Читать книгу: «Время шаманов»

Иллюстрации Владимира Пивня.

ПРОЛОГ

Я взошёл на ступень!

Айхай! Айхай!

Я достиг небесной страны

Шагарбата!

Я взошёл на самую верхушку тапты!

Шагарбата!

Я вознёсся до полной луны!

Шагарбата!

(заклинание-восхождение сибирских шаманов)

Мирча Элиаде. Шаманизм

Есть место, куда не дойти обычным путём. Туда можно добраться лишь дорогой грезящего сознания, которое обожжено сиянием открывающейся вечности. Каждый, кто побывал там, никогда не вернётся полностью. Те, кто остались там – высушены пустотой безвременья, те, кто возвратились – кажутся призраками из иного бытия.

Говорят, что там, посреди всего несуществующего, лежит круг. В круге замкнуты воедино начало и конец, ибо всё лишь повторяется, не ведая того. Этот круг – есть дорога сама по себе. Дорога обещает путнику покой, но, всё, что кажется покоем – лишь дорога. Хочешь достигнуть покоя – встань на дорогу и помни, что никуда не дойдёшь.

Ещё говорят, что посередине круга кто-то замечал фигуру сидящего человека и многим он казался глубоким скорбящим стариком и улыбающимся ребёнком одновременно. Он сидит и дремлет в центре круга, но иногда, он берёт круг в левую руку и бьёт в него колотушкой, зажатой в правой руке, а круг поёт ему как шаманский бубен. Бубен поёт и рассказывает о тех путниках, которые странствовали по его краям в поисках ответа. Бубен поёт, а старик смеётся, – он знает, что ответа нет и что ответов много, а путников ещё больше. И в каждое своё пение бубен выбирает в круге времени одну из историй о странниках и развлекает ею старика.

Говорят, что старик слушает молча и улыбается, или смеётся, или лицо его становится скорбным, а в глазах отдыхает тихая печаль.

Ещё думают, что старик ведает всё без рассказов и стараний бубна, но кто его знает. Мало ли чего наговорят, затерявшиеся в круге бытия. Только замечена была кем-то на краю бубна огромная росомаха, которая лизала старику руки и рычала под пение бубна одну историю, выпавшую из-под крыла мудрого ворона в реку….

* * *

Осень в N-ске удалась как всегда, – и дождями, и грязью, и стаями голодного воронья. Лозунги и портреты висели красными, яркими заплатками на серых улицах, гордо поглядывая на плюхающих по лужам граждан. Среди этого цветового однообразия и усыпляющей одинаковости совершенно неожиданно и экзотически выглядела невысокая фигура пожилого человека, послушно семенящего за рослым милиционером. Эта необычность заставляла прохожих останавливаться и провожать взглядом, торопящегося не отстать дедка, а некоторых даже приоткрывать рот от удивления, в то время как, мальчишки не стесняясь, бежали за ним стайкой, показывали пальцами и громко обсуждали. А удивиться было чему!

Старичок, прежде всего, одет был совершенно не по-нашенски. Тёплый азиатский халат тёмно-синего цвета, похожий на долгий до пят кафтан, выцветший от старости, ещё хранил на себе едва различимые контуры золотистой вышивки из диковинных зверей и птиц. Особенно на спине явно угадывались очертания скачущего во весь опор коня. Когда дедок приостанавливался, чтобы перекинуть с плеча на плечо свой чёрный мешок, конь двигался со складками халата и, казалось, начинал бег, что вызвало восторг увязавшихся мальчишек. В свободной руке путник нёс две деревянные палки длиной в свой рост. Палки напоминали детских деревянных коняшек-скакалок, чтоб в будёновцы играть. Они начинались конскими резными головами, а заканчивались почти настоящими хвостами, накрепко привязанными к концу палок кожаными шнурами. Маленькие колокольчики на палках, размещённые по всей длине, весело звенели, собирая всеобщее внимание. Надо заметить, что некоторые глухие перезвоны и стуки доносились иногда и из мешка, но, что там хранил приезжий азиат, оставалось для всех загадкой. А вот голову незнакомца венчала обычная тёплая солдатская ушанка.

Дедок хитро поглядывал на зрителей раскосыми глазами-щелочками, которые очень оживляли его спокойное совершенно круглое, как полная луна лицо с вдавленным носом-пятачком. Усики и бородка были столь жидкие и бесцветно-незаметные от седины, что могли вызвать только иронию или сочувствие настоящих почитателей доброй русской бороды.

На милиционера, лейтенанта Пятакова, никто особенно не смотрел, – его, Гришку, все и так в этом районе N-ска хорошо знали. Вопрос был в другом: «Куда ж Гришка-милиционер ведёт этого жителя Востока и будут ли ещё поступать подобные экземпляры в город?»

Гришка на зевак не праздновал. Он точно знал – кого и куда сопровождает. Товарищ майор Зыбин чётко поставил задачу: «Вот, Григорий, прислали к нам на выселение народного музыканта из сибирской тайги. Вроде он ещё у них и шаманом работал, попом то есть. Оказалось, что их, таких вот, слишком много в тайге развелось. Поэтому, принято решение, освободить трудовые массы Сибири от влияния тёмных религиозных сил. Музыкальные инструменты разрешили оставить. Там барабан на тазик похожий, погремушки какие-то, палки деревянные. Вот сменный головной убор, смотри, с рогами в железках. Тфу ты! Ну, вроде как народная одежда. Документы есть. Справка. Зовут: Бальжит Чолпоев. Веди его на улицу Соломенную, 2 к вдове Карасёвой на проживание. На питание он прикреплён к столовой завода «Красный Щит», пенсию на него оформили по-старости мизерную, я с директором завода поговорю, пусть кочегаром возьмут или сторожем. Всё! Веди!»

Анька Карасёва, вдова, как и многие в те послевоенные годы жила сама, растила сына Кольку десяти лет и, конечно, никаких постояльцев к себе не желала. Домик махонький, только сказать можно, что в три комнаты, а так, одна с фанерными перегородками.

Вдова строго посмотрела на молчащего деда.

– А если не возьму?

– Майор Зыбин приказал! – Громко для уверенности сказал Гришка.

– Я не милиционер, мне приказывать не надо. Что мне толку с нерусского этого? Лишний рот голодный.

– На работу определим. Наоборот кусок хлеба в дом принесёт. – Уверенно доложил лейтенант.

– Дед, ты по-русски-то хоть говоришь? – Обратилась Анька к старику.

– Мала-мала говорю. – На удивление всем ответил азиат.

– А делать что умеешь?

– Работа знаю. Дерево рубить, пилить. Еда варить. Белка стрелять. Могу. – Чётко доложил дедок.

– Звать его как? – Снова повернулась она к Пятакову.

– Бальжит Чолпоев.

– Да, Бальжит. – Подтвердил дед.

– Трудно. Будешь дед Боря. Понял?

– Ладна. Буду. – Без выделываний улыбнулся дед.

– Тогда иди за мной, дед Боря. – Уже мягче сказала Анька. – Можешь доложить майору, что поселил его у меня.

– До свидания! – Пятаков облегчённо вздохнул и поспешил в райотдел.

Дед Боря прижился у Карасёвых. Бодрый и сильный оказался не по годам. Рубил дрова, таскал воду, забор поправил, в полах в доме прогнившие доски заменил. Определили его на завод в сторожа, выяснилось, что стреляет метко. Зарплату всю подчистую Аньке отдавал, как родной. По-русски хорошо болтать научился.

Один раз только ему вдова пригрозила, что выгонит. Стала Анька замечать, в доме запах тяжёлый стоит, вонь, можно сказать. Сначала подумала, что крыса под полом сдохла или Колька какую дрянь затащил. Потом походила-походила, попринюхивалась и определила, что вонь эта, псиная, от деда Борьки идёт. И точно! Вспомнила, что за два месяца ни разу не видела чтобы он, как положено, нагрел воды и обмылся. Всё считала, что в баню ходит с мужиками с работы.

– В баню, дед Боря, в баню завтра пойдёшь! – Грозно выдала вдова. – Воняешь, сил моих нет!

– Нет, баня плохо, совсем плохо! Тунгус весна в баню ходить, на речка.

– Ты посмотри на него, – возмутилась Карасёва, – он весной в баню собрался! Я тебе дам весной! Завтра! А не пойдешь, выгоню! Будешь жить в милиции, в тюрьме!

– Нет милиция, нет тюрьма! – Засуетился дедок. – Баня хорошо, завтра баня иду!

С тех пор она строго проверяла его регулярные посещения городской бани.

В целом же, дед Боря был молчаливый, спокойный, ни с кем дружбы не водил, водку пил умеренно, только если сама на праздник наливала. Правда, любил иногда вполголоса свои таёжные песни повыть. Тоскливые такие, но не всегда. Бывало, глаза-щелочки раскроются и загорятся огоньками-чертиками как угольки, тогда песня выходила резкая, быстрая со вскрикиваниями, а сам приподнимется с табурета и начнёт в ладоши бить и ногами притопывать, закружится на месте, – сначала медленно нехотя, а потом быстрее, и уже не дед как-будто, а мужик молодой и на лицо пригожий. Песня воздух рвёт, тунгус как ветер кружит, – аж смотреть жутко, и Аньке самой хочется вскочить и скакать рядом в этом ритме диком, вдруг, встанет дед Борька как вкопанный весь дрожит, побелевший как снег и шепчет, шепчет слова непонятные, чужие. Потом сядет на место и смотрит на вдову, словно спрашивает: «Нравится мой танец?» Она и не рада, что глядела на такое, а с другой стороны, ну сплясал человек, нельзя что ли? Редко, правда, танцы эти случались, да и плохого от них никому не было.

Прошло два года. Колька подрастал смышлёным и работящим. Мать нарадоваться не могла, всё отца его погибшего вспоминала: «Ну, точно корень Карасёвский! Будет с Коленьки толк, будет!» С дедом Борей Коля особенно не дружил, но и ссор между ними никогда не было, каждый сам по себе.

Как-то в холодный октябрьский вечер сын вернулся мокрый насквозь. «С ребятами, мам, набегался у реки, ну, и упал в неё». А сам весь дрожит, губы синие, ноги подкашиваются. Анька его водкой растёрла, чая горячего выпить заставила, печь жарко растопила и в одеяла позаматывала, укладывая спать. Среди ночи Колька заметался в жару, забредил, ничего не понимает, никого не узнаёт.

Дед Боря не спал эту ночь, всё сидел возле Аньки и неотрывно на горящего Кольку смотрел, только губами шевелил еле-еле. Утром сына горячка не отпустила, казалось, ещё больше забрала.

– Дед, сиди возле Кольки, а я за доктором побегу! Вот холодный компресс прикладывай и пить дай, если в себя придёт. Понял?

Дед как-то удивительно пристально и внимательно посмотрел на Аньку и, ничего не ответив, пошёл в угол и вытащил из мешка свой барабан. Коля говорил, что он бубном называется. Странный это был инструмент: большой плоский овальной формы, на деревянную основу натянута кожа какого-то животного. На внешней стороне кожи по краям нарисовано синим и красным много маленьких человеческих фигурок, возле них птицы и звери. Посредине восемь двойных линий, как-то Коля пересчитывал. С обратной стороны бубна сделана была вертикальная ручка, чтобы его держать и деревянные поперечины, на которые навешано неисчислимое количество звенящего металла: колокольчики, фигурки зверей, погремушки, монетки и прочая мелочёвка.

Дед Борька взял в левую руку бубен, в правую короткую толстую кость-колотушку, подошёл к Колькиной кровати и, склонившись над ним, тихонько начал постукивать по натянутой коже инструмента. Потом широко расставил ноги, воздел глаза вверх, откинув назад голову, что-то крикнул по-своему и семь раз сильно ударил в бубен. Присел на постель у Колькиных ног, песню затянул заунывную.

Только тут Анька, смотревшая на выбрыки старика уставшими и непонимающими глазами, вдруг обнаружила, что Коленька приподнял веки и зашептал чуть слышно: «Пи-и-ть». Она бросилась к ведру, зачерпнула полный ковшик и встала у изголовья на колени, чтобы приподнять сыну голову и тихонько поднести воду к горящим губам.

– Нет! – Вдруг сказал дед и сунул свой палец в ковш, а потом стал водить им больному по губам. – Так! Так! – Настойчиво пояснил Аньке, как следует поить сына.

Она его сразу послушалась и стала чистой тряпочкой водить и выжимать воду на губы.

– Стой! – Сказал дед. – Доктор зови! Не успеешь, а то!

Со всех ног бросилась она в больницу и через пару часов машина забрала беспамятного сына в отделение. Среди ночи высокий уставший доктор подошёл к ней в коридоре.

– Держитесь голубушка. Менингит. Очень опасное состояние. Тут вся надежда на организм, мы пока ещё бессильны перед этой болезнью. М-да-с. Бессильны.

И пошёл, разрезая вздёрнутыми мальчишескими плечами тусклый казённый свет в коридоре.

Утром её пригласили к главному врачу.

– Вот, что я просил бы вас, Анна Ивановна. Судя по всему, менингит у Коли в завершающей фазе. Сами виноваты, что сразу не привезли, сами! И не спорьте! Мы уже ничего не сделаем. Всё, как говорится, в руках судьбы. Мы вам дадим все необходимые лекарства и поможем перевезти Колю домой. Да! Домой! У меня лишних врачей нет, а посылать под суд тех, кто невиновен в том, что может случиться с вашим сыном, я не намерен. Как чуть жар спадёт, мы его привезём. Идите, идите, Анна Ивановна.

На следующий день к обеду больничная машина доставила мальчишку домой. Внесли на носилках, бережно уложили на кровать. Врач что-то долго говорил Аньке, показывал на склянки с лекарствами, разложенные на столе. Она только кивала, ничего не понимая и не слушая. Доктор замолчал, посмотрел на неё сочувственно и вышел за порог.

Коля лежал неподвижный и белый как выстиранное полотно. Жар спал, но забрал с собой все силы ребёнка. «Умирать привезли» – прошептала Карасёва и сама не своя от великого горя, не зная ни способов, ни слов, что могли бы помочь сыну, стала отчего-то суетливо и дурно мыть в доме полы с каким-то отчаянным усердием.

Тунгус вернулся с завода в сумерки. Сразу от дверей прошёл к кровати, откинул одеяло и положил правую руку Кольке на грудь.

– Аня! Аня!

– Да, тут я. – Ответила мать из тёмного угла у печки.

– Говорить буду. Ты слушай, потом сама говорить: «Да» или «Нет». Хорошо? Хорошо?! Скажи! – Вырвал он Аньку из состояния отрешённости.

– Ну, говори.

– Я могу Коля лечить. Он поправится. Совсем здоровый, очень. Крепкий будет, батыр! Хочешь?

– Врёшь. – Холодно обронила Анька. – Не рань мою душу ещё больнее.

– Моя не врёт. Никогда. Я в тайга много людей лечить, много как дерево в лесу. Могу.

– Можешь? – Анька подошла к деду и впилась в него взглядом. – Так что ж ты стоишь, ирод, лечи, лечи, что хочешь, возьми! Дом, деньги, жизнь мою забери! Лечи!

– Я лечить Кольку. Дед Боря победить хвороба. Только слушай. Твой сын уже там, – дедок показал пальцем вверх, а потом вниз, – у духов предков. Они его ждут. Дед Боря пойдёт к ним и будет просить отпустить Колька домой к тебе, ещё жить чуток. Если они отпустить Колька, он будет здоровый. Сколько лет они дать ему жить, не знаю. Они мне там говорить. Хорошо?

– Не поняла, ты в своём уме старый? Как это они определят, сколько ему жить?

– Да! Они! Духи ждут, когда дед Борька придёт. Ещё три дня ждут. Потом всё. Я когда малый был, как Колька, тоже сильно хворать. Мой дед ходил к духам, потом отец ходил, потом духи меня отпустили. Тогда я стал шаман и духи слушать меня и не забирать. Если Колька потом стать шаман, как дед Борька, долга-долга жить будет, сколько хочет. А нет! Опять будет умирать. Как?

– Не знаю. – Поражённая таким мистическим бредом постояльца, Анька разрывалась между страхом перед ужасным откровением и беззаветной любовью к сыну.

– Тогда нет! – Сказал дедок и присел на свой топчан.

– Да! Делай, делай, чёрт нерусский, жизнь, она потом всё покажет!

– Хорошо. Я уходить в ваш тайга-лес на два день, искать лекарство. Колька не трогай, доктор не зови.

За два дня у сыновьей постели она деда изждалась. Время тянулось густым киселём. Мальчишка был всё также неподвижен, и Анька среди ночи то и дело подбегала к нему: «Не помер ли?»

Ни свет, ни заря Анька проснулась, выскочила из хрупкой полудрёмы, услышав шаркающие шаги постояльца во дворе. Дед вернулся сильно измотанный, уставший в грязном промокшем халате. Сказал прямо с порога:

– Не все лекарства есть. Плохо. Однако буду лечить. Ставь все кастрюля с вода греть. Пусть вода сильно кипеть. Потом. Два курица живой принеси. Чёрная и белая. Потом. Ты на три дня из дома уходить и не входить. Будет крик, шум, – не входить. И смотри, никто в дом не пускать.

Анька не перечила, вопросов не задавала. Поставила воду, схватила кошелёк и побежала по людям покупать курицу. Белую купила сразу, а вот чёрную обыскалась. Отдала за чёрную несушку почти все деньги. Ночевать договорилась у соседки в доме напротив.

Три дня и три ночи в окнах дома горел тусклый свет, грохот, крик, дикие песни и стук бубна разносились по всей улице. Кто-то даже вызвал милицию. Явился, как всегда, Гришка Пятаков и хотел сразу в дом пройти. Еле Анька его удержала неистовой своей материнской мольбой. Гришка отступил, он парень был не вредный, только потребовал уточнить, когда, мол, это безобразие закончится, что гражданам не позволяет нормально на работу высыпаться? И получив заверения, что завтра к утру обязательно, ушёл восвояси.

Наутро четвёртого дня, Анька стояла в своём дворике, ни жива, ни мертва от волнения и страха. Старенькая дверь открылась со скрипом и дед Борька, голый по пояс, измазанный кровью, тихо проговорил:

– Иди. Колька здоров. Кушать дай ему и мне. Дом помыть нада. Всё хорошо.

Анька влетела в дом и обомлела от неожиданности. Коленька сидел на кровати и живой здоровый улыбался. Был он совершенно гол, а на теле виднелись не стёртые до конца, валявшейся тут же мокрой тряпицей, непонятные знаки нарисованные кровью.

– Мам, мне лучше, совсем хорошо, только есть очень хочется. Покормишь?

* * *

Дальше жизнь в доме Карасёвых вроде бы пошла своим чередом. Только Анька приметила, что сын очень изменился. Перестал бегать с товарищами, в школе отличник, засел за учёбу. От деда Борьки ни на шаг. Всё у них свои дела да секреты. Чуть время свободное – вдвоём уходят в лес. Вечерами сидят во дворе беседуют, и многие слова Коля говорит на непонятном языке, которому его дед учит. Вместе песни поют заунывные вполголоса, опять же не по-русски.

Однажды, Анька подловила момент, когда дед Борька один был дома, и спросила прямо:

– Что ж ты с Колькой-то сделал? Отчего он стал на себя не похож? Ни друзей, ни девчонки. Только учебники зубрит да за тобой хвостиком бегает.

Тогда дед Борька такой вопросец задал, что её от волнения пот прошиб.

– Скажи, Аня. Кто в роду у тебя плохой человек был? Очень плохой. Разбойник. Людей убивал.

Сразу мысль напросилась, что сынок рассказал. Нет, не мог, не знает он этого и в городе N-ске никто этого не знает.

– Ты, ты, дед, откуда знаешь про такое?

– Скажи кто!

– Дед мой покойный, Илья, разбойник был ещё при царе. На каторге помер. А семья от такого позора уехала с родовых мест. Всего не упомню. Знаю, что много народу он поубивал, бабка говорила, что нас весь городишко проклинал и жители требовали, чтоб мы убрались. Но это далеко отсюда, очень далеко.

– Слушай теперь. Когда Колька умирал я сначала на своём коне поскакать на небо, просить белых духов отпускать его пожить чуток. Ты кто? Они меня спросить. Я дедушка Колькин, говорю, дайте мне внука. Нет, не ты дедушка его. Его дедушка у чёрных духов, под земля сидит. Туда поскочи. Там Колька сидит. Там проси. Тогда я спускался под земля. Глубоко, глубоко. Встретил меня мангыс (чёрт) с семь голова и сказал. Это я был Колькин дедушка, не отдам тебе мой внук. Тогда дед Борька ударить в конь-бубен сильно-сильно, и упала у мангыса одна голова. Отпусти! Нет, не пущу! Ударить я два раза и у мангыса упала ещё голова. Закричал он: «Бери, бери, Колька, но не долга он жить. Я его скоро-скоро под земля забирать». Я Колька нашёл и домой принёс. Теперь или он будет шаман, или умирать.

– Не может быть такого. Мы ж православные и вера у нас другая. Как же это дед Илья в твоём аду оказался? Врёшь всё!

– Дед Борька правда говорить. Твой дед-мангыс в бога не верить. У вас давно вера нет, церковь нет, попы все убить или в тайга. Душа ходить сама и попадать куда попало. Поняла?

– Что ж делать-то?

– Я буду Колька учить стать шаман как я. Учить как свой внук, как моя кровь. Мой станет. Жить будет. Нет. Тогда умрёт.

С тех пор Анька больше к тунгусу с разговорами не лезла, и учить ему сына не мешала. А Колька всё больше менялся прямо на глазах. Злой стал, замкнутый, с матерью вообще разговаривать почти перестал. «Да» или «нет» вот и все слова, что у него для матери остались. Физическая сила в нём развилась неимоверная, как дед Борька и обещал, – богатырская. Все ровесники в районе и в школе его побаивались. Шутка ли, мальчишка пятнадцати лет, среднего телосложения мог здоровое бревно, что двум мужикам еле унести, поднять без усилий, положить на правую ладонь и швырнуть перед собой метра на два-три. Драться ему ни с кем не приходилось. Зачем? Он только в глаза забияке посмотрит, как тот и не рад, что на свет народился, скорее убежать подальше торопится.

Как-то Анька отругать его решила за то, что два дня сам по лесу бродил, и дома не ночевал. Колька так на неё посмотрел, что аж сердце ёкнуло и подсказало: «Не мой это уже сынок, не Коленька совсем». Увидела она в этих глазах силу неудержимую, холод и беспощадность. Даже в самых уголках глаз ни единого тёплого лучика-сочувствия для матери не нашлось. Он и сам спохватился, взгляд отвёл и на двор вышел.

В девятнадцать лет Николай Карасёв окончил десятилетнюю школу с отличием. На выпускной вечер не пошёл, а в ночь, в тёплую летнюю ночь оправился в лес. Вернулся утром, лёг в постель и сказал Аньке: «Мама, если сегодня умру, надо похоронить быстрее!» Через два часа его сердце остановилось.

Похоронили на следующий день на городском кладбище. Проститься пришла вся школа. Никто не мог взять в толк, отчего случилась такая внезапная и скорая смерть.

Во время поминок дед Борька отозвал безутешную Аньку и тихо сказал:

– Ухожу я. Не плачь. Колька тут не жить. Я не дам. Прощай, Аня, спасибо тебе. Мешок свой оставил. Не дай никому. Кто-то за ним приходить, потом.

Она и опомниться не успела, как исчез дедок прямо за порогом, как растворился в воздухе, будто и не было его никогда.

Шёл 1956 год.

ОГРАБЛЕНИЕ

Ниже белого неба,

Выше белых облаков,

Ниже синего неба,

Выше синих облаков,

Взлетай в небо, о, птица!

(Ритуальное заклинание шаманского бубна).

Мирча Элиаде. Шаманизм

N-ский краеведческий музей шедеврами мирового искусства избалован не был. Да и откуда им взяться? Саму N-скую область образовали только в 1962 году, можно сказать, что совершенно волюнтаристски, но с благой, как обычно, целью, – объединить ряд территорий в единый народнохозяйственный комплекс. Времена те уж минули, всё-таки 1997 год на дворе, а область осталась. N-ск за этот период здорово разросся. Из тихого провинциального городка превратился в промышленный центр с пятьюстами тысячами народу. А музей остался сосредоточением произведений соцреализма с небольшими вкраплениями из сокровищниц народного творчества.

Директор музея, Ковров Иван Иванович, с самого начала рабочего дня отправился в традиционный обход экспозиции. Эти восемь залов он обходил ежедневно вот уже тридцать шесть лет, не спеша, по привычке, без эксцессов. Последним, восьмым залом, завершавшим путешествие, был зал необычных экспонатов, так его Иван Иванович для себя определял, а по документам значилось: «Зал № 8. Творчество народов России». Там выставляли всё, что тем или иным образом оказалось когда-то в N-ске и близлежащих территориях, и могло привлечь взгляд посетителя хоть ненадолго.

Сегодняшним утром, войдя в зал № 8, Иван Иванович был выбит наповал из ежедневной рутины. Он остановился посередине, и остолбенело, хватал ртом воздух, не в силах издать хоть какой-то звук. Самые интересные экспонаты, изюминка музея, наглым образом отсутствовали на своём обычном месте, да и похоже в музее вообще. Стенд с почти сказочным названием «Ритуальные атрибуты тунгусского шамана» был обескураживающе пуст. Исчезло всё.

«А-а-а!!!», – не своим голосом закричал директор и, потрясая животом, со всех ног бросился в кабинет к телефону.

– Алло, милиция! Срочно приезжайте в краеведческий музей! Срочно! У нас ограбление! Ясно? Ограбление! Кто звонит? Как кто! Директор музея! Да! Я, Ковров Иван Иванович! Да! Нахожусь на рабочем месте! Хорошо. Никого в музей не впускать. Понял. Жду!

Начальник Октябрьского райотдела милиции подполковник Шебекин вызвал к себе майора Колчанов Михаила Ивановича. Сказал просто и доверительно:

– Миша, тут музей краеведческий ограбили, хотя и не знаю даже, чего там грабить? Ты человек спокойный вдумчивый. Возьми это дельце, разберись. Группа уже там, давай подключайся.

– Удружили, Фёдор Ильич, мне ещё два дела по убийствам тянуть, а вы – музей! Нет никого что ли?

– Есть-то, есть. Да тут дело с культурой связано. Не каждый поймёт, что к чему. У кого понимания не хватит, у кого, этой самой, культуры, так что бери дело и всё тут.

– Слушаюсь.

Михаил Иванович вышел из кабинета начальника отнюдь не в приподнятом состоянии духа. «Не зря сон такой дурацкий ночью приснился: бежит за ним огромная чёрная клыкастая собака, прямо тебе баскервильская, и вот-вот за задницу ухватит. Хорошо, что проснулся. Но, значит, ухватила, раз музей подкинули».

Он бывал в этом музее, правда, давно очень. Водил по разнарядке молодых милиционеров для знакомства с историей области. «Что ж такое могло преступника привлечь? Хотя, сейчас крадут всё подряд. На месте разберёмся».

В здании краеведческого музея уже работала группа, ну, не группа, а так, один на протоколе, другой на осмотре, как обычно. Криминалист где-то задерживался и приехал одновременно с Колчановым.

Михаил Иванович подошёл к совершенно растерянному директору музея.

– Здравствуйте, Иван Иванович!

– А, Михаил Иванович, как хорошо, что вы приехали! Вот, видит бог, что не зря соседствуем и в одном доме живём. Вас и прислал.

– Ну не бог прислал, а начальство. Рассказывайте, что тут у вас пропало.

– Пропажа, точнее, украдена группа экспонатов, объединённая одной темой «Ритуальные атрибуты тунгусского шамана», которая состоит …. состояла из бубна, шаманского колпака и двух резных деревянных палок с конскими головами и хвостами. Всё это размещалось вот тут.

Директор указал на пустующий стенд обтянутый голубым бархатом.

– Бубен и палки висели на стене, а колпак лежал вот на этой подставке.

– Всё?

– Всё? А разве мало?

– Я имею в виду – больше ничего не пропало.

– Кажется, нет, но это были наши самые экзотические экспонаты.

– Сочувствую, Иван Иванович, искренне. Скажите, драгоценные металлы и камни использовались как инкрустация в этих вещах?

– Нет, что вы! Боже мой! Как раз все материалы очень простого состава. Кожа, дерево, медь, железо, пучки конских волос… и всё.

– Я помнится, видел эти вещи у вас много лет назад. Фотографии пропавших экспонатов есть?

– Конечно! Сам делал. Соня! – Крикнул директор сотрудницу, – принесите фотоальбом музея.

– Дима, – обратился Колчанов к одному из оперов, – есть следы проникновения, взлома?

– Нет, Михаил Иванович, ничего. Замки на входных дверях и пожарном выходе целы, а окна, кажется, сто лет не открывались.

– А сигнализация?

– Тут она только на входных дверях и окнах. Не срабатывала.

– Да, – снова вступил в разговор директор, – у нас на стендах и в залах сигнализации нет. Никогда и не думали, что может пригодиться, да и со средствами на установку плохо.

– Ясно! – Колчанов уже разглядывал фото в альбоме. – Любопытные штучки, только на карнавале прыгать. Мы сделаем себе фотокопии и вернём. Кому ж могли понадобиться такие странные вещи? Как думаете, Иван Иванович?

– Я в растерянности. Ума не приложу.

– Может быть, подростки решили побаловаться? Школы-то на экскурсии ходят?

– Да, да! Совершенно верно, Михаил Иванович, как я сразу не додумался. Ну, зачем взрослому человеку бубен и палки. Незачем. Мальчишки. Точно они. Два дня назад у нас школа № 8 на экскурсии была, два десятых класса. Могли присмотреть.

– Могли… – задумчиво согласился Колчанов, – могли. Только нетронутые окна и двери меня сильно смущают. Но версия имеет право на жизнь. Дима, школа № 8 за тобой. Учителя, родители, дети: кто, что домой притащил, кто дома не ночевал или очень поздно вернулся. Трудные подростки, – особенно внимательно.

– Ясно, товарищ майор.

– Есть что, Сергей? – Обратился Колчанов к криминалисту.

– Ничего особенного. Есть, конечно, пальчики на тумбочке, но очень много. Наверное, экскурсанты залапывают.

– Залапывают. Ты снимай, снимай отпечатки-то.

– Снимаю. Вот на полу интересное….

– Что там?

– Да шерсть рассыпана, видите три крупных клочка, похоже на собачью.

– Собака в музее есть, – повернулся майор к директору, – или кошка?

– Нет. Ни собаки, ни кошки. И у нас не живут, и в музей с животными не пускаем.

– А дома у кого-то из сотрудников, может, к одежде прилипла, а в музее осыпалась?

– У меня нет. У Сони, сотрудницы, кажется тоже. Уборщица наша, баба Клава, в частном секторе живёт, наверняка есть какой-нибудь бобик во дворе.

– Хорошо уточним. Сергей, посмотрите по другим залам, есть ли ещё где шерсть на полу. Дима, когда будешь школу отрабатывать обрати внимание на пацанов у которых дома есть собаки, особенно если, как говорится, неразлучные друзья. Таскают с собой собаку повсюду. Собака предположительно тёмно-рыжего цвета, судя по клочкам. Ну что, Иван Иванович, а теперь каждый работник музея, включая вас, расскажет моим ребятам, где был и что делал прошедшим вечером, ночью, утром. Такова процедура, извините.

Колчанов привычным движением потянул вверх за пояс брюки, съехавшие с небольшого брюшка и, не спеша стал бродить по другим залам. Ничего интересного. «Как бледно и казённо подаём свою историю» – мелькнуло в голове – «вот в результате и никакого уважения к ней и трепета, в хорошем смысле слова, от тех же мальчишек, если это, конечно, они».

Задержался в зале истории города N-ска. Неторопливо переходил от одного творения местных живописцев к другому. «Хорошо, что рисовали старый город. Многих районов уже и нет. Вот, например, Соломенная слобода, большой был старый район, а теперь уж от него и следа не осталось. Всё покрыто новостройками». Михаил Иванович уж было начал двигаться к следующему экспонату, как взгляд его задержался на полу перед картиной. «Не может быть!» На ковровой дорожке прямо перед носками его туфель лежал малюсенький клочок шерсти.

– Сергей! Давай сюда! Смотри, что по твоему? Та же или нет?

– Очень, очень похоже, что та. Беру с собой. А я больше нигде не нашёл.

– Не нашёл…. Я ещё и сам всё осмотрю. Но, пока, отметим себе, что шерсть животного происхождения обнаружена возле ограбленного стенда и на полу у картины Ревсмана Н.К. «Соломенная слобода». Иван Иванович, в каком году нарисована картина?

– Эта? А, да я точно помню, в 1953 году. Точно.

– Репродукция картины есть?

– Нет, к сожалению не имеем-с.

– Серёжа, а можно как-то эту картину заснять на цифровое фото, чтобы потом внимательно разглядеть каждую деталь. Не могу объяснить для чего, но интуиция требует. – Улыбнулся Колчанов.

– Можно, товарищ майор. Но завтра. Аппаратуру привезу и щёлкну.

– Добро.

Больше клочки шерсти нигде в помещениях музея обнаружены не были. Когда опрос сотрудников был практически завершен, Колчанов, как бы невзначай, спросил Коврова.

– А скажите, Иван Иванович, есть ли какой-то забытый, брошенный ход в эти помещения? Может, заложенный камнями или затопленный, ну, не знаю…, как ещё сказать.

– Понял, понял, Михаил Иванович! Вы совершенно правы! Так как здание очень старой постройки, ещё дореволюционной, то не раз предпринималась внутренняя перепланировка, что-то ломали, что-то достраивали. Вот, например, хранилище музея – это пристройка, переделанная в 58 году. Готовили как один из залов, но помещение получилось такое…, как бы правильно сказать, мрачноватое и со временем решили использовать его, как склад для невыставленных экспонатов. Говорили, что там когда-то был ход в подвал, но я ничего такого не видел. Сплошной бетонно-каменный мешок.

– Хотелось бы взглянуть.

– Конечно! Пройдёмте.

Ковров скорым шагом повёл майора по музею и в зале № 2 подошёл к двери, которая была декорирована бледно-салатовой тканью в тон стенам, что делало её для невнимательного взгляда совершенно незаметной. Директор открыл на себя дверь, вошёл первым и щёлкнул выключателем справа. Тусклый свет явил вошедшим неприглядное серое хранилище. У стен стояли ряды прислонённых одна на одну картин, на полках притаилась керамика, в дальнем углу на полу – большая группа бюстов и скульптурок политических вождей прошлых времён.

– То, что держим здесь, поверьте мне, не представляет никакой художественной ценности. Но не выбрасываем. То киношники попросят, то в театр областной для декораций выдаём. Думаем вот для почитателей и собирателей политического кича советской эпохи аукцион провести.

– Понятно. М-м…да…. Действительно мрачновато. А что, говорите, был ход в подвал?

– Слышал о таком, но посмотрите сами Михаил Иванович, пол-то какой! Плиты бетонные. Старого производства, полтора на полтора. Говорят здесь же на стройке их и изготавливали. Если и был ход, то где же он? Человеку такой плиты не поднять.

– Верно, верно. Весят они немало.

Колчанов медленно стал обходить хранилище по периметру, старательно оминая стоящие и лежащие экспонаты. В левом дальнем углу резко остановился и аккуратно поёрзал подошвой правой туфли. Присел на корточки и собрал с пола пальцами щепотку какой-то пыли с песком.

– Песок? С кусочками не то раствора сухого, не то бетон пооткалывался. Прибирают тут регулярно?

– А как же. Убираем, но не так часто как в залах и остальных помещениях. Раз в неделю обязательно.

– Свет плохой. Есть какое-нибудь освещение поярче?

– Нет, другого нет. – Вздохнул директор. – Можно лампу яркую включить через переноску.

– Включите!

Минут через десять усилиями директора и сотрудницы Сони была найдена яркая лампа и провод-переноска. Колчанов, подсвечивая себе, шаг за шагом вновь повёл осмотр хранилища.

Плиты плотно лежали одна к другой, никаких нарушений в швах, ни отколов, ни трещин. Не было и видимых следов, что пытались хоть одну из них приподнять или сдвинуть.

– Да-а-а…. Полы вне подозрений. А что тут за потолок? Из чего?

– Да, обычный потолок. Доски, дранка, штукатурка.

– На вид как-будто целый. А за потолком?

– Наверное, чердак.

– Чердак, чердак. Чердаки, Иван Иванович, очень непредсказуемые архитектурные сооружения. Ход-то есть туда?

– Ход с улицы. Лестницу надо приставлять. Но дверца наглухо забита.

– И никакой сигнализации!

– Да какая может быть, Михаил Иванович, сигнализация на чердаке. Мы же не Кремль!

– Вот и я о том же. Идёмте на улицу. Лестницу приставлять.

Группа во главе с Колчановым и недоумевающим директором двинулась во внутренний хозяйственный дворик музея. Там и обнаружили лежащую у стены длинную выдвижную лестницу, которую подняли и установили ко входу на чердак.

– Увлекался я когда-то альпинизмом, – ухмыльнулся майор, – а вот в цирке работать не довелось. Держите крепче это чудо техники! Ну, с богом!

Аккуратненько, не торопясь, Колчанов подобрался к дверце. Левой рукой крепко взялся за последнюю перекладину лестницы, а правой с силой надавил на дверцу. Она скрипнула и легко распахнулась вовнутрь.

– А вы говорили заколочена! Чуток только гвоздиком прихвачена, чтоб ветер не телепал. Сергей, давай сюда. Фонарик найди что ли?

Первое, что почувствовал майор, ступив за порог чердака, запах. Запах, который он прежде, кажется, нигде в городе не встречал. Незнакомый, тревожный, чужой. В музее такого не было. Он соединял в себе аромат травяного благовония, резких выделений крупного хищного зверя и крови. Как пахнет кровь и только пролитая, и запёкшаяся, и протухшая, Михаил Иванович знал хорошо, всего повидать пришлось. В проходе появился Сергей.

– Ох, и вонь! Рыгнуть можно.

– Ты только попробуй мне изгадить место преступления! – отозвался Колчанов.

– Здесь и без меня уже, кажется, так нагадили….

– Фонарик взял?

– Взял.

– Свети! Сюда, сюда иди, свети в тот угол!

Свет фонарика выхватил из темноты примятую груду опилок, которыми был засыпан чердак.

– Видишь! Специально кто-то сгрёб, лежанку сделал, – пояснил Михаил Иванович, – и сидел тут, а, может, даже и спал в ожидании. Свети ближе.

На горке опилок валялись белые птичьи перья, на большинстве которых запеклись тёмные пятна крови.

– Жрать что ли бомж готовил, а? Михаил Иванович?

– Не похоже, совсем не похоже на бомжеское хозяйство. Тут не сготовишь. Смотри! – Колчанов вытянул из опилок плоский камень размером с небольшую тарелку.

Камень был щедро залит кровью, а к ней налипли пушинки от перьев.

– Собирай-ка всё это, Серёжа, собирай. Будем определять, чьи перья, чья кровушка горячая тут лилась. Вон её сколько под опилками.

Действительно, под отгребёнными вручную опилками, на досках тёмной лужей лежала запёкшаяся кровь.

– Странно всё это, товарищ майор!

– Очень, ты правильно заметил, коллега, странно и даже чересчур. Если вспомнить что именно украли, странность плавно переходит в охренение. Ты не стой! Делай как я, шеруди граблями-то под опилками.

Колчанов медленно на полусогнутых ходил по чердаку. Прощупывал руками каждый сантиметр.

– Михаил Иванович! Опять! Опять нашёл.

– Что опять?

– Шерсть. Очень большой клок. Вот.

– Где нашёл? В каком месте чердака?

– Тут.

– Разгребай опилки, ещё!

Маленькая, выпиленная в полу чердака, ляда попала в луч фонаря.

– Как, ход в погреб.

– Не в погреб, а в музей. – Колчанов стал нащупывать пальцами, за что бы зацепиться и открыть её.

– Помоги.

– Не спешите, она на вбитых гвоздях лежит. Видите.

– Точно.

Выпиленный квадрат держался на вбитых в срезы длинных гвоздях и лежал себе как крышка на кастрюле.

– Поднимаем, кладём. Свети туда!

Луч фонарика высветил прямо под самодельным входом глиняные горшки, вазочки, тарелки.

– Полки с керамикой в хранилище. Теперь нам ясно как грабитель проник в музей. Но входец явно маловат. Мне, например, не пролезть. – Признался майор.

– Я, наверное, смогу, если будет очень нужно.

– Значит, грабитель был худощавый. Это как версия. А? Или использовал помощника, которого мог опустить на верёвке до полки-стеллажа с посудой. Кстати, из хранилища мы и не могли увидеть, что потолок повреждён. Во-первых, плохое освещение, во-вторых, полки, вернее стеллажи, с керамикой, подняты почти впритык к потолку, закрывали от нас эту его часть.

– Не могли. Стеллажи где-то метра полтора в ширину.

– Хорошо. Теперь, Сергей, бери-ка фотоаппарат с мощной вспышкой и обфотографируй тут всё. Всё подряд.

– Да, Иван Иванович, – сказал Колчанов, стоя возле лестницы, отряхивая костюм от опилок, – оказывается, сигнализация на чердаках нужна не только в Кремле. Поеду-ка я домой, переоденусь, пообедаю заодно.

* * *

Елизавета Аркадиевна открыла мужу дверь.

– Боже мой, Миша, где ты так вывалялся, прямо как партизан из лесной засады.

– Почти угадала, но засада была на чердаке. – Согласно поддержал иронию супруги Колчанов. – Зато вырвался пообедать, эксклюзивная ситуация!

– Иди, обмывайся, герой нашего времени, я разогрею обед. Тебе другой костюм подгладить или в джинсах пойдёшь?

– В джинсах, в джинсах! – Отозвался Михаил Иванович из ванной.

– Слышу, не кричи.

Уже за столом, выждав, когда Мишенька утолит основные претензии разгулявшегося аппетита, жена, провоцируемая любопытством и переживаниями, робко поинтересовалась:

– Что-то серьёзное?

– Не знаю, пока ещё точно не знаю, но думаю, что да. И ожидаю продолжения марлезонского балета.

– И что ж там такое, если не секрет?

– Ну почему секрет. Ограбили музей краеведческий, кража необычная, да и украденное – сплошная экзотика. Бубен тунгусского шамана похитили.

– Бубен? Кому он мог понадобиться?

– Это и для меня загадка. Но ограбление продуманное, можно сказать, тонкое, со следами каких в обычной краже не ожидаешь.

– Что именно?

– Кровь, перья, клочки шерсти. Как тебе?

Елизавета Аркадиевна задумалась.

– Миша, я медик, а не следователь, но попробуй выслушать меня внимательно. Кража продумана – это первое, есть странные находки – второе, предмет кражи – культовый ритуальный инструмент. О чём это свидетельствует?

– Правильно думаешь, Лиза, верно. Вещь потребовалась специалисту в этом деле, в шаманском. Тревожный случай.

– Не торопись. А если это заказ богатого коллекционера, а все остальное для отвода глаз. Может такое быть?

– И такое может быть! Но! Если взял коллекционер, то на этом всё прекратится и бубен уже далеко за пределами области. Если же дело хуже, а я думаю, что версия «коллекционер» лучшее, что может быть; то грабитель ещё даст о себе знать. Или в N-ске, или ещё где-то. Вот так.

– Миша, тебе нужна консультация специалиста. Специалиста в области мифологии или культурологии, такого, который может объяснить, например, для чего служит бубен, что им делают, кто может им владеть и так далее. Ты слушаешь меня?

– Да, Лиза, очень внимательно. Где ж взять-то у нас такого консультанта?

– Где? А я хочу тебе заметить, любящий отец, что если бы ты чаще да подольше разговаривал с собственным сыном, то знал бы, что он в восторге от лекций по культуре, которые ему читает в университете какой-то новый доцент. И вся их студенческая журналистская братия ходит на его занятия в полном составе. Правда, что-то он им рассказывал про африканских колдунов, но попытка не пытка.

– Ладно! – проворчал Колчанов. – Идти пора. Доцент, доцент. Сами разберёмся.

– Разберётесь-то, разберётесь. Но ты вспомни, как вам при похищении жены банкира экстрасенс помог. Помог же?

– Ну, помог. Что ж раньше времени хлопотать? Потребуется, тогда обратимся. Пока!

Через двое суток после происшествия к концу рабочего дня на мобильник Колчанову позвонил Сергей – криминалист.

– Можете зайти? Любопытные моменты экспертиза даёт.

– Сейчас подойду, Серёжа, подожди!

Колчанов закрыл кабинет и поспешил в лабораторию. «Волшебное местечко, – думал себе майор, – как без него может любое дело обойтись, никак! Качественная экспертиза лучший подарок следователю. А! Как сказал! Хоть лозунгом на стене вывешивай».

– Просвещай, Сергей Фёдорович, заждался уж я.

– Побойтесь бога, Михаил Иванович, и так работаю с космической скоростью. Признаюсь, что самому интересно. Итак, перья и кровь принадлежат обычной курице бройлеру белого цвета. Камень речной, предположительно из быстрой мелководной речки. Теперь самое сенсационное. Шерсть! – Эксперт замер в торжественном молчании.

– Не томи. Карты на стол! – Поторопил майор.

– Есть! Первые же анализы показали, что это животное не из наших мест. В составе волокон обнаружены вещества, которые в нашем городе и в природе вокруг нет. Дальше у меня закралось подозрение, что это и не собака вовсе. И неожиданно сомнения подтвердились. У меня сосед охотник и старый собачник. Я ему говорю: «Михалыч, посмотри! Собачья шерсть?» А он свистнул своих спаниеля и таксу, и дал им понюхать клок. Так они как зарычат, и давай лаять во всё горло, прыгать за его рукой, чтоб клок ухватить. Концерт подняли необыкновенный. Пришли в себя собачки, когда я с шерстью вышел за дверь. Весело?

– Я же сказал – не томи.

– Ладно. Михалыч за мной. «Это, – говорит, – Серёга, не собачка. Это, брат, запах какого-то дикого зверя, но, что за зверь, сказать не могу. Не лиса, не хорёк, не волк. Гарантирую. Съезди ты к моему приятелю, директору городского зоопарка. К Евдокимову. Он на этих зверях пуд соли съел. Может и определит».

– А ты?

– А я, буду здоров сто лет, так и поступил, товарищ майор. Поехал к Кириллу Александровичу Евдокимовну. И он меня, кстати, принял и помог. «Шерсть, – говорит, – животного, которое мы относим к куньим. Но не куница. Оставляйте-ка мне клочок на денёк, и я попробую выйти на более-менее точный ответ». Я оставил, а минут двадцать назад он мне позвонил и сказал, что по внешним признакам, по окрасу, по структуре это.… Ну, отгадайте?

– Нашёл пионера на утреннике, массовик-затейник. Говори!

– Росомаха! – Выдохнул Сергей и у него таинственно заблестели глаза.

– Ну и дела. – Колчанов и сам обомлел.

– Причём, – продолжил Сергей, – клок не выпал от линьки, а был выдран, более того, это или живой зверь или свежеснятая, ещё невыделанная шкура.

– В зоопарке определили?

– Да! И напишут заключение на основе анализов в своей лаборатории. А если разрешим ему клочок шерсти отослать на недельку-другую к товарищам в НИИ, то нам дадут абсолютно точный ответ.

– Отсылай! Чем скорее, тем лучше. А в зоопарке росомаха есть?

– Нет.

– Посмотреть бы. Никогда не видел.

– Как поймаете вора, вместе посмотрим.

* * *

Михаил Иванович вечером попросил сына залезть в Интернет и найти ему информацию о росомахах. В результате прочитал, что росомаха – крупный хищник, размером тела до 70 см, имеет окрас от тёмно-коричневого до палевого. Ареал обитания, практически, вся Сибирь и Дальний Восток. Мех у неё жёсткий, но тёплый, поэтому применяется народами Сибири в хозяйственных целях, например, эвенками (тунгусами). Стал читать про эвенков и узнал, что значительная часть эвенков, наряду с православием хранит и традиционные верования, среди которых шаманизм занимает одно из главенствующих мест.

«Вот, тебе бабушка и Юрьев день, – почесал кончик носа Колчанов, – тунгусы, шаманы, росомахи и всё на мою седую голову. Значит всё же пора искать консультанта».

– Алексей, – позвал он сына, – что там у вас за любопытный доцент, мать говорила, про колдунов увлекательно рассказывает?

– Да, папа, есть такой преподаватель. Кторов Виктор Игоревич. Действительно, очень глубоко разбирается в мифологии. А что?

– Да, сынок, думаю познакомиться с ним. Ну, не завтра, а так…. Если что, представишь?

– Я? Ну, можно конечно, – с сомнением потянул Алексей, – хотя моё протежирование будет как-то несолидно?

– Ты не сомневайся. Только подведи к нему, а дальше я сам.

– Хорошо.

* * *

Отчёт перед начальством о проведённом расследовании получился какой-то очень нелогичный, особенно в завершении.

– Ты, Михаил Иванович, в мистику-то не впадай. – Сказал Шебекин. – Какие, к чертям, у нас могут быть шаманы! Иди, продумай всё спокойно, факты набранные сопоставь, и не сбрасывай со счетов, что грабитель мог оказаться большим шутником. Накидал всякой гадости, чтобы следы запутать. Вот и всё.

Колчанов решил, что следует ещё раз побеседовать с директором музея.

– Иван Иванович, – начал майор, расположившись с чашкой чая на диване в кабинете директора музея, – я хотел спросить вас вот о чём. Не известно ли вам как попали в наш музей эти шаманские бирюльки?

– Как же неизвестно, Михаил Иванович, очень даже известно, поскольку сам я их в музей и принёс. Было это в 1972 году. У нас тогда работала уборщицей пожилая женщина, бабка Матрёна. Как-то приходит и говорит мне: «Иван Иванович, у меня соседка умерла, Анна Карасёва, совсем одинокая была. Перед смертью очень просила меня мешок сберечь с чужими, говорит, вещами. Когда Анну схоронили, я мешок и забрала. Вот он лежал, лежал месяца два, я про него уж и забыла. А как днями стала по двору прибирать, наткнулась на него в сарае. Открыла, а там барабан какой-то да шапка с рогами. То видно осталось ей от постояльца, что жил у неё давно ещё. Может, глянете, что в музей подойдёт?» Представьте себе, каково было моё удивление, Михаил Иванович, когда я заглянул в этот мешок. Там хранился тот самый шаманский ритуальный набор, что выкраден из музея.

– Да, занимательно. А о каком постояльце покойной Карасёвой шла речь?

– Насколько я понял, когда-то у Карасёвой квартировал приписанный властями житель Сибири, который уехал потом, после смерти её сына Николая. Вещи свои оставил и просил Анну их беречь. Матрёна говорила, что Анне, дед Борька, так его называли, обещал, что кто-то за этим мешком вернётся и заберёт.

Колчанов вытянулся лицом и привстал в кресле.

– А может быть, это и было возвращение за оставленными вещами?

Ковров тут же поперхнулся чаем.

– Неужели? – Прошептал он, глядя на майора округлившимися глазами.

– Спокойно. Бабка Матрёна жива?

– Да уж лет пятнадцать как померла.

– Так. Хорошо. А где она жила, в каком районе?

– Где-то на Соломенной слободе, но её дом полностью снесли, там теперь микрорайон из многоэтажек.

– Слишком, слишком много совпадений. – Пробормотал себе под нос Колчанов.

– Что вы сказали, Михаил Иванович?

– Да это я о своём. О своём ли? – Засобирался майор. – Как вы сказали, фамилия была Матрёны?

– Беспалова. Беспалова Матрёна Сидоровна.

* * *

К концу рабочего дня майор собрал в своём небольшом кабинете почти весь отдел. Старшего лейтенанта Дмитрия Колобкова, капитанов Армена Шаганяна и Леонида Цапкина.

– Вот что, товарищи офицеры или господа, как вам больше нравится, будете мне активно помогать. Думаю, что дело это с ограблением музея только на первый взгляд незначительное и, как бы, проходное потому, что похищенное не является высокохудожественной ценностью, и значительного ущерба не нанесено. Я думаю, что следует отнестись к нему очень серьёзно. Почему так думаю, объяснить до конца не могу и себе самому, но опыт подсказывает, что по своей сложности это дело может переплюнуть многие другие. Поэтому распределим обязанности таким образом:

– Ты, Армен, установишь по паспортным и жилищным архивам, где именно на Соломенной слободе проживали Карасёва и Беспалова. Куда переехали дети и внуки Беспаловой, их соседи и что они помнят и знают о проживавшем некогда у Анны Карасёвой жителе Сибири или Дальнего Востока. Короче, о некоем уехавшем после смерти её сына Николая человеке.

Ты, Дима, займёшься следующим. Я так полагаю, что участковый, который в те времена был на Соломенной слободе, обязан был о таком постояльце знать. Выясни, кто был там участковым, жив ли сам или кто из родни, что известно по этому делу. Проверь наши архивы, так как его могли в те времена, предположительно между сорок пятым и сорок восьмым годами, принудительно прислать в N-ск на выселение.

Лёня, разыщи одноклассников, учителей, друзей покойного Николая Карасёва. От чего умер, при каких обстоятельствах, где захоронен? По записям в кладбищенских конторах поищи.

В этом, орлы, необходимо тщательно разобраться. А вот когда у нас будет целостная картина событий тех лет, легче будет двигаться дальше. Чем быстрее, тем лучше. Через пару дней жду результаты.

ИНЫЕ ПРАВИЛА

«В тот вечер Тор взял своих козлов и убил их. С них содрали шкуру и положили в котел. Когда они сварились, Тор и его товарищи сели за ужин. Тор пригласил также крестьянина, его жену и детей…. Затем Тор положил козлиные шкуры возле очага и сказал крестьянину и его людям, чтобы они брали кости и шкуры. У Тьяфли, сына крестьянина, была кость из бедра одного из козлов: он расколол ее ножом, чтобы добраться до мозга. Тор переночевал там. На следующий день он встал перед рассветом, взял молот Мйоллнир и благословил останки козлов. Оба козла поднялись, но один из них хромал на заднюю ногу».

«Младшая Эдда»

Колчанов критично разглядывал свое отражение в зеркале после привычного утреннего бритья: «Постарел, Миша, постарел. Нос еще больше и толще стал, хорошо волосы на месте, но теперь уж и не видно, что был ты светлым с рыжинкой блондином – все в седине. Подбородок окаменел, квадрат квадратом. А глаза твои голубые сигналят, что еще чего-то в жизни очень хочется».

Михаил Иванович недружелюбно посмотрел на разбалованный пивом животик и грустно вздохнул. Вообще-то он хороший муж и отец, но налево всегда любил сходить. И сейчас еще бывает, нет-нет, да и согрешит на стороне, но конспирацию всегда соблюдал. Хотя подозревает, что Лизавету на мякине не проведешь. Не только красива, но и умна. Красота потихоньку вянет, а ум только острее становится. Знает, знает хитрая баба, что чудит иногда супружник, вернее фактов-то у нее нет, а вот интуиция ей не врет.

─ Миша, – позвала жена, – завтрак на столе! Целую, я убежала.

─ Давай, Лиза, до вечера!

Только принялся за яйцо всмятку, как нервно зазвонил телефон. Именно нервно. Колчанов для себя отмечал, что телефон звонит по-разному. Ясно, что быть такого не может. Аппарат он и есть аппарат – без души, без чувств, но, кажется, что не всегда. Михаил Иванович пошел в коридор к телефону, поднес трубку к уху и тихонько подул в нее, чуть-чуть, чтобы только легкий шумок полетел на тот конец. Привычка, выработанная годами. С той стороны начнут кричать «Алло! Алло!», а он уже определит, кто хочет с ним поговорить. Все друзья, коллеги и члены семьи эту манеру знают. Начинают разговор первыми и представляются, тогда уж и Колчанов подключается. А если с кем нет желания общаться, трубку положит – и звони себе названивай. Особенно блюдет майор это правило, когда попадается непростое дело с неизвестными. При такой ситуации может звонить кто угодно, чтобы проверить, правильный ли номер главного следователя разыскали, а то еще и угрожать станут или просто громко подышат в трубку. Тогда пусть первым начинает разговор этот кто-то, а Колчанов послушает. А если потребуется, то на свое усмотрение еще и запись разговора выполнит на магнитофонное устройство, присоединенное к телефону.

Колчанов подул в трубочку и прислушался.

─ Алло, алло, Михаил Иванович, это Григорий Цандер звонит, трубку возьми!

─ А-а…, Григорий Яковлевич, доброе утро. Рад слышать, но что-то голос у тебя тревожный. Случилось что?

─ И да, и нет. У меня все в порядке, но хотел бы увидеться, а еще лучше приезжай ко мне на работу. Сможешь?

─ Попробую. Только не сразу, не с утра. В течение дня устроит?

─ Устроит, устроит. Жду. Далеко отлучаться не буду.

─ Ладно. Договорились.

Гриша Цандер, бывший одноклассник Колчанова, работал директором самой большой городской свалки. Они с Колчановым были родом из Разгульска, а вот случилось же, что по очереди лет пятнадцать тому назад оба оказались в N-ске. Чтобы крепко между собой, нет, не дружили, но приятельские отношения поддерживали.

Гриша Цандер по жизни гонялся за деньгой и всегда за ней успевал. Поэтому относился к классу успешных средних буржуа с их кругом общения и связями.

«Вечно у этих бизинков проблемы, – ворчал про себя майор, – а причина одна – все норовят друг у друга жирный кусок изо рта выхватить. Как влезут в дерьмо, которое сами же навалили, то выручай родная милиция! Но съездить придется, видно, что-то здорово у Цандера не в порядке».

* * *

Эксперт Сергей перезвонил майору в кабинет и сообщил, что в НИИ подтвердили – шерсть росомашья, а увеличенную фотокопию картины он передал для Колчанова своему соседу-милиционеру из райотдела и тот должен занести ее Михаил Ивановичу. Тот не задержался. Зашел с утра и положил майору на стол фотолист, свернутый в рулон.

─ Что, Миша, на искусство потянуло?

─ Скорее это искусство потянулось ко мне всей своей великой силой! – Отшутился Колчанов.

Развернул фотокопию и прикрепил ее кнопками к стенду на стене.

«Картина как картина. Улочки, домики, река за поселком. Что ж тебя незнакомец к ней подвело, что такого важного для себя ты смог разглядеть?»

Колчанов решил, что надо бы достать старый план Соломенной слободы и попробовать «наложить» его на картину, определить, какие улицы изображены, а может и установить номера домов, через них выяснить фамилии семей, которые когда-то в них проживали. Свой район, а вообще и весь город майор знал как «Отче наш», но с Соломенной слободой познакомиться не довелось. Снесли ее за год до его назначения в N-ск. Уж больно старый, заброшенный был поселочек. Там, говорят, в последние годы перед сносом и люди толком не жили – половина домов пустыми стояла.

К обеду первым с докладом появился капитан Цапкин. Из его данных, которые основывались на воспоминании двух одноклассников Николая Карасева, получалось, что умер парень неожиданно и быстро, своей смертью, дома на кровати, на следующий день после выпускного вечера в школе, на который, кстати, не пришел. Коля этот был очень замкнутый, недружелюбный, учился на отлично и обладал недюжинной физической силой. До пятого класса был общительным обычным ребенком, но сильно переболел менингитом, чуть не помер, после выздоровления стал совсем другим человеком. Да, еще одноклассники подтвердили, что у Карасевых квартировал в те времена нерусский узкоглазый старичок и ходили слухи, что это он вылечил Колю от менингита, а совсем даже не врачи. Ничего подробно про старика сообщить не смогли – не знают.

─ Леня, ты попроси их сходить с тобой в музей наш краеведческий. Подведешь вот к этой картине, – Колчанов указал на стенд. – «Соломенная слобода» называется. Возьми с собой старый план города. Пусть подскажут, какие на картине улицы изображены, чьи дома, кто жил в них? А вдруг и дом Карасевых на полотно попал? Ты меня хорошо понял?

─ Попрошу, товарищ майор. Организуем экскурсию.

─ И все отметишь на городском плане, который сам же по архивам и найдешь. Я перезвоню в архитектуру, чтобы они тебе помогли.

* * *

К Цандеру в офис смог приехать только к трем дня. Контора находилась в двух километрах от свалки, но для нетренированного носа это не становилось спасением.

Гриша поднялся из-за стола на встречу к Колчанову.

─ Вот хорошо, Миша, что смог вырваться. Садись, садись. Чай, кофе?

─ Какой, к чертям, чай в такой вони! И не унюхаешь, что пьешь. Я тут долго не выдержу, рассказывай скорее дело.

─ Мишенька, – засуетился Яковлевич, – да разве я б звал тебя сюда, если б вопрос как раз не касался этой проклятой свалки? Сели б сейчас в приличном ресторане, как люди, без посторонних антисанитарных запахов, но тут, я тебе скажу, особый случай, просто экстраординарный!

─ Гриша, не томи, я погибаю без противогаза, переходи к делу! – Поторопил майор болтливого Цандера.

─ Перехожу, уже перешел. Два дня назад у меня на свалке пропал обычный народ – бомжи, бутылочники, короче, люмпены исчезли. То их захочешь – не разгонишь, а тут добровольно испарились. Я аж занервничал, Миша, я оскорбился, чем им стала плоха моя свалка? Бомжи, – они ведь как змеи перед наступлением цунами. Просто так не пропадают с нагретых мест. Я, Миша, вызываю начальника участка Петровича и спрашиваю: «Уважаемый, где народ?» – «А нету, – говорит, – народу. Ушли, из-за страха.» – «Из-за какого такого страха, говорю, кто их тут обижал. Жили как у Христа за пазухой и объедки, и бутылки, и пластмасса, и картон. Шикарнейшие условия для деградированных личностей!» – «Не-а, – отвечает Петрович, – уже все – нету тех условий. Колдун появился, злой дух свалки». – «Петрович, говорю ему, отложите мистику в дальнюю сторону, а то уволю по сокращению штатов, доложите по форме!» – «Докладываю. Уже пять собачьих шкур нашли бомжи. И не просто шкур, а каждая завязана мешком шерстью наружу и внутри кости собачьи – все до одной. И череп, и хвост, и ребра, и ноги. Во!» – «Так в чем же дело? – спрашиваю у него. – Что бомжи с голодухи собак не едят? Сами ж и слопали!» – «Не-а, не сами. Кости все белые-белые, как в котле сваренные, мяса ни кусочка, а шкура внутри вычищена, выскоблена – хоть шубу шей! Бомжи неделю шептались-шептались, а как пятый мешок нашли, так и дали деру, пока говорят, нас колдун жрать не стал!»

─ Может это их так конкуренты отпугивают? – предложил Колчанов.

─ Миша, я эту публику знаю уже столько лет! На такие трюки у них ума не хватит. И потом, без моего разрешения никто лишний в этих охотничьих угодьях не появится. – Уверенно заявил Цандер.

– Задача. Мешки будем смотреть, но, скажи, Гриша, почему злой дух, колдун? Отчего такая категоричность?

─ Вот-вот, в точку! А дело в том, дорогой мой одноклассник, что, по словам Петровича, видели они ночного гостя, видели! Ну не нос в нос, а видели в сумерках чужого человека вдалеке, который стоял и прикармливал чем-то собак, а они возле него за жратвой вились целой стаей. И были там собаки, которые не один месяц с бомжами на свалке благополучно проживают. А через день-другой именно их завязанные шкуры и находили мои постоянные клиенты. По шкурам, по окрасу и узнавали где Бобик, где Шарик. Петрович говорит, что некоторые даже плакали по своим собакам.

─ Бомжи, собаки, шкуры…. Гриша, ну почему ты думаешь, что мне это интересно? Мало ли собак дохнет бродячих? Да и бомжи их едят с аппетитом, особенно зимой. Что я должен делать с твоей информацией, скажи мне, ну что? Протокол составить о бесславно погибших дворнягах?

─ Не знаю, Миша. Может, я излишне драматизирую ситуацию, но это какая-то маниакальная тенденция прослеживается. Кому нужно не просто угрохать собачонку, а вот так еще и оформить похороны? Просто, это слишком. Кстати, один старый бомж, он у нас отшельник, ну живет на краю свалки отдельно от прочей братии, говорил Петровичу, что видел, как этот колдун убил собаку. Так представь себе, что он подманил средних размеров пса, погладил для начала, а потом взял рукой за горло поднял над землей и этой одной рукой, пятерней раздавил, расплющил собачью шею, только хруст стоял, как кости треснули. Собачка даже тявкнуть не успела. Миша, а если этот колдун на людей перейдет?

─ Это ж какую силу нужно иметь в руках? Сумасшедший дом! – Колчанов встал из кресла. – Мешки где?

─ Я в подвале офиса положил. Взял только два, зачем больше, везде одна картина.

─ Ладно. Где сейчас этот ваш Отшельник? Тоже смылся?

─ Нет. Он как раз на свалке, в своем логове. Он не боится, вообще, он у бомжей как вроде мудреца. Учитель жизни. Интересный старикан, недавно у нас поселился, где-то года полтора. Представь себе, Миша, он «Библию» на память цитирует, стихов много наизусть помнит. Образованный человек. Но если спросить, кто он и откуда, замолкает моментально. Ох, заболтал я тебя, идем, идем, – Цандер пошел вперед, приглашая Колчанова следовать за ним по коридору, а затем по крутой лестнице вниз.

─ И откуда только ты, Гриша, так подробно знаешь своих свалочных постояльцев. Нет, я согласен, что это хорошо, но отчего такой интерес? – Как бы мимоходом поинтересовался майор.

─ Я, Миша, жизнь люблю во всех ее проявлениях. Наблюдаю за ней, а ты думаешь, Григорий Яковлевич, только деньги кует и больше ничего не хочет? Нет, нет, товарищ майор, все совсем не так! Обрати внимание, – продолжал Цандер, – в моем хлопотливом хозяйстве ни одного убийства за столько лет. А ты возьми свалку Червоного Иосифа Семеновича, ведь каждый месяц находят то труп, то склады черные. Помнишь, сами ж вы разыскали там ящики с гранатами. Я своей внимательностью гарантирую себе спокойную жизнь и тут вдруг этот колдун.

Наконец они подошли к железной двери на цокольном этаже. Директор подобрал ключ на большой связке, открыл дверь и включил свет.

─ Вот, Миша, любуйся и не вздумай сказать, что видел когда-нибудь такое в своей бурной жизни.

На бетонном полу помещения находились лишь два объекта, что и были предметом их разговора. Один – завязанная в котомку веревкой рыжая собачья шкура, второй – расстеленная на полу внутренней темно-красной частью кверху шкура, на которой, как в палеонтологическом музее были разложены собачьи белые кости, кое-как составленные в полный скелет.

─ Я так думаю, Миша, что сохранены все кост, до единой, но это ты зоологам покажешь. Ну как?

─ Паскудно. Одно скажу, на работу бомжей точно не похоже. Прямо тебе как специалист по скелетам поработал. Где нашли эти предметы?

─ Тоже, кстати, моментик, Миша! Находили все, все пять мешочков, в одном и том же месте, всегда чуть свет, с самого утра. Лежал каждый аккуратненько, как Петрович выразился – с уважением.

─ Как понимать – с уважением?

─ А так. Камень есть на свалке, большой плоский, вот на нем и находили. Мусор весь с камня сметен, а посередине мешочек.

─ Чертовщина какая-то. В подвале ничего не трогай, завра группу пришлю, криминалиста попрошу приехать, покажешь им этот камень. И еще хочу попросить, ты, Гриша, Отшельника своего обмой, одень, как положено, чтобы не вонял сверх меры, мы с ним тоже побеседуем.

* * *

«Странное дельце, – размышлял Михаил Иванович, возвращаясь от Цандера за рулем своей «Нивы», – и на тебе, оно вылезает, по сути, одновременно с не менее странным ограблением музея.

Хотя с собаками началось немного пораньше, но самое главное, что манера обращения с останками животных поражает своей необычностью нашего человека, даже бомжа. Что это значит? Это значит, что кто-то живет и поступает не по нашим общепринятым правилам, совсем иначе. Точно. Он, этот некто, иной, не такой как мы все. И в музее, эта кровь и перья курицы, шерсть росомахи, камень… Точно!»

Колчанов остановил машину у городского парка и вышел на уютную аллейку.

«Камень, камень. Плоский на чердаке маленький, на свалке целый валун. Но именно камень. Мешочки ставили «с уважением». Интересная мысль. Неужели все-таки, это дело одних рук, хотя связь чисто гипотетическая.

Все! Решено. Мне крайне необходим консультант по мифам и ритуалам, по шаманам, черт бы их побрал!

Конец двадцатого века, промышленный город и на тебе – колдун! Ладно, к сектам религиозным уже попривыкли, хотя за ними глаз да глаз нужен. Надо б, конечно, поручить ребятам и наиболее подозрительные секты прошерстить, надо!»

Колчанов вернулся к оставленному автомобилю.

* * *

В пятницу к концу рабочего дня Колчанов собрал в кабинете свою группу.

─ Без прелюдий перейдем к добытым фактам. Леня, в целом, отчитался, но за тобой еще улицы на картине, по сути, ты подключился к заданию Армена. Ну, докладывайте. Кто?

─ Я буду, – начал Армен. – Действительно, на картине изображена главная улица Соломенной слободы с одноименным названием Соломенная. Есть на картине и дом Карасевых № 27. Вот он виден на картине, а вот он отмечен на старом городском плане. Напротив, бывший дом Матрены Беспаловой № 42. Жили, как говорится, ворота в ворота. Это установлено благодаря участию бывших одноклассников Карасева – Вороновой и Чукова. Показания записаны и сомнений у нас, что на картине именно дом Карасевых нет.

Дальше, – продолжал доклад капитан Шаганян, – мы с Леонидом разыскали нескольких человек, а именно четырех, которые жили по этой же улице и помнили происходящие события. Они подтвердили, что у Карасевых действительно квартировал житель Сибири, с характерной монголоидной внешностью, которого на поселке называли дед Борька. А привели его на поселение к вдове Анне Карасевой в сентябре 1948 г. Ничем особенным этот пожилой человек не отличался, кроме случая, когда Николай Карасев тяжело заболел менингитом в возрасте 12 лет. Из больницы его вернули домой, как всем было ясно – умирать. Но дед Борька выгнал Анну, мать Николая, на три дня из дому, она жила у Беспаловой, и с помощью, как мы полагаем, методов народной медицины вылечил мальчика. Лечение сопровождалось звуками бубна, громкими песнями на непонятном языке, особенно в ночное время.

─ Все? – спросил майор.

─ Почти, но у Лени есть интересный момент.

─ Я, Михаил Иванович, общался с женщиной, которая девочкой в возрасте десяти лет в те времена, помнит, как к ним прибежала тетя Аня Карасева и купила черную курицу, как раз в дни болезни Николая.

─ Черную курицу?

─ Да. Вернее черную и белую. Белая у нее уже была. А вот черную она смогла купить только в этом дворе.

─ Именно черную? – Еще раз уточнил майор.

─ Именно! Никакой другой цвет не подходил категорически. А девчонка запомнила, что Карасева вся в слезах и чуть ли ни на коленях уговаривала ее мать продать эту курицу. Курица-то была несушка, и терять ее не хотели. Но уговорила, причитала, что для умирающего сына.

─ И тут курицы! Что-то больно важную роль начинают играть курицы в нашем деле. Орлы прямо, а не курицы! Дальше.

─ Еще, товарищ майор, я стал искать место, где похоронен Николай, его могилу. По записям числится на южном кладбище, самое близкое к месту его жительства. Но сейчас могилу найти трудно, после смерти матери за ней некому было ухаживать – вся заросла и с землей сравнялась. Да и зачем это нужно? Ну, похоронили и все.

─ М-да.… Похоронили. Не знаю нужно, не нужно. Ты ищи, ищи. Что у тебя, Дима?

─ Бальжита Чолпоева, впоследствии деда Борьку, принудительно привезли в N-ск из Сибири, из северных районов Красноярского края, оттуда, где сейчас находится Эвенкийский автономный округ. Вывезли в рамках борьбы против религиозных предрассудков малых народов Севера. Об этом есть документы в архиве ГУВД. На поселение его доставлял лейтенант милиции Григорий Пятаков, участковый. Умер в 1987 г. Его единственная дочь, Пятакова Олеся, уехала из N-ска сразу после смерти отца. Но! Есть четкая запись, что гражданин Чолпоев был приписан на питание к заводу «Красный Щит», где впоследствии работал в охране. Ни в чем плохом замечен не был. Хотя, уехав из города, никого не предупредил, документы не забирал и не выписывался. Фотографии в архивах не сохранились.

─ А вот фотография Николая есть, – вмешался Цаплин, – вот весь их класс. Я выпросил у Вороновой. А это Николай.

─ Увеличить и напечатать его фотографию. Пусть в фотолаборатории сделают несколько экземпляров. – Распорядился Колчанов. – Теперь я добавлю кое-что к сказанному. Про собак и бомжей со свалки Цандера есть новости. Экспертиза показала, что кости отдельны от мяса после продолжительной варки в воде. Мясо удалялось острым ножом. Шкура скоблилась вручную без какой-либо дополнительной обработки. За выходные, я товарищи, намерен получить консультацию у специалиста, после чего будем принимать решение, объединять ли музей и собак в одно дело или нет. Но на выходные вам задание. По субботам и воскресеньям народ сходится на служение в неосекты и неоцеркви. Нужно расспросить жрецов культа. Всё ли в порядке? Ничего странного не видели? Сами к нам они не придут, а вот при визите к ним могут на что-то пожаловаться. А по поводу Бальжита Чолпоева будем посылать запрос в Красноярск – должны же быть какие-то следы его или его родных. Хотя кто знает, может этих Чолпоевых там, как в Бразилии донов Педро.

* * *

Размышления о собранном материале не давали покоя майору даже ночью. Замучавшись вертеться с боку на бок, он тихонько поднялся, чтобы не разбудить Лизу, и прошел на кухню попить чайку.

Только налил себе чашку горячего ароматного зеленого чая, услышал за спиной:

─ Наливай уж и мне! – Лиза подсела к столу. – Что тебя так беспокоит в этом деле, прямо сам не свой? Помнится, бывали, Миша, у тебя дела и сложнее, и страшнее. Особенно убийства, когда начальство подгоняло в шею «Давай результаты! Скорее!», а тут тебя не торопят, не рвут. Что ты так изводишься?

─ Видишь ли, Лиза, в тех делах мне все понятно было. Мотивация наверху лежала – деньги, власть, месть. А здесь? Что движет преступником, чего он хочет и главное – кто он? Сделали мы наблюдение по свалке, но, думаю, он за собачками туда уже не явится. Все может быть, конечно, но вряд ли. Что у меня есть? История со стариком и умершим подростком. Все! Кстати, раз уж не спишь, ответь, может ли вылечить народный целитель от менингита, если даже врачи отказались?

─ Такие случаи мне неизвестны. Впрочем, организм человека очень сложная система и вполне вероятно, что в случае тех или иных заболеваний положительная реакция системы, то есть восприятие команды на выздоровление, может быть получено не от традиционных медикаментов, а от других катализирующих источников.

─ Что за источниками?

─ Травы, отвары, психологическая команда, в конце концов. Но менингит особый случай – это воспаление коры головного мозга и народная медицина тут вряд ли может помочь. Вряд ли, – задумчиво повторила Лиза.

─ Я должен поговорить с кем-то из врачей, кто помнит этот случай, когда ребенка при смерти возвратили домой.

─ Хорошо. В те годы Соломенную слободу обслуживала Центральная горбольница. Все гражданские в стационар ложились туда. У железнодорожников была своя, у военной части своя. Думаю, что малыша забирали именно в ЦГБ. Если это, примерно 1950 г., то главврачом в то время был, кажется, Моисей Белик. У нас в коридоре целая картинная галерея бывших главврачей, в том числе и он. Но Белик ныне покойный, кстати, умер в психбольнице, говорят в последние годы, – просто помешался. А вот кто из старой гвардии еще жив и помнит тот случай, – я порасспрошу на работе.

Колчанов поднялся из-за стола и пошел за супругой. Уже выключая ночник, напомнил:

─ Ты меня завтра разбуди вместе с Алешкой. В университет с ним пойду. Завтра у них лекция доцента этого, Кторова.

─ Разбужу, не волнуйся, спи. Давно пора посоветоваться со знающим человеком, потому что в Уголовном кодексе про шаманов ничего нет.

─ В Уголовном кодексе есть про всех! – Уже сквозь дрему ответил Колчанов.

КОНСУЛЬТАНТ

«Среди умений, которыми обладает знахарь племени мара, есть умение влезать по невидимому для простых смертных канату в небо, где он может разговаривать со звездными духами».

(из откровений австралийских колдунов)

Мирча Элиаде. Шаманизм

─ И запомните, друзья мои, для архаических культур не существовало этического выбора и проблем добра и зла в том виде, в каком эти вопросы живут в сознании современного человека и общества, нагруженного ценностями мировых религий и гуманистическими тенденциями сегодняшней цивилизации. То, что мы можем второпях оценивать как ничем не оправданную жестокость или бесчеловечность для этих культур было естественным проявлением в человеческих отношениях правил жизни и ритмов дикой природы, где боги требовали кровавых жертв также категорично, как голод мог убить целое племя, а лесной пожар забрать лучшие охотничьи угодья. Этот момент касается и феномена воинских братств, которые были темой сегодняшней лекции. Жестокость, сила, неудержимое буйство, которое требовало даже отдельного проживания членов братства от прочих людей, являлись ударной силой для обеспечения выживания всего племени в борьбе с врагом, в грабеже других племен и народов ради еды и хозяйственных предметов. Как беспощадно брал свою добычу волк или медведь, также забирал ее, подражающий ему викинг берсерк или африканский воин-леопард…. Звонок! Продолжим в следующий раз. Всего хорошего! – Завершил свою лекцию высокий худощавый мужчина лет сорока в элегантном сером костюме и синей водолазке под горло. Он поправил правой рукой тонкую металлическую оправу очков, поправил автоматически, мягко ткнув пальцем точно в дужечку над переносицей.

«Очкарик со стажем», – отметил Колчанов. Лектор склонился над журналами студенческих групп и стал быстро заполнять какие-то графы.

«Прямой римский нос, подбородок выдвинут вперед вместе с мощной нижней челюстью, руки ухоженные. Эстет. Производит впечатление умного и волевого человека. В эмоциях сдержан», – майор спустился с последнего ряда наклонной лекционной аудитории и пытался сложить психологический портрет будущего собеседника из первых впечатлений.

─ Виктор Игоревич, – обратился к доценту Алексей, – мой папа, Михаил Иванович, хотел бы с вами поговорить.

─ Да, пожалуйста. Хотя удивлен. У меня к студенту Колчанову замечаний и претензий нет, – Кторов спустился с возвышения у кафедры и теперь стоял возле майора, поглядывая на него из-за стекляшек очков чуть сверху, так как был где-то на голову выше.

─ Я, Виктор Игоревич, ты, Леша, иди. Спасибо. Я хотел бы переговорить с вами. Есть тема. Может быть, выпьем где-нибудь кофейку?

─ Как следует понимать ваше предложение? – доцент замер с выражением на лице «Я жду четкого ответа».

─ Разрешите представиться, – майор милиции Колчанов. И чтобы окончательно снять вопросы поясню – сейчас я веду одно дело, в котором, полагаю, без ваших консультаций будет трудно разобраться.

─ Любопытно. Но, вы же видите, что я специализируюсь на мифологии древних культур и полон недоумения, – каковой может быть моя помощь?

─ А вот это нам и следует обсудить неспешно, – продолжил Колчанов, – но, не откладывая в долгий ящик.

─ Уговорили. Идемте на кофеек.

Они расположились за столиком в тихом кафе в трех кварталах от корпуса университета.

─ Перейду сразу к делу, Виктор Игоревич, что вам известно о шаманах?

─ Я даже несколько удивлен вопросом, – улыбнулся Кторов, – но скажу откровенно. О шаманах мне известно немало. Ведь я, собственно говоря, из-за непосредственного столкновения с шаманизмом и дальневосточным буддизмом, он там существует как ламаизм, и стал серьезно заниматься мифологией.

─ Надо же какое стопроцентное попадание! – Обрадовался Колчанов. – Вы для меня подарок судьбы. Будем, будем дружить. Но раз уж так пошла беседа, я бы хотел спросить вас, Виктор Игоревич, что же такое произошло у вас с этими шаманами, что развернуло вас на мифологию? – Колчанов с нескрываемым любопытством уставился на Кторова.

─ Вообще-то это длинная история, если вдаваться во все подробности. Если все же вам интересно, извольте, я постараюсь быть лаконичным.

Когда я учился на историческом факультете, то между третьим и четвертым курсом напросился в археологическую экспедицию в Монголию. Ее возглавлял мой научный руководитель, так что меня взяли.

Не стану вдаваться в описание природы, быта монголов и быта экспедиции. Одно слово, степь. Как-то один член экспедиции упал с лошади. Человек опытный, закаленный походами, но вот случилось же такое. Ударился коленной чашечкой, через несколько часов нога очень сильно опухла, у него начался жар. Вокруг ни души, ни стойбища, ни всадника – никого. Наш проводник, из местных, долго колебался, но, увидев страдания нашего товарища и общую обеспокоенность, предложил, – если без остановки будем двигаться часов десять-двенадцать, то доберемся до дацана – ламаистского храма-монастыря. Все согласились. Действительно, к завершению утомительного пути нашему взору открылась довольно большая глиняная крепость посреди безводной степи. Подошли вплотную. Стены высотой метра в четыре, большие ворота из деревянных брусьев. Высота ворот позволяла въехать коннику верхом.

Проводник велел нам спешиться и сесть на землю у ворот, а сам громко постучал в ворота, что-то прокричал на своем языке и преспокойно устроился возле нас. Мы просидели часа два. На стенах не было видно ни души. Наконец, наше терпение было вознаграждено. Ворота приоткрылись, и к нам вышел здоровенный молодец, бритый наголо, в длинном до пят свободном одеянии серо-желтого цвета. Босой. Он стал бесцеремонно расхаживать между нами, разглядывая каждого. Когда он с гордым и невозмутимым видом завершил обход и стал возле проводника, тот поднялся, склонился в приветствии и указал на нашего больного коллегу. Молодец, это был один из ламаистских монахов, подошел к пострадавшему и внимательно оглядел опухшую ногу. Штанину пришлось разрезать ножом, она давила и натирала опухоль, так что травма была выставлена монаху напоказ. После этого он вошел в ворота и их изнутри снова плотно закрыли.

Мы просидели еще около часа, теряя все больше надежду на помощь. Вдруг ворота распахнулись полностью. Перед нами предстал наш старый знакомый и еще несколько таких же батыров. Двое с носилками подошли к больному, аккуратно уложили его и внесли за ворота. Монахи что-то сказали проводнику. Он велел, чтобы мы вставали, брали лошадей, вещи и заходили вовнутрь дацана. Так мы оказались внутри большого двора квадратной формы. В центре громадная деревянная постройка с покатой крышей. Нам не дали разглядывать двор. Велели оставить лошадей и пройти в одно из помещений. Пол был устлан бараньими шкурами, в углу чадила масляная медная лампа.

Мы просто повалились на шкуры от усталости и обессиленные стали клевать носами. Тут внесли чай. Это мне после рассказали, что это был чай. Каждому дали по грубой пиале из красной глины, доверху наполненной густой бело-желтой жидкостью. «Пить!» – пояснил проводник. Мы стали послушно пить этот подозрительный напиток. Вернее, мы смотрели, как спокойно и уверенно поглощает содержимое пиалы наш руководитель экспедиции, и смело следовали его примеру. Вкус был жирного соленого и вонючего молока. Мы допили и отдали посуду. «Хоть покормили бы», – сказал кто-то. «Уже! И очень сытно», – ответил мой шеф. Нас моментально сморил сон. Сколько проспали, никто не мог точно сказать, – по часам с календарем получалось два дня. И надо вам сказать, что все проснулись бодрые, хорошо отдохнувшие и без острого чувства голода. Нас снова покормили этим же чаем. Теперь все пили его уже без всякой опаски. Во дворе нас ждал больной коллега, вернее он был совершенно здоров, от опухоли не осталось и следа. По поводу того, как его лечили он не смог сообщить ничего. Тоже выпил чаю и крепко уснул. Проснулся с поправившейся ногой. Нам дали муки, соли и выставили за ворота без лишних слов.

─ Занимательный случай, очень. – Признался майор после некоторой паузы. – Просто как продолжение вашей лекции, которую я слушал с большим интересом и вниманием. Разрешите вопрос?

Кторов кивнул.

─ Вы только, что поведали о буддийском монастыре, а мы вроде говорили о шаманах?

─ Хороший вопрос внимательного собеседника. – Согласился Кторов. – Но все дело в том, Михаил Иванович, что в Дальневосточной и Северо-Восточной Азии ламаизм и шаманизм нераздельны, как говорят специалисты, синкретичны. Буддизм, продвигаясь новыми территориями, нигде не вступал в конфликт с местными религиозными традициями и культурами, в отличии, например, от христианства и ислама. Он присваивал, включал в себя существующие религии и укреплялся на их основе. Такое вот ненасильственное приобретение миллионов верующих. Более того, по мнению многих авторитетных исследователей шаманизма, сам шаманизм стимулирован буддизмом и благодаря буддизму обретает свои более четкие и завершенные формы. В тохарском языке слово шаман «samane» означает «буддийский монах». А в Монголии нередки случаи, когда ламы (буддийские священники) советуют людям с нарушенным психическим равновесием стать шаманами, иногда и сам лама становится шаманом и использует шаманских духов-бурханов. И ничего удивительного, что ламаизм насыщен элементами шаманизма и, наоборот, в шаманизме много черт ламаизма. Кстати, излечение нашего товарища, как нам стало ясно впоследствии, было результатом лечебного искусства монгольских шаманов.

─ Я задам еще вопросец. – Заинтересовано оживился майор. – Вы говорили о нарушенном психическом равновесии шаманов? Я не ослышался?

─ Нисколько! – Виктор Игоревич аккуратно достал из кожаного кисетика щепотку светлого длиннолистого табака и принялся укладывать его пальцем в маленькую коричневую трубочку, извлеченную из кармана пиджака вместе с кисетом. – Нисколько, Михаил Иванович. Более того, неуравновешенная психика и обязательность ее проявления в публичном поведении, ну, что ли, фирменный знак настоящего шамана. В соответствии с мифологией многих народов высшие силы избирают себе в служители необычных людей, на которых накладывают печать общения с собой в виде буйства, припадков, а порой просто безумия. Нельзя стать шаманом просто так, как мы становимся учителями, милиционерами, спортсменами… Ясно? Это доля, рок, избранность. Часто юношу берет учить опытный шаман, после тяжелой болезни этого молодца. Боги подсказывают через болезнь, что они отметили этого подростка своим знаком. Даже если звание и обязанности шамана передаются по наследству, скажем от отца к сыну, все равно необходим знак свыше. Ведь шаман должен, обязан… – Кторов с удовольствием выпустил струйку душистого дымка, – впадать в транс, а свои послания слушателям провозглашать, находясь в состоянии религиозного экстаза, говоря как бы от имени богов и духов, порой измененным грозным голосом. Ну, да всего за один раз не расскажешь. – Остановил сам себя доцент.

─ Да, конечно. А скажите еще мне, Виктор Игоревич, может ли шаман убивать?

─ Любопытно. А кого?

─ Зверей, людей если хотите.

─ В условиях традиционных, при спокойной жизни общины шаман не убивает. У эвенков (тунгусов) шаман даже не участвует в жертвоприношениях животных. Приглашают ламу или жреца. В условиях форс-мажорных: голод, война, засуха от шамана могут потребовать провести обряд жертвоприношения. Но только животных. А люди? Такие случаи неизвестны. Замечу, правда, что шаманы разделяются на белых и черных. Белые общаются с Небом, черные – с Подземным миром. Белые шаманы более слабы, так как духи неба почти не вмешиваются в дела людей. Хотя по мифам белым шаманом был первый человек, а черный появился позднее. Очень похоже на появление Люцифера в иудео-христианской мифологии. Черные шаманы или «кара камы» у алтайцев, «хараин бо» у бурятов, «абасы оюна» у якутов и так далее имеет больше власти и силы и могут принимать, скажем так, нестандартные решения. Уточню, что черный шаман, кара кам, всё должен делать только ночью, – от процесса лечения и жертвоприношения до убийства, если это, конечно, предположить. И я хочу задать вам вопрос, Михаил Иванович. У меня такое впечатление, что вы ходите всё вокруг да около. Не так ли? Неужели в N-ске у нас вы столкнулись с шаманом? Если это какой-то модничающий охломон, то справитесь и без меня. Ну, а если дело серьезнее….

─ Признаюсь, Виктор Игоревич, вы сразили меня своими знаниями о шаманах, и я расскажу вам кой-чего. У вас есть еще минут двадцать?

Игоров посмотрел на часы.

─ У меня еще есть сорок минут до следующей лекции.

─ Тогда, пожалуйста, выслушайте меня внимательно…

Колчанов последовательно выложил доценту всю собранную информацию, начиная с таинственного ограбления музея, не забыл историю Николая Карасева, шерсть росомахи и убийство собак на городской свалке.

Кторов был явно заинтригован рассказом майора и где-то на второй минуте повествования вытащил из своей сумки блокнот, авторучку и начал делать пометки. Колчанов завершил скачку информации и глубоко вдохнул.

─ Все. Вот что имеем на сегодня. Что скажите, господин консультант. Ваш профиль?

─ С каждым вашим словом сомнения по поводу моей компетенции в этом вопросе у меня рассеивались все больше и больше. Итог подводить рановато, но очевидные признаки шаманских ритуальных действий налицо. – Уточнил свою позицию Кторов.

─ Скажите, ограбление музея и случай на свалке связаны между собой?

─ Я не следователь, поэтому объединять ли эти события в одно расследование я не знаю. А вот с точки зрения специалиста по мифологии уверен, что в обоих случаях наблюдаем мифологическое ритуальное поведение некоторого лица. Назовем его условно «шаман». Мне следует все еще раз внимательно проанализировать. Я, наверное, буду названивать вам для уточнения отдельных деталей.

─ Прекрасно. Я рад, что вы заинтересовались. Чувствую, что вы сможете подсказать нам многие моменты в этом деле. Да, а как же насчет второго случая вашей встречи с шаманами в Монголии? – Вспомнил Колчанов.

─ С удовольствием поведаю, Михаил Иванович, но при следующей встрече. Время. – Кторов легонько стукнул пальцем по циферблату часов. – Через семь минут у меня лекция. До встречи.

─ Рад был знакомству, – майор поднялся и пожал протянутую руку. – Прошу вас, как что надумаете, сразу позвоните.

«Знающий человек, – размышлял майор за рулем автомобиля, сколько раз ругал себя за эту привычку – отвлекаться в анализ ситуации во время движения, но побороть не сумел, – возможно, что именно его помощь подскажет мне следующий шаг в расследовании. Нужно от чего-то оттолкнуться в этой ритуальной трихомудии. Есть явные следы, ну не совсем следы, а намёки. Чтобы сделать следующий шаг необходимо понять содержание этих действий, что ими хочет сказать или показать шаман? Да, так и будем называть нашего гипотетического преступника – шаман. Для чего ему потребовались эти несчастные собаки? Что дальше? Возможно, что в N-ске уже есть явные остатки и других ритуалов, но кто в состоянии понять, что это не мелкое хулиганство или случайность, а непонятные нам, но, тем не менее, продуманные действия…».

Размышления прервал звонок мобильника. Звонил Армен.

─ Товарищ капитан, есть интересный случай.

─ Где именно?

─ У буддистов, по улице Братской, 68.

─ Жди меня там! Я недалеко, буду минут через десять.

Красная «Нива» остановилась у входа в бывший дворец культуры «Химик». Капитан Шаганян в ожидании шефа курсировал в придорожной тополиной аллейке.

─ Здравия желаю, товарищ майор!

─ Добрый день, – Колчанов энергично пожал ему руку, – валяй информацию.

─ Вас ждет их проповедник, будете с ним говорить?

─ Буду, раз ждет, но сначала ты.

─ Понял. Несколько дней назад к ним на посиделки, ну на религиозное собрание пришел незнакомый мужчина. Одет был странно, так что лица видно не было. Сначала сидел и молчал. А когда они обратились к нему, спросили кто он, чего хочет? Он громко рассмеялся, встал и стал их бить. Представляете? Просто бить всех подряд! Причем сила такая огромная в руках, что они как котята разлетелись. У многих до сих пор фингалы под глазами. А крикнул перед уходом, что-то вроде «Будда теперь живет под землей и танцует под мой бубен!». И ушел….

─ Что, просто ушел?

─ Ну, да. Побил их всех, их там всего девять человек, и спокойно ушел.

─ А они что?

─ А что они, – валялись на полу. Бабы прямо какие-то, а не мужики! – Заключил Армен.

─ Ладно, веди к их старшему.

Худой высокий наголо побритый субъект, в длинной оранжевой одежде и в больших темных очках ожидал их в одном из залов ДК.

─ Добрый день, майор милиции Колчанов. Что тут у вас произошло.

─ Здравствуйте, – тихо ответил проповедник, – я, в принципе, уже обо всем рассказал.

─ Рассказал, – влез Армен, – а показания подписывать не хочет!

─ Почему? – Майор пристально посмотрел на собеседника.

─ Это против нашей веры. Мы не будем писать вам о нем и больше ничего не скажем.

─ Тогда в следующий раз он вас всех поубивает.

─ Может быть, но он не человек. Вам не понять. Это демон, – тот, кто противостоит Великому Будде. Мы сами станем сражаться с ним.

─ Сражаться… – Крякнул недовольно Колчанов. – Насилие запрещено законом.

─ Мы найдем духовное оружие. Мы оказались слабы от внезапности, а теперь будем готовы.

─ Как хотите. Лица не разглядели?

─ Нет.

─ Пошли, Армен!

─ Чего-то он не договаривает! Армен, разберись потихоньку, – кто, где проживает. Там, наверное, есть мальчишки, а у них обеспокоенные их поведением родители. В общем, найди слабое звено и расколи на откровенные показания. – Велел Колчанов, усаживаясь за руль.

─ Да, Михаил Иванович. Я, значит, когда пришел к ним, смотрю все в синяках и подтеках. Драка была, говорю. Молчат. Сейчас всех заберу, пригрозил, короче. Там пацан один аж заплакал. Тогда проповедник пригласил меня выйти. А на улице он рассказал в чем дело. Ну, чтобы обезопасить от подозрений общину.

─ Видишь! Уже есть у нас один плакса. Займись им.

«Вот и еще один знак твоих дел, шаман. Теперь откровенный и жестокий. Ты не прячешься, не подставляешься специально, но не прячешься. Ты проявляешь себя, хочешь, чтобы тебя увидели. Ну, предположим, увидели. Что еще? Хочешь, чтобы тебя увидели многие, чтобы люди заговорили о тебе? Бред, бред. Не туда меня понесло. Ого, уже два часа дня. Заеду-ка за Лизой, скоро освободится с работы».

Он столкнулся с женой в коридоре поликлиники.

─ О, нежданный гость! Ты к кому? – удивилась Елизавета Аркадьевна.

─ К кому? За тобой. Не рада?

─ Перезвонил бы хоть. А то бы разминулись. Кстати, интуиция у тебя зверская. Вот скажи, Миша, чего ты за мной вдруг приехал?

─ Не могу ответить, ноги привели.

─ И правильно привели. Я нашла врача невропатолога Чаликова Антона Сергеевича, который смотрел в 1950 г. Николая Карасева.

─ Ну-у-у!

─ Баранки гну! Ты на машине?

─ Да.

─ Едем. Он готов нас принять и поговорить. Ждет в своей квартире. Адрес у меня.

* * *

Они сели в гостиной в квартире старого врача. Колчанов, Лиза и Чаликов.

─ Спрашивайте, Михаил Иванович. Я уже почти полвека жду этого вопроса. Верите? Полвека. Мне семьдесят шесть лет и пятьдесят из них я вижу эту картину, как из больницы увозят мальчишку умирать домой. Основная вина на покойном главвраче, Белике. Но есть и моя.

─ А вы знаете, что мальчик выжил?

─ Знаю, конечно. Я даже разговаривал с человеком, который его вылечил.

У Колчанова екнуло сердце.

─ Вы разговаривали с шаманом?

─ Он был шаман? Я этого не знал. Его называли дед Боря. Так он мне представился. Маленький, узкоглазый старичок, очень неграмотно, но более-менее внятно говорил по-русски.

─ Почему вы пошли к нему, Антон Сергеевич?

─ А как я мог не пойти? – Чуть вспылил старик. – Я что дубина бесчувственная! Не мог себе простить, что увезли мальчишку из больницы. – Повторил он уже тише. – Я пришел в воскресенье в дом по Соломенной улице. Калитка была приоткрыта, и я ступил во двор. На бревне сидел маленький нерусский старичок. «Дома ли хозяева?» – спросил я, «Нету! Анька нету! Колька спит!» – «А вы кто?» – «Дед Борька я, квартирант» – «Как мальчик, Николай Карасев?» – «Жив, здоров! – бодро ответил мне старичок. – А ты доктор?» – «Да, я врач. Откуда вы знаете?» – «Дед Борька много знать, очень многа, – засмеялся старичок, – не бойса, доктор. Колька жить, я его лечить и уже он здоровый» – «Как же вы могли его вылечить, он же был, по сути, при смерти?» – спросил я, находясь в состоянии огромного удивления. «Тут эта хвороба – смерть, а в тайга люди многа болеть от гарячая голова. Дети болеть, девки болеть. А я лечить всех. Никто не умирать. Никто!» – «Простите, а чем же вы лечите менингит?» – спросил я у него. «Нет! Ты не знаешь и не уметь так лечить! Трава, песня, вода, птица, бубен. Так не знаешь! – Категорически ответил он. – Иди в дом. Смотри Колька, чтоб ты спокойно уходить». – Пригласил старик. Я вошел в дом, где увидел лежащего на кровати мальчика. Он спал. Ровное спокойное дыхание, нормальный для сна пульс, отсутствие температуры. Все свидетельствовало, что дело пошло на поправку. «Уходить ты, – старик показал на дверь, – не ходить сюда никогда!».

Больше я в этот дом не приходил. Я вообще уволился из этой больницы и всю жизнь проработал в районной поликлинике.

─ Понятно, – Колчанов помолчал. – А почему вы всю оставшуюся жизнь ждали этого вопроса?

─ А потому, мил человек, что я как невропатолог был абсолютно уверен, что этот случай неизлечим. Или смерть или серьезные последствия для мозга. Неужели, спрашивал я себя этот случай нигде и никогда не выплывет? Скажите, – вдруг спросил пенсионер, – а не изменился ли мальчик после выздоровления, я имею в виду его поведение.

─ Из того, что мне известно, да! Были изменения. Он стал замкнут, зол, очень силен физически, но учился на отлично. Умер в девятнадцать лет.

─ Все же умер. Изменения закономерны, а смерть? Может быть, какие-то разрушительные процессы в организме были замедленны, законсервированы на время, но болезнь собрала свою жатву.

─ Спасибо, мы пойдем, – Колчанов поднялся.

─ Да, да, конечно. Я еще хочу вам кое-что сказать. Вы простите, если это будет выглядеть глупо. С той поры, ну, с того посещения дома на Соломенной…, меня долгие годы преследовала странная фобия. Как только я оказывался один где-то вечером или ночью мне сразу виделось, что меня начинает преследовать злой, мохнатый зверь. Размером со среднюю дворнягу. Он бежал за мной, дышал в спину. Казалось, вот-вот вопьется зубами в загривок. Теперь уже прошло, но один в темноте я быть не могу. Сплю только со светом. Извините.

Старик закрыл за посетителями дверь.

─ Миша, я теперь волнуюсь, ты влез в очень темную историю.

─ Лиза, не драматизируй. Дело, как дело! – Попытался обыденно ответить Колчанов и подумал: «Ты права, женушка – темное дельце. И это лишь начало».

Остаток выходных прожили без сюрпризов.

* * *

В понедельник доклад начальству выглядел более полным и логичным. Шебекин заволновался.

─ Ты, Михаил Иванович, не дави на психику таинственностью-то, не дави! Скажи лучше, а если это ошибка все происшествия собирать в одно дело? Знающий консультант по научной линии, конечно, хорошо. Но он может только советовать и предполагать, а отвечать-то нам!

─ Я, товарищ полковник, не настаиваю, я предлагаю. – Колчанов был сдержан и хмуроват. – Если какие-то факты отпадут, выделим в отдельное делопроизводство. Ничего такого тут нет. Но сегодня я должен собирать воедино все происшествия, которые подходят под почерк и манеру действий нашего шамана.

─ Твоего! Твоего, Миша, шамана. А-а…! Делай, как знаешь. В конце концов, ты не мальчишка и опыт тебе подскажет.

На том и порешили.

Оказалось, что капитан Шаганян даром время в выходные не терял и по горячим следам избиения буддистов побывал в семье «плаксы». «Плакса» оказался студентом первокурсником из очень обеспеченной семьи. Бездельник и гуляка и так доставлял немало хлопот родителям, но посещение нетрадиционной церкви окончательно вывело главу семейства из себя. Во время беседы с Шаганяном отец несколько раз порывался схватиться за ремень и выписать заблудшему потомку, что называется, по полной. Олежик, так звали «плаксу», держался у мамы за спиной и после неубедительной попытки изобразить ничего не знающего послушника церкви, с опаской поглядывая на отца, выложил капитану все.

Выяснилось, что в последнее время глава общины ходил мрачный и расстроенный. А за несколько дней до инцидента заявил всем открыто, что в городе наконец-то появился человек, который является «архатом», то есть совершенным просветленным ламаистом. Этот архат готов биться с демонами и обладает всеми умениями воина и монаха. Мы, то есть община, должны принять его у себя и выдержать все испытания, которым он нас подвергнет. Если пройдём испытания, то он позволит нам присоединиться к нему в его борьбе. Так сказал, со слов Олежика, глава общины. Получалось, что никакой драки не было, а просто состоялось откровенное избиение буддистов неким незнакомцем. Лица его никто не видел – оно было закрыто трикотажной черной маской, как у спецназовца. Бил жестоко, никого не жалея, а перед уходом крикнул что-то вроде: «Будда танцует под мой бубен» и спокойно ушел. А когда глава общины сказал им, что это только начало испытаний и слабых ждет смерть, Олежик очень испугался, поэтому, увидев милиционера, расплакался. А еще глава общины пригрозил ему, что если он что-то ментам расскажет – его отдадут архату для покарания.

─ Где сейчас этот Олежик? – спросил Колчанов.

─ Увезли на время к бабушке в другой город, в соседнюю область – от греха подальше. – Доложил Армен.

─ Показания?

─ У меня. Все подписал.

─ Отлично. Тащи сюда этого главного буддиста и тряси, что он знает про архата. Поторопись, Армен, очень поторопись. Этот лысый субъект знает больше, чем ему положено при сегодняшнем раскладе. Можем найти его кости в завязанной коже мешочком, если опоздаем.

* * *

Колчанов с газетой в руке в мягком кресле, с нескрываемым удовольствием на лице потягивал из высокого бокала холодное светлое пиво. Сегодня вечер футбола, через три часа начнутся игры очередного тура еврокубков. Целый вечер дома, один на один с футболом. Закралась сладкая мысль: «Отключить все телефоны!».

─ Ну, что, батя, как по-твоему, кто – «Милан» или «Ливерпуль»? И с каким счетом?

─ Алешка! Ты же знаешь, что я всегда и только за «Милан». Какие еще варианты? Конечно, «Милан»! – Бодро ответил сыну Колчанов – Причем насухую. «Два – ноль» – мой прогноз.

─ Консерватор. И не стыдно? Милиционер, а болеешь за команду итальянской мафии.

─ Весь крупный футбол давным-давно в руках мафии и даже наивные пионеры должны это знать! – Категорически заключил Колчанов.

На столе мобильник заиграл популярную темку из «Профессионала». Колчанов недовольно потянулся к трубке. Эта мелодия определяла группу «Работа».

─ Слушаю!

─ Добрый вечер, Михаил Иванович! Кторов беспокоит.

─ А-а! Рад слышать, Виктор Игоревич! Весь внимание!

─ Я тут подумал, Михаил Иванович, что до футбола времени еще предостаточно, а живу я недалеко. И машину пока не отгонял. Во дворе стоит. Если вы не против, то я сейчас подъеду. Почему-то мне кажется, что моя вторая история о столкновении с шаманскими штучками будет очень кстати, хотя не хочу быть навязчивым.

─ Нет, нет, Виктор Игоревич, нисколько. Я жду вас с нетерпением. Тут возле дома скверик с фонтанчиком, в народе «родничок». Знаете?

─ Да.

─ Я буду там. Через сколько подъедете?

─ Через минут пятнадцать.

─ Отлично.

Бежевая «шоха» аккуратно припарковалась у сквера. Кторов в элегантном голубом спортивном костюме выглядел также подчёркнуто отстраненно и самодостаточно, как во время лекции в университете.

─ Еще раз, добрый вечер.

─ Приветствую, Виктор Игоревич. А за кого болеете, если не секрет?

─ Только за «Милан»!

─ Приятно слышать коллегу-тиффози. Итак, за вами обещанная история.

─ Несомненно. Я полагаю, Михаил Иванович, что в ней есть некоторый намек на то, что или кого вам следует искать. Намек, а еще не логика. Но! Может быть, вместе придём к логическому заключению. Итак. Почти перед самым отъездом экспедиции из Монголии мы стали свидетелями очень необычного и даже жуткого с точки зрения нашего человека обряда: «Прощание с покойником». Назовем это именно так. Стойбище главы целого большого рода, где мы стояли уже три дня с ночлегом, неожиданно зажило на четвертый очень бурной жизнью. Монголы стали резать лучших баранов, женщины забегались по хозяйству, ребятишки, обычно бодрые и шаловливые, тихо сидели кучками. Нам объяснили, что ночью умер глава рода и сегодня после заката начнется обряд прощания. А так как съедется весь род: сыновья, внуки, братья, племянники и так далее, то, пожалуйста, ночуйте чуть подальше. Вон там, за полкилометра. Делать нечего. Проводник отвел нас в сторону от стойбища. Но оттуда, с невысокого пригорка, нам прекрасно было видно все, что происходит у пастухов. Монголы в стороне от основного посёлка установили большую красивую белую юрту. Белую как снег. В неё на носилках занесли тело умершего и вышли наружу. То есть, там внутри не осталось никого, только покойник. Все остальные – и гости, и хозяева уселись метрах в двадцати от входа в юрту и, тихо переговариваясь, стали чего-то ожидать.

Они попивали кумыс и чай. Так прошло пять-шесть часов. Наконец появился тот, кого ждали. В сопровождении четырех всадников на двугорбом верблюде с комфортом приехал шаман. Самый настоящий. В белом халате до пят, в широкополом колпаке с бубенчиками, в белых мягких кожаных сапогах. Возраст… ближе к пятидесяти. Все поднялись с земли и поклонами приветствовали его. Он тут же сел на шкуры возле близких родственников и пил с ними чай, что-то обсуждая. Потом поднялся, отвязал свой мешок, притороченный к седлу верблюда, и вошел в ритуальную юрту.

Когда стемнело, степь огласилась громкими заклинаниями-песнопениями, стуками бубна, звоном металлических побрякушек и криками. Шаман начал свой обряд. Сначала пел и кричал один мужской голос, и через час-другой все это стало порядком надоедать. Но вдруг к этому голосу присоединился второй, тоже мужской. Сначала негромко, с перерывами, но потом он зазвучал сильнее и крепче, как бы перекрикивая первый, соперничая с ним. И тут произошло такое, что просто непостижимо для неподготовленного зрителя. Из юрты, к ожидающим, вышли двое в белых одеждах. Не один, а двое. Монголы повскакали с земли и склонились в почтительном поклоне. Эти двое уселись на разостланный перед юртой ковер. Один из них был шаман, а вторым, по логике, почтенный глава рода. Им подали чай и вареную баранину. Покойник пил, ел, разговаривал, обнимал по очереди каждого родственника, говорил что-то напутственное сыновьям и внукам. Так продолжалось до рассвета. Чуть забрезжила заря как эти двое снова вошли в юрту, а вышел оттуда через время только один шаман. Его щедро отблагодарили – нагрузили дарами еще одного верблюда и он, вполне удовлетворенный, уехал в просторы степи. Вообразите же себе, Михаил Иванович, наше удивление и даже шок, в котором некоторое время пребывали все члены экспедиции. Вот такая моя вторая история.