Читать книгу: «Стульчик»

Стул был детский. Пластиковый, жёлтый, с одной царапиной на спинке — будто кто-то провёл гвоздём по солнцу.

Я помню его отчётливее всего остального. Помню, как Алинка — ей тогда не было и трёх — тащила его по линолеуму, упираясь пятками в пол. Линолеум скрипел. Она пыхтела. Никто не пришёл на помощь, потому что взрослые в этот момент занимались тем, чем взрослые занимаются в девяноста процентах случаев, — говорили, не слыша друг друга.

Вернее, говорил один. Второй молчал, прижавшись спиной к стене.

---

Это случилось в марте — но думать об этом я начал позже, когда пятьдесят лет всё-таки случились, зубы потребовали лечения, жена оказалась права насчёт давления, и стало окончательно понятно, что брат мой Ринат, которому сорок восемь, последние полгода не берёт трубку.

Ринат — не брат по крови, если быть точным. «Брат» — это советский термин, означавший человека, с которым ты рос в одном дворе, ел из одной кастрюли и однажды, лет в четырнадцать, полез вместе с ним на дерево за котёнком. Котёнка, кстати, спасти удалось, а штаны, к сожалению, нет.

Отец Рината — Фарид-абый — работал на моторном заводе мастером. Мой — инженером-строителем. Оба уже давно там, где нет ни заводов, ни строек, одна тишина. Мы остались.

Я думал: полгода — это много. Полгода — это уже не обида, это уже позиция.

Позиция у Рината появилась после того, как я сказал ему кое-что про его сына.

---

Дамир — сын Рината. Четырнадцать лет. Высокий, молчаливый, с такими глазами, которые смотрят в тебя и одновременно мимо — не из дерзости, а из привычки: дерзость надо тренировать, а он не тренировал. Он вообще мало что тренировал. Учился посредственно, читал мало, из дома выходил неохотно. Я не осуждаю — я и сам в четырнадцать был не подарок, но у меня хотя бы были веские причины: мы жили в пятиэтажке на Айской, и причины были буквально везде.

У Дамира причин не было. У него было всё.

Вот это Ринат и не мог ему простить.

Я приехал к ним, когда снег ещё лежал, такой грязный уфимский мартовский снег — приехал по делу, остался обедать, и в процессе обеда стал свидетелем того, что деликатно называют «воспитательной беседой».

Ринат стоял. Дамир — у стены. Между ними — три метра линолеума и всё, что накопилось за четырнадцать лет.

Ринат говорил. Тихо, но так, что слышно было на кухне. Говорил про ответственность, про характер, про то, что жизнь не ждёт, что он в его годы уже подрабатывал, что его отец — и здесь пауза — его отец умел объяснить, что такое мужской разговор.

Дамир смотрел в пол.

Я жевал борщ и думал: вот оно, межпоколенческое. Вот трансляция. Фарид-абый когда-то так же стоял над Ринатом, Ринат стоит над Дамиром, и где-то в этой цепочке должен быть момент, когда кто-то садится.

Момент не наступал.

Потом появилась Алинка.

---

Она вышла из своей комнаты в жёлтой пижаме с уточками — видимо, проснулась раньше срока от дневного сна — и остановилась в дверях. Посмотрела на отца. Посмотрела на брата. Снова на отца.