Читать книгу: «Вьючный мул»

Птица

Я не овца, овчарка или волк.

Цепляться заурядными цитатами занудных форм.

Очерняя себе подобных, дробных на трое,

Неразличимых при выборе моральных норм.

Мы все как один похожи на наших творцов,

Как на подбор, нет таких как не я, хоть и прикрывают маской лицо.

Ведь стыдно признать, что со всеми лезешь в загон.

Мы все верим в добро и ждём лучшего.

Все тут будто Христа отпрыски.

Борьба со злом у нас – геройство,

Таких полно, они лишь ждут команды фас,

Но их геройство – ради награды, наигранный фарс.

Мы злы от зависти. Нам надо пол оборота, чтоб изменить совести.

И нужен сон совы и стих, для обратной реинкарнации.

Предать догмы недолго,

А признаться, что живёшь по указке – неловко.

Я не овца, овчарка или волк.

Мне нет времени для приземлённых хлопот.

Я ворон, что не один пока надо.

Ворон, которому нет дела, куда спешат толпы.

Птица, способная работать на благо.

Олицетворяющие зло – вороны!

Честь или искусство

Затишье перед бурей,

Предвещает запах пороха и страх перед пулей.

Всё нормализовалось, но

Пронумеровалось до следующей нежеланной,

Минуты когнитивной загрузки.

А быть может в шкаф скелетов отгрузки.

Вновь псевдоинтеллектуальные погрузки в Титаник,

Что потонет об правды айсберг.

А капитан уходит вместе с кораблём.

В такое время рассуждения только об одном.

Быть капитаном, одного из мёртвых кораблей?

Иль музыкантом, что выполняет долг до конца своих дней?

Натянут на них один саванн, но кто-то допустил смерть судна,

А кто-то провожал обречённых, музыкой до дна.

Но чья же тут вина?

Отстаивать свои погоны или исполнять всем известные ноты?

Правда внизу, как у айсберга, всё красивое вверху.

Тот, кто носит ответственность Капитана

И тот, кто сидит у клавиш фортепьяно.

Одинаково виновны, на суде у Посейдона.

Крысиный король

Мы живём по плану?

У меня руки в слезах собственных надежд,

И умерших при рождении идей

Кишка тонка, стрелять по трупу.

Мысли, как некрофаги,

Их цель поедать, разлагая тело.

У меня по Пелевину, все данные поэта,

А в обществе, все черты психопата.

Я открываю свои мысли, как старый гроб

Там черви доедают остатки черепа.

Я сам себе врач и мой диагноз

Артериальный сноб.

Сквозь глазницу, вереницей.

Один за одним за разума границу.

С языка к вам в уши, лезет узел хвостов

Путая ваши мысли, окутывая всё розовым бельмом.

Чернокнижник

Многие страницы пылью наполнены,

Их сотни миллионов и все мертвые.

Сидя среди трупов, трудов миллионов,

Он пытается понять, каждое слово молвив.

На строках мелькают кадры,

Будто склянки ядов.

На глазах каждый третий умирает. Но как прежде не пугает

Ведь он близко, знает смерть.

Он знает, что там будет,

У него в руках людские жизнь и быт.

Он день и ночь их изучает,

Очень стар, но помнит каждой конец, начало.

Уж сколько лет не спит читает,

Он так бледен, но о будущем мечтает.

Остальным всем кажется он слишком беден,

Но он богат и лишь от одного страдает.

Всегда есть кто выше и хитрее,

Речь и знания не имеют роли,

Им нужны лишь те – у кого нет воли.

Но хоронят всех одинаково не ощущая боли.

И он последний из тех людей, кто что-то знает.

Таких не уважают и очень быстро забывают.

Ему не одиноко, у него есть мёртвые товарищи.

Он с ними не расстанется, даже умеряющий.

И вот, когда последнюю букву прочитает

В библиотеке среди миллионов глаз он умирает.

Его хоронят туда, где ждут товарищи,

А снизу мы умрём толпой не понимающей.

Единение степи

Днём смешно, а к вечеру тоскливо.

Одиночество преследует, куда бы не заносило.

«Хорошо там, где нас нет».

И хорошо мне, где нет всех.

Ты и не жалуешься и никакого притворства.

Добровольно держишься подальше.

Но в чём проблема такого поведения?

Я слышал тут причастна генеалогия.

Никто не стоит жалости.

Социум – учебник наших слабостей.

Скитания по пустыням в поисках степи,

Перекати полем в ожидании тишины.

Тут хоть всё поле перекати, но нет звенящей пустоты,

Будто во сне тут нет визуальной нищеты.

Одиночество прагматично, всегда почти.

А кому нужна суета, тот расписался в незнании себя.

Преемственность

Спокойствия ноль тут.

За окном светло до рвоты,

Мне бы дождя, и сыпьте больше града,

Чтоб под грудой льда, время вертать назад.

Спросить из сотни одного, выслушав в который раз его.

А пока мне награда, в миру их утрата.

А жизнь мишень и промах из нас одного,

Махая шинелью, ведёт к смерти того.

Но нам не выбирать эпоху,

Мы лишь со временем движемся впору,

Не замечая в стороне, что было в старине.

Осознавая позже, временную оплошность.

Время

Я ненавижу время и то, как оно идёт.

Оно извечно куда-то спешит, скоротечно,

Как детский крестовый поход.

Я его раньше носил в решете,

А ныне тут пусто и лишь сейчас осознаю всю суть

Знаков, историй, значений.

Оно ушло, оставив лишь моменты.

Я так быть хотел таким как все,

Но мало одного желания из вне.

И не хватает сил тебе.

Не утешайся зря, тебя не ждёт успех.

Ты уйдёшь, как и все, кто жил до тебя. Голос шепчет – к земле.

Ты можешь жить, как «волк с Уолл стрит»,

Но на деле ты, как и сотня остальных лишь космополит.

Ты можешь собирать окурки, чтоб согреть руки

Веря, что тебя одарят трансгуманисты, за твои заслуги.

Не важно, где и как, ведь это факт.

Смерть идёт и тебе не пропустить этот акт.

И чем больше думать, тем скорей она прибудет.

Я не даю надежду. Я лишь говорю о неизбежном.

И чем больше я скажу,

Тем дольше ты в гробу!

Но не верьте всем, не верьте мне.

Тут каждый сам и каждый враг!

Не отрицай, ты постоянно рад, утешая себя

Словами: «снова не я».

Страна номер два

Заканчивай парадигму, ты хочешь домой.

По тебе видно, хоть и скрываешь с виду.

Ты же тут не свой и не родной,

Скрываешь, но пишешь, вернёшься знакомой тропой.

Туда, где в звенящей тишине, луна.

Где горящими власами ждёт, дева тебя

Ведь, где бы ты ни был, каждый год.

С пелёнок, в неё влюбляешься вновь.

Ты боролся с этим всегда,

Но бросить бездействуя – равно нищета.

Ностальгия на двоих одна,

Но в детство не вернёт, родная страна номер два.

Правды

Ты строишь империю у стен чужого замка.

Чего ждёшь, поедая падаль?

Броуки обречены, ждать поодаль, чужого счастья,

Со стола тащив, объедками питаясь!

Инфоцыганщина, заваренная на пропаганде.

Если умеешь думать, трудно верить правде.

Со всех сторон, мутную истину,

Пихают купленные статистики.

Все хотят тайны мироздания,

Но нет правды в мире зданий,

Пока разворованный по замкам,

Регулируется – инфопоток знаний.

Это жажда правды, но кто свечи даст нам?

Они боятся и соврут наспех, нас подняв на смех.

Сложно верить людям, служащим прислугой,

В замке полном слухов.

Гнилой менталитет

К тебе постоянные вопросы, зачем и для чего?

Когда каждый считает долгом, указать каким ты быть должен.

И когда тебя не понимают, осуждая благодарят Бога, что не такой.

Нас учили всех ненавидеть врага, и что встанем

Мы все друг за друга, но нам не сказали, что все мы чужие тут.

И встанем, как Пакистанцы за Индию.

Почему я должен жить как вы?

Почему я не могу испытывать жалости?

Не потому ли что у вас менталитет, общества гнилой стороны?

Арестантских устоев и консерваторов.

Испорченных пролетариатом отсталой страны.

Вы увязли в законах усопшей истории!

Из-за вас нам и приходится, стыдиться своих способностей.

Печальный мул

Я сливаюсь с толпой, чтоб не казаться странным.

Но с ними в ногу жить, скучно и мало.

Всегда есть мнение на твой счёт.

Какое? Непонятно.

Стыд за высказывание мыслей своих?

Будет Вечно! Это точно.

Чего теперь стыдиться?

Комплексы себя? Идти значит есть куда.

Мне скажут: мул, какой-то печальный.

А человек не читает стих, если ничем не опечален.

Я не пишу, когда счастлив.

Лишь на грани страха и мыслей.

Иммунитет к своей мысли

Это молниеносный гуманизм.

Но потеряй себя и тебя поглотит

Повсеместный цинизм.

Саспенс

Мы все в белом, а значит ангелы, а значит трупы.

Тик-так, тикает над теменем. Горбишься от времени,

Стонем от болезни мы.

В светлой темноте как вороны.

Не думай о плохом, не верь в хорошее.

Не войны мы, но с детства слышим, как зовут нас рвы.

Вспомни, что было, если добрался бы.

Медийное гражданство, воспитание на жалости.

Тик-так, потолок, стрелка на стене, темно.

Свет с щелей, ты бликами покрыт.

Жизнь не путь, она из точки «А» в финал.

Смерть это три слова и забытая плита.

Жить, синоним слова – умирать,

Мы медленно живём, ещё быстрее умираем.

Цени момент. Ты умираешь так, лишь раз.

Цените смерть! Пока её на горизонте нет.

«Литераторы»

Романтизм и реализм, проза и стихи.

В России фанатизм – не боясь позора писать узоры.

Люблю литературу, люблю её историю, но не современников,

Что пишут так, будто ветеранов жанра насилуют.

Грустно и только.

Тут не нужна смазливая фотка.

Тут цениться богемная этика.

Литература сама по себе эклектика.

И не гордись «Евангелий от Александра»

Клепай доносы, но не лезь в священное писание.

Сжигаешь книги, вспомни Гейне Генриха.

Читатели не смогут вечно жертвовать.

Ваше взаимное облизывание друг друга, конечно мило.

Поставь пять звёзд и не пиши больше сюда.

Для приличия, предложи хоть прочитать.

Научитесь уважать хотя бы своё, творчество.

Суть писателя,

Он не боится ни цензуры, ни читателя.

Вы изменяете сюжет, чтоб угодить кому до вас нет дела.

Вы ж патриоты все, вот и не стоит отуплять людей.

У вас содержание, над личностью.

Можно смотреть, но не трогать серебряный гроб.

В России каждый пятый литератор,

Сюда бы Штази, тут половине выйти надо.

Подкорка

Ты говоришь я смешной и вечно одинок.

Но есть у каждого свой мир, где они, совсем одни.

Ответь, как часто ты, посещаешь мысли свои?

На моём то, давно затёрты амбарные замки.

Я один, но с чего ты взял, что одинок?

Во внешнем мере, много знакомых лиц мне.

Как не крути, я не бываю один,

Ведь отпирая замки, меня встречает лира.

Всё полезно, в меру.

От того, периодически тошнит тактильность,

Но одиночество, будто тина.

Потому не открывай двери, откуда не сможешь выйти.

В какой-то миг, я пропадаю с вида.

Видать немного заблудился в мыслях,

Возвращаясь, хожу с «грустной миной».

Это этап выхода, из идейного мира.

И каким бы ты не был, близким,

У тебя нет отмычки,

Если не в списке тех ты,

С кем моё отражение обсуждает вечные темы.

Колбочки

Я лиценциат, режу будто в Аушвице – врач.

В руках ланцет и слово врач, похоже: на палач и врать.

Работаю от первой крови, до последнего рывка,

Чтоб мёртвые глаза увидели лицо хирурга.

Я видел смерть и разложение,

Но не встречал твоей болезни.

Смесь стимпанка и библейские сказания.

Разбитое стекло из не понятных мне метафор.

Под осколками, предательства знакомых,

Какие-то крупицы близких или приближённых.

Ей бы испугаться и проще проводить досуг!

Всё запачкано, зелёным апейроном.

Она лежит нагая, медная, вперемешку с мрамором.

Измазанная красками, плохих художников.

Не смыть их долгими навзрыд,

Ван-Гога гвалтом, слуха не лишить.

И лишь одна, под монолитной кучей льда,

Из миллиона вдребезги стекла, выглядывает,

Хрупкость не тая, хрустально-глянцевая колбочка,

Вся в трещинах, она умереть готова.

Колбочки не для забот, их на всех не хватит.

Изъяв стекло, и раны залатав на мраморе.

Теперь все новые.

А, что таит надрез на мне, ей не узнать уже.

Раны ночи

Жёлтое бельмо луны, сквозь много лет, снова глядит.

Постой не уходи. Пока темно, меня не видно.

Я вновь один, останься.

У нас же получалось раньше.

Ты наблюдала за мной, где бы я не был.

Каждую ночь, ты ждала от меня знакомых слов.

Ты, много лет ждала жалобы.

Я вернулся, но остался в компании лживых снов.

Я был в наше время, на нашем месте.

На встречу к тебе, за мили, за вёрсты.

Ты накрылась пледом и плакала,

Будто забыла, как было когда-то, там.

За годы пропали твои горящие раны.

Ты ведь остерегала, десять лет назад.

Бледно наблюдала, как в самокопании страдаю.

Спустя время, ушли мои повсеместные планы.

Кто бы мог подумать, в одиночестве компании нехватка.

Откровенные мысли видит лишь твоя сетчатка,

Подмигивая холодным бельмом.

Блюститель правды, слышала всё, что я держал в тайне.

Профессиональная незначительность

Сейчас будет трудная сцена, встань отдышись!

Камера мотор! Не подчинение и смех за спиной.

Ты для них Бог ты их создатель.

Нет, ты вечного режима диктатор!

Лиши их жизни, но кровь не скроет, сотня метафор.

Впереди лишь нескончаемая бездна.

На конечностях едва заметная подвязка.

Больное мышление без верха и без дна.

В одной руке карта, вторую дёргает цензура.

У ног отвесный холм,

Лишь шаг, и ты нарушитель общепринятых догм.

Над головой эшафот, под тобой исписанный стол.

Твоё создание кричит, его жалко.

Сознание трещит, но не давай ему волю.

Оно поглотит тебя сходу, как проглотило уже сотню.

Ему после конца, ещё предстоит плавать сольно.

Но ты зови себя творцом в руках толпы,

Хоть руки твои, в твоего создания крови.

Улыбайся и помни, как завещал нам Брюсов:

Поклоняйся искусству.

Крестики

Вера в себя, как нож из раны,

А не ложь во благо, участь афоризмов,

Из без пред посыльных аффирмаций.

Последний текст под скрипичный саспенс.

Напевая диссонансную неясность,

Накрывшую собой, историческую матчасть.

Высоко пианинным шагом.

Сравнивая пешки с дамкой,

Тут мало двухцветных шахмат.

Вновь выбор, винной карты.

Интересно, что выберут бонзы, в этом ресторане?

Но, если сплясать они дадут на чай вам.

Что делает зарплата с нищими.

Вшиты в земляное полотно, как заплатка с нитками.

Портные беспартийными, вышивают крестиком.

Медный посёлок

Почти десять лет в отчей стране.

И вот скоро юбилей,

Но мне неуютно, тут я сам не свой.

Как и каждый второй мне не свой и не родной.

Я чужой здесь. И да я, возможно, хочу полюбить,

Но оглянусь и вижу дорогу и какой-то извилистый путь.

Мне нужно идти дальше, но где мой дом?

Я камикадзе, мне уже не сесть в аэродром.

Но какая-то неясная сила тянет домой за двести миль.

Когда человек перестанет разорять природу,

Что станет с местом, где пошло моё время отроду?

Вроде уехал из выгребной ямы, но мне пусто как-то.

Там вид хуже безглавых индейцев, Гибсона.

Это мои джунгли, я там лапа ягуара.

В каждом лице я не вижу друга,

Они лишь этап моего исторического круга.

Я найду каждого из ста,

Но они так и не покинут своего поста.

Быть может я единственный,

Кто любит убогий, но всё же родной рудимент.

Где родился, там и пригодился!

Вот чего выходец оттуда боится!

Макулатура

Я совру если надо.

Буду молчать если, мне не по нраву.

Меня не завлекают купюры, в них нет смысла,

Если я в деле не вижу мысли.

Мы все зависим от брахманов с разноцветной Сатаной на шеях.

Куда не сунься, нас шудры учат искусству.

Мы все плебсы шейхов, а не Плутархи.

Какая пурушартха? Мы шестерёнки в машине плутократов!

И арматора не может быть у бумажек.

Кто у руля? Не важно,

Ведь под гнётом жажды ты сгниваешь дважды,

Но откажись, и ты никчёмно прожил жизнь.

И что-то нет жалоб. Видать владельцев шара

Устраивает вокруг их творения шармы.

И мы станем дальше воевать и грабить,

Ведь забыли, для чего их стали печатать.

Последние из землян

Мы же поколение депрессий, грязи

Среди зашарпанных панелек и опустелых деревень.

Всё, что сейчас есть у нас ужасно и мерзко.

Но попробуй хоть что-то отобрать.

Мы будем долго обидчика резать.

Поколение потомков безнадёжных.

С виду добрых, внутри параноидально голодных.

У них не было красивой жизни.

Они строили с нуля, всё чем мы питаемся.

Старики ссорятся, война, а нам расхлёбывать.

Поколению потребления, что создали деды.

Мы последнее поколение, увы.

Но ты жри что дают, не возмущайся.

Молчаливые восемьдесят лет спустя, возвращаются.

На нас возлагают трудный мир, но мы помолчим.

Ещё десять лет и мы проверим.

Богема

Неизвестная старость на радость ребёнка.

Квартира нищего поэта вместо семейной жизни.

Ночь в рюмочной, против утра на работе.

Сомнительные девушки в неизвестной постели.

Синдром Есенина?

Уж лучше так, чем непонятная стабильность везде.

Работать, чтоб жить в старости в тепле.

Зачем мне думать об этом, у меня бабочки в голове.

Мне хоть будет что рассказать,

А не причитать, как было трудно стареть

В этом и разница в нас,

Стабильность в старости, или богема сейчас.

Не важен возраст, если ты хоронишь мечты.

В чём твоя суть, если ты такой же как все?

Можешь звать меня мечтательным дурачком,

Но что ты покажешь внукам потом?

Сидя в английском кресле,

Жалея, что прожил на месте, прикрываясь долгом

Общество не принимает? А, что брать с зевак.

С моста прыгнуть успеешь всегда,

Но кто жил по правилам, держаться на плаву не сумеет.

Бог не волшебник, он не отчитывается.

Не его вина, что прожил ты зря.

Покажется, что я делаю бренд из своей головы,

А на деле я просто не могу говорить.

Я хотел быть нужным и быть на устах.

Ты так боишься, что посрамишь себя.

Но зачем, если нас обоих закопают и забудут в кустах.

Имена

На улице людей полно,

Я смотрю сквозь своё серое окно,

Всё озолотило жёлтым заревом выжженной земли,

А небо затянуло седое полотно.

Кошу под серебряных, пишу, как чёрный.

Уметь бы говорить, как белый в чёрном.

Но кричу буквами, как в чёрно-белом,

И так устал от всего мира, как в зелёной миле!

Такой же зелёный, как старые портреты.

Синестезия желтит не как у остальных.

Цвет рябит, значит моё доверие скрипит.

Не говори мне имён, я вижу всё через неон.

Я за глаза вижу себя зелёным,

Немного теряю контроль и в зеркале темнота,

Чёрный силуэт тычет пальцем в старину,

Глядя белым зрачком, стирая её синеву.

Вьючный мул

Был в детстве день,

Сказали мне: «читай, чтоб речь иметь».

И я заболел, и поедал из шкафа всех.

В какой-то миг поняв, что быть хочу среди них.

Альтернатива – рутиной скрипит.

И стал писать, пока стало не хватать стола.

Во мне есть всё, от Лондона до По.

Помесь солипсизма с самозванцем за спиной.

Чтоб умереть и знать, что жил не зря.

Хоть даже помнить будет один из ста.

Творить, чтоб излечить от самореализации себя.

Пусть запретят, но в одну реку, дважды нельзя.

Автор живёт от пера до издания,

Человек от мечты до разочарования.

Я поочерёдно дотла сжигаю мосты,

Дабы не вернуться назад, заметаю следы.

На полпути, мысли – куда ты влез?

Но чем больше слов, тем дальше в лес.

В начале страшно всем, в конце жалко всех.

Да, схемы нет, я наобум.

Буду здесь даже, когда сменит трагедия!

Ведь граната без чеки – литература.

Расслабься, и растёкся.

Я отправляюсь путь и уже запрягаю мула.