Цитаты из книги «Чтец», страница 7

Я не чувствовал облегчения, как это бывает, когда, принимая решение, трусишь, так как боишься последствий, зато потом радуешься, что решение исполнил и ничего страшного не произошло.

Гарантией того, что написанная версия правильна, является то, что я написал ее, а другие версии — нет. Написанная версия хотела быть написанной, множество других этого не хотело.

Почему, когда мы оглядываемся назад, то вдруг то, что некогда было прекрасным, утрачивает свою силу из-за того, что скрывало тогда ужасную правду?

...пробуждение от кошмара не обязательно приносит облегчение. Как раз-таки оно может по-настоящему заставить тебя осознать, какая жуть тебе приснилась, быть может, даже то, с какой ужасной правдой ты столкнулся во сне.

Иногда я думал, что споры о национал-социализме были не столько причиной, сколько выражением конфликта поколений, который, собственно, и служил движущей силой студенческих волнений. Все возлагаемые на детей родительские надежды, от которых должно освободиться каждое следующее поколение, были похоронены хотя бы потому, что сами родители обнаружили свою полную несостоятельность во времена Третьего рейха и сразу после. Да и каким авторитетом у собственных детей могли пользоваться те, кто либо совершал преступления во времена нацизма, либо был их молчаливым, не протестующим свидетелем, либо терпимо относился к преступникам после 1945 года. С другой стороны, проблема нацистского прошлого волновала и тех детей, которые не могли или не хотели в чем-либо упрекать своих родителей. Для них нацистское прошлое было действительно проблемой, а не просто выражением конфликта поколений.

Я был поражен, сколько классической литературы может быть прочитано так, будто все было написано сегодня, а тому, кто не знает истории, события прежних времен и вовсе могут показаться событиями нынешними, только происходящими где-то в иных странах.

Стихи Гёте похожи на маленькие картины в красивых рамках.

— Помнишь, будучи еще маленьким, ты сильно возмущался, когда мама решала за тебя, что для тебя хорошо, а что плохо? Даже с детьми это целая проблема. Философская проблема, хотя философия не занимается детьми. Она уступила их педагогике, что не пошло на пользу детям. Философия забыла о детях, — он улыбнулся мне, — навсегда забыла, а не только на время, как это случалось со мной по отношению к вам.— Но…— Что же касается взрослых, тут вообще ничем нельзя оправдать, когда кто-то решает за других, что для них хорошо или плохо.— Даже если потом выяснится, что это делалось для их же собственного блага?Он покачал головой:— Мы говорим не о благе, а о достоинстве и свободе личности. Ведь ты и маленьким хорошо понимал эту разницу. Мама всегда оказывалась права, но тебя это не утешало.Сегодня я люблю вспоминать этот разговор. Я было забыл о нем, но, когда отец умер, я стал искать в памяти воспоминания о каких-либо хороших событиях, связанных с ним, о наших беседах. Вспомнив этот разговор, я с удивлением и радостью начал вдумываться, вслушиваться в его содержание. В тот раз отцовская смесь из абстракции и наглядных примеров озадачила меня. Но потом до меня дошел смысл сказанного, который заключался в том, что я не должен был обращаться к судье, даже не имел на это права, отчего я почувствовал облегчение.Отец внимательно посмотрел на меня.— Нравится тебе такая философия?— Ну, в общем-то, я не знал, следует ли что-либо предпринимать в такой ситуации, которую я описал; меня беспокоила необходимость действовать, а если выходит, что вмешиваться нельзя, то совесть… то на душе…Я не мог подобрать подходящего слова. Чистая совесть? На душе спокойнее? Легче? Слову «легче» не хватало чувства моральной ответственности. В словах «чистая совесть» была эта моральная ответственность, но я не мог говорить о чистой совести.— На душе легче? — подсказал отец.Я кивнул и одновременно пожал плечами.— Нет, у твоей проблемы нет легкого решения. Конечно, надо действовать, если описанная тобой ситуация предполагает вытекающую из обстоятельств или принятую на себя ответственность. Если знаешь, что для другого человека есть благо, а он не видит этого, надо попытаться открыть ему глаза. Последнее слово должно остаться за ним, но надо с ним говорить, с ним самим, а не за его спиной с кем-то другим.

Мне пришлось читать книгу на английском, что было для меня тогда непривычным и утомительным делом. И как это всегда бывает с иностранным языком, который ты плохо знаешь и с которым пытаешься бороться, он создавал особенное сочетание отстраненности и близости. Ты проработал книгу от корки до корки и все же не усвоил ее. Она остается такой же чужой, как остается чужим язык, на котором она написана.

Порой мне казалось, что мы, его семья, были для него чем-то вроде

домашних животных. Собака, с которой выходишь погулять, и кошка, с которой

играешь, а также кошка, которая сворачивается у тебя на коленях в клубок и

мурлычет под твои поглаживания, -- кому-то все это очень по душе, кому-то

это в определенной степени даже нужно, однако покупка корма, чистка ящика с

песком и походы к ветеринару, собственно говоря, в тягость не одному

любителю животных. Ведь жизнь идет по другой колее. Мне очень хотелось,

чтобы мы, его семья, были его жизнью. Иногда я хотел, чтобы и мой

брат-придира и моя дерзкая младшая сестра были другими. Но в тот вечер они

вдруг все стали мне ужасно близкими. Младшая сестра. Нелегко, наверное, было

быть самой младшей в семье, в которой четверо детей, и, наверное, она не

могла завоевать своих позиций без некоторой дерзости. Старший брат. Мы жили

с ним в одной комнате, что наверняка мучало его больше, чем меня, и, кроме

того, с момента начала моей болезни ему пришлось совсем уйти из нашей

комнаты и спать на диване в гостиной. Как ему было после этого не

придираться? Мой отец. Почему это мы, его дети, должны были быть его жизнью?

Мы росли, взрослели и недалек был тот день, когда мы окончательно уйдем из

родного дома.

У меня тогда было такое чувство, будто мы в последний раз сидим сообща

за круглым столом под медной пятисвечной люстрой, будто мы в последний раз

едим из старых тарелок с зелеными хвостиками узора по краям, будто мы в

последний раз говорим друг с другом так близко. В моей душе было ощущение

какого-то прощания. Я еще никуда не ушел, но меня уже здесь не было. Я

тосковал по матери и отцу и брату с сестрами, и одновременно по той женщине.

Отец посмотрел на меня.

-- Значит, ты говоришь, что идешь завтра в школу, да?

-- Да.

Выходит, он заметил, что мои слова относились в первую очередь к нему,

а не к матери, и что я не сказал, что подумываю, не пойти ли мне снова в

школу.

Он кивнул.

-- Что ж, иди. Если будет тяжело, опять останешься дома.

Я был рад. И вместе с тем у меня было такое чувство, будто сейчас наше

прощание состоялось.