – работа, учёба. Освоено два типа самолётов гражданской авиации. Да и работа шла хорошо: часто получал премии и другие поощрения.

Лётный отряд № 235

И думаю, что заметили меня, судя по тому, что во время работы подошёл ко мне представитель правительственного лётного отряда № 235 с предложением перейти работать в этот отряд. Я спросил: «Какие будут условия?». А он у меня спросил, что бы я хотел иметь. Я ответил: «Мне нужно жильё». При этом мне было сказано, что жильё будет предоставлено. Я согласился и подал заявление с просьбой перевести меня в 235-й лётный отряд.

10 октября 1959 года был переведён в лётный отряд № 235 на должность старшего техника самолёта ИЛ-18. Командиром отряда был тогда Б. П. Бугаев, будущий министр гражданской авиации. Все обещанные условия были выполнены и, в частности, выделена комната площадью 18 квадратных метров в сборно-щитовом доме.

* * *

Эскадрилья самолётов ИЛ-18 в отряде только начала формироваться. Командиром авиаэскадрильи был Герой Советского союза Лахтин Борис Александрович. Он служил в io-й гвардейской дивизии, которая базировалась во время войны во «Внуково», и летал к партизанам Белоруссии. И мы, технари, обживались самостоятельно, в свободное от полётов время строили подсобное помещение.

В августе 1961 года на самолёте ИЛ-18 № 75708, возвращавшемся рейсом из Каира, на высоте на одном из двигателей случился пожар, самолёт упал, все погибли. После этого случая все самолёты ИЛ-18 нашего отряда были переправлены на завод-изготовитель № 30 в Москве для выполнения доработок. Меня назначили старшим и представителем на заводе от лётного отряда.

Через некоторое время поступило распоряжение прибыть в лётный отряд. А там прошёл конкурс на должность инженера самолёта ИЛ-18 генерального секретаря ЦК КПСС И. С. Хрущёва. Проголосовали за меня. Так я стал работать инженером.

Для полётов Н. С. Хрущёва был оборудован специальный салон в самолёте ИЛ-18 № 75749, потом был № 75716. Затруднений в работе я не испытывал. У меня был подобный опыт во время службы в морской авиации. Лётный и техсостав были строго закреплены. Шеф-пилот был генерал-майор Цыбин. И всегда летал командир отряда Бугаев. Полёты Никиты Сергеевича выполнялись и днём, и ночью, в рабочие поездки и на отдых. Мне нельзя было отлучаться надолго из дома. Вызывали в любое время. Всё шло хорошо, и даже были поощрения. Для полётов генерального секретаря самолёт должен был быть готов за три дня. Меня знали работники КГБ и всегда называли по имени-отчеству. Члены комиссии, представители министерства гражданской авиации, принимали у меня готовность самолёта к полёту.

В день вылета самолёт заранее ставился на перроне на литерную стоянку «А». Закреплённый состав располагался у самолёта согласно должностным обязанностям. Как правило, я находился в районе передней ноги самолёта, поэтому мне всё было видно вокруг: обслуживание самолёта, провожающих и всю церемонию. За час до вылета у трапа самолёта собирались провожающие руководители партии и правительства: Шверник, Микоян, Ворошилов, Брежнев. Я видел также дочь Никиты Сергеевича, расхаживающую по перрону в туфельках на шпильках, и Аджубея, тогда главного редактора газеты «Известия». Помню, как Брежнев что-то рассказывал и громко смеялся, но как только замечали приближение Хрущёва, становилось тихо. У трапа самолёта Хрущёв давал указания и затем проходил в самолёт. Церемония заканчивалась, трап убран, и наступала наша очередь. Наконец, всё выполнено, и даю разрешение на выруливание, это входило в обязанности инженера.

Встреча первого космонавта Ю. А. Гагарина

Были и другие незабываемые события – такие, как полёт в космос Юрия Гагарина. Тогда мне пришлось возглавлять группу техсостава по встрече самолётов. На одном из них, ИЛ-18 № 75716, прилетел Н. С. Хрущёв, а на ИЛ-18 № 75717 – Ю. А. Гагарин.

День 12 апреля 1961 года был пасмурный, прохладный, шесть-десять градусов. Нам выдали новую спецодежду, белые перчатки. Мы выглядели более-менее парадно. Через некоторое время появился в небе самолёт, на котором летел генеральный секретарь КПСС Хрущёв, посадка, заруливание. Следом показался самолёт, на котором летел Юрий Гагарин.

Встречать первого космонавта собралось много народа. На перроне была установлена трибуна, где собрались руководители партии во главе с Н. С. Хрущёвым, правительство, а также отец и супруга Гагарина. Была постелена красная ковровая дорожка от трапа самолёта до трибуны.

Самолёт с Гагариным пролетел над аэродромом «Внуково» в сопровождении истребителей и стал заходить на посадку. После посадки зарулил на перрон и остановился в установленном месте. Вокруг всё было оцеплено сотрудниками КГБ. Я же оставался у передней ноги. Теперь все в ожидании выхода космонавта. И кого же мы увидели? Выходит маленький худенький офицер в шинели, майор, а улетел старшим лейтенантом. И направился по ковровой дорожке к трибуне. На полпути замечаем, что у него развязался шнурок на правом ботинке, и если наступит, упадёт. Юрий Гагарин почувствовал это, было видно, по его незначительной заминке, но продолжал шагать. Зашёл на трибуну, доложил генсеку о выполнении задания. Хрущёв обнимает Гагарина, кто-то завязывает шнурок, здесь же отец и жена встречают Гагарина объятиями, все аплодируют, все ликуют – мы были первыми в космосе! Вот так мне запомнилась встреча Гагарина.

Весть о полёте первого человека в космос разлетелась по всему миру. Юрия Гагарина приглашали во множество стран, так же, как и второго космонавта Германа Титова. Мне всегда приходилось выпускать в полёт и встречать по возвращению Ю. Гагарина. Юрий Алексеевич меня уже знал как инженера самолёта. И всегда получал багаж свой непосредственно у самолёта. Мы были рядом. Однажды по прибытии он подарил мне фотографию, которой дорожу.

А/п «Внуково», отряд 235.

Ю. Гагарин подарил мне эту фотографию

Дипломный проект

Период работы в правительственном отряде № 235 оставил двоякое чувство, замечаний по работе не было, неоднократно поощрялся, был уважаемым специалистом, однако международные полёты совершать не мог – не оформляли загранпаспорт. Причина была очевидна. Тому в подтверждение, что однажды, после окончания всех работ, мы собрались подвести итоги за день, и неожиданно инженер эскадрильи Вячеслав Фомич Волков говорит мне: «Нравится мне, как ты работаешь, я несколько раз подавал на тебя документы, чтобы ты мог летать за границу. И всё время отказывали. Но ты знаешь почему». Я сказал: «Спасибо».

А по закону я должен был летать со своим закреплённым самолётом. И больше того, секретарь партийной организации отряда ходил по пятам, агитировал вступать в КПСС, и рекомендации мне готовились, но я обещал это сделать после защиты диплома. А спустя некоторое время один из рекомендующих в партию заявил мне, что ему, а также и остальным членам партии, сказали, чтобы рекомендации мне не давали. Я не был огорчен, но насторожился и понял, что тучи надо мной сгущаются, но я продолжал работать.

В отношении ко мне повеяло холодом, и просочилась информация, примерно такая же, как в 1953 году, после смерти Сталина, что евреев будут увольнять. Особого значения я этому не придал, так как впереди была защита диплома и это для меня было главным.

* * *

В институте я считался крепким середнячком. Были и «тройки», но по основным, профилирующим, предметам – только «хорошо» и «отлично». Этому способствовало то, что рядом, в аэропорту «Внуково», находился учебно-консультационный пункт (УКП), где четыре раза в неделю по вечерам преподаватели московских вузов – МАИ, МАТИ, политехнического и других – читали лекции для нас. В основном это были заведующие кафедрами, старшие научные сотрудники. Они же принимали у нас зачёты. При этом программа заочного обучения строго выполнялась. Но мы же ещё имели опыт эксплуатации непосредственно самолётов. Это сочетание обеспечило нам хорошую подготовку и, как отмечали эти преподаватели, мы даже были во многом сильней учащихся дневного отделения.

И вот однажды вызывает меня командир отряда Бугаев, разговор состоялся в дипломатическом тоне и закончился моим увольнением. В дальнейшем началась чистка по пятому пункту анкеты. Перевели меня на прежнюю работу, в авиационно-техническую базу. При этом был приложен в личное дело достаточно лестный отзыв о моей работе в правительственном отряде. В авиационно-технической базе меня приняли доброжелательно, и я приступил к работе.

* * *

Вскоре мне был предоставлен положенный для дипломной работы отпуск, но прежде надо было выбрать тему. И я немедленно полетел в Киев, в институт. Темы были «избитые», а мне хотелось что-то новое, и я выбрал тему «Сверхзвуковой пассажирский самолёт с четырьмя турбореактивными двигателями, скорость звука 2,4 М (2800км/ч)» и подтему «Система кондиционирования воздуха и теплозащита (обшивка в полёте нагревается до 180–200 градусов Цельсия)». После этого навестил моего брата Вадима. Он служил в ракетной части недалеко от Киева.

Мой проект оказался по институту четвёртым. Это был 1961 год, и только начались разработки сверхзвуковых пассажирских самолётов в конструкторских бюро А. Н. Туполева.

С братом Вадимом, 1961 г.

Работа над дипломом в основном происходила в МАИ, на кафедре самолётостроения. Заведующий кафедрой профессор Фомин, когда я к нему обратился, сразу же распорядился допустить меня ко всей необходимой литературе в библиотеке и даже попросил одного из научных сотрудников меня проконсультировать, дать вводную, и таким образом я приступил к работе, уже вооружившись. Работал долго и усердно, при этом наблюдал, как над дипломом работают студенты дневного обучения. Я сидел почти рядом, поэтому мог тоже кое-что почерпнуть.

Для меня трудность составляла работа над чертежами, так как в зале дипломного проектирования все чертёжные станки были заняты, самый большой чертёж самолёта в масштабе 1:20 пришлось вычерчивать на полу. Работа была закончена, от руководителя замечаний не было, и я был готов прибыть в институт для защиты. Теперь я уже в Киеве, в институте. Предварительную защиту прошёл с первого раза, рецензию получил хорошую, рецензент был из конструкторского бюро Антонова в Киеве. Нас было трое, и мы получили рецензию. Когда стали выходить, рецензент попросил меня остаться. Он со мной познакомился и после этого предложил перейти работать в конструкторское бюро. Я поинтересовался, какие условия, какая работа будет, и готов был согласиться, и возможно, был бы полезным, имея большой опыт эксплуатации авиационной техники разных типов самолётов, но когда дело дошло до жилья, которого в конструкторском бюро не было, мне пришлось отказаться.

Защита была назначена на 22 июня 1962 года, такое совпадение меня удивило, и как-то стало не по себе. Защитился успешно, гора с плеч. Дома все были рады. Как бы в награду к окончанию мной авиационного института 18 сентября 1962 года у нас родился сын Михаил.

* * *

Теперь – за работу. Тогда эксплуатировались самолёты ТУ-104 и ИЛ-18, хорошо освоенные мной. И я приступил к работе инженера по эксплуатации. Появилась возможность подрабатывать внештатным преподавателем – преподавал авиационный двигатель АИ-20. Предлагали перейти в штат, но я отказался. Но это было недолго.

Дело в том, что должен был поступить на эксплуатацию новый самолёт ТУ-114, и освоение его будет происходить во «Внуково». Шёл отбор желающих на переучивание на этот самолёт. И я согласился. В дальнейшем ТУ-114,^{как мы} узнали, будет базироваться в новом аэропорту «Домодедово». Инженерно-техническому и лётному составу будут предоставлены отдельные квартиры. И теперь мне снова предстояла командировка – на завод-изготовитель на два месяца на переучивание.

В феврале 1963 года я опять оказался в городе Куйбышеве (Самаре). Почему опять? Я там был в 1958 году, изучал двигатель самолёта ИЛ-18. Заводские инженеры-конструкторы охотно делились знаниями. Чтобы изучить этот, тогда единственный в мире, гигант, много занимались теоретически и практически в заводских цехах. Успешно закончив переучивание, я начал работу на ТУ-114.

ТУ-114, самый большой самолёт в мире для того времени

Самолёт высокий, чтобы попасть в кабину, надо было быть циркачом, и приходилось им быть, ведь для этого самолёта ещё не было специального наземного оборудования. Моя стажировка проходила в летнее время, после окончания были небольшие экзамены, и я получил допуск к самостоятельной работе.

Итак, лето 1963 года. Продолжаю работать в должности инженера по эксплуатации. Коллектив в основном знакомый. При этом хотелось знать перспективы: будем ли перебазироваться в «Домодедово» и когда? Об этом стало известно в начале 1964 года. Для лётного и инженерно-технического состава было выделено два дома. Готовился приказ о перебазировании, подбирался личный состав из желающих перевестись в аэропорт «Домодедово».

Аэропорт «Домодедово»

Десятого июля 1964 года в аэропорт «Домодедово» перебазирован первый самолёт ТУ-114. Надо было видеть, как все сбежались посмотреть. В основном аэропорт «Домодедово» и начал по-настоящему работать с появлением этого самолёта, хотя уже выполнялись полёты с 1963 года на самолётах ТУ-104.

Строительство ангара и других зданий аэропорта, а также жилья в авиагородке продолжалось. В августе был распределён дом, в котором я получил двухкомнатную квартиру, а заселение дома произошло в январе 1965 года. Радовались все новосёлы, коллеги по работе. Теперь необходимо было устроить быт. И началась жизнь на новом месте: ни магазинов, ни столовой, всё во времянках. Но строительство шло полным ходом, и мы постепенно обустраивались, приживались.

Но всё ещё «Внуково» было роднее, душа была там. Потом привыкли, на работе у меня складывалось всё нормально. Здесь уже, на новом месте, 26 мая 1969 года у нас родился ещё один сын, Александр.

* * *

Всё бы ничего, но открытие нового аэропорта «Домодедово» привлекло большое количество кадров, в основном лётного и инженерно-технического состава. Переводились в Москву и Московскую область со всей страны. В дальнейшем стали образовываться кланы, землячество. И о справедливости трудно было говорить. Эти обстоятельства заставили меня перейти на другие инженерные должности.

Так как я имел опыт эксплуатации трёх типов самолётов – ТУ-104, ИЛ-118, ТУ-114,^{– мне} была предложена должность ведущего инженера, и я согласился. Так случилось в моей трудовой биографии, что мне должности всегда предлагали и сам никогда не просился, и манией величия я не страдал, мог соглашаться или отказываться.

И вот неожиданно меня приглашает к себе в кабинет секретарь парткома объединения и почти с порога говорит: «Мы здесь решили тебя рекомендовать на должность главного инженера аэропорта. Ты работал на заводе, знаешь рабочие специальности токаря, слесаря (дело в том, что рабочие этих специальностей находятся в подчинении главного инженера), имеешь большой опыт эксплуатации авиационной техники, так что давай, иди знакомься с новой должностью». Я ему ответил, что знаю эту работу, но не хочу идти. Он настаивал на своём и сказал, что всё решено.

Мне ещё предстояло пройти собеседование с начальником аэропорта. И когда беседа состоялась, я заявил начальнику аэропорта, что я работы не боюсь, я в авиации с 1946 года – а это был апрель 1972, моя душа на самолёте. Начальник аэропорта, сделав паузу, посмотрел на меня и говорит: «Ну, ладно, пускай твоя душа будет на самолёте». Я вздохнул, и на этом всё закончилось. А на эту должность рвались.

Я продолжил работать в авиационно-технической базе ведущим инженером. Это работа разнообразная. Много приходилось выполнять контрольно-испытательных полётов по приёмке самолётов после капремонта.

А ещё предлагалась должность начальника лётно-испытательной станции авиаремонтного завода в «Быково». Я отказался по семейным обстоятельствам. Неоднократно предлагались должности в министерстве гражданской авиации. Я также отказывался.

Мои сыновья с мамой (в центре – Саша, справа – Миша)

* * *

Через некоторое время, в июне 1972, неожиданно пригласил меня командир 212-го лётного отряда и, познакомившись, предложил перейти старшим инженером лётного отряда. Я ответил: «У меня и в АТБ работа неплохая, интересная». Тогда он мне сказал: «Вам хватит три дня на раздумья?». Я сказал: «Да». Хорошо подумав и посоветовавшись с инженерами, которые на такой должности работали, я дал согласие. Вскоре вышел приказ о моём утверждении в должности старшего инженера 212-го лётного отряда.

В гражданской авиации, 212-й лётный отряд

За время работы в лётном отряде хорошо познал специфику работы экипажей в воздухе. И побывал по всей географии полётов самолётов ИЛ-18 лётного отряда: в частности, в Сибири и в аэропортах по побережью Северного Ледовитого океана: «Хатанга», «Чокурдах», «Игарка» и другие.

География полётов ИЛ-18 всё время расширялась. Если нанести на карту земного шара все маршруты полётов ИЛ-18, то земной шар окажется как бы в паутине.

Самолёт ИЛ-18

На самолёте ИЛ-18 впервые был выполнен полёт из Москвы в Антарктиду и в дальнейшем многократные полёты по замене экспедиций.

Для таких полётов была создана специальная программа по подготовке экипажа и самолёта. Самолёт ИЛ-18 хорошо зарекомендовал себя и был приспособлен для полётов на малых высотах над водным пространством для рыборазведки, над водами Баренцева моря и Тихого океана, а также для геологической разведки.

ИЛ-18 212-го лётного отряда в Антарктиде

Производство самолётов ИЛ-18 продолжается и в настоящее время – под названием ИЛ-38 они используются в морской авиации как противолодочники. Вот и получилось, что я начал с морской авиации и ею закончил свой трудовой путь длиной в 55 лет, который прошёл в гуще событий, на передовой, и повторил бы его без колебаний.

Часть 6
Путешествия

«Золотое кольцо» России и Закарпатье

25 июня 1959 года, простояв четыре года в очереди, приобрёл автомобиль «Москвич-407», мечта сбылась.

«Москвич-407» имел мотор 45 лошадиных сил, скорость максимальная – 115 км/час, но это в идеальных условиях. Я же при дальних поездках и ближних в основном развивал скорость 80–90 км/час.

И теперь пошла жизнь на колёсах. В выходные дни стали выезжать на отдых, за дарами природы. Потом стали путешествовать на короткие и дальние расстояния. Побывали почти во всех городах Золотого кольца: Сергиевом Посаде, Суздале, Ростове Великом, Переславле-Залесском, Поленове, Тарусе, Константинове и других. Таким образом, наш семейный духовный мир становился всё шире и шире.

В 1961 году мы направились путешествовать в первый дальний путь. По пути ознакомились с достопримечатель-костями разных городов – Киева, Львова, Трускавца – и последовали в Закарпатье, одолев два перевала, любовались неописуемой красотой ландшафта. Выехали на равнину – и вот уже город Мукачево и недалеко Ужгород, три километра от границы. Город Ужгород на нас произвёл большое впечатление: чистота, в магазинах всё свободно можно было купить, в кафе официантки обслуживают – и многое другое, чего у нас не увидишь.

Крым, Кавказ

Потом, во время отпуска, бывали неоднократные поездки в Крым, где посетили ряд исторических мест: Бахчисарай, Севастополь и Крымскую панораму в Севастополе и даже заночевали на Малаховой кургане, с заросшими блиндажами, где шла героическая оборона Севастополя. Далее мы направились по побережью: проехали Байдарские ворота, Воронцовский дворец, немного постояли в Царской бухте, и вот уже Голубой залив. Повернули, чтобы спуститься к морю, но оказались на стадионе пионерского лагеря «Артек». К нам с возмущением подбежал милиционер и стал говорить, чтоб быстрей убирались. Я ему сказал, что мне надо в Голубой залив, и спросил, как туда проехать. Он показал направление. Я направился к спуску, а это была старая узкая тропа, по которой ездили на ослах, по-над скалой выбитая вся. И я, прижавшись к скале, начал спуск. Навстречу мне шли люди, отдыхающие, с моря, ругались, еле-еле могли протиснуться. Другие, увидев машину, пятились назад, чтоб пропустить. И так я оказался в Голубом заливе. Место очень интересное, и мы расположились, искупались, ночевать не остались и решили проследовать дальше. И выезжали мы уже по широкой асфальтированной дороге. И вот уже Ялта. Ялта не понравилась мне – народа много, всё побережье, пляж заполнены людьми. Немного проследовали, и уже Алушта. Уже вечерело, надо останавливаться на ночлег. В Алуште склон горы травянистый, у нас был брезент. Рядом я увидел небольшой «пятачок», на нём стояла красная открытая машина (кабриолет) и крытая машина. Я пошёл посмотреть этот пятачок, там увидел, доски лежат, взял их, чтобы постелить. Меня увидел человек, начал на меня кричать, чтоб доски вернул обратно, я их вернул. При этом узнал, что это хозяйство съёмочной группы, снимавшей фильм «Кавказская пленница». Подошёл к водителю машины красной – кабриолета. Он лежал на переднем сидении, ноги свесив через закрытую переднюю дверь. Я спросил, что это за машина. Он мне говорит: «Москвич». Всё у него внутри «москвичёвское», а сам кузов – иностранный. И так мы заночевали в Алуште. Потом, когда шёл фильм «Кавказская пленница», я вспоминал про эти машины, что я их видел и рядом был. Это было интересно.

В 60-е годы было принято совершать поездки на море «дикарями». Ездили не только в Крым, а на Азовское море и на Кавказ. И вот в один из отпусков я уже на Кавказе. Мы посетили Сочи, Красную поляну, озеро Рица и многое Другое.

Об озере Рица я был много наслышан, и вот мы решили совершить поездку на озеро. Был солнечный летний день; одолев горную часть пути, не доезжая 80 километров до Сухуми, повернули на озеро. Озеро Рица расположено на высоте 1500 метров над уровнем моря. По пути любовались красотами, мой «Москвич» уверенно поднимался в гору. Температура мотора была в норме и никакой тенденции к перегреву, хотя мы видели, как многие машины стояли с открытыми капотами, охлаждали двигатели. Мы же без труда добрались до озера. Там мы покатались на катере, попробовали форель, осмотрели всё вокруг и под большим впечатлением направились в обратный путь. И в дальнейшем мы совершили ряд поездок на Кавказ и в Крым.

В очередной отпуск мы также решили поехать на Кавказ, выбрали место на берегу моря в посёлке Альгинка. Расположившись, я решил подойти поговорить с рабочими, которые работали недалеко. Они мне сказали: «Давай, сматывай удочки, ты видишь, какая туча идёт с гор», – а с моря светило солнце. Они мне рассказали, какой был потоп, как в море смывало машины и все остальное. Я глянул: с гор приближается чёрная туча. И давай складывать палатку и укладывать вещи. Рядом стоящие спросили: «Зачем? Смотри, какая погода хорошая!». Я им сказал: «Смотрите, какая туча идёт с гор». Стояли мы в сухом русле, на гальке. Я ещё не успел уложить вещи, как увидел: ручеёк катит гальку, всё сильнее и сильнее прибывает вода. Я успел «перескочить» на противоположную сторону русла, и вот уже по руслу идёт напор воды, сметая на своём пути всё. Все отдыхающие начали собираться, машины застревали в гальке, все друг другу помогали, вещи уплыли в море. Выбраться обратным путем возможности не было, но были открыты ворота рыбзавода. Я стоял первый, и мы через территорию рыбзавода выехали на трассу. А дождь лил как из ведра, не переставая. Было уже поздно, и мы выбрали место рядом с дорогой на обочине и заночевали, сидя в машине. На следующий день решили поехать на Азовское море. Приехали туда, разложили вещи, чтобы просушить, и почти сразу начался дождь, накрыло нас чёрной тучей. Рядом стояла машина «Победа», мы быстро всё свернули и выехали на трассу. Делать было нечего, решили вернуться домой. Поэтому этот «отдых» хорошо запомнился! Было и ещё много интересных поездок, но уже в Подмосковье.

Достопримечательности Подмосковья

Не раз мы бывали в музее-панораме «Бородинская битва» в Москве, но хотелось и воочию посмотреть места сражений 1812 года между русской армией генерала М. Кутузова и французской армией под командованием императора Н. Бонапарта.

В один из летних дней мы решили поехать в село Бородино недалеко от Можайска, в 124 километрах от Москвы. В машине нас было четверо: я с коллегой и наши супруги.

На подъезде к Бородинскому полю увидели возвышающийся большой памятник Кутузову. Остановились неподалёку и пошли осматривать исторические места, где российская армия разгромила французов под командованием Кутузова. Смотрели памятники нашим полководцам и всю панораму.

После этого мы направились к Можайскому морю. Ехали по грунтовой дороге, она была вся в выбоинах, как стиральная доска. Следуя за грузовиком, заметили в кузове женщин, которые держались друг за друга и громко смеялись. Из-под колёс грузовика во все стороны на нас летела пыль, и вскоре мы отстали от него. Пыль осела, грузовик почти скрылся, и я увидел, что на дороге валяется петух со связанными ногами и пытается встать. Я остановил машину, подошёл к петуху, взял его и положил в багажник, мы двинулись дальше.

Приехали к морю, расположились на высоком берегу. Женщины занялись петухом, а я пошёл порыбачить. Клёв был неплохой: наловил немного окуньков и плотвички. Для ухи этого было маловато, поэтому, отправив рыбу в чашку с водой и поставив её под машину, продолжил рыбачить. Клёв ухудшился, поймал всего две-три рыбёшки. Пошёл к машине, чтобы положить их к остальному улову. Вытащил чашку, а там ни одной рыбёшки. Увидел, как серая кошка убегает…

Продолжили отдыхать, женщины как раз управились с петухом. Петух оказался мясистый, и мы его ели, пока стояли, и ещё на второй день хватило. Вкусно получилось. Уезжали обратно уже вечером. Всю дорогу мы беседовали и смеялись, вспоминая петуха и «уху». Интересная и весёлая получилась поездка.

Дядя Петя

Жили в одном доме, на одной площадке, дядя Петя, его жена тётя Маруся, а также моя тёща баба Вера. Дядя Петя – участник Великой Отечественной войны, участник Сталинградской битвы, его пушка стоит в музее.

В 1965 году впервые праздновали День Победы. Баба Вера мне говорит: «Дядя Петя просит отвезти его в Красновидово». Это в Можайском районе. Я сказал: «Отвезу».

Восьмого мая, в назначенное время, мы выехали. Рядом со мной сидел дядя Петя, а на заднем сидении тётя Маруся. День был солнечный, Москва ликовала, усиливался поток транспорта. С небольшими затруднениями мы выехали на Кутузовский проспект, а там уже стояла длинная колонна машин на выезд из города. Пристроившись тоже, немного постояли без движения. Я решил выехать на полосу, по которой обычно мчатся на большой скорости правительственные машины. И вот я, на своём «Москвиче», с багажником на крыше, тоже помчался. Меня остановил милиционер, в звании старшины.

Хотя выехали заранее, но попав в такую пробку, могли опоздать на встречу ветеранов. Что интересно, права у меня милиционер не спросил, а стал объяснять, что мне здесь нельзя ехать и мне следует немедленно убраться. Я сказал, что везу на встречу участника Сталинградской битвы, иначе опоздаем. У него сразу изменилось выражение лица, он поздравил нас с Днём Победы и сказал: «Давайте быстрей и внимательней». И я рванул, на виду у всей длинной вереницы машин. Думаю, их удивило и озадачило, почему милиционер меня не задержал.

И вот уже Можайское шоссе. Дядя Петя на всём пути не проронил ни одного слова. Наверное, предвкушал предстоящую встречу. Приехали мы вовремя. Я вспомнил эту поездку ещё и потому, что возможно ли в наше время, чтобы инспектор отпустил так?!

Угнали мой «Москвич»

Но были у меня и потрясения – угнали мой «Москвич». «Москвич» мне нравился: любил ухаживать, копаться в гараже, устранять неисправности, вносить изменения. В то время машины были простой конструкции и много можно было сделать самому, то есть автомобили – как кружок «умелые руки». И когда угнали мой «Москвич», для меня это было потрясением.

А было это так. 1966 год, суббота. Как всегда, всей семьёй на выходные дни выезжали на природу. После окончания рабочего дня вышел. Нет машины. Обратился в милицию, поискали вокруг, не нашли. Работаю, поступил звонок от главного инженера авиационно-технической базы: «Зайди ко мне». Зашёл. Он мне говорит: «Твоя машина нашлась». Спустя четыре дня. Машина стояла во дворе отделения милиции в городе Видное.

А предшествовало этому то, что шёл милиционер и увидел, как двое возятся с машиной, попавшей в кювет. Милиционер подошёл помочь, дверь в машине была открыта, и он увидел на сидении документы. Взял права, понял, что это не хозяева машины. Он спросил: «Где хозяин?». Они ответили: «Он дома, дал нам машину съездить на заправку». Здесь же, в машине, лежали две канистры. Машину вытащили и подъехали к дому. Они вышли и сказали, что сейчас хозяин придёт. Ушли и больше не вернулись.

А милиционер отогнал машину в отделение милиции и ушёл. А ведь он мог мне сообщить. Жил я в авиагородке, и милиционер жил в авиагородке, в отделении милиции дали бы мой адрес.

За четыре дня пребывания в отделении милиции города Видное машина была разграблена. Всё что можно было снято, даже багажник. Но целая и даже не помятая. Никто другой не мог это сделать, кроме самой милиции. И сразу же, в первый день, могли сообщить из отделения милиции города Видное. Вот и получилось, как будто машина была оставлена для разграбления. Как говорится, «моя милиция меня бережёт». Но я всё равно был рад, что автомобиль нашёлся и в целом был невредимым. Права мне милиционер принёс, я на радостях поблагодарил всех, кто участвовал в поисках машины.

Мой «Москвич»

Впоследствии укомплектовал его недостающими деталями, сделал несколько секреток, и угнать стало непросто. Вот и получается, что «пока гром не грянет, мужик не перекрестится».

Мой «Москвич» прослужил нам ещё долгие годы. Путешествуя, с ним мы накатали более полумиллиона километров, и «Москвич» ни разу не подвёл.

Часть 7
Мстиславль – спустя 22 года

Наконец появилась возможность и в родной город поехать. Спустя 22 года, в 1963 году, в свой первый свободный отпуск мы отправились в Мстиславль. Путь в 500 км – не проблема. Но какой путь! Снова на родину, снова вернуться на место трагедии. Такой болью это отозвалось в душе!

Проезжаем Подольск, Малый Ярославль, Юхнов, Рославль, Кричев. Остаётся 40 километров, места знакомые – пешком бродил и здесь когда-то. Пересекли границу Смоленской области и Белоруссии.

Переехали реку Вихру, но уже по одному мосту. Река обмелела, а раньше, до войны, внизу по течению была мельница и река была более полноводная. Въехали в город по крутому подъёму на Печковке, где и до сих пор стоит дом, из которого нас увели на расстрел. В городе ищу свои ориентиры: базарную площадь и другое, что помнил. А теперь на площади – большой универмаг, кинотеатр, столовая, гостиница.

Надо было устраиваться на ночлег. Сориентировался и выехал на свою улицу, где стоял наш дом, примерное место я определил. Рассчитывал увидеть кого-нибудь из соседей, знакомых, но не пришлось. Спросил, где живёт Шпильке. Мне объяснили дорогу. Подъехал к его дому, где жил друга детства, тот самый Митька Шпилько, сын тётки Степаниды, подруги моей матери, я об этом уже рассказывал. Остановился поодаль, вышел из машины и начал звать хозяина дома. Выходит мужчина, я спрашиваю: «Здесь живёт Шпилько?». Я его узнал, а он меня – нет. Он отвечает: «Я – Шпилько». А я ему: «Ты меня не узнаёшь?». Он: «Нет». И тут же: «Стой, стой», – и смотрит, оторопев, на меня… Потом подошла соседка, и оказалось, что это моя одноклассница Каштанова А. Н.

Дальше никаких проблем с пребыванием не было. Познакомились семьями. Летний день длинный, и было ещё время пройтись по городу. Жена Мити была ещё на работе, она работала продавщицей в магазине. И мы пошли к ней. Идём, останавливаемся при встрече со знакомыми Мити – и оказывалось, что они знали и нашу семью до войны. Получилось так: «По улице слона водили…».

Зашли в магазин, на меня смотрят, шепчутся. А по городу уже прошёл слух обо мне. Потом приходили родственники расстрелянных, успевшие тогда эвакуироваться и вернувшиеся после войны; спрашивали меня о подробностях трагедии.

Вечером устроили ужин, посидели, помянули. Переночевали, а с утра пошли по городу. С нами пошёл Митя, показывал послевоенные изменения. Потом я всем показал путь, который мы прошли когда-то, до самого места расстрела.

С каждым шагом боль становилась всё острей и острей, перед глазами стояла картина того дня. На месте захоронения было бетонное надгробие и надпись: «Жертвам фашизма 1941–1945».

На месте расстрела евреев установлена надмогильная плита от города

А ведь там было расстреляно более 1300 евреев Мстиславля. Я обращался к местным властям, чтобы указали, кто эти жертвы, а мне отвечали, что не стали этого указывать во избежание вандализма.

Всё это отозвалось болью в душе, и мы пошли обратно. И дальнейшее пребывание в Мстиславле вызывало тяжесть на душе. Состояние моё было таково, что нам пришлось покинуть Мстиславль, хотя рассчитывали побыть там дня три.

С тех пор я периодически посещаю могилу. Выросли дети, стали большими внуки, и они уже знают город Мстиславль и место расстрела.

P.S. По просьбе фонда Спилберга на «Мосфильме» было записано моё интервью на 3,5 часа. Копии записи на двух кассетах я из Америки получил и удовлетворён, что всё это останется для потомков.

Мстиславль – город «еврейский»

Чтобы найти еврея в Мстиславле, надо ещё хорошо поискать. А город до сих пор называют «еврейским». Если встречаюсь с белорусами и говорю, что я из Мстиславля, то всегда слышу в ответ: «Так это же еврейский город».

Был как-то случай. Летим. За штурвалом командир корабля – белорус с ярко выраженным акцентом. Я спросил: «Филиппыч, откуда ты там, в Белоруссии?». Он мне сказал: «С Белыничей».

– А я со Мстиславля.

– Хм… Так это же еврейский город.

Прилетели и пошли в гостиницу отдыхать. Владимир Филиппыч был общительный и разговорчивый человек. Мы с ним проговорили до ночи. Он рассказал, что его мать видела, как в Белыничах фашисты вели на расстрел евреев и из толпы выбросили девочку Эллочку полутора лет. Его мать подхватила ребёнка, спрятала под подол и принесла домой. Девочку много раз хотели забрать, но всё же её удалось отстоять. Она прожила в их доме до 18 лет, потом уехала в Израиль. Элла приезжает в Белыничи регулярно. Встречают её как родную.

* * *

Каждый четвёртый в Белоруссии был расстрелян, повешен или сожжён. Белорусы с евреями веками жили вместе. Как утверждают историки, первые упоминания о евреях в Мстиславле относятся к XV веку. Не могу утверждать, что мои предки тоже.

Фамилия «Михлин» – древняя в Мстиславле, судя по тому, что дом моего деда находился на Замковой горе, откуда и начал развиваться Мстиславль. Там родились и выросли мой отец, его два брата и сестра. Мы с отцом были у дома деда, стены почернели – это свидетельствует о том, что дому не менее ста лет. В настоящее время и дома самого уже нет.

Основное заселение евреев в Мстиславле началось в период установления царским правительством полосы оседлости, за пределы которой евреям выходить запрещалось. Евреи могли быть свободные, принявшие православную веру. Мстиславль стал более привлекательным для евреев: появились возможности для развития духовности, культуры, образования и широкой торговли.

Белорусы и евреи всегда мирно сосуществовали. На улице Шамовской, где был наш дом, еврейские дома стояли через один, а то и подряд. Жизнь бурлила. С утра начиналась перекличка хозяек и кукареканье петухов разными голосами, кудахтанье кур, пастух своим рожком зазывал выгнать коров. В настоящее время такого не увидишь: город чистый, всё убрано, подстрижено, тишина, не часто встретишь людей, беседующих.

Белоруссия – небольшая республика. Всего десять миллионов населения, и больше всего евреев жило именно там. Об этом можно судить хотя бы потому, что фашистами было расстреляно 800 ооо евреев, – больше, чем где-либо.

60-летие освобождения Белоруссии от фашистов, г. Минск

В 2004 году в Белоруссии был праздник. Белоруссия отмечала 60 лет освобождения от фашистов. Нас, бывших узников из ассоциации в Москве, пригласили в Белоруссию на праздник. В Минске нас разместили в гостинице «Беларусь», откуда мы наблюдали за парадом. Видели даже президента Лукашенко с маленьким сыном, одетых в форму.

Парад прошёл торжественно. Вся Белоруссия ликовала. На улице была хорошая погода, народ гулял и пел песни. Я был частью всего этого.

На следующий день была организована поездка на место расположения еврейско-партизанского отряда, с нами была киностудия «Беларусь-фильм».

По пути мы возлагали венки к памятникам расстрелянным фашистами. В лесу нас встретил местный председатель колхоза и агроном. Там же мы увидели памятник погибшим шести партизанам. Немцы отступали и в лесу неожиданно напоролись на партизан. Завязался бой, при этом погибло шесть человек партизан. Памятник был хорошо ухожен местными жителями. У памятника мы организовали митинг, на котором выступали бывшие партизаны еврейского отряда.

Они нам рассказывали, что в партизанский отряд удалось бежать многим евреям. Там был организован весь быт: парикмахерские, медицинское обслуживание и другое. Эту группу евреев охраняли партизаны отдельные. Другая группа партизан занималась доставкой продовольствия, были партизаны, которые выполняли боевые задания. Командир отряда был Зуев.

Председатель колхоза и агроном устроили нам привал партизанский: наловили в Березине рыбы, сварили уху, расстелили брезент, на котором было много разной еды. Стоял агроном у котла с ухой, всем наливал самогон и давал кружку ухи. Началось оживление, стали выступать, вспоминать – и так почти до вечера.

С нами был узник Освенцима, ему было 82 года, его «Беларусь-фильм» снимала, и нас тоже засняла. Он рассказывал, как ему удалось спастись. Было это так: их повели в газовую камеру, она оказалась неисправной, отобрали шесть человек и повели работать в лесу, и там им удалось разбежаться. И долго он бродил, пока не освободили наши войска.

Потом, уже в Минске, устроили приём нашей делегации. Был накрыт большой стол, обменялись впечатлениями, на железнодорожном вокзале нас проводили, мы сели на поезд и уехали в Москву.

Памятник

Прошло более 70 лет, а на месте расстрела евреев надмогильный памятник от города так и не установлен. А ведь они трудились вместе со всеми на благо и развитие города Мстиславля. Всё заброшено, покрылось дёрном, а когда были убраны плиты, то вообще было всё обезличено, и кроме меня никто уже не знает место могилы.

Я неоднократно обращался к властям города с просьбой поставить памятник, и всегда заканчивалось обещаниями.

И просил хотя бы на надмогильной плите указать, кто эти жертвы, но и это не было сделано.

Шли годы, и я понял, что надо последний раз попытаться добиться установки памятника. Когда были убраны плиты, я решил, что откладывать больше нельзя. Агрессивно настроившись, обратился к председателю райисполкома. На месте оказался новый человек, меня выслушал и тут же присутствующему архитектору города сказал: «Поехали на место». На месте я всё показал, и председатель райисполкома всё осмотрел, тут же распорядился, обращаясь к архитектору: «Установить памятник». Архитектор ответил: «Памятник будет установлен з июля 2016 года» и добавил: «Будем открывать вместе, в день праздника освобождения белорусов от фашистов». Фашисты не только евреев расстреливали, но и других, и по всему холму разбросан ряд памятников. Председатель райисполкома, окинув взглядом, сказал архитектору: «Завязать все памятники в один комплекс».

Итак, вопрос установки памятника, казалось бы, решён, воодушевлённые, мы вернулись в Москву. Через некоторое время решили поинтересоваться, как идут дела по установке памятника, и тот же архитектор, торжественно заявивший, что будем вместе открывать, заявил, что памятник установлен не будет. И прислали письмо, в котором подтверждается, что памятник не будет установлен.

Тогда мы решили выехать на место и начали требовать выполнения решения председателя райисполкома. Это было начало октября. Надо отдать должное: для памятника нашли камень, выделили технику и рабочих. Всё было нами оплачено, работы были завершены 14 октября, а 15 октября 2016 года, в день памяти, был открыт памятник. На открытии присутствовали только работники музея, хотя приглашались председатель райисполкома, архитектор и другие.

Памятник открыт 15 октября 2016 г.

И уже много сделано: посажены молодые деревья, выложены дорожки плиткой… Считаю, что решение установить памятник на месте расстрела евреев дало толчок к созданию мемориального комплекса, который войдёт в маршрут многочисленных экскурсий, которые проходят в Мстиславле.