Читать книгу: «Теория волшебных грёз»

Name: Теория волшебных грёз
Author: Ава Райд
ISBN: 978-5-04-238766-1

Шрифт:

Джеймсу, снова и всегда.
А также Антонии.

ЛЮБОВЬ МОЯ, идём со мной
В покои под водой,
Где время не играет роль,
Где спит златой король.

«Каменный сад», Лоренс Ардор,
лорд Лэндэвальский, 82 год от Н.

Серия «New Adult. Фейри. Жестокие и прекрасные»

Этюд багровых вод 2

Ava Reid

A THEORY OF DREAMING

Перевод с английского Иты Куралесиной

УНИВЕРСИТЕТ ЛЛИРА В КАЭР-ИСЕЛЕ

Глава – декан Фогг

АРХИТЕКТУРНЫЙ КОЛЛЕДЖ

Глава – мастер Корбеник (ранее)

Цвета – багряный и чёрный

Символ – олень

Девиз – «От замка до склепа»

КОЛЛЕДЖ ИСКУССТВ

Глава – мастер Бейлок

Цвета – лазурный и жёлтый

Символ – русалка

Девиз – «Добытое из снов»

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОЛЛЕДЖ

Глава – мастер Шанкс

Цвета – соболий и белый

Символ – горностай

Девиз – «Мудрость превыше богатства»

ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОЛЛЕДЖ

Глава – мастер Госсе

Цвета – изумрудный и золотой

Символ – дракон

Девиз – «Чернила – кровь королей»

МУЗЫКАЛЬНЫЙ КОЛЛЕДЖ

Глава – мастер Тримбл

Цвета – фиолетовый и серебряный

Символ – лебедь

Девиз – «Каждый голос отзовётся»

СЕМЬ СПЯЩИХ ЛЛИРА

Аньюрин Сказитель

Персиваль аб-Оуэйн

Тристрам Марле

Гелерт Бедвин-Лоус

Робин Кродер

Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский

Эмрис Мирддин

1

Как странно – прожив так долго в компании теней, начинаешь тосковать по тьме, покидая её.
Из дневника Ангарад Мирддин, 201 год от Н.

СТУДЕНТЫ НАЦЕЛИЛИСЬ НА НАСЛЕДИЕ МИРДДИНА
Двое студентов из университета Ллира предоставили документы, которые, по их мнению, доказывают, что авторство знаменитого романа Эмриса Мирддина «Ангарад» – искусная фальсификация длиной в несколько десятилетий. Они утверждают, что на самом деле «Ангарад» принадлежит перу Ангарад Мирддин (в девичестве Блэкмар), жены покойного писателя, и что Мирддин и его коллеги сговорились опубликовать роман под его именем и выдать за его собственную работу.
«Ангарад» – крайне ценная часть литературного наследия Ллира, и недавнее упокоение Мирддина в Музее Спящих отражает значимость влияния этого романа на культуру. Он впервые опубликован в 191 году и рассказывает историю юной девушки, которую соблазнил и похитил Король фейри, прекрасное, но зловещее хтоническое божество. Роман, тепло принятый как критикой, так и читателями, обладает «всеобщей привлекательностью», по словам Седрика Госсе, профессора литературы и исследователя творчества Мирддина.
В подтверждение своих заявлений об авторстве «Ангарад» студенты предоставили некий дневник и письма, предположительно, принадлежащие Ангарад Мирддин; в них, по утверждению студентов, содержатся доказательства того, что Эмрис Мирддин не является истинным автором романа. «Таймс» смогла эксклюзивно получить копии этого дневника и писем, и мы передали их на экспертизу редакторам. «Таймс» располагает правом опубликовать эти документы, если экспертиза подтвердит их подлинность.
«Невозможно переоценить значимость этих материалов, – заявил Госсе, возглавляющий литературный колледж университета Ллира в Каэр-Иселе. – Больше полувека Эмрис Мирддин был окутан вуалью тайн и загадок. Эти письма могут пролить свет не только на обстоятельства, сопровождавшие написание и публикацию «Ангарад», но и на саму его жизнь и характер. Должен признать, я пребываю в крайнем нетерпении. Это самый волнующий миг всей моей научной карьеры».
Томас Уэдерелл, дворецкий в поместье Мирддина, отказался дать комментарии по этому вопросу. Сама Ангарад Мирддин также отказалась от разговора.
«Таймс» поговорила с её отцом, Колином Блэкмаром, автором «Снов спящего короля» и одним из ближайших сподвижников Эмриса Мирддина. Блэкмар заявил, что документы – «вне всякого сомнения, подделка» и что он без колебаний подаст на газету в суд, если они будут опубликованы.
Киттридж Марлоу, главный редактор «Гринбоу Паблишинг», давний издатель Мирддина, разделяет эти чувства.
«Это клевета и мошенничество, – заявил Марлоу в ходе жаркого телефонного разговора, – а эти студенты просто мутят воду, надеясь воспользоваться ситуацией. Да что там говорить, там одна – женщина, а второй – аргантиец».
«Таймс» подтверждает, что одна из упомянутых – женского пола. Именно она стала первой студенткой, принятой в престижный литературный колледж университета. Второй – аргантиец по национальности.
Бесконечная война с Аргантом длится уже двенадцать лет, и Мирддина, посмертно награждённого званием национального автора, многие считают ключом к поддержанию боевого духа армии Ллира. В ответ на беспокойство по поводу того, как эти откровения могут повлиять на фронт, министр обороны Ллира выпустил следующее обращение:
«Мы не сомневаемся, что коллеги из министерства культуры самым тщательным образом рассмотрят эти притязания. Однако для успеха этой работы министерству необходимо вести работу приватно, без оглядки на общественность и её тревоги. Когда будет установлена истина, министерство примет решение о дальнейших действиях».
С самими студентами, Юфимией Сэйр и Престоном Элори, связаться не удалось.
Статья из «Таймс Ллира» от двадцать третьего дня зимы, 238 год от Н.

Эффи впервые чувствовала такой ужас при виде собственного имени. Вот оно, чёрным по белому – как предостережение. Как знак.

– Фогг же обещал! – Престон вцепился в газетный лист, не сводя взгляда с заголовка статьи. – Он обещал, что не станет называть «Таймс» наши имена.

– Хотя бы в розыск нас не объявили, – вяло откликнулась Эффи.

«Пока что».

Престон вздохнул и убрал газету в сумку. Затем увёл Эффи обратно под козырёк газетного киоска. Начинался дождь.

В Каэр-Иселе дождь был обычным делом, но Эффи жалела, что тучи не подождали ещё минутку. Теперь ей предстояло бежать по двору и всё равно опоздать на занятие, но явиться при этом мокрой и запыхавшейся – совсем не то блестящее первое впечатление, на которое она надеялась.

Престон поправил очки и прижал их к переносице – нервическая привычка, от которой у него на коже оставались болезненные розовые вмятинки, не сходящие целыми днями. Эффи знала, что, будь под козырьком больше места, Престон бы ещё ходил из стороны в сторону.

Она ласково взяла его за руку и убрала её от лица. Заодно бросила взгляд на его часы. «Три минуты».

Престон моргнул, вдруг оживившись, словно очнулся ото сна, и сказал:

– Тебе пора. Лучше не опаздывать.

– Знаю. – Эффи закусила губу и выглянула во двор. Статуя основателя университета Сиона Биллоуза покрылась изморозью, но дождь лил как из ведра, так что корочка уже подтаивала. – Что посоветуешь?

– У тебя профессор Тинмью, так? Он формалист, так что на диалог особо не рассчитывай. Будет просто лекция. За всё занятие он ответит на два вопроса. – Глаза Престона лукаво сверкнули. – Однажды я получил «неуд» за стиль и «отлично» за содержание, в итоге вышло «удовлетворительно». Ему почерк мой не понравился.

– Вряд ли ему понравится опоздание.

– Да уж, – согласился Престон, – но он перед каждым занятием курит трубку на крыльце. Ты успеешь, если поторопишься.

Эффи почувствовала глубокую нежность к Престону. Встав на цыпочки, она поцеловала его в щёку.

– Спасибо, – сказала она. Подтянула чёрную ленту, которой завязывала волосы, набрала воздуха для храбрости и бросилась во двор, под зимний снег с дождём.

Главное здание литературного колледжа, самого престижного из пяти колледжей университета Ллира, выглядело роскошно, как королевский дворец. Хотя Эффи без сожалений оставила курс архитектуры, она всё равно восхитилась сложными красивыми деталями фасада. Карнизы были украшены богатой лепниной в виде вьющихся лоз, цветов и ликами «зелёных людей» в окружении листьев¹. Кое-где изображения начали осыпаться, что было неудивительно, поскольку колледж пережил уже больше сотни лет дождей и войн – но ещё оставались различимы. Семь длинных чешуйчатых драконов из камня, свернувшихся, как моллюски, поддерживали арку, на которой были выгравированы имена Спящих.

Аньюрин Сказитель. Персиваль аб-Оуэйн. Тристрам Марле.

Гелерт Бедвин-Лоус. Робин Кродер.

Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский. Эмрис Мирддин.

При виде последнего имени Эффи застыла на ступеньках. Её охватило чувство неправильности, выворачивающее и терзающее саму душу. Сперва пришёл гнев, и это было просто – по позвоночнику протянулась коса жара. А вот то, что пришло следом – горе – опустошило Эффи. Её будто выскребли начисто, как ракушку на линии прибоя, истёртую волнами до полупрозрачности.

Эффи вдруг ощутила огромную усталость.

Она встряхнула головой. С мокрых светлых волос полетели капли. Нельзя думать о Мирддине, не сейчас, не входя в здание, на котором выбито его имя. Нельзя позволять себе отвлекаться и робеть. Сегодня – её первый день в литературном колледже, и она решила (с уверенностью и напором, которых не чувствовала в этот миг) блистать.

Было недостаточно успевать. Нужно было стать выдающейся. Нужно было доказать, что она имеет право здесь учиться, что она не легкомысленна, не праздна, не глупа. За себя, за Ангарад, за всех женщин, которых примет в следующем году литературный колледж. Декан Фогг обещал это.

Эффи постаралась не думать о том, что одно из своих обещаний декан уже нарушил. «С самими студентами, Юфимией Сэйр и Престоном Элори…»

Она упорно прогнала эти мысли из головы. Потом толкнула дверь и впервые ступила на территорию литературного колледжа.

Эффи с облегчением обнаружила, что в вестибюле тепло и уютно, но удивилась и даже в какой-то мере испугалась, что никого нет. Бросила взгляд на часы. Они показывали два пятнадцать, и это значило, что все остальные студенты литературного колледжа уже наверняка расселись за партами. У неё внутри всё сжалось. Она открыла сумку, ещё раз сверилась с расписанием и бросилась по коридору к нужной комнате, первой слева.

ЛЛ101 Введение в литературу: аудитория 113

Эффи не сомневалась, что опоздает, что опозорится в первый же день, но стоило больше доверять Престону. Хотя аудитория была почти полна, за кафедрой никого не было. Эффи тихонько вздохнула от облегчения.

Она быстро пошла по проходу, высоко подняв голову и выискивая взглядом свободное место. Она много-много раз представляла себе этот момент – как она с достоинством пройдёт в полной тишине, не краснея, не прячась. К ней повернулись дюжины голов, уставив на неё настороженные враждебные взгляды, но Эффи велела себе: «Не дай себя запугать».

Все они наверняка знали её: или по скандалу с мастером Корбеником, или из краткого сухого сообщения декана Фогга о новом студенте – студентке – литературного колледжа, а может, из статьи на первой полосе «Таймс Ллира», которая теперь ходила по рукам студентов. Эффи была готова к шепоткам, к тихим ругательствам.

Она убила чудовище и пережила наводнение. Она победила тёмные воды, изгнала древнее зло, она вытащила на свет правду, будто меч из забытого камня. С этим она тоже справится.

Но, шагая по проходу, Эффи заметила кое-что необычное: все студенты в аудитории были одеты одинаково, в чёрные блейзеры поверх белых рубашек и чёрные же брюки. Кант на пиджаках был зелёный с золотом, континентальные галстуки – в тон ему, шёлк блестел в свете ламп, пуговицы сверкали, как надкрылья жуков.

Эту одежду Эффи, конечно же, узнала. Это была форма университета Ллира в цветах литературного колледжа. Эффи тоже получила свою при поступлении (в чёрных и красных тонах архитектурного колледжа, разумеется), и, хотя законы университета гласили, что форму следует носить на все занятия, это было устаревшее правило, за соблюдением которого никто не следил. Эффи за всё время ни разу не видела в университете ни одного студента в форме. Она казалась неуместной, почти детской, будто колючие шерстяные свитера патриотических цветов, которые её заставляли носить в школе.

«Может, в литературном колледже это просто традиция?» – подумала Эффи. Но Престон наверняка бы упомянул об этом. Растерявшись и чувствуя, как расползается по венам стыд, она села на ближайший стул и съёжилась. Парень по соседству отодвинулся, кривясь.

«Не дай себя запугать». Эффи вцепилась в юбку ладонями, которые становились всё влажнее.

В такие моменты, когда она чувствовала, что начинает ускользать, Эффи думала об Ангарад. Запертая в сырых стенах поместья Хирайт, которые качались вокруг, будто пьяница, а пол ещё более пугающе скрипел под ногами, она боролась. Она не делала ничего зрелищного: никаких взмахов меча, никаких лат – но она шла вперёд, вновь и вновь встречаясь с Королём фейри в своей тихой, но непримиримой войне.

Какой малой казалась в сравнении с этим борьба Эффи! Девушка подняла голову, постаралась унять дрожь в руках и принялась доставать из сумки книги.

В этот момент вяло заскрипела дверь в аудиторию. Один из студентов, сидящих у входа, вскочил с места. Распахнув дверь, он придержал её для профессора Тинмью, который крайне неспешно перебрался через порог.

Он оказался вовсе не так стар, как представляла себе Эффи, и уж точно не настолько, как предполагала его шаркающая походка. Это был высокий худощавый человек с похожими на лапки паука конечностями и поредевшими каштановыми с проседью волосами, которые как-то робко льнули к черепу. Он носил квадратные очки, а в нагрудном кармане твидового пиджака в самом деле обнаружилась трубка. Даже со своего места на третьем ряду Эффи почуяла запах табака.

Профессор Тинмью в той же неторопливой манере дошёл до кафедры. Едва он прибыл на место, как другой студент подскочил к нему с кружкой ещё горячего чая и поставил её перед ним. Профессор Тинмью взял кружку, сделал большой глоток, поставил на место. Промокнул губы, изрядно напоминающие червяков, платочком, и наконец заговорил.

– Погода, – заметил он, – мало подходит для предмета нашего обсуждения. Вечнозелёный сад, в котором нет конца цветению.

Студенты разразились смехом, словно профессор выдал очень смешную шутку. Эффи озадаченно моргнула и попыталась изобразить улыбку.

– Ну что ж, – сказал профессор Тинмью. – Мы остановились на четвёртой строке пятнадцатой строфы. Прежде, чем приступить к обсуждению смысла, давайте-ка повторим метр.

«Метр»? Эффи спешно перелистала книгу на ту страницу, которую отметила вчера, ознакомившись с программой курса. Она присоединилась к группе в середине семестра и пока что успела только бегло прочитать текст.

Это был «Каменный сад», длинная поэма Лоренса Ардора, лорда Лэндевальского. Лоренс Ардор был шестым Спящим, так что Эффи проходила мимо его стеклянного гроба в музее и видела его ледяной лик. Он не слишком её впечатлил. Губы его изгибались в некоем загадочном выражении: то ли гримаса боли, то ли надменная усмешка, Эффи не разобралась.

Она не успела даже найти на странице нужное место, как вокруг звучным хором раздались голоса студентов.

– Один, два, четыре, один, три, два, три, – прогремели они.

Даже будь эта речь на аргантийском, Эффи не растерялась бы сильнее. Она посмотрела на страницу, словно ища там эти числа, но там были только слова лорда Лэндевальского («Без смерти смерть во сне обрёл»).

Едва не онемевшая от потрясения, всерьёз запаниковавшая, Эффи скосила глаза в учебник соседа. Она увидела, что над каждым словом карандашом были написаны цифры. Цифры, давний её враг, которых она надеялась счастливо оставить в прошлом, покинув архитектурный колледж. Теперь они зловеще вернулись к ней.

Эффи съёжилась на своём месте. Громкие, но совершенно механические голоса студентов давили на неё, и кажется, только на неё, словно даже сам воздух знал, что она здесь лишняя. А потом они медленно ушли на задний план, а уши наполнились белым шумом, скрывающим отдалённые звуки. Это её тело ограждало разум от страха и опасности.

«Нет!» – резко выговорила она самой себе. Нельзя этого позволить, нельзя уходить в себя. Да и куда бежать? Не было иного мира за гранью реальности, ничего, кроме тусклой черноты небытия. Короля фейри больше не было, а с ним исчез и мир снов.

Эффи впилась ногтями в своё мягкое белое запястье. Боль, острая и внезапная, вернула её в себя. Вернула ей чувства, перенесла обратно в аудиторию, в которой не было ни люка в полу, ни трещины в стене.

2

Рассказчик лжив, но правдива его история.
Из дневника Ангарад Мирддин, 194 год от Н.

– Вы не сказали, что давали интервью газете.

Голову мастера Госсе укрывали клубы дыма, как пар из котла. Он так затянулся сигаретой, что дым скрыл большую часть его лица, а потом злорадно выдохнул в сторону Престона, который отпрянул и чуть не закашлялся.

– Что-что? – невнятно переспросил Госсе.

Всё это давило на Престона; он потушил свою сигарету.

– Первая полоса «Таймс Ллира». Вы дали им интервью для статьи о Мирддине.

Дым развеялся, появилось лицо Госсе. У него были крепкие, вечно розовые щёки, словно он только что вошёл с мороза. Впечатление усиливали непослушные чёрные волосы, будто вечно взъерошенные ветром, и буйные кольца усов, за которыми он, кажется, вовсе не ухаживал. Глаза были голубые, но тусклые, глубокие, и временами они казались тёмными, как кусочки цветного стекла.

– Я бы так не сказал, – наконец ответил Госсе. Снова затянулся сигаретой.

– Вы о чём?

– Вы сказали, что статья о Мирддине. Мне показалось, что статья скорее о вас.

Престон застыл. Подался вперёд и спросил:

– Так вы знали? Знали, что декан Фогг собирается выдать газете наши имена?

Мастер Госсе постучал сигаретой о край пепельницы. Затем снисходительно улыбнулся.

– Попасть на первую страницу «Таймс Ллира» за научную работу – неплохое достижение, – сказал он. – Сколько вам, Элори? Девятнадцать?

– Двадцать. – Престон усилием воли разжал зубы. – И я не сказал бы, что статья касалась моей научной работы.

– Что ж, надеюсь, вы не забудете своего старого наставника, когда будете пожимать руки политикам и позировать на фото для обложек журналов. – Глаза Госсе поблёскивали. У вашей коллеги вполне подходящее для обложки личико, не находите? Вполне может склонить народное мнение ллирийцев на вашу сторону.

Престона слегка затошнило при одной мысли о появлении на обложке таблоида.

– Мы с Эффи просто хотим, чтобы к этому вопросу отнеслись с надлежащим вниманием. Главное – правда, объективная правда, а не слухи и известность…

Госсе хохотнул.

– Об этом следовало думать до того, как вы обвинили в мошенничестве самого знаменитого писателя в истории Ллира.

Престон собрался возразить, но Госсе не позволил ему:

– И да, я знаю, что это я отправил вас туда, но любому учёному не помешает пара противоречивых моментов в карьере. Бодрит, как ванна со льдом.

– Спасибо за поддержку, – бесцветно сказал Престон. – Вы за этим меня позвали?

– Нет, – ответил Госсе. И тут же всё веселье ушло из его глаз. Лицо его приобрело вид строгий, как маска, а голос стал крайне серьёзным. – Вовсе нет.

Он поднялся из-за стола и стремительно подошёл к окну. По стеклу стучал зимний дождь, рисуя причудливые прозрачные узоры. Престон надеялся, что Эффи успела добежать до двери, прежде чем гроза разыгралась всерьёз, а ещё, что она будет соблюдать осторожность на обратном пути в общежитие. На улице было слякотно, тротуар предательски обледенел.

Престон всегда думал о ней вот так: сперва прилив нежности, потом всплеск страха. Стихи о любви, кажется, не упоминали об этом ужасе. Неужели он один предрасположен к этому чувству – может, он слишком беспокоен, слишком тревожен, чтобы любить кого-нибудь без боязни? Или это предмет его любви был уникально хрупок?

Этим утром Престон провожал Эффи взглядом, пока она шла по двору, растворяясь в слякоти и серой дымке, и боролся сам с собой. Ему страстно хотелось, чтобы она была свободна, но также хотелось и защитить её. Если он начнёт ограничивать её из страха, он станет не лучше, чем Янто. Не лучше, чем Мирддин.

Госсе долго смотрел в окно, хотя едва ли что-нибудь там видел, кроме наледи на стёклах, тусклого желтоватого света уличных фонарей, зажжённых раньше обычного, чтобы освещать дорогу в тумане и слякоти. Стояла пугающая тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по стёклам и змеиным шипением батарей. Тревога окутала Престона ледяным плащом, и он потянулся за следующей сигаретой.

В этот миг Госсе обернулся.

– Элори, вы верите в привидения?

Престон порадовался, что не успел поднести сигарету ко рту, потому что иначе подавился бы ею. Госсе был тот ещё шутник, но в глазах профессора не было ни следа веселья. Напротив, взгляд его был пристален, сосредоточен, как у хищника, завидевшего добычу.

– Нет, – ответил Престон, придя в себя. – Не буквально, нет.

– Хм. А что насчёт фейри?

Престон напрягся.

– Нет.

– Интересно. – Госсе направился к нему. – Не распыляетесь на обманчивые тайны мира, значит. Ну, а о наших Спящих вы какого мнения? Их тела, будто тепличные цветы, сохраняются при помощи химических составов, как утверждает Министерство культуры, или их хранит нетленными волшебство, как говорят южные суеверия?

Госсе сделал такое ударение на слове «наших», что Престон почувствовал, как исключён из этого местоимения. По коже продрало неуютным холодком, словно из окна потянуло сквозняком. Но может, он всё надумал. Может, он просто слишком уж остро чувствовал себя в этот миг «аргантийцем по национальности».

– Мне кажется, за пределами изученного наукой ничего нет, – ответил он. Но его голос слегка дрогнул, потому что Эффи была права: врать он не умел.

«В Хирайте я спал в кабинете Мирддина и порой просыпался по утрам под звон колоколов за окном. Ты их когда-нибудь слышала?»

Даже теперь в голове звучало эхо того звона, звучное и чистое. Глубокий древний перезвон затонувшего города.

«Нет, – ответила тогда Эффи, и Престон увидел на её лице такую тоску, что пожалел о своём вопросе. – Я ни разу их не слышала».

И Престон остался наедине со своим знанием, и порой ему казалось, что он остался один на свете, потому что, не желая того, с огромным трудом прорвался в царство, над которым не властен был разум, где правда и мудрость крошились под напором тьмы.

– В таком случае дневник Ангарад Мирддин должен показаться вам просто спутанным бредом сумасшедшей, – легко, почти шутя сказал Госсе.

Престон вцепился в кожаное кресло. Он, конечно, понимал, что этот момент рано или поздно настанет. Не раз он сам раздумывал, не следовало ли подчистить некоторые части дневника? Не пошатнёт ли магия, о которой Ангарад писала, как о реально существующей вещи, доверие к остальной её истории? Правда была слишком хрупка и не могла надёжно защитить от внимательных и недобрых взглядов.

Но Престон так и не высказал эти опасения вслух. Эффи ни за что не позволила бы этого, да и по отношению к доверившейся им Ангарад этот шаг стал бы предательством. Престон гадал, не трусость ли – держаться за своё представление о правде, как за буй в волнах прилива, вместо того чтобы отдаться волнам и попытаться выжить. Эффи провела всю жизнь, в одиночку дрейфуя в беспощадных водах. Престон мог хотя бы попытаться.

«Ты их когда-нибудь слышала?»

Но сколько бы ни размышлял Престон над всем этим за последние несколько недель, он всё равно мало что понимал.

– Она же писательница, – ответил он приглушённо и малоубедительно. – Очень талантливая. Она создала мир метафор, чтобы выразить свои надежды и страхи.

– Но всё же, если воспринимать её истории как есть, без защиты аллегорий, приходится признать, что магия существует.

Престон поднял взгляд на Госсе. Слова пришли, целый поток вполне убедительных слов, но собрать их в предложения не получалось. Комната погрузилась в тишину на мучительно долгое для Престона время.

– Вы отчаянно верны своим представлениям о правде, – наконец произнёс Госсе тоном, в котором тепло мешалось с пренебрежением. – Осторожнее, Элори. Можете внезапно обнаружить, что поклоняетесь разуму, как верующие – своим святым.

– Я бы не стал сравнивать два этих явления, – скупо бросил Престон. И больше ничего не сказал. В этот миг он мечтал, чтобы колоссальная волна поглотила их обоих. Что угодно, только бы вырваться из пут этой беседы, которая всё больше и больше напоминала допрос.

Вместо ответа Госсе наклонился. Из кармана он достал золотой ключик, которым открыл нижний ящик стола. Перебрал документы и выбрал толстую папку, перевязанную бечёвкой. Закрыл ящик, выпрямился и опустил бумаги на стол. Волосы у него растрепались. Ключ вернулся в карман.

Престон подался вперёд, чтобы взглянуть на бумаги. Он сразу же узнал почерк, и ему стало не по себе. Это были ксерокопии дневника Ангарад.

– Возьмём, к примеру, Короля фейри, – сказал Госсе. – Она пишет о нём не реже, чем о других важных для неё личностях: муже и сыне. Будто он не менее реален, чем они.

Престон стиснул зубы.

– И Янто, и Эмрис причиняли Ангарад боль. Нетрудно представить, почему она создала отдельный мирок, куда можно перенести всё их насилие и пороки, чтобы представлять реальную семью любящей и счастливой.

– То есть вы хотите сказать, она в самом деле сошла с ума.

– Нет! – с нажимом ответил Престон. – Я хочу сказать, что она делала всё возможное для выживания.

Госсе немного помолчал. Принялся перебирать копии. Престон увидел, что текст подчёркнут, исписан примечаниями, пометками и сносками, и в нём вспыхнула неожиданная, но мощная ярость. Он понимал, что так и будет, что документ о жизни Ангарад станет объектом научного исследования и самолюбивых рассуждений отстранённых учёных, но ему стало дурно при виде доказательств этого.

– Я вам не враг, Элори, – наконец произнёс Госсе. Он поднял глаза и встретился взглядом с Престоном, пригвоздив того к месту. – Ни в этом случае, ни в любом ином. Смотрите на это как на упражнение для развития творческой жилки. Сделайте милость, проявите воображение. Может статься, одно лишь безумие способно проявить всю правду.

Престон сглотнул. «Ты их когда-нибудь…»

– Давайте на миг предположим, отодвинув в сторону вашу верность науке, что Ангарад Мирддин писала в трезвом уме и твёрдой памяти. Что эти, на первый взгляд, невозможные вещи – возможны и существуют на самом деле. Что Король фейри реален, что мир магии существует – существует за границами разума, над, или под, или вне известного нам мира.

– Я учёный, – сказал Престон. Но собственный голос прозвучал непривычно, будто издалека, как эхо, доносящееся из-под воды. – А не колдун.

«Но ты же слышал их, – шепнул предательский разум. – Колокола, колокола, невозможный колокольный звон».

– Быть может, разница лишь в семантике.

Престон уже заподозрил, что мастер Госсе с утра пораньше уже приложился к вечернему скотчу. Если так, то не впервые. Но всё, что говорил его наставник, звучало твёрдо и серьёзно.

– Хорошо, давайте обсудим, – сказал Престон. Усталость брала над ним верх. – Допустим, что слова Ангарад – правда, что тогда? Что бы вы сделали?

– Что ж… Полагаю, в таком случае моя обязанность как учёного – попытаться найти твёрдые доказательства этого. Поиск объективной правды… Полагаю, вы согласитесь, что это и есть высшая цель учёного, Элори?

Мечтая, чтобы этот бесконечный разговор наконец закончился, Престон позорно кивнул.

– Докажите существование подобного… и можете забыть про детскую возню над наследием Мирддина. – Госсе выпучил сверкающие глаза. – Можете забыть про попытки задобрить декана Фогга, даже политики и журналисты станут не нужны. Докажите существование подобного, и вся эта страна – весь остров – падёт к вашим ногам.

Может, мастер Госсе угощался чем-то покрепче скотча.

– В ближайшем будущем я намереваюсь с пользой потратить время на научную работу, – сказал Престон. – А не на, эм, доказательство существования магии, чтобы правительства пали ниц предо мной.

Взгляд Госсе метнулся к окну, сверкающему теперь изморозью и, очевидно, непрозрачному. Если только он не видел чего-то, недоступного взгляду Престона.

– Отлично, – сказал Госсе, оборачиваясь к нему. – Держите меня в курсе своих трудов, разумеется, и обращайтесь за помощью, если понадобится.

Престон кивнул. Собрался встать, но долгий взгляд Госсе прижал его к креслу.

– Подождите.

Престон замер, уже приподнявшись с кресла.

Госсе целеустремлённо нагнулся и открыл верхний ящик стола. Достал свёрток – похоже, одежду – и опустил на стол перед Престоном.

– У вас ведь есть униформа колледжа? – спросил Госсе.

– Да, – озадаченно ответил Престон. – Но зачем…

– Новые правила, – отрезал Госсе. – А скорее, не новые, а возобновлённые. Декан Фогг выпустил обращение. Студентам теперь предписывается носить форму на занятия и прочие университетские мероприятия и собрания.

Престон поднялся и посмотрел на свёрток. Среди чёрных складок он заметил проблеск зелёного и золотого – цветов литературного колледжа. Прямо как его форма, но не совсем, будто меньше…

– Это для вашей коллеги, – сказал Госсе. – Полагаю, у неё нет формы в цветах нашего колледжа. И полагаю, вас не затруднит передать её ей.

У Престона мурашки пошли от этого сального, заговорщического тона. Он развернул одежду: блейзер, галстук и чёрная плиссированная юбка.

– Декан Фогг как-то объяснил нововведение?

Госсе вскинул бровь.

– Не хотел бы передавать сплетни. Но учитывая шумиху, которую вы подняли, и растущую безнадёжность военных действий, полагаю, он чувствует необходимость задраить люки, так сказать.

Это был весьма эвфемистический способ выразиться, подумалось Престону. Резкий разворот к традиционализму был очевиден. И это в самом деле был именно разворот: правила университета возвращались к своим консервативным корням. Ко времени, о котором многие печально вздыхали: когда среди студентов не было ни женщин, ни людей без благородной крови и родословной, и уж совершенно точно не было аргантийцев.

У Престона заиграли желваки.

– Понятно.

– Я не принимал бы на свой счёт, – беззаботно сказал Госсе и полез в карман. – А если вы иначе не можете – может, это вас поддержит.

Госсе протянул руку. На раскрытой ладони лежал золотой значок в виде дракона – отполированный, с зелёным камешком на месте глаза. Престон сразу же узнал его: такое же существо красовалось на гербе литературного колледжа.

– Что это?

– Полагаю, вы знакомы с должностью легата. Я убедил декана Фогга вернуть вместе с униформой и эту традицию. В качестве легата вы будете управлять колледжем на студенческом уровне, станете моими глазами и ушами среди наших учащихся. Не беспокойтесь, должность преимущественно церемониальная. Просто ещё одно достижение в и без того обширный список.

Престон потрясённо застыл. Госсе пришлось взять его за руку, разжать пальцы и вложить значок в его ладонь. Лишь тогда Престон принял миниатюрного дракона, чувствуя шершавую текстуру чешуи. Но думал он лишь об одном: впервые рука аргантийца коснулась этого значка.

– Что ж, могли бы и спасибо сказать, – заметил Госсе делано-оскорблённым тоном. – Другой на моём месте выбрал бы кого-нибудь из подхалимов… например Саути с четвёртого курса. Но я всегда ценил некоторую непокорность. Меня самого часто называли надменным и капризным, но…

Голос мастера Госсе утихал вдали; Престон смотрел на значок. Несмотря на всю его красоту, на безукоризненный блеск золотого и зелёного, было в нем нечто тревожащее, безжизненное. Не привычная безжизненность, как у вещи, которая живой никогда и не была, а будто мрачная неподвижность некогда живого существа, обращённого в камень. Была в этом какая-то загадка.

Престон сжал значок, ощущая, как он холодит кожу. Вновь поднял глаза на мастера Госсе.

– Вам пора, Элори, – сказал Госсе. – Иначе снег запрёт нас обоих в этом кабинете, а из припасов на двоих у нас всего четверть бутылки скотча. И отнесите униформу своей коллеге. – Он лучезарно улыбнулся. – Может, придётся расставить в груди.

С горящим лицом Престон схватил одежду со стола. Сунул под мышку, чтобы как можно лучше сберечь от снегопада, и вышел из кабинета мастера Госсе без единого слова.

3

А камень полз неспешно – Как страшен неизбежный Конец для девы той!
«Каменный сад», Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский, 89 год от Н.

– Всё совсем плохо?

Эффи мрачно размешивала чай, разглядывая, как молоко лентами расходится в воде. Она подняла чашку, и пар ударил в глаза так, что их защипало. Эффи сказала себе, что иных причин, по которым она едва не плачет, нет.

– Тебя там не было, – ответила она. – Такое позорище.

По крайней мере, ей удалось не расплакаться прямо на уроке. Едва только часовая стрелка коснулась шести, Эффи вскочила с места и бросилась к двери. Ряды одинаково одетых студентов неодобрительно следили за её бегством, вскинув брови и усмехаясь, но ей было не до них. Она промчалась по вестибюлю, выскочила во двор, в серость зимнего ливня, набрала студёного воздуха и ощутила, как ноги стали ватными от облегчения.

Когда промокшая до нитки Эффи наконец вернулась в общежитие, где её уже ждала Рия с чаем и колкостями о погоде, её переполняло ужасное чувство, будто всё это с ней уже случалось. Она уже стояла в коридоре, вымокшая и дрожащая, вновь и вновь представляя себе все эти смеющиеся лица. Тогда она бежала из архитектурного колледжа – от жестокого оскорбления, карандашом накорябанного напротив её имени, от пугающей возможности встретиться глазами с мастером Корбеником.

Актёры теперь были другие, а сценарий – тот же. И каким-то образом она сама оказалась в той же самой роли, неизбежно, как колесо в колее. Только на этот раз, обратившись к трясине своего разума, она протянула ладонь в поисках белой, как кость, руки Короля фейри, и не нашла её. Эффи осталась одна в этой вневременной, непознаваемой тьме.

– Ну, не знаешь ты, как играть в этот глупый счёт. – Рия дёрнула плечом. – Мужики – идиоты. До завтра уже всё забудут.

Эффи очень в этом сомневалась. Особенно учитывая ходящую по рукам газету с её именем, напечатанным этими блёклыми обвиняющими чернилами.

– Счёт и правда глупее некуда, – ответила она, сердито вздохнув. – Знала бы я, что изучение литературы – это счёт вслух…

Она оборвала себя. Знала бы – и что тогда? Осталась бы в архитектурном? Вовсе не поехала бы в Хирайт? Утонула бы в том подвале рядом с прикованным беспомощным Престоном?

Рия одарила Эффи пронзительным взглядом, но та поднесла чашку к губам вместо ответа.

Тут же раздался стук в дверь. Рия вышла в коридор, а Эффи уставилась на чай в чашке, заворожённая полной неподвижностью поверхности. Она налила так много молока, что стало невкусно, а в мутной жидкости не отражалось её лицо.

Рия позвала из коридора:

– Твой подельник по научному преступлению пришёл!

– Мы не совершили ничего незаконного! – с негодованием откликнулся Престон.

– Нет, министерства культуры и обороны вцепились в вас просто так, безо всякого повода. – Эффи слышала по голосу, что Рия закатила глаза. Она торопливо вышла в коридор, надеясь прервать неизбежную ссору.

Престон как раз едко говорил:

– Они вцепились не в нас, а в наши документы.

– Такой ты душный, – ответила Рия. – Мог бы хоть снег с ботинок сбить.

Престон собрался ответить, но Эффи схватила его за запястье и увела по коридору прочь от Рии, к себе в спальню.

– Спасибо за чай! – бросила она, впихнула Престона в комнату и плотно закрыла дверь.

– Я бы стряхнул снег, она мне зайти не дала! – буркнул Престон.

– Да ничего, – сказала Эффи. Она так радовалась ему, что не обращала внимания на воду, которая натекла с него на ковёр. – Давай пальто.

Он разделся, и Эффи забрала у него пальто, чтобы повесить в шкаф. Даже промокшее насквозь, оно хранило его уютный запах – твид, шерсть и лёгкая нотка сигаретного дыма. Эффи просто держала его в руках, и уже это успокаивало её. Она сняла с двери полотенце и передала Престону. Пока он вытирал волосы, которые приобрели невиданную доселе степень растрёпанности благодаря дождю и снегу, Эффи осторожно сняла с него очки. Стёкла запотели. Как только Престон ориентировался в сумерках в таких очках? Эффи протёрла их и надела обратно, но сперва ласково провела пальцами по парным отметинам у него на переносице.

– Спасибо, – тихо сказал Престон.

Она кивнула.

– Как занятие?

Эффи понимала, что рано или поздно услышит этот вопрос, но всё равно внутри всё перевернулось.

– Ну… эм…

– Не очень хорошо?

Престон хмурился. Такой – с мокрыми кудрями, слегка склонившийся к ней, будто извиняясь, он отчего-то казался Эффи совсем невинным, таким искренне встревоженным за неё, что меньше всего на свете ей хотелось бы разочаровать его. Что угодно, только бы он не беспокоился за неё.

– Да просто… Мы читали Ардора, – медленно начала она, – и я, наверное, недостаточно подготовилась… Хватило времени только пробежаться по тексту… Просто они начали… считать.

– А, метр, – сказал Престон. – Тинмью любит, когда все считают размер перед тем, как перейти к тексту.

– Метр, – повторила Эффи.

– Да. Определение размера стихотворения в зависимости от ударения. – Эффи воззрилась на него, и он торопливо добавил: – Ничего сложного, стоит только разобраться. Хочешь, дам тебе свою книгу Ардора? Там уже размечено.

– Очень щедро с твоей стороны, – ответила Эффи, не удержавшись от нотки горечи.

– Это я и имел в виду, когда говорил о том, что Тинмью – формалист, – сказал Престон мягко, почти с жалостью. – Нужно было выразиться точнее. Тинмью интересует только форма языка, его стиль, а не исторический контекст и не биография автора. Сама форма и есть для него смысл; ни автор, ни всё остальное не имеют значения. Это служит объективной базой для оценки произведения. Как в науке.

Эффи резко вздохнула.

– Знала бы я, что тут всё такое научное, осталась бы в архитектурном.

– Эффи, это всего лишь один подход. Не могу сказать, что сам в восторге от формализма, но знать разные методы полезно. Это часть всестороннего образования.

– Ну… – Эффи казалось, что в ней ровно два дюйма роста. – Наверное, разберусь. Это же всего одно занятие.

– Именно, – ответил Престон. – Остальные пройдут поживее.

Эффи решила не упоминать жестокие взгляды остальных студентов: это только встревожило бы Престона. Она отвела глаза и увидела его сумку, которую он весьма бесцеремонно бросил у двери. Тут она вспомнила, что он всё время так делает, и с благодарностью сменила тему.

– Как прошла встреча с Госсе? – спросила она.

Что-то переменилось с её вопросом: сам воздух стал резким, как ветер, треплющий подол платья. Престон вздрогнул – едва заметно, но Эффи обратила внимание.

– Нормально, – ответил он. – Госсе купается в лучах славы. Если «Таймс» ещё раз пригласит его на интервью, он в обморок упадёт от счастья.

– Лучше он, чем мы, – сказала Эффи. Ей стало плохо при одной мысли о вопросах, о вспышках фотокамер и немигающих взглядах журналистов. – Наверное, мечтает о своём имени на обложке.

– Что-то вроде того, – сказал Престон. Продолжать эту мысль он не стал. Эффи не успела уточнить, как он добавил: – Это ещё не всё.

– Да? – Эффи подняла бровь: – О чём ты?

Престон набрал воздуха, будто собираясь с духом. Вместо ответа он нагнулся и открыл сумку. Достал свёрток чёрной одежды и протянул Эффи. В тусклом свете прикроватной лампы она не сразу поняла, что это такое. Взяла вещь сверху и развернула. Чёрный блейзер, в точности как у остальных студентов литературного колледжа.

– Декан Фогг вводит новые правила, – сказал Престон. – А точнее, возвращает очень старые. Теперь все студенты должны носить на занятия и другие университетские события униформу.

У Эффи разбилось сердце – сперва от отчаяния, а затем от гнева.

– Нельзя было упомянуть об этом до того, как я опозорилась на первом же занятии?

– Извини, – сдавленно произнёс Престон. – Фогг, видимо, опубликовал заявление, но ни я, ни ты не успели ознакомиться.

Эффи встретилась с ним взглядом. Они оба понимали, что это не случайность. Учитывая государственное расследование, нависшее над ними, ничего удивительного, что декан Фогг вовсе не против бросить двух своих студентов на растерзание волкам. Особенно женщину и аргантийца. Такая лёгкая добыча.

Эффи отложила форму на комод. Из складок что-то выпало, упало на ковёр, подпрыгнуло и замерло. Вещица ярко блестела, выделяясь на жёстком сером ворсе.

Престон торопливо, едва ли не со смущением, опустился на колени и поднял выпавшее.

– Что это? – спросила Эффи.

– Это… – Он слегка зарделся. – Ещё одно старое правило, которое вернул декан Фогг. Глупость такая. Госсе назначил меня старшим по литературному колледжу. Легатом. Говорит, роль всего лишь церемониальная. Просто строчка в резюме.

Вещица покоилась на ладони Престона. Значок в форме дракона не больше пальца Эффи. У него было змеиное тело, изогнутое слишком ровными кольцами, не как у настоящих змей, и немо застывшая приоткрытая пасть. Практически такой же дракон украшал флаг Ллира – как и его боевые знамёна. Дракон будто впитывал весь тусклый свет из комнаты, улавливал его золотой чешуёй, а яркие изумрудные глаза почти горели, будто капли воды в ведьминых маслах.

Значок наверняка был лишь вдвое младше самого университета, но блестел как новый. Ни пылинки, ни царапинки. У Эффи появилось странное ощущение, что если она коснётся значка, то непременно уколется.

Престон тоже выглядел встревоженно. Пальцы у него подрагивали.

– Какая честь. – Эффи попыталась улыбнуться. – Правда, кажется, будет конфликт интересов. Тебе, наверное, придётся докладывать обо всех наших злодеяниях мастеру Госсе.

– Мы не совершаем никаких злодеяний, – ответил Престон. – Я же говорю, это просто формальность.

– Какой ты скромный. Давай примерим на тебя?

– Давай, – тихо сказал Престон.

Помедлив, Эффи осторожно взяла значок. Она не укололась, не обожглась, как обжигало железо бессмертную плоть Доброго Народа.

Она нежно провела большим пальцем по воротнику рубашки Престона, и у него дёрнулся кадык. Эффи разгладила лацкан, а затем неловкими, неуверенными движениями приколола на него значок. Коснулась ладонью его груди рядом с украшением и ощутила, как сердце Престона пропустило удар, а затем вернулось к прежнему ровному стуку.

– Ну вот, – сказала она. – Чувствуешь себя отличившимся? Высокопоставленным? Возвеличенным?

– Отличный словарный запас. – Престон накрыл её ладонь своей. – Нет, я…

В этот момент сквозь тонкие стены спальни донеслась высокая трель.

Эффи едва не рассмеялась, так это было несвоевременно. Престон свёл брови:

– Это ещё что такое?

– Рия, – ответила Эффи, не в силах сдержать улыбку. – Репетирует для финального концерта музыкального колледжа. У них такой выпускной экзамен.

– А… Она всё время репетирует?

– А что? – Эффи спрятала улыбку. – Неужели… отвлекает?

Она встала на цыпочки, и губы её едва не коснулись его. Его пальцы переплелись с её, крепче сжали её ладонь, которая так и осталась у него на груди. Над сердцем. Эффи ощутила, как оно снова вздрогнуло, когда она подалась вперёд и закрыла глаза.

Но под веками ждала не тьма и не красные всполохи желания, вызванные её любовью к Престону. Вместо этого в памяти отчётливо всплыли лица других студентов. Лица хмурые и усмехающиеся, застывшие испытующие взгляды. А затем пришли слова стихотворения, чёрным по белому – а затем неожиданно прозвучал глубокий звучный голос, который не принадлежал ей.

«Без смерти смерть во сне обрёл».

Но и не Королю фейри принадлежал этот голос. Эффи вздрогнула, отступила назад, будто от удара.

– Что такое? – В голосе Престона немедленно вспыхнула тревога. – Что случилось?

Эффи отняла ладонь.

– Ничего, – ответила она. – Ерунда.

Престон вздохнул. Эффи и хотелось, чтобы он переспросил, и нет. Ей и хотелось, и нет, чтобы он обнимал её, касался, утешал. Она боялась, что желание обратится потребностью. И ещё она боялась, ужасно боялась, что, если Престон станет её потребностью, он сразу же ускользнёт, как меркнет вечерний свет, обращаясь полной темнотой.

– Всё хорошо, – сказала она, потому что Престона, кажется, её ответ не убедил. – Правда. Просто устала.

– Ладно. – Престон замер, прижав руки к бокам, словно и сам боялся касаться Эффи. Может, ему казалось, что она осыплется крошкой, как древний, источенный ветрами камень? Чего он боялся – того, что его прикосновение несёт в себе разрушение, или того, что Эффи слишком хрупка?

Эти вопросы утомляли её. Она могла перебирать их до бесконечности, обратив разум в вечный двигатель. Или – вдруг поняла она – можно просто лечь спать.

– Пойду-ка прилягу, – почти пропела она. Высказать эту мысль вслух оказалось ещё приятнее, чем просто подумать.

Престон нахмурился:

– Полпятого.

Да? Часы будто сжались, скомкались, окружили её чёрной пеленой. Эффи тихонько подошла к тумбочке у кровати и взяла стеклянный флакончик со снотворным. Он был почти полон, и сам его вес успокаивал её.

Престон ничего не сказал, когда Эффи взяла таблетку, положила на язык и проглотила. Просто наблюдал, как она раздевается, и у него вздрагивал кадык. Между ними была всего пара шагов, но пространство будто размылось, словно он смотрел на неё в полузабытом сне.

Наконец Эффи улеглась. Натянула одеяло до подбородка и отвернулась от Престона лицом к стене. В отличие от розовых таблеток, снотворное не подводило. Совсем скоро она провалилась в восхитительное тёмное небытие.

4

– Моя дорогая девочка! – охнул Король фейри, а я дрожала и плакала, заливая русла смятых простыней слезами. – Не тревожься, не страшись! Я прогоню прочь алчную тьму твоих снов одним касанием!
«Ангарад», Ангарад Мирддин, 191 год от Н.

За всё время, что Престон знал Эффи, она ни разу не спала спокойно. Всегда ворочалась, устраиваясь поудобнее рядом с ним; сквозь ресницы он видел, как она снова и снова переворачивается, постепенно выбираясь из его объятий. Его руки соскальзывали с её талии, и она неостановимо отползала от него по матрасу. А он всё притворялся спящим, тая чувство утраты, тревожно дрожащее в груди.

Теперь Престон с изумлением смотрел, как Эффи свернулась под одеялом, подложив руки под щёку, и закрыла глаза. Дыхание замедлилось, грудь мерно, весомо вздымалась и опускалась. Престону это показалось практически превращением, как в старых мифах: смертный, обращённый колдовством в рыбу или цветок, дева, обращённая в хрупкое изгибающееся лавровое деревце. Одно живое существо, ставшее другим. Только вот жизнь рыбы, или дерева, или цветка несравнима с человеческой. Она коротка, скучна, проста. Может, к счастью.

При этой мысли Престону вдруг остро захотелось разбудить Эффи. Но она спала так спокойно, без сновидений. В мягком свете лампы её волосы, словно золото затонувших кладов, тускло мерцали, будто скрытые толщей воды – близкие, но недосягаемые. Кончик носа порозовел. Престон уже знал: это знак того, что она едва не плакала – а может, и плакала – перед его приходом.

Может, следовало расспросить её. Может, следовало надавить. Он бросил взгляд на письменный стол и увидел там сердито отброшенную книгу Ардора – уголок смялся, страницы растрепались. Престон взял её, открыл на заложенной странице – на прологе к «Каменному саду».

На бледные ланитыБагряный лёг закат, И рыцарь позабытыйЯвился в серый сад.

Престон не припоминал, чтобы поэма Ардора особенно впечатлила его, да и теперь, пока перечитывал, думал, что в ней маловато смысла. Что ж, вероятно, её не просто так изучали на первом курсе. Усевшись на стул Эффи, Престон раскрыл книгу на столе и взялся за карандаш.

Пока она спала рядом, неподвижная и тихая – слышен был лишь звук её дыхания – Престон сделал пометки в её книге, надписав над каждым слогом нужную цифру. Эффи так и не проснулась. Закончив с метром, он закрыл книгу и встал. Снаружи уже спустилась ночь, стремительная, всеобъемлюще-чёрная, а оконное стекло блестело изморозью.

Престон посмотрел на часы. Был всего седьмой час, но он чувствовал себя совсем измотанным. Он потянулся расстегнуть рубашку, и пальцы наткнулись на значок-дракона. Он согрелся от его тела и теперь казался не таким чуждым, не таким неподходящим ему лично.

Тихо, мучительно медленно Престон скользнул в кровать рядом с Эффи. Она не шелохнулась, пока он устраивался на подушках, кончики её светлых волос щекотали ему щёку. Он потянул за цепочку лампы и выключил единственный свет в комнате.

Закрыл глаза и попытался унять дыхание. Несмотря на всю тревогу, он тоже быстро заснул.

Престон проснулся, прижавшись щекой к камню и чувствуя во рту вкус соли и дыма.

Поднялся, ощущая, что воздух – какой-то практически твёрдый, густой и солоноватый – движется вместе с ним, будто он выбирается из-под тяжёлого бархатного плаща. Престон поморгал, хотел было стереть влагу с очков, но обнаружил, что их нет. Однако видел он превосходно: окружающие детали были чёткими и ясными.

Именно теперь он понял, что видит сон.

Он набрал воздуха (солёного морского воздуха) и принялся осматриваться в незнакомой обстановке. Он стоял в длинном зале из бело-серого камня. По обе стороны в стенах были ряды ниш на идеально равном удалении друг от друга. В каждой нише, наполовину скрытые в тени, наполовину купаясь в туманных лучах света, стояли мраморные статуи.

Престон сделал шаг к ближайшей. На постаменте были некогда выбиты слова, стёртые теперь водой и временем. Получилось разобрать лишь несколько букв. Сама статуя была огромна, как минимум в два раза выше Престона, и ему пришлось напрягать зрение, чтобы осмотреть её от постамента до верхней части ниши.

Это была статуя мужчины – молодого человека, насколько видел Престон, одетого в официальную униформу университета: мантию с капюшоном, которую полагалось носить на торжественные мероприятия. Статуя была из некрашеного мрамора, поэтому Престон не мог определить, из какого колледжа этот человек, по цвету оторочки. Под мышкой он держал стопку книг, а другую руку с жезлом простирал к зрителю.

Капюшон мантии лежал на спине, открывая лицо и несколько неопрятные волосы. Выражение лица было едва ли не дерзким, голова – высоко поднята. Но когда Престон подошёл, сощурившись, то увидел, что глаза изваяния изумлённо распахнуты, словно ему встретилось нечто одновременно пугающее и невообразимо желанное.

По некой причине, которую сам Престон не смог бы назвать, это его напугало. Он попятился.

Зацепился ботинком об пол, едва не упал. Здесь повсюду стояли лужи чистой воды, поблёскивая, как кусочки кварца. В них играл свет, падающий из окон – по одному в каждой нише.

Престон набрал воздуха, собираясь с духом, и подошёл к окну рядом со статуей учёного. Он ожидал увидеть белые перистые облака и хаотичные пятна света. Вместо этого он увидел лишь воду.

Вода едва заметно рябила, показывая, какой покой царит в замке. Во дворце. Это слово само по себе пробралось в голову. Сам Престон бы не назвал это место так. Мимо проплыли тонкие зелёные нити водорослей. Медуза, белая и прозрачная, как вуаль невесты, коснулась стекла. Тень чего-то большого – рыбьего плавника? – мелькнула и пропала, мимолётно погрузив зал в темноту.

Престон заворожённо смотрел в окно, а вокруг царила тишина. А затем пришёл звук: невероятный, невозможный, незабываемый. Колокола.

Они звенели так глубоко и звучно, что Престон ощущал их в груди, будто стук второго сердца. «Нужно идти на звук, – подумал он, и снова будто кто-то ловко подкинул эти слова ему в разум. – Нужно их найти».

Он отвернулся от окна и пошёл дальше по залу. Прошёл другие ниши, другие статуи в них. Среди них встретилась русалка на камне на фоне вздымающейся волны. Пена была вырезана так тщательно, что казалось, будто волна застыла во времени, обращённая в камень щелчком пальцев волшебника. Был там согбенный древний король на троне. Была дева с ракушками и водорослями в волосах. Был рыцарь в доспехе, покаянно замерший на одном колене, с одинокой розой в руке.

Престон дошёл до каменной арки, столь же изъеденной водой. Прошёл в неё – с каждым шагом звон колоколов становился громче и ближе.

Во втором зале ниш не было, как и окон. Вместо этого на стенах горели ярким зелёным светом длинные ряды факелов.

Он бы остановился, так странно это выглядело, может, рассмотрел бы их поближе, если бы не то, что ждало его впереди. В самом центре комнаты на гигантском пьедестале стояла ещё одна статуя – в два раза выше любой из предыдущего зала, она едва не задевала головой потолок.

Это была девушка. На постаменте в нежном воздушном наряде, с распущенными волосами, будто реющими по ветру, прижав руки к груди, стояла Эффи. Черты её лица, вырезанные из белого мрамора, были столь идеальны, столь точно уловлены, столь красивы, что Престон упал на колени. Он даже не почувствовал боли от твёрдого каменного пола. Её величие подавляло его. Она была подобна богине. Престон стоял перед ней на коленях, как богомолец перед святой.

Он смотрел на неё так долго, так пристально, что даже перестал слышать колокольный звон. Воздух был неподвижен, она тоже. Этот дом – этот замок – был бесконечно прекрасен, она тоже. Что бы ни происходило за этими стенами, вне этого мига, это было столь незначительно, что казалось нереальным.

А затем – треск. Престон вскинул взгляд. На самой макушке Эффи появилась тончайшая трещина, поползла по носу, вниз по щеке. Вновь зазвенели колокола, звучно и так близко.

Он хотел вскочить, попытался негодующе крикнуть. Но в глазах сразу же потемнело. Пол взбрыкнул под ногами, и не успел Престон упасть, как проснулся.

Он выплывал из сна в холодном поту, стуча зубами. Рядом заворочалась Эффи, тихонько мяукнула, зевая, и приподнялась на локтях. Растрёпанные со сна золотые волосы рассыпались по голым плечам, и в нежном свете раннего утра, сочащемся в окна, она сама казалась бледным как мрамор видением.

«Бледным как мрамор». Престон сморгнул, и в памяти всплыло лицо статуи – потрескавшееся. Он снова моргнул, всё вокруг расплывалось, как обычно, по краям. На ощупь он потянулся за очками на тумбочке и надел, облегчённо вздохнув, когда мир вновь вернулся в фокус.

– Как спалось? – спросила Эффи.

– М… – Престон снова моргнул. – Да ничего.

В голове вновь звенели колокола.

– Вот бы остаться здесь насовсем, – со вздохом сказала Эффи. Она упала на подушку и перекатилась, чтобы прижаться спиной к груди Престона. – Как думаешь?

– Было бы славно, – ответил он. Голос прозвучал как-то странно, даже ему самому так показалось. Сдавленно, будто издалека, как эхо из-под воды.

Престон обнял Эффи за талию, прижимая к себе. Его сердцебиение выровнялось, дыхание замедлилось. Снаружи было холодно и неуютно, скользко ото льда и опасно, люди в чёрных шерстяных пальто – в лучшем случае, грубы и безразличны, но здесь, с ним, она была в безопасности. Престон склонился, чтобы поцеловать её в макушку…

Треск. Он вновь вспомнил её каменное лицо с тончайшими трещинками. Он вздрогнул, сердце заколотилось.

– Эффи, – торопливо позвал он, – на улице будь аккуратнее, ладно? А то поскользнёшься и упадёшь. Ударишься и раскроишь голову об лёд.

Эта фраза далась ему непросто.

Эффи, нахмурившись, оглянулась на него.

– Тебе не кажется, что у нас есть проблемы посерьёзнее?

– У нас не получится опубликовать научную работу и защититься от расследования правительства, если ты умрёшь, – ответил Престон. Ему казалось, что это такой чёрный юмор, но вслух прозвучало напряжённо и неубедительно.

– Может, одолжить в Музее Спящих шлем и доспехи? – предложила Эффи. У неё дрогнул уголок рта – она пыталась сдержать улыбку.

Престон не смог скрыть, что эта мысль привлекает его. Он весь застыл, чувствуя, как напряглась каждая мышца, как натянулась каждая связка. Он думал о том, как тонка на самом деле человеческая кожа, какая это слабая защита от угроз и опасностей мира.

Наконец – неохотно – они с Эффи вытащили друг друга из кровати. Престон поддался только на обещания кофе и утренней сигареты. Он снова надел рубашку с драконом на воротнике. Посмотрел, как Эффи расчёсывается и натягивает чулки, затем примеряет форму, которую он принёс. Вспомнились слова мастера Госсе («Может, придётся расставить в груди»), и Престон ощутил тихую скребущую ярость, которая поселилась внутри, будто голод.

Эффи взяла сумку и убрала в неё книгу Ардора. Перемен в ней она, кажется, не заметила. Престон тоже повесил свою сумку на плечо. Будничность этих действий успокаивала.

«Сон – это просто сон».

Они с Эффи попрощались у входа в общежитие, под козырьком, оскалившимся сосульками. Она пошла по улице, Престон проводил её взглядом: брусчатка опасно блестела льдом. Он не отвернулся, пока она не растворилась в толпе одетых в чёрное студентов, которые валили в библиотеку.

Престон вздохнул, выпустив на холоде облачко белого пара. По глупости он вызвался помогать на паре Госсе, так что теперь нужно было успеть в аудиторию раньше прочих студентов, чтобы разложить бумаги и книги.

Он сдвинул рукав пальто и посмотрел на часы. Но все три стрелки замерли на 6:22. Престон нахмурился, поднял руку, присмотрелся. Под стеклом часов стояла вода.

5

Все эти годы я трепетала в вечной ночи и жаждала наступления дня, но позабыла, что свет сам по себе бывает жесток. Иссохнуть на пустынном берегу не сложнее, чем утонуть на глубине. Я стала созданием тьмы, эфемерной тенью, непригодной для пробудившегося мира, залитого светом.
Из дневника Ангарад Мирддин, 202 год от Н.

Пронзительный ветер, налетевший с озера Бала, щипал Эффи за нос и щёки, но она всё равно шла, медленно и целеустремлённо. По крайней мере, пока не скрылась с глаз Престона. Дальше она прибавила шагу, натянув шарф на лицо и сунув руки в карманы. До библиотеки было не больше пяти минут ходу, но пока Эффи добралась до блестящих деревянных дверей, холод пробрался, казалось, в самые кости.

Она не понимала, что нашло на Престона. Что пробудило в нём столь резкий, неожиданный страх. Он всегда тревожился, зацикливаясь на плохом, но сейчас всё было иначе. Сильнее, внезапнее. Ужас пронзил его, как серебряный клинок.

Да, Эффи признавала, у него были поводы для беспокойства, просто угроза исходила не от льда. Проходя мимо газетного киоска, она обратила внимание на сегодняшний заголовок: «МАССОВЫЕ СЛУЧАИ ДЕЗЕРТИРСТВА С ФРОНТА ПОДТАЛКИВАЮТ МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ К НОВОЙ МОБИЛИЗАЦИИ И ТРЕБУЮТ РАЗВЕИВАНИЯ СЛУХОВ О РАБОТЕ МИРДДИНА».

Чувствуя дурноту, Эффи отвернулась. Она вспомнила тот первый день в Хирайте, когда она обвинила Престона в попытках подорвать боеспособность Ллира, в диверсии. Она зарделась от стыда. Как жестоко – и как заслуженно, – что её саму теперь обвиняют в том же.

Эффи встряхнула головой, чтобы прочистить мысли, и поднялась по изогнутой лестнице библиотеки к кафедре выдачи. За ней обнаружился очень сурового вида библиотекарь, так что Эффи решила бросить вызов этому лабиринту самостоятельно. Она прошла в дверь, прокатилась на крошечном лязгающем лифте и с глубоким вздохом шагнула в полутёмный лабиринт полок.

В отличие от просторных читальных залов с блестящим тёмным деревом и высокими сводчатыми потолками, эта часть библиотеки была намеренно непривлекательна. Во все стороны тянулись полки, узкие ряды освещались лишь слабыми флюоресцентными лампами. Запах пыли и старой кожи царил в закрытом пространстве без окон. Эффи закашлялась, и этот звук вернулся к ней пугающим эхо.

Она медленно прошлась по рядам под жужжание и мерцание ламп. Именно в этом пустом, тихом, полном теней месте ей мог бы явиться Король фейри – шёпотом в затхлом воздухе, проблеском чёрных волос между полок. А она напугалась бы, но это был бы её страх, надёжно запертый в её разуме или между испорченных водой страниц «Ангарад».

А теперь, без Короля фейри, без историй, мир был обширен и непознаваем и не поддавался контролю Эффи. Это пугало и очень утомляло. Наваливалось грудой камней.

Эффи хотелось вернуться в кровать, поспать, надёжно спрятавшись в объятиях Престона, но она всё бродила по рядам, пока не нашла то, зачем пришла. Работы Ардора занимали целый шкаф – дюжины книг, новых и старых. Она вытащила первую, переиздание избранных стихотворений, за исключением его magnum opus, «Каменного сада». Заметка в начале гласила, что «Сад» слишком длинный для помещения в эту книгу, поэтому издан отдельно во втором томе. Кто-то – возможно, другой первокурсник – уже взял этот том «Сада».

Эффи подтянула ленту на волосах, чтобы не лезли в лицо, опустилась на пол и открыла книгу на коленях.

«Избранные стихотворения Лоренса Ардора, лорда Лэндевальского (часть I)»

Книга открывалась коротким предисловием от учёного по имени Фрэнсис Рокфлауэр.

«Знаменитый Лоренс Ардор, будущий лорд Лэндевальский, родился под именем Родри Морвент II в скромной семье из Маршси. Его отец был приходским священником, горячим сторонником образования, как религиозного, так светского. Родри Морвент-старший по своим церковным каналам обеспечил сыну место в Локсли – частной школе, где в то время обучались лишь дети из северных благородных семей.

Можно подумать, что мальчик ощущал себя совершенно посторонним в этом мире богатых и знаменитых, но он быстро адаптировался к социальным нормам высшего класса и стал популярен среди одноклассников. К третьему году обучения он взял себе северное имя Лоренс, а также начал встречаться с Кларибель Ардор, любимой и единственной дочерью первого барона Лэндевальского.

Можно также подумать, что любовная связь между людьми из таких разных слоёв общества будет полна вызовов и сложностей, но Лоренс очень понравился барону, и они с Кларибель устроили пышную свадьбу через неделю после его выпуска. Несколько лет спустя барон заболел. На смертном ложе он передал зятю титул лорда Лэндевальского.

И так родилась одна из самых прославленных и ярких литературных фигур Ллира».

Эффи закрыла книгу, чувствуя, как бьётся сердце. Согласно ретроградным воззрениям формалиста Тинмью, ничто из этого не имело значения – но как же так? В её голове уже всплыли яркие картинки: трепещущий юноша идёт к величественным чугунным воротам Локсли, и колени у него подгибаются. Эффи видела, как он берёт перо, стирает имя Родри и вписывает на его место Лоренс. Видела, как он, с копной встрёпанных чёрных кудрей, встречается взглядом с девушкой. Видела, как они держатся за руки в поле, на тайном месте свиданий, и цветочный венок венчает её золотые волосы. И ещё с полдюжины таких образов, один ярче другого.

Воодушевившись, Эффи нашла в сумке свой экземпляр «Сада». Слова поэмы наскучили ей из-за тоскливых цифр и нудного подсчёта размера. Но теперь ожили вновь.

Но когда она открыла книгу, то поразилась, увидев, что все страницы исписаны, а над каждым слогом стоит цифра. Она сразу узнала небрежный, но чёткий почерк Престона.

Он разметил стихотворный размер для Эффи прошлой ночью, пока она спала. Когда прошёл первый шок, Эффи с удивлением осознала, что злится. Она доверилась Престону, рассказала о своём позоре, но о помощи не просила. Конечно, ей не хотелось, чтобы он просто сделал всё за неё, будто она не справится сама.

Отчасти она понимала, что несправедлива к нему. Престон просто хотел помочь ей, защитить. Но этот поступок казался каким-то предательством, и горечь стягивала сердце медным проводом.

Стиснув зубы, Эффи захлопнула «Сад» и засунула в сумку. Нашла ручку и написала на ладони имя автора предисловия – Рокфлауэр. Подождала, пока высохнут чёрные чернила, и сжала пальцы.

Наконец, вернув книгу на полку, Эффи прошла по проходу до древнего лифта и покинула библиотеку. Лицо так горело, что она не ощущала мороза. Она пробралась через толпы туристов, которые собрались, будто стадо волов, у Музея Спящих, миновала студентов, спешащих на занятия или за кофе и булочкой из «Дремлющего поэта». Эффи не останавливалась, пока не дошла до конца пирса.

Встала на краю озера Бала, взявшись за ограждение. Поверхность воды затянул хрупкий лёд, исчерченный чёрными трещинами, будто венами. Отражение Эффи, искажённое и далёкое, почти не отличалось от мимолётной тени. За её спиной дежурно гудел город: хрустели по асфальту машины, шумели и вздрагивали от холода пешеходы, хлопали на ветру козырьки магазинов. Но Эффи смотрела на лёд, не отводя взгляда, пока глаза не защипало.

Раньше она смотрела на воду и мечтала услышать колокола, драгоценные знаки жизни, доказательство, что волшебство существует, а в мире царит некий магический порядок. Теперь её утешало, что под водой нет движения. Она хранила идеальную сверкающую неподвижность, будто во сне.

С огромной неохотой Эффи прошла по пирсу обратно и вернулась к зданию литературного колледжа. Казалось чудовищно нечестным, что сегодня придётся вернуться на занятие профессора Тинмью, хотя теперь, в униформе, с помощью Престона, по крайней мере, не придётся так ужасно позориться. Эффи спряталась от ветра под козырёк киоска – укрытие было слабое, но оно позволило ей перевязать ленту в волосах, которая постоянно стремилась развязаться.

Здание колледжа с массивными карнизами и свернувшимися драконами пугало не меньше. Может, даже больше, учитывая, какое унижение ей пришлось там пережить. Но Эффи отвела глаза от имён Спящих и пошла вверх по лестнице, опустив голову. И лишь тогда услышала, как её окликнули по имени – будто камнем запустили в спину – и обернулась.

– Юфимия? Юфимия Сэйр?

В каких-то двух шагах от неё стоял высокий худощавый мужчина в бежевом плаще и шляпе, которая впечатляюще крепко сидела на голове на таком ветру. Лицо у него было очень мрачное, запавшие щёки стачивались в бритвенно-острый подбородок. От него крепко несло сигаретным дымом.

– Да? – ответила она. – Кто вы?

– Роджер Финистерре, «Каэр-Исель Пост».

Эффи немедленно застыла. «Пост» был жёлтой газетёнкой, известной скандальными (и не слишком правдивыми) заголовками. Теоретически журналистика была благородной профессией, но «Пост», кажется, был намерен сокрушить этот тезис. После трагического самоубийства одной молодой актрисы, вспомнилось Эффи, «Пост» начал публиковать истории о её причастности к некоему культу, так что семья актрисы была вынуждена отправить гневное требование прекратить клевету и опубликовать публичное опровержение этой оскорбительной истории.

Именно поэтому Эффи ответила сухо и недружелюбно:

– Что вам нужно от меня?

– Мне бы хотелось, чтобы вы прокомментировали слухи о вашей причастности к увольнению декана архитектурного колледжа, мастера Корбеника.

У Эффи сдавило грудь.

– Я…

Финистерре достал блокнот и ручку. Склонился к ней и сказал:

– Правда, что его уволили из-за интрижки с вами?

– Это не… – У Эффи загорелось лицо, заколотилось сердце. – Кто вам это сказал?

– Миз Сэйр, я репортёр. Знать подобные вещи – моя работа. – Его тёмные глаза блестели, как ножи. – О вас ходит немало слухов, много людей хотели бы пожаловаться на вас. Это ваша возможность изложить правильную версию событий. Я освещу всё с верной стороны.

Вокруг толпились студенты, поднимаясь по лестнице в колледж и задевая Эффи жёсткими шерстяными пальто. Кое-кто из них остановился, чтобы бросить на неё недобрый, полный раздражения взгляд. Вновь налетел сильный порыв ветра, ожёг ей щёки, и Эффи пришлось прикрыть глаза рукой. Это было кстати: в уголках уже собирались слёзы, горячие и унизительные.

Но даже теперь ей хватало соображения понимать, что ею манипулируют.

– Без комментариев, – резко ответила она. – Мне пора на занятия.

– Ах да, – сказал Финистерре, – первая женщина, которую приняли в литературный колледж. Очень многим это не пришлось по нраву… крайне. У вас больше врагов, чем вам, должно быть, думается. Но одного интервью будет достаточно, чтобы заткнуть рот недовольным и развеять страхи. Можем сделать целый разворот. Кажется, вы весьма фотогеничны.

– Нет! – отрезала Эффи. Манипуляция Финистерре была слишком грубой, и её бесило, что она всё-таки самую малость, но работает: от ужаса у неё внутри всё заледенело. – Оставьте меня в покое.

– Уверены? – Финистерре занёс перо над блокнотом и вскинул бровь. – Вы же понимаете, что я не единственный журналист, который охотится за вашей историей, а лишь первый? И должен добавить, самый сочувствующий. Как по мне, вы очень смелая юная леди. Моя статья уравняет шансы. Лично мне вы не кажетесь ни лживой соблазнительницей, ни расчётливой политической диверсанткой.

Сквозь страх немедленно пробился яростный гнев.

– Нет, – повторила Эффи, вскинув голову. – Нет, благодарю вас. Попытаю счастья с вашими коллегами. Наверняка найдётся другой репортёр из более уважаемого издания.

К сожалению, Финистерре нимало не отреагировал на это. Напротив, он слегка улыбнулся уголком рта.

– Прекрасно, – сказал он. – Однако, как жаль. Мы бы замечательно сработались. И полагаю, вам известно, что расписание первокурсников литературного колледжа находится в публичном доступе. Мои коллеги, уверен, не сочтут использование этой информации ниже своего достоинства. Их уважаемые издания прибегают к той же тактике, что и моя… как там обычно называют «Пост»?.. склизкая жёлтая газетёнка.

У Эффи пересохло во рту. Она обратилась в камень на этой лестнице под вой и визг ветра.

Мимо промчалась пара студентов, мимоходом так задев её плечами, что едва с ног не сбили. «С Престоном случилась бы истерика, если бы я упала», – подумала она, вспомнив, как он со страхом умолял её быть осторожнее на льду. Именно благодаря этой мысли она отвернулась от Финистерре, однако не пошла вверх по ступеням, а покинула здание литературного колледжа.

Она торопливо прошла по двору, пробралась сквозь толпу студентов и вышла на ветер. Лицо защипало от холода, слёзы словно замерзали на щеках крошечными жемчужинками. И наконец ветер добился своей жестокой цели: сорвал с её волос ленту, взметнул в небо и утащил прочь, и она вмиг потерялась вдали.

6

Первый из Спящих, бард при дворе первого короля Ллира. Аньюрин известен благодаря фрагментам своего неоконченного эпического произведения «Нейриада», посвящённого приключениям и скитаниям короля Нейрина, особенно – разгрому аргантийских захватчиков. Его добродетель – сила, и когда он очнётся ото сна, то с ним возродится боевой дух, завоёванный в той древней войне.
Надпись на табличке у гроба Аньюрина Сказителя в Музее Спящих

Когда Престон пришёл, в аудитории ещё никого не было, но мастера Госсе нельзя было назвать пунктуальным. Для этого он и назначил Престона своим помощником – чтобы он компенсировал глубинную неорганизованность преподавателя и его обыкновение опаздывать. Так что Престона не встревожило отсутствие наставника. Он занялся тем, что разложил бумаги и учебники на каждую парту, время от времени выглядывая в затянутое изморозью окно в надежде, что во дворе появится мастер Госсе.

К счастью, на стене висели часы, и Престону незачем было смотреть на свои наручные. Он пытался убедить себя в том, что не видел того, что видел. Он ещё не проснулся, ему померещилось невесть что. Он ещё не протёр глаза. Он привёл ещё с дюжину объяснений, но так и не смог поверить ни в одно из них. И Престон понимал, что, если снова бросит взгляд на часы, стрелки не сдвинутся с места, а циферблат будет залит водой, и придётся признать… Что? Что он сходит с ума?

Всё началось с проклятых колоколов. Лучше бы ему вовсе их не слышать.

Мастер Госсе пока что не появлялся, так что Престон взял кусок мела и принялся писать на доске тему сегодняшнего занятия. «Раннее творчество Аньюрина Сказителя в переводе Э. А. Лоуза». Затем открыл книгу и бросил взгляд на первую строчку, чтобы освежить в памяти текст.

Узрите! Вот подвиги славныеПоследнего короля Ллира, Что сушу у волн отстоял, Подобно копью, что врагов поражает, Боролся он с Наводненьем, Боролся и с дикими ордами, Что молвят подобно демону Анку.

Понемногу начали собираться студенты. Большинство ободряюще улыбались Престону, рассаживаясь по местам, но другие взирали на него хмуро, искоса. Особенно испытующим взглядом одарил его один – коренастый парень с зализанными светлыми волосами. Он посмотрел на значок с драконом на лацкане пиджака Престона и улыбнулся отнюдь не заискивающе. Самодовольно.

– Вы наш новый преподаватель? – спросил один из студентов. – А где мастер Госсе?

– Дурак, – громко прошептал другой. – Он же наш ровесник.

– Нет, – ответил Престон. – Я помощник преподавателя. Мастер Госсе скоро придёт.

– Это легат, – сказал блондин. Он тянул слова с ленцой, развалившись на стуле и широко зевая. – Что, не видите этот чудный значок? Давайте-ка вести себя примерно, а то он доложит декану Фоггу, и нас выпорют.

Остальные захихикали.

– А вы кто такой? – Престон не сдержал раздражения.

– Саути, – ответил тот. – Доминик Байрон Саути Второй. А ты – Престон Элори.

В этот миг все смешки пугающе резко стихли. Двенадцать пар удивлённых глаз обратилось на Престона, не моргая. Престон знал, что их так поразило: звук его аргантийской фамилии, пренебрежительно обронённый Саути.

Тишина всё тянулась, воздух сгущался. Несмотря на холод снаружи, в комнате становилось жарко. У Престона горели щёки.

– И вы будете преподавать нам Аньюрина? – с сомнением спросил наконец один из студентов.

– Да, я помогаю мастеру Госсе, – ответил Престон, скрипя зубами.

Вновь повисла тишина. Саути развалился на стуле ещё сильнее, лучась довольством.

Наконец откашлялся другой студент:

– Так значит, ты хорошо знаешь ллирийский, да?

Престон медленно поднял голову и встретился взглядом со спросившим. Глаза у того были мелкие и острые, блёклого голубоватого цвета. Нос длинный, но курносый – черта, которую Престон считал характерной для ллирийской аристократии, и это впечатление только подкрепилось золотыми запонками в сочетании с шёлковым платочком в нагрудном кармане.

«Кто носит запонки на занятия?» – жёлчно подумал Престон. Лишь тот, кому отчаянно хочется подчеркнуть свой высокий статус. Кто, возможно, беспокоится, что его привилегии размываются присутствием студентов из низших слоёв, или женщин, или аргантийцев.

– Я – один из лучших студентов литературного колледжа, на вступительном экзамене я получил высший балл, – сказал Престон. – Да, я хорошо знаю ллирийский. А ещё читаю и пишу на древнеллирийском – чему вам тоже стоило бы научиться, если вы собираетесь изучать работы Аньюрина в оригинале.

На этих словах его собеседник охнул. Престон не сводил с него взгляда, не моргая, пока тот не опустил глаза в пол.

Престон не ощутил ни капли удовольствия, запугав студента. Ощущал он в основном беспомощность, раздражение и лёгкое унижение.

– Значит, в аргантийских школах учат ллирийский? – На этот раз спросил Саути. – Полагаю, это мудро, учитывая, что их фронт сминается, как мокрая бумага. «Таймс» пишет, что через пару недель они могут уже сдаться.

Престон замер. В жилах разгорался жар.

– Вам следовало бы оставить рассуждения военным корреспондентам и министрам обороны. Это учебная аудитория, а не площадка для политических дебатов.

Престону казалось, что ему полагается золотая медаль за эту речь, но Саути вновь заговорил:

– Разве я говорил о политике? – ответил он тем же самым самовлюблённым тоном. – Одни факты. Разумеется, все согласятся, что Арганту придётся сложить оружие – все, кто верен Ллиру, да.

И вновь в комнате повисла тишина, тяжёлая, как бархатный плащ. Остальные студенты очень выразительно уставились на пол. Только Саути горделиво встретил взгляд Престона, легонько ухмыляясь. У Престона так затряслись руки, что пришлось сложить их на груди, чтобы спрятать дрожь. Под рёбрами яростно, почти болезненно колотилось сердце.

Часы на стене тикали и тикали, но мастер Госсе так и не появился.

Когда звонок возвестил конец занятия, Престон тут же торопливо покинул кабинет. Он приложил все усилия, чтобы провести урок самостоятельно, но в итоге только неуклюже мямлил материал, остро чувствуя на себе пренебрежительный и глумливый взгляд Саути. Так же остро Престон понимал, что своими руками неким трагическим, извращённым способом даёт студентам оружие, которое они смогут использовать против него. Работа Аньюрина была гимном ллирийского национализма. Престон вооружал студентов словами Сказителя.

Он промчался по коридору литературного колледжа, не заботясь о том, что грубо распихивает встречных, и добежал до кабинета мастера Госсе. От ярости его трясло с головы до пят, и он не потрудился постучать. Просто толкнул дверь.

Кабинет мастера Госсе пребывал в ещё большем беспорядке, нежели обычно. Шаткие кипы книг, которые занимали все углы, развалились, все ящики стола были нараспашку, а содержимое их разбросано вокруг. Пепельницу опрокинули, и Престон везде находил на ковре пепел. В кабинете несло скотчем.

Сквозь гнев стало пробираться невнятное удивление. Суматошно бьющееся сердце замедлилось до жуткого, тревожного ритма.

Престон пробрался по кабинету через груды разбросанных бумаг, поднимая листы к свету и вчитываясь в поисках намёков. Они были разорваны, некоторые места – беспорядочно подчёркнуты и выделены. Но в пометках не было никакого порядка, очевидного Престону, никакой логики, никакого смысла. Он выронил страницы на пол.

Встал, подошёл к столу. На нём лежало несколько раскрытых книг. Первая – собрание стихотворений Мирддина, где была подчёркнута единственная строчка: «На дне морском хороним сны». Другая – экземпляр «Ангарад», в котором тоже была подчёркнута строка, с немалой силой, так, что кончик ручки прорвал страницу.

«Не знала я, что шов мира пролегает не между живыми и мёртвыми, но между реальным и неизведанным».

Рядом было нацарапано почерком Госсе нечто почти нечитаемое. Коснувшись страницы, Престон практически ощутил жар восторга своего наставника; бумага словно обжигала палец.

«Шов мира – там, где покоятся Спящие. (!!!!!)»

У Престона встали дыбом волоски на шее, по коже пробежал холодок, словно в комнате протянуло сквозняком, хотя все окна были закрыты. Госсе сделал дерзкое предположение. Было очевидно, куда он двинется, чтобы проверить его истинность. Престон опустился на колени перед нижним ящиком стола Госсе и увидел, что он тоже открыл настежь, а золотой ключик валяется на полу.

Ксерокопия дневника Ангарад пропала.

Очередь к Музею Спящих, как всегда, заворачивала за угол квартала, несмотря на холод и слякотный дождь, который начался прямо перед тем, как Престон вышел из литературного колледжа. Туристы нетерпеливо подпрыгивали на месте и качались на каблуках. Кое-кто раскрыл зонты, и толпа забурлила чёрным, как зелье в котле.

Престон протиснулся ко входу, который зорко охраняли два охранника в бежевой форме. Они проверяли билеты, никуда не торопясь, будто наслаждались этой толикой власти.

– Прошу прощения, – обратился Престон к ближайшему, – мне нужно внутрь. Немедленно.

Один из охранников коротко, едко хмыкнул.

– И тебе, и ещё сотне других. Встань в конец очереди.

– Вы не понимаете. – Престон бежал сюда всю дорогу от университета и запыхался, так что слова давались с трудом. – Там, внутри… Угроза безопасности. То есть, в смысле, там просто человек, которому туда нельзя, он может причинить вред…

Оба охранника посмотрели на него весело, но несколько настороженно.

– А ты сам кто такой?

Именно в этот момент двери музея резко распахнулись. В них появился высокий, лысеющий, хорошо одетый человек, которого Престон не узнал, а за ним шёл – кто бы мог подумать – мастер Госсе.

Учитывая, в каком состоянии находился кабинет профессора, Престон ожидал, что его научный руководитель будет выглядеть хуже – встрёпанным, с красными от выпитого щеками. Но лицо его было безмятежно, а заметив Престона, он просиял, будто увидел старого друга, которого давно ждал.

– Пусть расходятся, – велел высокий, кивнув охранникам. – Музей закрывается.

Один охранник будто хотел возразить, но другой тут же кивнул:

– Да, сэр.

Высокий мужчина – Престон угадал в нём куратора музея – обернулся к мастеру Госсе.

– Это тот самый студент, о котором вы мне рассказывали?

– Да, – ответил мастер Госсе, энергично кивая. – Прошу прощения за задержку. Мой студент – занятой юноша. Легат литературного колледжа и всё такое. – Госсе буквально сиял.

«Ага, занятой – тем, что учил ваших студентов», – кисло подумал Престон, но не произнёс этого вслух. Вместо этого он сказал, выразительно посмотрев на мастера Госсе:

– Я пришёл, как только смог.

– Что ж, – сказал куратор, – я закрыл экспозицию, как вы и велели… У вас уйма времени.

– Огромное спасибо, добрый друг, – сказал мастер Госсе и душевно хлопнул куратора по спине. – Вы способствуете величайшей интеллектуальной охоте нашего времени!

На этом мастер Госсе, оставив куратора унимать разъярённую толпу, решительно вернулся в музей. У Престона не осталось выбора, и он отправился следом.

В Музее Спящих он не бывал с первого курса – после упокоения Мирддина очереди стали невыносимо длинными, а билеты раскупали на месяцы вперёд. А после того, что они с Эффи открыли в ходе научной работы, он чувствовал некое отторжение при одной мысли о любого рода знаке уважения человеку, который лгал, утаивал истину, заточил свою жену и издевался над ней, о посещении этого места, памятника заслугам, которые он присвоил без какого-либо на то права. Теперь, идя вслед за Госсе по длинному, похожему на пещеру коридору, ведущему в зал Спящих, Престон чувствовал, как в груди разбухает книжное чувство ужаса.

– Как вы убедили куратора закрыть музей? – шёпотом спросил Престон. Безопаснее вопроса не находилось.

– Я просто сообщил, что я ведущий эксперт страны по трудам Мирддина и что созерцание самого писателя в гробу без свидетелей необходимо для моих исследований. – В пустом коридоре голос Госсе отдавался эхом. – Быть может, слегка приврал о том, что пишу статью, развенчивающую гадкие слухи, которые вы распространяете. Признаюсь, такое облегчение, что он не узнал вас.

– Облегчение, – повторил Престон. – Разумеется.

На стенах коридора висели плакаты и картины в защитных пластиковых кейсах. Их поверхность была покрыта отпечатками пальцев, будто посетители не могли удержаться и не потрогать то, что видели – портреты Спящих, один старше другого.

Престон отвёл взгляд, проходя мимо Мирддина. Прямо перед аркой висел портрет самого первого Спящего Ллира: Аньюрина Сказителя, отстранённого и задумчивого. Перед собой он держал лиру, как воин, прикрывающийся мечом.

Наконец они вошли в зал Спящих. Потолок резко уходил вверх, превращаясь в высокий купол. На сером мраморе не было ни украшений, ни резьбы: это была гробница, временное место упокоения Спящих перед тем, как они проснутся и придут на помощь Ллиру в тот миг, когда страна будет нуждаться в них сильнее всего. В зале было темно – светильники были только на стенах, и совершенно тихо, не считая шагов Престона и Госсе. Табличка на видном месте призывала посетителей вести себя потише и шутливо добавляла ниже: «Не нужно беспокоить Спящих раньше времени, а то встанут не с той ноги!»

Госсе уверенно шёл по залу, а Престон медленно следовал за ним. Гробы стояли по кругу, старейший Спящий покоился рядом с последним, Аньюрин Сказитель справа от Мирддина. И вновь Престон отвёл взгляд от покоящегося тела Мирддина. Вместо этого он взглянул на Аньюрина в отделанной золотом мантии, которая казалась слишком дорогой для придворного музыканта; лицо его скрывала посмертная маска – гипс, повторяющий черты лица барда. Удивительно, но, в отличие от прочих Спящих, его руки не были скрещены на груди. Вместо этого их уложили вдоль тела и укрыли в рукавах мантии. Не виднелось даже кончиков пальцев.

– Элори, подойдите сюда, – со скользнувшим в голосе нетерпением велел Госсе.

Профессор опустился на колени перед гробом Мирддина, но буднично и деловито, а не почтительно. Достал из сумки пачку бумаг и разложил по полу. Престон узнал страницы из дневника Ангарад.

– Это я открыл, – со страстью сказал Госсе. – Выяснил то, что не смогли другие… правду, лежащую в основе того, что считают правдой учёные. Величайшие, древнейшие знания мира, которое оставили прозябать в забвении, будто затонувшее сокровище. Я голыми руками разрою пески времени и доберусь до места, где пенными волнами бегут сны. Без смерти смерть, нетленный сон – только я не окажусь в заточении, как они, не просто засну. Моё тело будет столь же неподвижно, как их тела в стеклянных гробницах, но разуму хватит мощи разорвать на части целый мир. – Госсе замолчал и с лихорадочным огнём в глазах уставился на Престона. – Вы же видели её! Магию.

Нет, захотелось ответить Престону, он ничего не видел. Но может быть, слышал. Колокола. Невозможные, но существующие, прямо как вода, которая остановила стрелки его наручных часов.

– Хорошо, – тревожно согласился Престон, – и откуда вы получили эти, эм, великие древние знания?

– Ну как же, конечно же, прямо отсюда! – практически взвыл Госсе. Престон дёрнулся от этого крика. Госсе подобрал одну страницу, прокашлялся и прочитал: – «Удивительно, дети отлично это понимают, но это понимание испаряется из нас по мере взросления, поскольку нас учат, что в мире есть порядок и логика, поскольку нам велят оставить сны для ночи и отбросить их при ярком свете дня».

Престон помнил эту запись.

– Ангарад писала о Короле фейри, – сказал он. – О том, как помогало ей воображение, как её травма вернула её в состояние ребёнка…

– Нет-нет-нет, – покачал головой Госсе. – Зачем так держаться за свою упрямую верность логике? Порядку? Вы провели несколько недель в том доме на суровом краю мира, вы видели, как он рухнул в море. Наверняка за это время вам довелось повидать вещи, которые не в силах объяснить логика?

Колокола. В глубинах разума Престона они звонили и сейчас. Он с трудом сглотнул.

– Так что вы собираетесь здесь делать? – спросил он. – Простите меня за практичность, но в чём ценность этих знаний?

– Я хочу провести ритуал, – ответил Госсе. Он осторожно наклонился и разгладил страницы на полу. – Он не сложный, но ваша помощь не помешает. Я полагаю, что чем больше людей участвует в ритуале, тем более он успешен; чем больше верующих, тем реальнее цель. Но сейчас достаточно нас двоих. Больше я никому этого не доверю.

У Престона сердце колотилось в горле. Мастер Госсе сошёл с ума, несомненно. Любой другой на месте Престона, услышав эту чушь, рассмеялся бы. И ушёл.

Но Престон остался. Он сам не знал почему. Простой ответ заключался в том, что нельзя терять расположение своего научного руководителя. Что его положение в университете и без того было шатким. Но может, правда была ещё более пугающей, чем бред Госсе. Правда заключалась в том, что Престон верил ему. И тоже искал ответы. Что угодно, лишь бы замолчали дьявольские колокола.

Поэтому Престон очень медленно спросил:

– Что от меня потребуется?

– Ничего сложного на самом деле, – ответил Госсе. – Мы здесь, в самом сердце ллирийской веры, и все посетители вносят свой вклад в общую убеждённость в том, что мир – место загадочное, фантастическое. Это само по себе – неизмеримая мощь. Так что наша задача – всего лишь зачерпнуть из колодца этой веры. Закройте глаза, Элори.

Престон помедлил. Но всего лишь на миг. Затем он опустил веки, коснувшись ресницами оправы очков.

– Вспомните, по возможности, последний раз, когда вы верили в магию.

Престон нахмурился. Мысли накатывали и отступали, бесконечный неумолимый прибой. А он вообще верил когда-то в магию? Он был серьёзным ребёнком, больше тянулся к учителям, чем к одноклассникам, и мама время от времени подшучивала над этим. При всей своей любви к литературе он всегда проводил чёткую ясную черту между реальностью и вымыслом.

Тут вдруг проклюнулась одна мысль. Престон вспомнил, как отец как-то читал ему перед сном из книги сказок, которая тогда была у него любимой, уложив голову на подушку рядом с головой сына. Вспомнил, как мозолистые руки отца так бережно переворачивали страницы, золотисто-оранжевые в свете лампы.

«Но не всё было потеряно, когда скрылся под волнами великий город Ис, – негромко читал отец рокочущим голосом. – На дне морском молятся в соборе русалки. На дне морском горят зелёные огни».

Престон тихо вздохнул. Больше в комнате не было ни звука.

А затем зазвучали колокола.

Престон открыл глаза, вдыхая запахи соли и дыма. Он всё так же стоял на коленях, но очки пропали. А вокруг вздымались стены из серого камня; Престон поднимал глаза, и ему казалось, что стены растут вместе с его взглядом, только лишь благодаря ему. На полу лежали слабые отсветы из окна, за которым волновалось море. В нишах-сотах вновь стояли статуи, полускрытые в тени. Престон вновь нашёл статую учёного, неизменного в своей мраморной позе, не изменившегося, неизменяемого.

За спиной Престона закашлялись, отплёвываясь. Резко обернувшись, он увидел согнувшегося пополам мастера Госсе, который упирался в пол руками. Его рвало морской водой.

Он тоже был здесь. Необъяснимо, невозможно, но он видел тот же сон, что и Престон. Несмотря на весь свой фанатизм, в чём-то мастер Госсе оказался прав.

– Вы целы? – спросил Престон. Он впервые заговорил в этом затонувшем замке. Его слова взмыли вверх, слоги царапнули сводчатый потолок, а затем дождём пролились обратно на него.

– Что за вопрос! – выговорил мастер Госсе, отдуваясь. – Глоток морской воды – не велика цена за это… это… что это? Где мы?

Престон медленно поднялся на ноги. Он не обнаружил в себе ни следа нервной тревоги, которую ожидал; Госсе дёргался и волновался, а Престон чувствовал себя спокойно и уверенно. В нём жила мощная уверенность; в голове не было даже места для вопроса, взаправду ли всё это. Он протянул профессору руку.

Госсе принял её, Престон помог ему подняться на ноги. У профессора были влажные ладони, на лбу выступил холодный блестящий пот. Престон ещё не видывал его в таком печальном состоянии, даже в те дни, когда тот являлся в аудиторию навеселе.

– Я не знаю, – наконец ответил Престон. Но удивительным образом внутри сразу шевельнулась вина, будто он солгал. Может, и солгал? Он чувствовал, что в глубинах разума что-то сияет путеводным светом фонаря, некое знание.

– Не могу сказать, что ожидал такого. – Мастер Госсе выпустил руку Престона и принялся ходить по залу, дробно топоча по каменному полу. – Но какое поразительное место! Какое царство величия тайных знаний, что лежат далеко за пределами знаний любого другого учёного в мире – только подумайте, Элори, какие работы можно написать об этом! Какого влияния достичь! Такие откровения повергнут мир на колени!

Престон неопределённо кивнул. Колокола всё звенели, негромко, но настойчиво.

– Вы слышите? – спросил он. – Слышите этот звук?

– Что? – раздражённо переспросил Госсе. – О чём это вы? Я ничего не слышу.

В груди Престона что-то затрепетало.

– Ладно, ничего.

Госсе снова принялся ходить туда-сюда, подходя по очереди к каждой статуе, чтобы рассмотреть её, касаясь пальцами постаментов. Когда он коснулся мантии учёного, Престон ощутил неожиданный, но сильный всплеск гнева. «Где же почтительность? – подумал он. – Здесь не место для банальных человеческих порывов».

Эта мысль была столь необычна, что Престон замер. Обычно он не был склонен к подобной сентиментальности, к таким оторванным от жизни, архаичным мыслям о церемониях, традициях и ритуалах сродни религиозным. Но это место чем-то выделялось. Оно требовало к себе почтения.

Госсе с головой ушёл в осмотр статуй, так что Престон направился к арке во второй зал. Колокола зазвенели громче, настойчивее – на этот раз он их найдёт, решил он, и расколет на мелкие кусочки, если придётся, чтобы прекратить этот проклятый звон. Такие жестокие мысли тоже были ему не свойственны. Престон размял пальцы, сжал и разжал кулак.

Во втором зале на самом видном месте всё так же стояла статуя Эффи. Трещина на её лице пропала, и от облегчения у Престона подогнулись колени. Он вновь упал на пол – ведь её великая красота и великий покой заслуживали поклонения и почитания. Здесь она была принцессой, королевой, а может, даже святой.

Факелы на стенах горели зелёным пламенем. Прямо как в сказке, словно сошли со страниц папиной книги. Престон рвано, глубоко вздохнул.

Воздав Эффи положенные почести, он поднялся с колен. За её статуей была ещё одна арка, и оттуда Престона звали колокола. Он бросился туда, чувствуя, как стучит сердце, как разгоняет кровь. Близко, совсем близко…

И тут что-то шевельнулось на краю зрения. Тень? Нет, нечто куда более материальное. Престон обернулся.

Перед ним стоял человек. Это был не мастер Госсе. Лица его Престон не видел так долго, что опасался когда-нибудь вовсе позабыть его, потерять черты, как шторм размывает утёсы. Это было невозможно, но он стоял перед Престоном, высокий и массивный, как и помнилось, сутуловатый, смуглый, черноволосый, с зеленовато-карими глазами.

Изумление и трепет захлестнули Престона. Он медленно протянул вперёд дрожащую руку.

– Tadig, – прошептал он.

«Отец».

7

«Цель формального подхода к литературе – убедиться, что текст сам по себе является единым целым. Следовательно, основное внимание уделяется грамматике, синтаксису, размеру и иным элементам стиля, определяемым объективно. Влияние культуры и социума, даже авторство и сюжет следует вынести за скобки. Исследователю необходимо руководствоваться следующим предположением: автор непознаваем, существуют лишь слова на странице».
«Новое введение в формализм», Сэмюэль Бэббитт, 176 от Н.

Наступил вечер, сумерки истаяли во тьме, воющий ветер унялся, как волк, вернувшийся в нору. На крыше астрономического колледжа мир был тих, а небо – беззвёздно.

Здание забросили, когда закрылся астрономический колледж университета; предшественник декана Фогга решил, что астрономия – слишком практическая для изучения вещь, слишком научная, так что профессоров и студентов постыдно изгнали в Школу практических исследований, по поводу чего некоторые причастные до сих пор ворчали.

Теперь здание оставили на произвол судьбы, и студенты взяли в обычай пробираться на крышу. Сигаретные бычки и полупустые бутылки алкоголя валялись на асфальте. Эффи подумалось, что она, вероятно, первая студентка, которая пришла на крышу не в поисках увеселений.

Вместо этого она смотрела сверху на Каэр-Исель. Здания университета из жёлтого камня росли из земли, как старые надгробия, потрёпанные временем, но ещё прочные и впечатляющие. Снег уже почти растаял, но кое-где ещё остался – на трещинах фасада архитектурного колледжа или в чаше русалочьего пруда у колледжа искусств. Проблески белого в тусклой непроглядной тьме.

Эффи так долго пробыла на крыше, что потерялась во времени. Ей хотелось изгнать из головы все мысли. Стереть память о мастере Корбенике, о пытливых взглядах сокурсников… о Финистерре.

У неё неплохо получалось – она ни о чём не думала, только любовалась золотистыми лужами света от фонарей, которые напоминали монетки на дне фонтана, – но тут услышала скрип дверных петель за спиной. Испуганно обернулась.

В темноте стоял Престон в расстёгнутом тёмно-синем пальто, ещё более растрёпанный, чем с утра, когда они прощались. Щёки раскраснелись, он тяжело дышал после подъёма на крышу. Эффи взирала на него, онемев, но не успела она найти слов, как он бросился к ней и обнял с такой силой, что оторвал от земли.

Эффи крепко обняла его в ответ, уткнулась холодной щекой ему в шею. Сразу же согрелась от тепла его тела, внутри разлилось облегчение от его присутствия рядом. Она закрыла глаза и вдохнула его запах, шерсть и дым.

Когда Престон наконец выпустил её из объятий, поставив на асфальт, Эффи спросила:

– Как ты меня нашёл?

– Рия, – ответил он. – Сказала, что ты хотела уйти куда-нибудь, куда за тобой не пойдут. Зачем?

Глаза защипало от холода.

– Я шла на занятие к Тинмью, но около литературного колледжа меня перехватил какой-то репортёр. Финистерре. Из «Пост». Спрашивал про мастера Корбеника.

Престон охнул:

– Что ты ему сказала?

– Ничего, конечно, – ответила Эффи. – «Без комментариев», да и всё. Но он сказал… – Она с трудом сглотнула. – Он сказал, что у меня больше врагов, чем мне кажется. Люди, которым не нравится, что я учусь в литературном колледже и что мы сделали с Мирддином…

Эффи умолкла, голос её унесло стихающим ночным ветром. Она ждала увидеть во взгляде Престона отчаяние, но вместо этого его карие глаза светились гневом. Для него это было необычно, и она даже растерялась.

– Трусы! – бросил Престон. – Будут разносить мерзкие сплетни, прячась за анонимностью.

– Финистерре сказал, что его статья уравняет шансы. – Эффи вздохнула. – Я знаю, что это ложь. Что за бред… Он напишет что угодно, лишь бы продать побольше экземпляров. Будет ли там написано, что я «лживая соблазнительница», или «политическая диверсантка», или какое там ещё ругательство он придумает.

– И поместят они это на первую страницу, не сомневаюсь, – горько сказал Престон.

Эффи едва набралась смелости, чтобы признаться, что даже это ещё не самое худшее.

– Финистерре – лишь первый, – сказала она. – Придут и другие репортёры. Он говорил… издевался надо мной… говорил, что моё расписание есть в открытом доступе. Им не составит труда найти меня. Я не смогу за порог общежития выйти. Я…

– Нет! – отрезал Престон. Он с силой притянул к себе Эффи и уложил подбородок ей на макушку. – Клянусь, Эффи, я буду заботиться о тебе. Я серьёзно. Они тебя не тронут. Я им не позволю.

Она не очень понимала, как именно Престон остановит их, но всё равно позволила себе расслабиться в его тёплых объятиях. От него едва заметно пахло солью – этого запаха она не ощущала с тех пор, как они покинули Хирайт. Может, это разум играет с ней, подбрасывает старые воспоминания и вновь путает реальность? Отступить в мир фантазий казалось почти облегчением. Будто сон. Эффи закрыла глаза.

– По крайней мере, я не получила сотрясение мозга, – пробормотала она ему в пальто. – Ты мной гордишься?

Грудь Престона вздрогнула от вялого смешка.

– Наверное, да. Такое облегчение.

Эффи снова вдохнула его запах: соль, твид и табак. Спросила с сарказмом:

– А твой день как прошёл?

И сразу ощутила, как замер Престон. Нахмурясь, отстранилась и заглянула ему в лицо. Он насупил брови, со щёк внезапно сбежал цвет.

– Ничего, – ответил он.

Эффи вздохнула.

– Врать ты так и не научился.

– Правда, – сказал он совершенно неубедительным тоном. – Мастер Госсе всё такой же эксцентричный и неуловимый, но здесь ничего нового. Бросил меня вести занятие; не нашёл совести даже просто прийти. Было бы ещё ничего, но я же не готовился… – Престон потряс головой, чтобы прочистить её, и продолжил: – Это всё ерунда. Я беспокоюсь только об одном: чтобы ты была в безопасности.

Он взял её лицо в ладони, столь бережно, столь осторожно, что Эффи отчего-то захотелось заплакать. Престон пристально смотрел на неё, будто пытался рассмотреть нечто за пределами возможностей смертных – и это тоже было несвойственно для него, человека упорно и упрямо рационального. Он скользнул ладонью по её щеке, провёл большим пальцем по лбу, убрав выбившуюся прядку волос.

– Ты в безопасности, – повторил он тихим шёпотом.

– Да, – слегка растерянно ответила она, – правда.

Престон вздохнул, но она видела, что он не расслабился, плечи были напряжены и подняты, на горле билась жилка. Эффи встала на цыпочки и легонько поцеловала его в губы, и даже после этого его напряжённость никуда не ушла, будто она целовала каменную статую.

Раньше она собиралась поругаться с ним насчёт стихотворного размера, насчёт пометок, которые он сделал в её книге, но теперь это казалось мелочным. Вокруг было полно врагов; зачем ругаться ещё и друг с другом? Сейчас-то ей в самом деле ничего не угрожало – как и ему.

– Всё хорошо, – сказала Эффи более уверенно, чем ощущала. – Мы всегда знали, что будет непросто. Но когда люди прочитают дневник Ангарад, они увидят правду. А я за это время стану мастером по пряткам от журналистов, а ты – мастером по ловле мастера Госсе.

Эффи улыбнулась и с облегчением увидела ответную слабую улыбку Престона. Но если и был какой-то гарантированный способ успокоить его нервы… Эффи полезла в карман его пальто, где он всегда держал сигареты. Поискала там, и под руку попалась пачка. Но когда Эффи достала её, она с удивлением обнаружила, что сигареты промокли и смялись, а на пальцах остались крошки табака.

– Что случилось? – спросила она.

– А, – ответил Престон, – ну, я уронил их в снег.

Больше он ничего не рассказал. Эффи нахмурилась и вытерла с пальцев табак.

– А ты ещё беспокоишься насчёт того, что я неловкая.

– Ты удивишься, но пачка сигарет для меня не равна тебе, – сказал Престон. Он убрал ей за ухо ещё одну прядь. – Пойдём. Ты совсем замёрзла, наверное.

И правда, но холод несколько успокаивал Эффи. Если выдержать покусывания холода, следом приходило чудесное онемение. Могла бы Эффи просто лечь в снег, чтобы её замело с головой, стёрло с лица земли, она бы так и сделала. Этого она, конечно, не стала говорить Престону.

– Ещё минутку, – сказала она вместо этого и снова прижалась к его груди. Он обнял её за талию. Эффи слышала его сердце – оно стучало уверенно.

Иронично: они стояли на крыше астрономического колледжа, но никаких небесных тел не было видно. Но вскоре мягкими хлопьями пошёл снег, и снежинки на фоне тёмного неба казались звёздами.

На следующий день Эффи вновь поднялась по ступеням литературного колледжа. Но на этот раз – за руку с Престоном. Его заряженный взгляд метался из стороны в сторону, словно он ожидал, что кто-нибудь выскочит из-за колонны. Но не было ни следа Финистерре, как и других журналистов, а косые взгляды, обращённые на них, вероятно, относились к тому, что они держались за руки, или к значку с драконом на пиджаке Престона. В глазах студентов отчётливо читалась зависть.

В вестибюле Престон остановился.

– Ты же скажешь мне, если кто-нибудь что-нибудь сделает или скажет?

– И что ты сделаешь? – поддела его Эффи. – Вызовешь на дуэль во дворе?

– Нет, – без тени улыбки ответил он. – Доложу о них. Пусть отвечают перед Госсе.

– Тогда тебя возненавидят не только за то, что ты диверсант, а ещё и за то, что ты злоупотребляешь полномочиями.

– Это не злоупотребление. Я читал свод правил. «Студентам запрещается порочить, преследовать или жестоко обращаться с другими студентами; наказанием могут служить меры от написания нравоучительных фраз до – в самых крайних случаях – исключения».

Эффи удивилась, когда же он нашёл время прочитать этот труд, содержащий более пятисот страниц, не говоря уже о том, чтобы запомнить наизусть.

– Ну, это хорошо, наверное, – ответила она. – Хотя сложно представить Госсе радетелем за дисциплину.

Престон как-то непонятно посмотрел на неё из-под очков.

– Госсе полон сюрпризов.

Зазвенел звонок, и Престон ушёл, на прощание сжав её ладонь. Эффи глубоко вздохнула и открыла дверь в аудиторию мастера Тинмью. По крайней мере, посещение потоковых лекций было необязательно, поэтому её вчерашнее отсутствие не было нигде отмечено, но она надеялась, что не было оно и замечено. Она целеустремлённо пошла по проходу, глядя прямо перед собой и высоко подняв голову, и нашла себе место в пустом ряду.

«Не дай себя запугать».

Лишь несколько студентов подняли глаза от книг, чтобы взглянуть на неё. Эффи надеялась, что первая новизна её присутствия уже прошла.

Разумеется, помогало, что теперь она была в форме колледжа: аккуратно выглаженной плиссированной юбке и застёгнутом на груди блейзере. Чёрную ленту Эффи потеряла, так что завязала волосы белой – на два узла, чтобы не развязалась. Пришлось мрачно признать, что она уже перешла от намерения стать выдающейся к желанию быть невидимой. Она достала книгу из сумки – руки дрожали.

Пока Эффи искала себе место, на кафедру неторопливо взошёл мастер Тинмью. Он лаконично поприветствовал аудиторию и начал отсчёт размера. На этот раз Эффи была готова: благодаря аккуратно надписанным Престоном цифрам она смогла без заминки присоединиться. Её голос влился в остальные, и никто не посмотрел на неё косо. Невидимка! Она тихонько вздохнула от облегчения.

Ещё она успела самостоятельно изучить поэму Ардора. Прочитав его краткую биографию авторства Рокфлауэра, она искренне заинтересовалась поэмой; строчки стали оживать, как лозы, медленно, робко тянущиеся из-под земли. И Эффи заметила, что некоторые слова были написаны жирными заглавными буквами. Она проверила по книге Престона и убедилась, что это не опечатка в её экземпляре. Очевидно, это было намеренно сделано Ардором, но Эффи не понимала зачем, не видела, что объединяет выделенные слова. Они не появлялись в каких-то определённых предложениях; порой можно было пролистать несколько страниц, не встретив ни единого выделенного слова.

ПРОШУ, взмолилась дева та…

Откройся для МЕНЯ…

И так далее. Эффи внимательно слушала лекцию мастера Тинмью, надеясь, что он даст объяснение. Но он лишь бубнил про размер и рифму, не трудясь добавить в голос ни капли энтузиазма. Остальные студенты старательно записывали, никто и взгляда в её сторону не бросил. Нервное напряжение начало отпускать. Может, незачем было так трусить; может, она всё преувеличила.

К концу занятия Эффи набралась смелости. Она горела внутри живым угольком. Последние несколько минут занятия Эффи провела в напряжении, приготовив руку, дожидаясь, пока Тинмью скажет…

– Что ж, есть вопросы?

Рука Эффи взмыла вверх.

Подняли руки ещё несколько студентов, и Тинмью с ленцой оглядел аудиторию. Заметил Эффи, и что-то мелькнуло в тусклых карих глазках – снисходительное любопытство, что было, впрочем, лучше, чем презрение и неприязнь.

– Да? – сказал он. – Мисс Сэйр?

Эффи откашлялась. Она смотрела прямо перед собой, на профессора Тинмью и более никуда, но всё равно чувствовала на себе пристальные взгляды остальных, впивающиеся в неё невидимыми когтями. Она вздрогнула, но голос прозвучал уверенно.

– У меня есть вопрос касаемо вёрстки текста, – сказала она. – Обратите внимание: начиная со второй страницы на протяжении всей поэмы несколько слов на каждой странице напечатаны заглавными буквами, жирным шрифтом. Поскольку форма очень важна для Ардора, мне хотелось бы знать, в чём состоит значение этого выделения?

Тинмью поднял тонкую бровь. Послышался шелест страниц – остальные студенты листали книги. Повисла пауза, а затем Тинмью, который, кажется, вовсе не потрудился подумать над вопросом, наконец ответил:

– Традиционно считается, что жирный шрифт и заглавные буквы служат для выделения того, что написано жирным шрифтом и заглавными буквами. – В голосе звучала скука; в аудитории раздались тихие смешки.

– Но зачем выделять именно эти слова? – спросила Эффи. – Кажется, будто они выбраны просто так…

– В работах Ардора нет ничего случайного, или, как вы изволили выразиться, «выбранного просто так», – отрезал Тинмью. – Визуальная форма слов, их расположение на странице имеет ключевое значение. Если посмотреть на первое слово, «прошу», на второй странице, то можно увидеть, что арка заглавной буквы Р доминирует на строке, подчёркивая всеохватную силу проклятия, обратившего сад в камень, в то время как прямые углы буквы Ш иллюстрируют западню, в которую попала дева, и неизменную природу заколдованного сада…

Тинмью продолжил в том же духе, объясняя, как форма каждой буквы подчёркивает трудноуловимые качества текста. Эффи опустила взгляд на страницу и нахмурилась. Провела по букве Р пальцем, пытаясь осознать, что имел в виду Тинмью. Но к концу занятия всё равно не удовлетворилась. Убрала вещи в сумку, надела пальто и торопливо вышла из литературного колледжа обратно на мороз, который никуда не собирался уходить.

Чернила на левой ладони почти смылись, но слово ещё можно было разобрать, хоть и не без труда. «Рокфлауэр». Эффи окинула взглядом двор, чтобы убедиться, что никакие журналисты не прячутся за колоннами, и целеустремлённо пошла к библиотеке.

Эффи бодро поднялась на второй этаж библиотеки и подошла прямо на кафедру выдачи. Вдохнула запах старой бумаги, посмотрела, как плавают в лучах медового света пылинки, и её посетило одно воспоминание. Несколько месяцев назад она стояла в этом же самом месте, дрожа от волнения, чувствуя, как колотится в животном, почти бездумном страхе сердце. Эффи вспомнила, как к ней подошёл юноша и записал свой номер на её ладони.

Когда студент перед ней поблагодарил библиотекаря и отошёл, Эффи шагнула вперёд, набрав воздуха. «То было тогда, – твёрдо сказала она себе. – А это – сейчас». На ладони она написала себе сама. Страх, который она ощущала, был древним, был реликтом, восставшим из своей затопленной гробницы. По крайней мере, так она убеждала себя, пока с робкой улыбкой здоровалась с библиотекарем.

– Доброе утро, – сказала она. – Мне нужны книги Рокфлауэра, Фрэнсиса Рокфлауэра. У вас они есть?

Не поздоровавшись в ответ, библиотекарь принялась листать свой огромный журнал.

– Вам нужна биография Лоренса Ардора?

– Да.

Библиотекарь вырвала листочек из блокнота и написала ряд цифр.

– Поищите на этих полках. У нас должно быть несколько экземпляров.

– Замечательно, – ответила Эффи. Эта маленькая победа воодушевила её. – Спасибо.

На этот раз получилось гораздо лучше, чем в прошлый раз, когда она подошла к кафедре выдачи за книгами о Мирддине и выяснила, что все книги забрал какой-то гнусный «П. Элори». Она вспомнила об этом, пока шла по тёмному лабиринту полок, и робко улыбнулась. Необязательно тащить с собой только тяжёлое прошлое. А когда устанешь, его можно и бросить.

Следуя инструкциям библиотекаря, Эффи без труда нашла книгу. «Полная биография Лоренса Ардора, лорда Лэндевальского» доктора Фрэнсиса Э. Рокфлауэра.

Книга оказалась потрёпаннее, чем думала Эффи: лавандовая тканевая обложка местами вытерлась, уголки помялись; а ещё – длиннее. В неверном тусклом свете между полками было невозможно долго читать, не утомляя глаза. Так что Эффи взяла книгу с собой, вернулась к кафедре выдачи и отметилась.

Затем, чувствуя адреналиновый всплеск, Эффи сделала нечто такое, чего раньше ни разу не делала за всё время учёбы в университете: она пошла в один из больших читальных залов библиотеки.

До сих пор она слишком боялась туда заходить. Она предпочитала прятаться в маленьких тесных комнатках на верхних этажах библиотеки, устраиваясь на подоконнике – туда редко заходили другие студенты. Эти же читальные залы с высокими сводчатыми потолками, длинными столами красного дерева и мягкими кожаными креслами, с бюстами великих писателей и художников на мраморных постаментах в конце каждого ряда, казались миром, куда ей нет доступа. Тем более что эти залы всегда были битком набиты студентами, вечно сражающимися за места и не слишком-то дружелюбными в своей сосредоточенности на сочинениях, рисунках или песнях.

Но сейчас всё было иначе. Эффи была студенткой литературного колледжа; она была соавтором крайне важной научной работы, и она имела точно такое же право находиться здесь, как и все остальные. У неё была научная тема и цель исследования. Так что, прижав книгу Рокфлауэра к груди, она села за длинный стол. Студент справа от неё в вороном и белом исторического колледжа даже взгляда не поднял, поглощённый чтением. Студент слева в фиолетовых цветах музыкального колледжа мельком посмотрел на неё – скорее раздражённый тем, что его отвлекли, чем что-либо иное, – и тоже вернулся к книге.

Эффи открыла биографию и достала из сумки блокнот. Она выкинула все тетради архитектурного колледжа с красными обложками и изображением головы оленя, а тетради литературного – зелёные с золотом – ещё не пришли. Этот блокнот она купила в Лэйлстоне, пока они с Престоном писали в отеле свою научную работу. Синяя обложка была нейтральной, ничего не значащей, но всё равно отделяла её от сокурсников, которые все работали в тетрадях колледжа.

Отбросив тревоги, Эффи перелистала книгу на раздел биографии Ардора, озаглавленный «Свадьба и семья», и наконец принялась за чтение.

Можно сказать, что в жизни Лоренса Ардора не было силы значительнее любви, романтической или семейной; говорим ли мы о его жене Кларибель Ардор или о таинственной «Леди А.», которой посвящены многие поздние произведения Ардора. Стоит также учесть, что Ардор почтительно отзывался даже о своём тесте, первом бароне Лэндевальском, которому был значительно обязан – не только титулом и наследством, но и годами своего неформального домашнего обучения. Творчество Лоренса Ардора можно назвать единым грандиозным, всеохватным признанием в любви окружающим; а может, даже, одой самому чувству любви во всех его видах. Ардор – романтик и представитель романтизма, и его полная страсти жизнь отражена в его поэзии.

Но столь же сильно, как любовью, жизнь Ардора отмечена почти невообразимыми потерями. Когда ему было двадцать восемь лет, скоропостижно и неожиданно скончался его тесть, барон. Семью годами позже так же ушла его жена Кларибель, оставив Ардора в одиночестве воспитывать единственного ребёнка, дочь Антонию. Всего двумя годами позже заболел сам Ардор, и, хотя он выжил, он остался ослабевшим, прикованным к постели и слепым. Невероятно, но в этом состоянии он сочинил свой magnum opus, «Каменный сад».

С колотящимся от этого открытия сердцем Эффи сбежала по ступеням библиотеки с биографией Рокфлауэра и хаотически исписанным блокнотом в сумке. Ей удалось обнаружить нечто такое, что лежало на поверхности, но укрывалось от неё; нечто такое, на что она никогда бы не наткнулась, если бы строго следовала инструкциям профессора Тинмью.

Поэма Ардора была написана после того, как он ослеп, так что он не смог бы в одиночку внести такие точные изменения в вёрстку – все эти разбросанные по тексту выделенные слова. Эффи пока что не удалось собрать воедино все кусочки, чтобы понять, что значит это открытие, но у неё уже голова шла кругом, прямо как тогда, когда она узнала другой секрет, касающийся другого писателя – хотя тот писатель был для неё куда важнее Ардора.

Пусть дела шли неидеально, пусть её новое место в литературном колледже казалось шатким и непрочным, пусть журналисты вышли на охоту за Эффи, а сокурсники смотрели на неё с подозрением и прохладцей, всё было куда лучше, чем раньше. До Хирайта. До Престона. Когда она была одна, потеряна, с единственным сомнительным утешением в виде Короля фейри и мира грёз, который она построила в голове, как дамбу от наступающего моря.

Эффи решила, что после невзгод последних дней можно позволить себе отпраздновать открытие булочкой и чашкой кофе в «Дремлющем поэте». Она так погрузилась в мысли об Ардоре и этой скромной награде, что не замечала, что люди оборачиваются на неё на улице. Не замечала листовки, пока не подошла к самому кафе и не взялась за бронзовую дверную ручку.

КАМПАНИЯ ЗА ВОССТАНОВЛЕНИЕ В ДОЛЖНОСТИ ДОКТОРА ЭДМУНДА КОРБЕНИКА, БЫВШЕГО ПРЕПОДАВАТЕЛЯ АРХИТЕКТУРЫ

НЕСПРАВЕДЛИВО ОБВИНЁН И ВЕРОЛОМНО УВОЛЕН

ПОЗВОЛИМ ЛИ МЫ КЛЕВЕТЕ СТУДЕНТКИ РАЗРУШИТЬ БЕЗУКОРИЗНЕННУЮ КАРЬЕРУ?

ВАША ПОДПИСЬ МОЖЕТ СПАСТИ РЕПУТАЦИЮ И ЖИЗНЬ НЕВИННОГО ЧЕЛОВЕКА!!!

НЕ ДАЙТЕ ВИНОВНИЦЕ, ЮФИМИИ СЭЙР (ЭФФИ) ИЗБЕЖАТЬ НАКАЗАНИЯ ЗА ЛОЖЬ!!!

Под текстом были две чёрно-белые фотографии. Одна – мастера Корбеника, с аккуратно уложенными волосами, лёгкой улыбкой и ямочками на щеках. Эффи и узнавала этого мужчину, и нет. Лицо было знакомо, но камера не передавала голодный блеск в глазах. К Эффи вернулся старый ужас – ужас, от которого она, кажется, никогда уже не освободится.

Вторая картинка была нечёткой и зернистой – скорее набросок углём, чем фото. Эффи пришлось всматриваться, просто чтобы угадать на изображении себя. Снимок был сделан в профиль, на расстоянии, светлые волосы и чёрная лента размывались в движении. Однако это, без сомнения, была она – шла от литературного колледжа не далее чем два дня назад. И камера успешно поймала страх во взгляде.

На какое-то мгновение сердце Эффи совершенно замерло.

Споткнулось, как непрогретый двигатель, затем забилось снова. Студенты толклись вокруг, останавливаясь, чтобы прочитать листовки, которыми были заклеены все большие витрины «Дремлющего поэта». Понеслись шепотки, они разлетались по быстро растущей толпе.

У Эффи сжалось горло. В глазах потемнело. А потом она протолкалась сквозь людское сборище, рвано, глубоко всхлипывая, сорвала все листовки, до которых могла дотянуться, и в слезах бросилась прочь.

1.Зелёный человек (англ. Green Man) – мотив в искусстве раннего Средневековья, скульптура, рисунок или иное изображение человекоподобного лица в окружении из листьев или как будто сделанного из них (Прим. перев.).

Бесплатный фрагмент закончился.