Читать книгу: «Vanilla Island»

Легко мечтать о совершенной любви и ничего не делать – это как наркоз, от которого можно никогда не очнуться, если только не ухватиться изо всех сил за что-то ценное, но пока недоступное нашему пониманию.

(Кларисса Пинкола Эстес, «Бегущая с волками»)

Пролог

Любое приключение должно с чего-либо начаться… банально, но даже здесь это правда…

(Приписывают Льюису Кэрроллу)

Поскальзываюсь на предательской ступеньке при выходе из кафе и на пятой точке влетаю прямо под ноги вышедшему из машины мужчине. Падая, группируюсь – сказываются занятия гимнастикой – и ойкаю, но не от боли, а от неожиданности. Сильная рука в один миг подхватывает меня так резко, что я слегка ударяюсь о его грудь. Его короткое стильное пальто расстёгнуто, и на мгновение моя грудь прижимается к твёрдому мускулистому телу так, что чувствую лёгкий аромат дорогого мужского парфюма. А его рука цепко, как клешня, держит меня за локоть.

В испуге смотрю вверх. Худощавое, серьёзное лицо кажется красивым, но его портит шрам, идущий от виска через всю правую щёку почти до подбородка. А ещё глаза: тёмные, с прищуром, почти дьявольские. Кажется, что взгляд пронизывает меня до самых пяток. Начинаю смущённо извиняться, но он как будто не слышит. Не отрывая взгляда, спрашивает низким, властным голосом:

– Имя?

От растерянности сразу называюсь:

– Света.

Потом спохватываюсь, но уже поздно. Он строго отчитывает за неосторожность, не отпуская моей руки:

– Надо быть осторожнее!

Собираюсь резко ответить, но тут он ловко разворачивает меня и принимается энергично отряхивать мне джинсы. Пытаюсь освободиться от его хватки, но хлёсткий приказ вдруг парализует волю:

– Стой смирно!

Его властный голос обладает такой магической силой, что я замираю как кролик перед удавом.

Тем временем он деловито и методично обрабатывает мой зад: вроде помогает стряхнуть тротуарную грязь, но такое ощущение, что меня шлёпают как маленькую девочку!

При этом его лицо совершенно невозмутимо, и весь он какой-то крепкий, жёсткий и лишённый эмоций – просто скала, а не человек! И машина, из которой он только что вышел, ему под стать: огромная, чёрная, с агрессивной блестящей мордой-радиатором. Кажется, что она вырублена из той же скалы, что и её хозяин.

Наконец его рука разжимается, хватка ослабевает, как и его власть над моей волей. Чуть придя в себя, вежливо отказываюсь от его предложения подвезти и бросаюсь к своему старенькому «Опелю», ощущая всем телом тяжёлый, пронизывающий насквозь взгляд. Даю себе слово не смотреть назад, но у самой машины не могу удержаться и оборачиваюсь. Он спокойно и так же невозмутимо продолжает на меня смотреть.

Уже успокоившись, внимательней его разглядываю: не старый – лет тридцати пяти, высокий, поджарый и весь такой статный. Короткая стрижка, на висках немного седины. Одет просто, но довольно элегантно и явно дорого.

«Надутый, самоуверенный, наглый индюк», – услужливо подсказывает мне мой здравый смысл и советует: «Светка, держись подальше от таких типов! Наверняка какой-нибудь мафиози».

Твёрдо решаю выкинуть его из головы, но в ней настырно крутится резкая, как выстрел, команда: «Стой смирно!», а попа никак не хочет забыть жёсткую сильную ладонь. «Какая же ты дура», – говорю сама себе. – «Сегодня много дел: сначала в банк просить кредит, потом в магазин и к маме в больницу»

Из больницы возвращаюсь уставшая. Без охоты ковыряю вчерашние, полузасохшие макароны. Настроение ужасное: мама очень плоха, а на такие операции – очередь, квоты. Врач предложил платную – без ожидания, но назвал такую сумму, что я просто обалдела.

Банк сегодня окончательно отказал в кредите. Из ценного имущества – только эта хрущёвка. А жить-то где? С родственниками у нас как-то не сложилось, а те, с кем поддерживали контакт, уже в возрасте и, при всём желании, помочь не могут. Выхода нет – нужно ждать очереди, но мама может просто не дожить. Да и лежать в многоместной палате тяжело, а дома нет условий – нужен кислород, капельницы…

Последняя надежда – на встречу с главврачом. Сегодня прождала его три часа, но он так и не появился. В регистратуре сказали, что завтра будет в конце дня. Если и завтра не поймаю – лягу под дверью и буду ждать хоть неделю.

В квартире холодно и сыро. Сантехника подтекает, и кран в ванной надоедливо капает. С тоской вспоминаю нашу прежнюю большую квартиру. Папа купил её когда вышел в отставку и занялся строительным бизнесом. В начале всё шло хорошо, но потом что-то случилось. Пришлось всё продать за долги и переехать в маленькую квартирку на окраине. Это его и подкосило – сердце не выдержало.

После вынужденного переезда и смерти папы мы так и не смогли обустроиться – до сих пор всё заставлено коробками. В общем – неуютно.

Смотрю сейчас на наш семейный цветок – диффенбахию, которую папа купил ещё в молодости и возил с собой по всем гарнизонным квартирам. Он совсем захирел: пятнистые листья по краям побурели, а новые склеились и не разворачиваются. А с чего бы им разворачиваться в таком холоде? Так, конечно, теплее. Люблю это растение – оно память о папе. Надо бы летом пересадить в новый горшок.

Заняться нечем. Без интереса читаю новости на стареньком лэптопе и решаю лечь спать пораньше. Забираюсь в постель, заворачиваюсь в одеяло, понемногу согреваюсь. В голову лезут всякие мысли.

Последние месяцы я всё чаще ловлю себя на ощущении, будто растворяюсь в воздухе. Отстраняюсь. Перестала общаться с немногими знакомыми по бывшей учёбе. На работе – вежливая тень: делаю своё и исчезаю. За весь день иногда почти ни с кем не разговариваю. Каждое слово – лишняя трата энергии, любое приближение – как вторжение. Единственная отдушина – Вика из кафе. Не знаю почему, но меня к ней тянет. Может быть, потому что она кажется такой же одинокой, как и я?

Иногда думаю: это проклятие моей фамилии – Серова? Жизнь моя серая и неинтересная, как и эта фамилия. Серая мышь – вот я кто!

С тех пор как я рассталась с Игорьком, мне не хочется заводить новых отношений. Меня не пугает одиночество. Скорее – пугает близость. В ней что-то слишком острое, слишком живое. А я больше не уверена, что выдержу это.

Порой кажется, что это какое-то медленное исчезновение. Не боль, не обида – просто глухая, спокойная пустота, в которой легче дышать, когда никого нет рядом.

Вспоминаю, как прошёл день. Из интересного – только неожиданная встреча с тем мафиози. Да какая это встреча… так, минутное столкновение. Только вот лицо его со шрамом и крепкая, поджарая фигура весь день стоят перед глазами. А ещё – низкий властный голос. Его тембр почему-то напоминает голос папы.

Провожу рукой по сосочкам – они вдруг «вспомнили» мимолётное прикосновение к мужскому телу и слегка затвердели. Поглаживаю попу, хранящую память о его руке, и чувствую, как кожа покрывается мурашками. Рука сама собой опускается под резинку трусиков – к заветной точке, утешительнице одиноких девочек.

Стыдно этим заниматься… Но так я получаю больше удовольствия, чем от всех «перетрахов», как их называл этот инфантильный Игорёк. Как же я рада, что тогда набралась смелости и послала его подальше.

И вообще, все эти «оргазмы с искрами из глаз» – выдумки нимфоманок, кропающих любовные романы. И зачем только эти мужики нужны… Мысли путаются. Надо заснуть. Завтра опять трудный день.

Влипла

«Не подскажете ли вы мне, пожалуйста, в какую сторону мне идти отсюда?»

«Это во многом зависит от того, куда ты хочешь попасть», – ответил Кот.

(Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране чудес»)

Выехала в больницу пораньше – решила по дороге заглянуть в кафе. Машина завелась с трудом. Знаю, что что-то не так с двигателем: появилась вибрация. Надо бы завтра заехать в автосервис.

Убеждаю себя, что мне, ну вот как, нужен капучино именно сегодня. Просто позарез – жить без него не могу, как наркоманка без дозы! Поэтому и еду. А вовсе не потому, что надеюсь увидеть рядом большую чёрную машину. И, может быть… а вдруг?

На стоянке у кафе пусто. Вика – официантка – радостно меня приветствует – любит поболтать, и мы с ней вроде как подруги. Приносит мой капучино.

– Ой, Светка! Что вчера было! Этот, твой, врывается, ногами топает, по прилавку так саданул, что чуть не проломил. Лицо от злости перекошенное. Орёт: «Моя Света чуть ноги себе не переломала! Я ваше долбанное кафе закрою и снесу к чёртовой бабушке!» Ужас!

– Вика, кончай врать! Рассказывай, что было.

– Не, ну я чуть-чуть преувеличила, – весело ржёт. – Как ты уехала, значит, заходит твой папик. Важный такой, как ледокол. Выговор сделал, что мы не следим за территорией. Говорит: «Дайте мне такой же кофе, как Свете». Понюхал, а пить не стал – так, пригубил. Спросил, как часто ты тут бываешь. Я сказала, что сейчас не очень – у тебя мама в больнице, не до того.

Приказал, как ты появишься, бонусов тебе на карту подбросить – типа моральная компенсация. Так что сегодня капучино бесплатно. И ещё вот – тортик от заведения, – ставит передо мной кусочек моего любимого тортика. Перестала его брать последнее время – денег жалко.

– Вика, не говори ерунды. Никакой он мне не папик! Вообще его не знаю, так, налетела на него вчера совершенно случайно.

– Давай-давай, не заливай! Видела, как вы там жались, и как он заботливо штанишки тебе отряхивал. Давай, колись! Он кто?

– Отстань! Сказала же – просто нечаянно с ним столкнулась.

– Ладно, потом расскажешь, – заговорщически подмигивает. – Я тебе рекламу кинула! Сказала, какая ты суперская.

– Вик! Ну вот зачем ты лезешь не в своё дело? И про маму, и про больницу зачем трепаться было?!

– Да ладно! Подумаешь, секрет какой. А он классный у тебя. Крутой!

Вдруг она становится серьёзной, подсаживается ко мне.

– Знаешь, а он на тебя глаз положил. Советов не буду давать, но знаю таких мужчин. На них наши женские штучки не действуют. На них вообще ничего не действует. Они знают, чего хотят, и всегда это получают. Просто думай головой, чтобы потом не пожалеть, – говорит тихо. В глазах, на миг, отражается такая боль и тоска, что мне становится не по себе.

Появляется посетитель, и Вика, мгновенно преобразившись в обычную весёлую, слегка развязную официантку, уходит.

Вот так в жизни устроено – мы видим только внешнюю оболочку, вроде защитной скорлупы или брони, а под ней у каждого человека – своя Вселенная. Со всеми радостями, надеждами, горем, разочарованиями и трагедиями.

Смотрю на часы – уже опаздываю!

Приятно всё-таки, что ОН подумал обо мне: заступился, бесплатный кофе вот обеспечил…

«Увижу ли его ещё?» – думаю на бегу к парковке, но из головы никак не выходят слова Вики: «Они знают, чего хотят – и всегда это получают…»

По дороге в больницу пытаюсь придумать, что скажу главврачу – и понимаю, что всё бесполезно. Что я могу? Поплакаться ему в халат?

У самого поворота вдруг что-то громко стучит в двигателе, он глохнет, и я по инерции съезжаю на обочину. Толчок. Звук удара…

«Всё. Приехали. Это конец», – говорю себе с обречённым спокойствием.

Снаружи уже слышен крик. Вернее, отборный мат. Выбираюсь из машины. Лысоватый мужик с перекошенным от злости лицом кидается ко мне. Из всех эпитетов, которыми он меня награждает, цензурный, пожалуй, только «коза». Пальцем тычет в свой бампер, где видна не особо большая потёртость – удар был слабый и по касательной.

Объяснять ему, что нужно соблюдать дистанцию, и что он сам козёл – бесполезно. Охватывает невыразимая тоска и отчаяние. Примерно представляю, что сейчас будет. Понимаю: попала на деньги. И ещё хуже – машине конец. А как я теперь смогу ездить к маме?..

«Папочка, спаси меня! Сделай что-нибудь!» – молю небо о помощи.

И вдруг – о, чудо! – из туманной дымки подкатывает знакомый уже чёрный кусок скалы с оскаленной мордой, и из него выходит ОН. Неторопливо, вальяжно выходит и направляется к нам. Вчера видела его только стоящим, теперь он идёт. Идёт спокойно, мягко, а в походке ощущается текучая, дикая сила – что-то кошачье. Замечаю, что немного прихрамывает на левую ногу.

Подходит и громко говорит, вернее – рычит:

– Света! Что происходит?! Кто этот тип?!

Как будто знает меня сто лет. И таким голосом, что «козёл» сразу затыкается. Мямлит испуганно:

– Командир, машина новая, только купил, а тут эта… тормозит. Бампер поцарапала.

Ошалело смотрю, как он величественным жестом достаёт бумажник. Не глядя, отщипывает несколько коричневатых банкнот.

– Извинись перед девушкой – и свободен.

«Козёл» блеет жалкие извинения:

– Простите! Погорячился. Нервы. Машина в кредит, сами понимаете. Простите!.. – пятится к своему «Хавалу» и через минуту растворяется в сырой мгле.

«Мафиози… Причём не просто мафиози – этот, как там у них, „дон“, или „пахан“? Мне конец!» – проносится в голове.

Пытаюсь что-то объяснить, но от шока и страха получается только невнятное мычание. Он слушает с каменным лицом и куда-то звонит:

– Петрович, тут на повороте к областной стоит такое… коричневое, номер на девятку заканчивается. Забери и посмотри, что с этим можно сделать.

В голове шумит, и я плохо соображаю, но понимаю – вызывает эвакуатор.

Больно резанули слова: «такое коричневое» – это о моём стареньком «Опеле»! Прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Очень обидно. Ведь если машина – говно, то как назвать ту, кто на ней ездит?..

Поворачивается ко мне и небрежно приказывает:

– Включи аварийку, забери из машины ценные вещи, дверь не запирай. Минут через двадцать приедет эвакуатор.

Что мне остаётся? Безропотно тащусь исполнять его команды. Включаю аварийку – слава богу, работает. Стоп-стоп! Ценные вещи!

Какие у меня вообще могут быть ценные вещи? Вот сумочка с документами – права, полис ОСАГО, свидетельство на машину. Хотя – зачем они теперь нужны? В багажнике валяется ржавая пустая канистра и какой-то древний хлам. Нет смысла даже открывать. В бардачке – пожелтевшие счета, оставшиеся от папы, да фантики.

А ещё – пачка одноразовых салфеток. Вот они-то мне сейчас ой как понадобятся – вытирать сопли и слёзы! Нахожу начатую пластинку цитрамона – тоже может пригодиться. Снимаю обезьянку-талисманчик. И, пожалуй, всё. Плетусь обратно.

А он уже деловито установил аварийный знак. До чего же заботливый! Свой не пожалел. Правда, знак и у меня где-то должен быть, но я не помню, когда в последний раз его видела.

Подхожу, а он так странно смотрит на то, что у меня в руках. Ах да: «ценные вещи»! Какая же я дура! Нужно было хоть в сумочку их спрятать…

Стою перед ним с этим жалким барахлом – и кажусь себе такой убогой и несчастной, что жить не хочется. Слёзы наворачиваются. Думаю: «Ну да, такая вот я дурёха-неудачница. Делайте со мной что хотите, только потом, пожалуйста, пристрелите. Из милосердия. И прикопайте тут же, в лесочке. Ну, чтоб больше не мучилась…»

Вдруг в его пронзительных тёмных глазах что-то меняется. Колючая жёсткость как будто исчезает. Негромко и совсем невластно он предлагает мне сесть к нему в машину. И добавляет слова, от которых мне чуть не сносит крышу: «деловая встреча с главврачом».

На какой-то миг испытываю облегчение: ясно, что мафиози к главврачам на деловые встречи не ездят. Но главное – не это. Главное – магическое слово «главврач». Во мне расцветает надежда, и я вдруг улыбаюсь во весь рот, как последняя буратина.

Как же я глупо и нелепо сейчас выгляжу…

Едем молча. Наконец, набираюсь смелости и спрашиваю:

– Простите, как вас зовут?

– Пока можешь называть меня «Сергей».

Зачем-то выделил «пока», но это сейчас не важно.

– Сергей! – запинаюсь: очень неудобно обращаться не по отчеству. – Прошу вас, помогите мне встретиться с главврачом. Мне очень нужно.

– Что случилось?

В общих чертах описываю историю с мамой. Надеюсь, он слушает – даже не взглянул на меня ни разу! Долго молчит. Наконец говорит бесстрастно, словно сам себе:

– Хорошо. Постараюсь, но не могу ничего обещать.

И на том спасибо. Может быть, смогу договориться о переносе операции.

На входе в больницу нас уже ждут.

– Господин Николаев! Здравствуйте, я вас провожу, – говорит миловидная девушка в халатике и несколько недоумённо меня оглядывает. Проходим по длинным коридорам к кабинету главного. Сергей сухо спрашивает:

– Как зовут маму?

– Серова. Вера Васильевна.

– Сиди тут и жди!

Послушно сажусь на краешек стула.

Главврач, полноватый, с уже изрядно поредевшей седой шевелюрой, выходит в приёмную.

– Сергей Алексеевич! Очень приятно, что вы о нас не забываете!

Приглашает его в кабинет.

Сижу в приёмной уже почти час. Вижу, как в кабинет заходит врач, который лечит маму. В руках у него что-то похожее на историю болезни. Надеюсь, что это мамины документы, но меня никто не приглашает. Уходит врач, пару раз заходит и выходит секретарша. Ужасно хочется пить, но не смею попросить воды.

Наконец появляются главврач и Сергей Алексеевич – знаю теперь его полное имя и даже фамилию. Вскакиваю. Неужели помог?!

Главврач даёт указания секретарше оформить завтра перевод мамы в спецблок, начать подготовку и согласовать с хирургом дату операции, но обязательно на следующей неделе. Я с восторгом понимаю, что вопрос решён: очередь сдвинули!

Готова расцеловать и этого сурового Сергея Алексеевича, и главного, и секретаршу, а ещё всех дворников, которые песок не сыпят, и даже того «козла», что в меня сегодня врезался. Какое счастье и облегчение!

Бегу вприпрыжку, как моя обезьянка-талисман, за главным и Сергеем Алексеевичем до маминой палаты. Сообщаю ей радостные новости и обещаю приехать завтра.

Приятно удивляюсь, что Сергей Алексеевич тоже заходит к маме – завтра спрошу её, о чём они говорили. Всё просто сказочно великолепно!

Идём на выход, соображаю, как буду добираться домой без машины, и вдруг, среди всего этого счастья, слышу, как главврач ему говорит:

– Послеоперационную реабилитацию мы проведём по полису, поэтому ничего больше доплачивать не нужно. И ещё предоставим одноместную палату в спецблоке. Там ей будет удобнее.

Не сразу доходит смысл, но, когда понимаю, что это значит, замираю от ужаса. Он заплатил за операцию! Просто взял и заплатил, даже не спросив меня. Теперь я в долгу, теперь я в зависимости. Это ужасно!

Тупо бреду за ним и, наконец, решаюсь заговорить. Обещаю всё вернуть. Как же! Как я верну такую сумму?! Сколько же лет на это нужно работать с моей копеечной зарплатой?

Я, может быть, и дура, но не конченая – и прекрасно понимаю, к чему идёт дело. Не удивляюсь приглашению в ресторан – обычный ход. Ну почему я такая несчастная и невезучая?! Короче, влипла.

Сергей Алексеевич вежливо открывает мне дверцу машины. На пороге бросаются в глаза белые буквы на ребристой полоске: KOMENDANT.

Усаживаюсь, а он нажимает внизу какие-то кнопки, и сиденье мягко под меня подстраивается. Становится удобно и тепло, но это не успокаивает. Дверца тихо и плавно закрывается. Всё, я в ловушке!

Молчу всю дорогу до ресторана и лихорадочно составляю решительную фразу типа: «Дорогой Сергей Алексеевич! Вы так много для меня сделали. Спасибо вам и земной поклон, но…» Как же это всё мерзко, противно и гадко!

Ведёт машину молча, смотрит только на дорогу, как будто меня рядом нет. Это хорошо – нужно собраться и придумать, что ему сказать. Мысли скачут и путаются. До сих пор он не сделал мне ничего плохого, только поставил в ужасно зависимое положение.

Признаюсь себе, что думаю о нём постоянно – с той самой первой нелепой встречи. Начни он ухаживать, я бы ещё подумала, но сейчас между нами стоят эти проклятые деньги! Зачем он это сделал? Если я соглашусь на постель, то это будет унизительно и мерзко.

Впрочем, какие ухаживания? Он, кажется, вообще на них не способен. Тыкает мне с самого начала, обращается со мной, словно я какая-то бродяжка, случайно попавшая ему – такому, всему из себя брутальному супермену – под ноги.

Эгоист и подлый шантажист! Пользуется тем, что у меня безвыходное положение. У него даже и в мыслях нет ухаживать – зачем тратить силы и время? Денег полно, проще купить новую игрушку, развлечься и выбросить на помойку. «Они всегда получают то, что хотят», – как предупреждала Вика.

Господи, как пить хочется. И почему я не попросила воды в приёмной? Дура!

Надо что-то придумать. Главное – его опередить и сразу поставить на место. У него властный голос, он меня гипнотизирует – умелый манипулятор, спору нет. А вот не дать ему начать мною манипулировать! Первой всё высказать! А начнёт приставать – просто послать далеко-далеко, встать и уйти!

Хотя оскорблять его вроде бы не за что – помог ведь с операцией, пусть и не бескорыстно. Да и нравится он мне, что скрывать: вылитый граф Жоффрей де Пейрак – и хромает, и шрам имеется, всё как положено. Именно о таком мужчине я всегда мечтала.

Нужно придумать вежливый, но твёрдый отказ. А вдруг он заберёт обратно деньги и операцию отменят? Что я скажу маме? А может быть, он вообще пока не заплатил? Условия ставить будет – понятно какие. Как я буду себя чувствовать, если мама не доживёт до операции? А как буду жить, если стану продажной шлюхой?! Господи, почему ресторан так близко: уже подъехали, а я так и не придумала, что сказать!

И название у ресторана дурацкое – «Бонжур». Кафе оно бы ещё подошло, но не ресторану. Вот идёшь, скажем, по Парижу, а там русский ресторан: «Добрый день» или, ещё похлеще, «Доброе утро». Абсурд! Улыбнуло, и я чуть-чуть расслабилась.

Ускользаю в туалет – нужно побыть одной и подумать. Тут вполне опрятно и чисто. Привожу себя в порядок и пытаюсь успокоиться. Ужасно хочется хлебнуть воды из крана, но как-то противно: я же ещё не пала настолько низко, чтобы пить воду в туалете. Или уже пала? Вот скоро стану шлюхой и тогда уж буду лакать воду из унитаза на законных основаниях.

Из зеркала на меня смотрит моё усталое лицо. Волосы всклочены. Чучело-мяучело! Ну и пусть – чем хуже, тем лучше. Может быть, побрезгует.

Составляю максимально учтивую, но решительную фразу, репетирую перед зеркалом. Ещё раз наставляю сама себя: опередить его, сказать первой. В душе понимаю, что всё это бесполезно. Он просто возьмёт меня за локоток, как в тот раз, просверлит гипнотическим взглядом, уведёт за собой и сделает шлюхой. Может, лучше сбежать сейчас? А мама?

Решаюсь и выхожу в зал. Он сидит в дальнем углу за зелёной стенкой из растений. Спокойно так сидит, поджидает. Шантажист! Но до чего же он привлекателен…

Мастер

«Здесь все сумасшедшие. Я сумасшедший. Ты сумасшедшая».

«Откуда вы знаете, что я сумасшедшая?» – спросила Алиса.

«Ты должна быть сумасшедшей, – ответил Кот – иначе бы ты сюда не пришла».

(Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране чудес»)

Официантик с серьгой в ухе подаёт меню. Глянул на меня презрительно и, кажется, думает: «Знаем мы таких – мелкая шлюшка. А что, нет? Ну, так скоро станешь».

Не помню, когда последний раз была в ресторане. Наверное, ещё когда папа был жив. С Игорьком бывала разве что в недорогих кафешках – инфантил и жмот, так и норовил, чтобы платила я. Этот не такой: если захочет – весь этот ресторан прикупит вместе со мной, глазом не поведёт.

Из кухни ресторана вкусно пахнет. У меня мгновенно засосало под ложечкой и захотелось есть. Вспоминаю, что уже дня три не ела нормально – не то чтобы не на что было еду купить, до такого я ещё не дошла, просто нервы.

Выберу себе что-нибудь недорогое. Может быть, рыбу? А какую? У них наверняка и названия блюд такие же вычурные, «иностранные», типа: «карась а ля крем сметана».

Не успеваю даже открыть меню, а он уже молниеносно делает заказ. Обидно. Хотя в душе признаю: мне нравится его решительность. И заказал именно то, что я хотела, и избавил от мук выбора. И кофе – как я люблю. Может быть, и не шантажист? А кто?

Вот и вода, наконец! Залпом осушаю полбокала. Выпила бы всё, но мне кажется, что он за мной насмешливо наблюдает. Не стоит доставлять ему такого удовольствия.

Стараюсь не встречаться глазами – боюсь гипноза. Вижу только руки – сильные, уверенные, с длинными, чувственными пальцами. Отмечаю, что ногти аккуратно и тщательно ухожены, не обгрызены, как у противного Игорька. Он молчит и бесцеремонно разглядывает меня. Сказать сейчас? Нет, ещё не время.

Вот и заказ несут. Его «Приятного аппетита!» кажется звучит насмешливо и издевательски! Хотя нет, это я накручиваю себя – тон вполне обычный, даже учтивый.

Поднимаю глаза, чтобы вежливо ответить, и вижу, как несчастный бифштекс под его ножом испускает красный кровавый сок. Нет, это не бифштекс – это я лежу перед ним на тарелочке! Вот и меня он съест – не подавится. Нет, даже не съест, а так, пожуёт и брезгливо выплюнет.

Рыба, надо признать, необыкновенно вкусная: нежная и сочная, соус пахнет сливками и какой-то специей. Решаю поесть – ведь даже приговорённым к смерти положен последний ужин.

Пробую зелёные стебельки – они тоже нежные и чуть хрустящие, с тонким приятным ароматом. Видела такие в супермаркете, но не могу вспомнить, как называются.

– Вкусно? – интересуется.

– Да, спасибо! – отвечаю. – Очень вкусно, и соус хороший. И это… аспарагус или это спаржа?

– Можно и так, и так, но в блюде правильнее «спаржа», а «аспарагус» – это больше о декоративном растении.

Ну вот зачем спросила про аспарагус и выставила себя невеждой?! Кажется, он ехидно улыбается, и от этого у меня кровь приливает к лицу. Впрочем, нет – это я опять себя накручиваю. Он всё нормально объяснил, вежливо.

От досады на саму себя хочется уколоть его, поэтому спрашиваю, часто ли он сюда с женой ходит – у такого обязательно жена должна быть с ногами от ушей.

Но жены нет. Не ожидала. Странное чувство: с одной стороны, жаль – мой выпад прошёл мимо, но с другой – почему-то радует, что её нет. А почему? В разводе?

И вот началось:

– Света, у меня есть предложение…

Нужно не дать ему договорить! Собираюсь с духом и одним махом выдаю заготовленную фразу:

– Сергей Алексеевич! Вы так много для меня сделали. Вы очень мне помогли. Я вам так благодарна, спасибо! Вы очень хороший человек, но… простите, мне так неловко это говорить… я не могу стать вашей, – запинаюсь от волнения, – вашей… вашей любовницей. – В конце сбиваюсь и, наверное, выгляжу мямлей. Но сказала же!

Спокойно так с ухмылкой отвечает:

– А я и не предлагаю тебе стать моей любовницей.

Ах, вот как? Не любовницей?! Кем же ещё? Я так настроилась именно на это, что теряюсь и лихорадочно соображаю.

Вариант, что такой, как он, падает на одно колено, выхватывает из-за спины корзину алых роз, из кармана красную коробочку и предлагает мне руку и сердце, даже не рассматриваю. Что ещё он может предложить? Бизнес? Может быть, роль в кино, ну, типа: «Мы тут с покойным Тарковским решили замутить приквел к „Бедной Лизе“, и нам позарез нужна актриса на главную роль, а ты идеально подходишь. Конечно, нужно будет сделать кое-какие пробы…» Что ещё? Несметные богатства?

И тут он говорит самым спокойным и обыденным тоном, отправляя в рот последний кровавый кусок бифштекса:

– Ты станешь моей рабыней.

Перехватывает дыхание, ловлю воздух, и в голову сразу лезут всевозможные книжные рабыни – от древней Греции до Изауры. От этого раскатистого слова в детстве замирало сердце и сводило живот.

Когда читала по ночам, с фонариком под одеялом, Анжелику, то особенно потрясла сцена, где её выставили на аукционе и раздели донага перед полным залом мужчин. Представляла себя на её месте – становилось жутко, и в то же время сладко загоралось и тяжелело внизу живота.

А сцена, когда её наказывали плетью на виду у всех! Воображала, как это стыдно и, наверное, очень больно. Боль и кровь мне не нравились, но от мысли, что и я могла бы стоять вот так, привязанная к столбу, становилось горячо между ног. И теперь так же крепко сжимаю бёдра – как тогда в детстве.

А он тем временем невозмутимо продолжает:

– Обычный договор, ничего особенного. По договору ты семь дней живёшь в моём доме, исполняешь все мои приказы и желания. Ты будешь доступной, послушной и покорной. Я же буду заботиться о тебе и твоих близких, учить и воспитывать, но мне придётся тебя наказывать, если ты будешь непослушной или за нарушение правил.

– Вы садист? Вы будете меня бить? – Всё, что могу выдавить из себя.

– Мышка, – вдруг снисходительно обращается он ко мне.

Меня его фамильярность просто бесит! С детства ненавижу это слово!

– Пожалуйста, не называйте меня мышкой! – прерываю его.

– Ну хорошо, – отвечает спокойно, – буду звать тебя «Крыска». – Ответ, наверное, написан у меня на лице, и он продолжает: – Мышка, во-первых, я не садист. Я доминант. Мастер.

Особо при этом выделяет слово «Мастер» – типа не садист, а просто-напросто обычный доминант-мастер. Ну да, доминант – это вроде того психопата с комплексами и словесным недержанием из книжки про серость? Но этот на психопата не похож. Ну конечно, он ведь мастер!

Интересно, это как? Дипломированный доминант-профессионал? Как с английской учёной степенью Master of Arts? Тогда выходит Master of Domination? Закончил магистратуру по поркам? И он что, бить меня собирается?

Становится страшно, и вдруг меня осеняет: вот откуда эти мышки-крыски! Он со мной играет, как кот с мышью. Как же я раньше не поняла!

Как ни странно, от этой мысли немного успокаиваюсь: может быть, у него просто игра такая – стебаться, ну, шутить так. Хотя вряд ли – серьёзно так разъясняет, что мышек, вроде меня, он не бьёт, только «наказывает».

И тут до меня доходит, чего ради он взялся мне тогда джинсы отряхивать! Да он просто задницу мою пробовал, примерялся. Видно, подошла – его размер!

Меня, конечно, наказывали в детстве: отчитывали, мультики не разрешали смотреть, бывала и в углу, но ни мама, ни папа ни разу не наказывали меня физически. Правда, была у нас в классе одна девочка, тихая такая, из неблагополучной семьи. Она мне однажды по секрету призналась, что отчим её наказывает – бьёт ремнём. И не просто бьёт, а заставляет потом долго стоять в углу на коленях. В туалете показала полоски от ремня.

Мне было жутко, но очень интересно: представляла, как бы это было, если бы папа заставил меня раздеться и выпорол ремнём, или отшлёпал. От этого замирало сердце, и, как с Анжеликой, загоралось внизу. Со временем научилась гасить этот огонёк рукой – было и стыдно, и сладко одновременно. Ловлю себя на мысли, что и сейчас это делаю, и что вчера ночью вспоминала сильную жёсткую руку на своих джинсах и мечтала о нём.

Ясно теперь, почему он оплатил операцию! Так прямо и спрашиваю:

– Поэтому вы и заплатили за мамину операцию. Вы хотите меня купить, как покупали рабынь в прошлом?

Мой резкий тон его совсем не задевает, кажется даже забавляет.

– Мышка, я вовсе не хочу тебя купить и оплатил операцию просто потому, что хотел помочь твоей маме. Если бы главврач не сказал случайно про доплату, ты бы вообще никогда об этом не узнала, – отвечает невозмутимо и добавляет с усмешкой: – К тому же, этим я помогаю больнице приобрести у моей фирмы оборудование, а на этом зарабатываю себе деньги. Так что я не в убытке, и ты мне ничего не должна. Давай оставим этот вопрос. Он совершенно не имеет отношения к нашему договору, который мы с тобой обсуждаем.

А ведь и правда: вспоминаю, как он на главврача тогда зло зыркнул. Сразу становится легче: операция оплачена, и вообще это не про деньги – он ещё и наварится на этом! Учись, Светка, как люди бизнес делают! Значит, это не про продажу тела, а просто сделка между нами, вроде бартера: «ты мне – я тебе».

И как же ловко у него выходит: получается, что мы уже как бы вместе обговариваем его сумасшедшее предложение – «мы обсуждаем нашу сделку».

Сделка – вот это слово! Вспомнила Гёте, которого проходили на втором курсе – сделка с дьяволом. Никакой он не граф де Пейрак, а злой дух Мефистофель! Заманивает меня, искушает: научит всему, откроет сексуальность, осуществит мои тайные фантазии. Умело и убедительно искушает, так, что у меня мурашки по коже и в животе сводит от возбуждения. Собираю остатки решительности и бросаю ему:

– Вы – Мефистофель! Вы дадите мне всё это и потом заберёте мою душу!

Тут же понимаю, как это пафосно и смешно звучит, но слова уже сказаны. Он невозмутимо отвечает:

– Мышка, сказка про бессмертную душу – не более чем удачный маркетинговый ход попов и иезуитов. Кстати, если помнишь, Мефистофелю не удалось заполучить душу Фауста. Душа – это наши чувства, эмоции, наша память. Душу нельзя купить или продать, нельзя подарить или украсть, но её можно доверить и открыть другому человеку.

А он умён! Подловил меня на Гёте: я и забыла, что в конце Мефистофель так и не смог утащить душу Фауста – ангелы вознесли её на небо. Вдобавок он ещё и философ – хорошо про душу сказал. Как же: откроешь душу, и тут же кто-нибудь норовит в неё плюнуть.

Вдруг он стал серьёзным – впервые назвал меня Светланой, а не Мышкой, и стал опять похож на Жоффрея:

– Светлана, я обещаю, что с тобой ничего такого не случится. Обещаю, что не причиню тебе зла.

С ума сойти: это не стёб – он реально предлагает мне договор! Это всё по-настоящему!

С ужасом понимаю, что мне безумно хочется согласиться. Кинуться, как в омут с головой, и отдать себя в его умелые сильные руки. Моё тело рвётся к нему, и только страх держит: страх, что он меня обманет, заманит в ловушку, растопчет и уничтожит душу. Это похуже, чем сделать шлюхой! Вот чего я боюсь! Ведь я совсем его не знаю, а потому – могу ли доверять?

Смотрю ему в глаза, пытаюсь увидеть в них малейшие отблески похоти, фальши. Но не нахожу – только открытое спокойствие и какие-то, едва уловимые, усталость и печаль. Я ему верю!

Как же сказать, как выразить, что я его хочу? Хочу, чтобы он меня схватил и сжал в своих крепких руках! Стоп! Надо остановиться и подумать. Нет, я уже не сомневаюсь, просто мне надо прислушаться к себе. Очень кстати является официантик с кофе.

Как хорошо, что он заказал именно капучино: чашка большая – у меня есть время! Спрашиваю:

– Я могу подумать?

– Конечно, у тебя уйма времени, – делает паузу, – пока ты пьёшь свой капучино.

Не знаю, что сказать, как передать ему то, что сейчас происходит у меня в душе? И он приходит на помощь – он всегда приходит мне на помощь:

– Светлана, когда ты поставишь чашку, ты должна выбрать одно простое слово и сказать: «да» или «нет». Но запомни, что «нет» – это «нет». Выберешь его – я вызываю такси, ты едешь домой и я навсегда исчезаю из твоей жизни.

Такие простые слова: «да» или «нет». Только сделать выбор, и он исчезнет из моей жизни… Невозможно! Он уже стал частью моей жизни, частью меня!

Сжимаю в руках чашку. Как же я люблю этот аромат ванили! Глубоко вдыхаю. Вслушиваюсь в себя. Есть страх перед неизвестным, волнение, предвкушение чего-то нового, необычного, и ещё много разных чувств и оттенков, но нет ощущения позора и пожара унижения, испепеляющего душу.

Как же хорошо, что кофе горячий – можно пить долго, маленькими глотками. Он мне кажется ароматнее и вкуснее, чем тот, что я обычно пью в кафе. Откуда он узнал? Ах да, Вика с её длинным языком. Мысленно её благодарю и улыбаюсь.

Вспоминаю весь наш с ним разговор за столом. Он, конечно же, мастер, тонкий психолог, но не манипулятор. Помню, как легко, всего одним словом, он подчинил меня и подавил волю тогда, при первой встрече. А мог бы и сейчас так сделать, но выбрал другой путь: умело построил и провёл разговор. Разыграл всё как по нотам, ни на мгновение не было ощущения принуждения или малейшего давления.

Сейчас стало понятно, почему он решил за меня сделать заказ: убирал с дороги всё мелкое, незначительное. Что бы изменилось в моей жизни, если бы я долго и мучительно выбирала, скажем, между лососем и камбалой?

– Да, – говорю тихо, но уверенно, когда чашка опускается с тихим звоном на блюдце.

В его коротком сухом «Хорошо» нет ни капли удовлетворения, радости одержанной победы, ни тени эмоции на лице. Не глядя на меня, расплачивается, поднимается и уходит.

Меня охватывает паника: я не так сказала «да»! Может быть, ему показалось, что это было неискренне или он уловил скрытую издёвку – «да пошёл ты…»? Теперь мне кажется, что его «хорошо» звучало зло и угрожающе: «Ну, хорошо, тогда я ухожу!»

Бросаюсь за ним, догоняю у самых дверей и вдруг понимаю: он ещё раз даёт мне возможность выбора! Я могу сейчас просто улизнуть за угол.

Иду за ним к машине, он открывает дверцу и, не оборачиваясь, ждёт. Проскальзываю на привычное, подогнанное под меня кожаное сиденье. Дверь закрывается, сердце замирает от страха – и тут вдруг ясно понимаю, что в его машине у меня уже есть место – моё место! Страх отступает.

Рабыня

Кто же я тогда? Сначала скажи мне это, а потом, если мне понравится быть тем, кам я стала, я поднимусь; если нет, я останусь здесь, пока не стану кем-то другим.

(Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье»)

Опять еду в его машине. У неё простой и даже старомодный дизайн салона, всё отделано натуральным деревом и кожей. Шума двигателя почти не слышно, и у машины удивительно плавный ход – она словно плывёт, покачиваясь на волнах. Если закрыть глаза, то кажется, будто я на борту парусника, отправляюсь в плавание в неизведанные края!

Как же случилось, что я так быстро решилась на этот безумный шаг – отдать себя в руки незнакомцу, о котором не знаю ничего? Хотя нет, я знаю его имя, знаю, что у него своя фирма, и он занимается медицинским оборудованием.

У него много денег, и он щедр – просто так, мимоходом, оплатил операцию маме. Проявил ко мне участие, когда я слетела со ступеньки. Или это было не просто участие? Но ведь возник же он там, на дороге из тумана, именно тогда, когда я молила небо о помощи, и как рыцарь, пусть даже не на белом коне, спас меня!

Ещё я знаю, что он умён, начитан, тонкий психолог и даже философ. А ещё он мне нравится. Очень!

Какой он разный! Я видела его грубоватым, властным, грозным, сочувственным, великодушным, невозмутимым, ироничным и серьёзным – и всё это за те часы, нет, минуты, что мы провели с ним вместе! Многих людей не узнаешь так близко и за всю жизнь! К тому же никто в жизни, кроме родителей, не сделал мне столько добра, сколько сделал он всего за один день.

У него необычные вкусы, но ведь он, несомненно, много видел и испытал. А теперь ищет чего-то новенького – наверное, может себе это позволить.

Он протянул руку и поднял меня тогда у ступеньки. Не просто поднял, а предложил вытащить из тоскливой безысходности одиночества и нереализованных желаний. Дал мне шанс. Да, именно так он и сказал!

Почему же мне так тревожно и страшно? Искоса поглядываю на него, а он бесстрастно смотрит только вперёд, и я вижу одну сторону лица, изуродованную страшным шрамом. Не могу понять, боюсь я его или нет? Пожалуй, нет – ведь я заглядывала ему в глаза и потому верю. Отчего же эта тревога? Может быть, я страшусь, что не справлюсь, не смогу дать ему того, чего он ищет во мне? Разочарую его.

Он явно опытен и пресыщен жизнью, и я уверена, что у него была не одна, а десятки, может быть, сотни женщин. Что могу дать ему я со своими невинными девичьими фантазиями и жалким опытом неумелого подросткового секса? Да и можно ли назвать сексом ту пару «перетрахов» с Игорьком, о которых в памяти осталось лишь горькое разочарование?

В потоке мыслей и самокопания время пролетает незаметно. Узнаю район на окраине города у реки, где расположен закрытый элитный посёлок.

Открываются огромные ворота, машина останавливается перед большим домом, а я смотрю в зеркало и ловлю себя на мысли, что со страхом жду, когда они закроются. Захлопнутся, как дверца мышеловки, за мной. Навсегда?! Становится страшно, теперь уже по-настоящему. И вдруг какая-то сила поднимается внутри меня: сводит низ живота, и разгорается жгучим пламенем пожар желания.

Он долго и пристально смотрит мне в глаза и обращается ко мне полным именем:

– Светлана! Нужно выполнить некоторые формальности.

– Да, договор, контракт… – выдавливаю с трудом.

Нет! Только не это! Пожалуйста, не сейчас! Я ведь приготовилась и с трепетом жду, когда он прикоснётся ко мне. Неужели же он сейчас вытащит этот дурацкий контракт, как в книжке?

– Договор я зачитал за столом. Если хочешь, повторю текст ещё раз, – говорит он ледяным голосом.

– Не надо, я помню, – отвечаю еле слышно. Внутри всё замирает от страха.

Он всё же чётко повторяет фразу, сказанную в ресторане, и добавляет:

– Есть два важных дополнения. Первое: договор заключается на семь дней, но он автоматически продлевается, если ни одна из сторон не выкажет желания его прекратить. Второе: ты должна ясно понимать, что вступаешь в мой дом добровольно. Ты свободна в любой момент уйти, и никто не будет тебя задерживать. В этом случае наш договор аннулируется, мы не будем ничего должны друг другу и расстанемся навсегда. Это понятно?

От волнения я не в силах ничего сказать и только согласно киваю. Господи, какое облегчение! Всё так просто, да и правда – зачем всё это крючкотворство, если нет взаимного доверия? Мне понятны и добавленные пункты.

– Есть вопросы? Говори! – Звучит как приказ.

Вопросы? Вдруг вспоминаю о СЛОВЕ! Всегда должно быть особое слово: «стоп-слово». Какое же выбрать? Мучительно соображаю, но на ум ничего подходящего не приходит. Только во рту всё ещё остаётся чудесное послевкусие самого длинного в моей жизни капучино. Ваниль! Пусть будет это слово!

Он вынимает из внутреннего кармана и раскрывает передо мной плоскую коробочку. В ней, на чёрной бархатной подложке, лежит изящное ожерелье-чокер, в виде мягкой блестящей ленты примерно сантиметр шириной.

– Это ошейник: символ твоего полного подчинения. Сделан из чистой платины, очень прочный, стойкий и гипоаллергенный – его можно носить постоянно. Если пожелаешь уйти, то не нужно ничего объяснять. Просто верни ошейник, и наш договор будет считаться расторгнутым. Теперь поцелуй его и подай мне обеими руками.

Я беру в руки серебристую ленточку, подвижную как ртуть, но неожиданно тяжёлую. Внимательно рассматриваю сложное переплетение плоских звеньев. Они сделаны так искусно, что ленточка может немного растягиваться и слегка пружинить.

Платина! Ни разу не держала в руках этот металл. Символ! Замираю на секунду: как это красиво и романтично! Это вам не грубый кожаный ошейник, и поцеловать такую изящную вещь нетрудно и даже приятно – ощутить губами холодок благородного металла.

Передаю ему ленточку обеими руками. Они предательски дрожат. Его пальцы нежно касаются моей шеи, металл холодит кожу. Ошейник не сдавливает горло, но как-то мягко и властно прижимает своей неумолимой тяжестью. Слышу щелчок застёжки и замираю: случилось! Вижу в зеркало, как медленно закрываются чёрные ворота. Теперь я его рабыня! Принадлежу ему! Словно читая мои мысли, он немного торжественно и даже театрально объявляет:

– С этой минуты наш договор вступает в силу. Ты должна обращаться ко мне только «Господин». После каждого ответа или просьбы тоже должна добавлять «Господин». Слова, которые я от тебя ожидаю слышать чаще всего: «Да, Господин», «Слушаюсь, Господин». Тебе ясно?

– Да, – выговариваю через силу, – Господин.

Очень трудно сказать это слово!

Зачем-то он просит мою банковскую карту. Ах да, я рабыня, и мне ничего не положено иметь. Пусть так! Отдав себя, своё тело, не стоит больше думать о деньгах. Протягиваю карту, и через некоторое время слышу слабый писк своего мобильника, извещающего о банковской операции.

Сумма с несколькими нулями, «упавшая» на счёт, повергает меня в ужас. Зачем?! Зачем он это сделал! Я же не из-за денег!

Он холодно объясняет, что такие правила, так положено. Может быть, он член какого-то тайного ордена благородных доминантов, и у них есть свой кодекс? Потом, ведь я уже и так согласилась, приняв символ подчинения – ошейник. Ну, раз положено, раз такие правила, пусть так и будет, он – мастер, я ему доверяю, поэтому забираю карточку и прячу в сумочку.

Входим в дом. Не сразу понимаю, что к чему: глаза слепит яркий свет от множества лампочек на потолке. Передо мной внушительный холл размером со всю нашу квартиру. Изящно изогнутая лестница ведёт на второй этаж. Сквозь широкий проём видна огромная комната с красивой мебелью и даже – замираю от восторга – роялем! У него есть рояль!

А дальше? Всю дорогу сюда я представляла, как это будет. Что он сделает? Схватит меня, прижмёт к стене, начнёт срывать одежду? Потащит в свой подвал, где приготовлены цепи и плети? Посадит в клетку? От этих мыслей что-то сворачивалось внутри и горячо пульсировало между бёдер.

Но всё оказалось очень просто и даже обыденно, а он молчит и только смотрит. Нужно что-то делать. Что же? Для начала снять куртку и разуться, так как полы сверкают чистотой. А вешалки нет.

В ответ на мой вопрос он молча открывает дверь в большую просторную комнату, там целая гардеробная: полки, шкафы с красивыми деревянными плечиками, подставки для обуви. Всё очень грамотно и удобно спланировано.

Чувствую, что мне нужно в туалет. Как бы сказать повежливее?

– А где можно помыть руки?

Показывает на дверь гостевого туалета. Отмечаю про себя, как хорошо устроен дом: небольшой, но стильный туалет сразу у входа. В нём есть большое окно. На широком мраморном подоконнике стоит роскошная орхидея. Пробую пальцами – живая, конечно же! Всё шикарно, и в то же время так по-домашнему. Успокаиваюсь, пожар внутри начинает стихать. Выхожу. Он всё так же молча за мной наблюдает. Пауза затянулась, робко спрашиваю:

– Что мне нужно делать?

Он долго не отвечает. Наконец спокойно говорит:

– У тебя проблемы с памятью или со слухом?

– Нет, а почему…

Не даёт мне договорить:

– Ты всего несколько минут в моём доме, но уже успела нарушить одно из самых главных правил. Скажи, какое? – спрашивает он жёстким холодным голосом.

И эти его слова бьют меня, как пощёчина! Какая же я дура! Как я могла забыть! Засмотрелась на красивый дом и совершенно вылетело из головы, кто я и для чего он меня сюда привёз!

– Простите! Я забыла, растерялась! Нужно было добавлять «Господин», да?

– Рабыня, ты опять проявила неуважение к своему господину. Ты груба и невоспитанна. Иди за мной, ты будешь наказана. – Поворачивается и направляется к лестнице.

«Рабыня… Будешь наказана!» – от этих слов полыхнуло с новой силой! Куда он меня ведёт? Что сейчас будет? Становится страшно, и в то же время сладко ноет где-то глубоко внутри. Кровь бросается в лицо. Неужели сейчас это случится со мной? Это не в книге – это наяву я иду за ним, дрожа и от страха, и от нетерпеливого желания. Какая же это сладкая мука!

4. Доминант

Сон – это не реальность, но кто может сказать, что есть что?

(Льюис Кэрролл, «Алиса в стране чудес»)

Но я чуть не забыл, ты должна закрыть глаза, иначе ничего не увидишь.

(Льюис Кэрролл, Ян Сванкмайер, «Алиса»)

Вот я стою перед ним. Зачем-то нужно снять носки. И что с ними делать дальше? Приказ отнести и положить к зеркалу. Поворачиваюсь и вижу, что вся стена за спиной зеркальная. Вижу себя с красным лицом, сбившимися волосами и этими дурацкими носками в дрожащих руках.

Вижу, как он стоит – высокий, прямой и совершенно невозмутимый, с чем-то в руке, похожим на маленькую мухобойку на длинной палочке: стек или хлыст!

Зеркало немного помутневшее, старинное, и мне кажется, что сейчас я в огромном тёмном зале таинственного замка времён Анжелики.

Оставляю носки перед зеркалом на полу и возвращаюсь. Теперь приказывает снять джинсы. Это нелегко – грудь сжимается от жгучего стыда, руки трясутся. Кое-как стягиваю и отношу к носкам. Собираюсь повернуть обратно – и тут с ужасом вижу в зеркале себя в этих убогих застиранных трусах! Я же не думала, что придётся раздеваться: взяла что попалось под руку, может быть, даже мамины. А ещё и пятно – теку как последняя дворовая сучка!

Стягиваю с себя этот позор и зарываю поглубже под джинсы. Надеюсь, что он не заметит. Как бы не так! Не верю своим ушам, когда слышу:

– Не давал приказа снимать трусы! Надеть!

Что?! Нет! Я не могу этого сделать!

Грубый окрик бьёт как удар бича:

– Быстро надеть и вернуться на место!

Противиться этому властному голосу не могу: замираю и цепенею, как бандерлог перед удавом Каа. Непослушными руками натягиваю ненавистные трусы. Мокрое пятно уже успело остыть и мерзко холодит промежность. Как во сне выполняю три раза это унизительное действие – и каждый раз вижу в зеркале себя: полуголую и жалкую рабыню.

Кажется, что сердце сейчас выскочит из груди, тело холодеет от выступившего вдруг пота, а внизу живота, наоборот, огонь разгорается всё сильнее, и я с ужасом осознаю, что хочу ещё и ещё испытывать это унижение. Что со мной происходит?!

Снять остальное кажется даже облегчением: уж лучше голой – не так унизительно! Теперь лифчик… жуткий, с потрёпанными краями! Он видит. Его это забавляет!

От прикосновения кусочка кожи на конце хлыста меня всю пронзает током и сжимается внизу живота. Он приподнимает мне хлыстом голову, и я на мгновение встречаюсь с бешеным, полным ярости и вожделения взглядом хищного зверя.

От этого взгляда впадаю в необъяснимый транс. Кровь шумит в ушах, и кажется, что это происходит не со мной: я в своей фантазии, в Зазеркалье, и сквозь туманное зеркало вижу жалкую, беззащитную фигурку – несчастная рабыня, жестокий пират купил её на рынке, как животное, привёл на корабль, и она целиком в его власти!

Пират грубо командует, приказывает поднять руки, по-хозяйски осматривает и ощупывает покупку – хочет убедиться, что не переплатил! Вот он стискивает груди, теребит соски и прижимает властными руками к себе свою новую игрушку. Я – вещь, у меня нет ни воли, ни желаний!

В глазах темнеет, проваливаюсь в черноту, исчезаю и растворяюсь в ней: я никто, меня нет и никогда не было!

«На колени!» – доносится откуда-то издалека, и сознание постепенно возвращается. Бешеный ритм сердца немного замедляется. Вновь чувствую своё тело.

Повинуюсь приказу. Руки сами собой соединяются запястьями за спиной – и как только они касаются ягодиц, молнией в мозгу проносится мысль: «Наказание! Это случится сейчас!» Внутри всё обрывается и летит вниз, в тёмную пропасть, туда, где уже жарко бушует пламя.

До сознания доходит, что бездонная чернота, окутавшая меня, – это просто повязка на глазах. Я вся обращаюсь в слух и стараюсь уловить малейший шорох, как пугливая серна, почуявшая таящегося во мраке хищника.

Шаги, шум воды и характерный звук – он моет руки. Потом шум воды прекращается, и я слышу шаги. Он идёт ко мне… Ближе, ближе… Внутренним взором вижу огромный чёрный ремень и глаза лютого зверя. Спазм сводит тело и до боли сдавливает лоно. Хочется его стиснуть, сжаться в комок, закрыться – но нельзя! Становится горячо и влажно. Какой стыд!

С готовностью подчиняюсь команде встать и изо всех сил сжимаю бёдра. От этого возбуждение становится ещё сильнее. Никогда не испытывала ничего подобного! Что это?

Мощная, твёрдая рука властно сжимает шею сзади и берёт меня за загривок, как котёнка. Он уверенно укладывает меня на свои колени и с силой прижимает. Упираюсь во что-то твёрдое, как камень, понимаю, что он тоже возбуждён – и, помимо воли, стараюсь прижаться к этой желанной «тверди».

Я приговорена к десяти ударам. Чем? Пока не знаю. Но велено считать – да ещё и благодарить. До чего же унизительно!

Оглушающе звонкий шлепок – и жгучая боль. Ещё раз! Рыдаю, задыхаюсь и что-то кричу, пытаюсь считать, но в голове всё смешалось от возбуждения и страха.

Он останавливается. Его рука скользит по – как мне кажется, истерзанной – заднице; его ладонь мягко опускается всё ниже и ниже… Гладит, потом раздвигает губки и входит внутрь. Палец!

От неожиданности я замираю и только всхлипываю. Это всё? Нет! Глубже, глубже! Ещё немного!

Пытаюсь помочь ему нащупать заветную точку, но он убирает руку, а я снова плачу – на этот раз от обиды. Мычу что-то невнятное, и удары сыплются снова, хотя боли нет, только огненные вспышки в темноте и приливы горячих приятных волн. Плыву в этом тёмном море и уже не понимаю, где я, кто я, и будет ли берег…

Рыдаю и ору в голос от двух быстрых ударов такой силы, что меня пронзает острая боль – настоящая боль! Выгибаюсь и пытаюсь освободиться – и тут его палец быстро входит в меня снова и сразу попадает в то самое местечко.

Взрыв!

Плотина на пути потока возбуждения рушится, бьюсь как в агонии и будто со стороны слышу хриплый, нечеловеческий вой… Неужели мой?!

Сознание возвращается – я медленно падаю, кружась, как листок. Нет, это кружится голова. Лежу на мягком облаке. Чья-то рука ласково проходит по спине, опускается ниже, нежно сжимает и гладит горящие ягодицы. До чего же приятно!

Руки больше нет. Различаю где-то рядом шум дождя. Но откуда здесь взялся дождь? Воды! Очень хочется пить. Облизываю пересохшие губы.

«Хочу, чтобы помыла…» – это он мне?

Сильные, горячие руки поднимают меня в воздух, и я снова лечу в темноте. Ноги касаются чего-то тёплого, вроде нагретого солнцем камня на берегу моря. Дождь шумит сильнее. Настоящий ливень! Где же это я?

Повязка спадает – вскрикиваю от удивления и восхищения: в полумраке, в глубине таинственной Пещеры, сияет и переливается всеми цветами радуги сказочный водопад!

Его рука нежно подталкивает меня вперёд, и вот я уже стою в этом мерцающем потоке. Мягкие, тёплые струи летнего дождя красочно переливаются, стекая по телу искрящимися каплями. Нет, это не Пещера. Это – Сад.

Его руки скользят по мне, нежно проникая во все уголки, задерживаются и кружат вокруг сосков, опускаются ниже, ниже… Огонь желания вновь вспыхивает и разгорается от каждого прикосновения. Биение сердца ускоряется, я часто дышу и жадно ловлю пересохшими губами живительную влагу.

Шумит дождь, и от этого равномерного звука сознание отключается – я опять словно во сне.

Надо мною возвышается скалистый утёс. Разноцветные, переливающиеся светлячки стекающих капель мерцают на ворсинках мха в неровностях и углублениях камня. Провожу ладонями по влажной поверхности скалы. Но нет, это не скала! Это живая плоть – рельефные бугры мышц, волосы на груди.

Невольно прижимаюсь – так хочется опять почувствовать то мимолётное прикосновение сосков к его телу, как тогда, у ступенек кафе… Боже! Как же давно это было! Кажется, что прошло сто лет, столько всего случилось с тех пор!

Поднимаю глаза – он смотрит на меня сверху. Искорки света отражаются в глазах, и от этого его взгляд уже не пронизывающий – он кажется даже мягким. Сверкающие струйки воды катятся по нашим лицам, как слёзы.

Хочу приласкать, погладить, узнать его тело, провожу ладонями по груди и ощущаю неровности – шрамы. Исследую все уголки торса; опускаюсь ниже. Под руками – ткань: боксёры плотно обтягивают ягодицы.

– Сними, – тихо говорит он.

Я опускаюсь на колени и медленно их стягиваю. Это непросто – мешает мощный и твёрдый бугор спереди. Наконец получается, и я вскрикиваю от неожиданности: освобождённый из заточения сказочный Змей распрямляется, как пружина, и рвётся вперёд, упираясь мне в подбородок.

Замираю в невольном восхищении: как же он прекрасен – в таинственном полумраке, осыпаемый разноцветными блёстками дождя!

– Помой его, – просит негромко и совсем не властно.

Берёт мою ладонь и наливает в неё гель без запаха, как детский шампунь. Медленно и осторожно начинаю мыть промежность и мягкую, словно сделанную из бархата, мошонку. В далёком и рациональном уголке мозга отмечаю, что волос у него здесь почти нет.

Провожу руками. Чувствую, как он напрягается ещё сильнее и пульсирует, отзываясь на мои бережные прикосновения. Он слушается меня!

Ещё и ещё провожу по нему руками, обвиваю, обхожу и кружу со всех сторон. Поглаживаю пальцем – кожица нежная и бархатистая, как кожа ребёнка. Мне неудержимо хочется ощутить эту нежность губами.

От прикосновения моих губ Змей дёргается и приподнимается ещё выше! Вдруг какая-то тёмная сила опять вскипает во мне и растёт откуда-то из самой глубины.

«Он в моей власти!» – проносится мысль, и от этого захлёстывает новая волна возбуждения.

Пронзительно хочется подчинить, заставить трепетать в моих руках. Сжимаю его стальные ягодицы, впиваюсь в них ногтями. Жадно захватываю ртом, провожу языком, нежно втягиваю в себя, будто хочу высосать всю его жизненную силу. Теперь быстрее, быстрее, глубже, глубже! Помогаю руками.

От пьянящего чувства власти сильнее впиваюсь в ягодицы, из горла вырывается звук, похожий на рычание, и ОН отзывается – резонирует, как дека музыкального инструмента! Это заводит ещё сильнее – снова и снова, с рычанием, терзаю добычу. Он весь напрягается, вытягивается и издаёт сдавленный протяжный стон.

«Я заставила этого невозмутимого супермена стонать и трепетать в моих руках! Он был моим – пусть на мгновение! Моим!» – вот всё, о чём я могу думать в этот миг. И тут, на пике триумфа, неудовлетворённое желание сводит и сжимает железными клещами низ живота. В ужасе смотрю вверх – а как же я?!

Он медлит немного, прислоняется к стене душевой, колено его полусогнутой ноги упирается мне в лоно. Обхватываю, обвиваюсь вокруг ноги – цепляюсь за неё, как тонущий за спасательный круг.

Та же тёмная сила опять требует крепко стиснуть, сжать, впиться зубами. Его нога в моём воспалённом сознании увеличивается до размеров Вселенной, и я чувствую себя её повелительницей! Извиваюсь, ёрзаю вверх и вниз – вот он, такой нужный бугорок! Блаженный миг освобождения! Обессиленная, часто дыша, сползаю по ноге на тёплый плиточный пол. Закрываю глаза.

Дождь прекращается, и появляется свет. Я лежу на полу в большой светлой ванной комнате. Огромное зеркало, современный, даже минималистский дизайн – нет и следа чудесного райского сада. Неужели это был только сон? Торопливо поднимаюсь и становлюсь в покорную позу.

А он уже вытирается полотенцем и накидывает халат, расшитый драконами. С ужасом успеваю разглядеть красные следы от своих ногтей на его ягодицах. Что же я натворила! Совсем чокнутая!

– Приведи себя в порядок. Вот твоё полотенце. Фен здесь. Расчёска и зубная щётка – в выдвижном ящике под раковиной. В буфете есть вода. Твоё место на кровати – справа, – говорит отрывисто и резко. На его лице ни единой эмоции. Уходит, даже не оглянувшись.

Я остаюсь одна и осматриваюсь. Наверное, следовало бы привести в порядок душевую, даже не душевую – это просто часть ванной комнаты, отгороженная стеклянной стенкой, но я не знаю, чем это можно сделать. Он успел подобрать боксёры, и они уже висят на огромном хромированном радиаторе-сушилке. Накидываю на себя толстое тёплое полотенце вместо халата.

В углу, на стенке душевой, замечаю скребок с блестящей ручкой, похожий на те, чем моют оконные стёкла. Смахиваю им капли со стекла и плиток стен. Как удобно! К тому же эта простая работа немного успокаивает и возвращает ощущение нормальности. Руки подрагивают от усталости, но каждая клеточка тела переполнена блаженной истомой и сладко вибрирует – до чего же приятно!

Вижу своё отражение в огромном зеркале. Оно запотело, но в центре остаётся большой сухой квадрат. Трогаю его рукой – тёплый! Интересно, как это получается? Внимательно разглядываю себя и не узнаю: мокрые спутанные волосы, опухшие веки, а губы ярко-розовые, словно накрашенные помадой, которой я никогда не пользуюсь.

Ловлю свой взгляд. Кажется, что в глазах что-то изменилось – я уже другая. Какая? Не знаю, но точно не «дитя с безоблачным челом и удивлённым взглядом». Стала настоящей женщиной, как он обещал, или меня так меняет ожерелье-ошейник?

Провожу по нему рукой. Металл, напитанный моим теплом, приятен на ощупь и кажется живым, частью меня самой! Вдруг приходит мысль, что это не просто символ подчинения, а ещё и магический амулет – он защищает меня, и пока он тут, я в безопасности! Именно так!

Как же иначе объяснить, что ни на мгновение с тех пор, как он на мне, я не чувствовала никакой угрозы, поэтому позволила себе отпустить все тормоза и полностью отдаться желанию? Страх был, но то был сладкий страх предвкушения чего-то неизведанного, а в глубине души я была абсолютно уверена, что мне ничего не угрожает, ведь он же сказал: «не причиню тебе зла».

В выдвижном ящике среди разных мужских туалетных принадлежностей нахожу несколько зубных щёток в упаковке. Выбираю самую розовую. Там же есть и расчёски, но явно мужские. Долю секунды колеблюсь, однако беру одну – глупо отказываться от расчёски мужчины, вкус которого ещё чувствуешь во рту!

Вдруг вспомнилось, что даже в том сумеречном состоянии, когда ждала его с повязкой на глазах, тем же рациональным уголком мозга отметила, что он чистоплотный – моет руки прежде, чем заняться мною! И ещё, когда он вошёл в меня пальцем, на мгновение в мозгу мелькнула картинка: его чувственные руки с ухоженными ногтями.

Пока я сушу и расчёсываю волосы, в памяти всплывают видения и звуки: я в старинном зеркале, грубые команды, суровая фигура с хлыстом в руках, вспышки, сказочный дождь – всё это теперь кажется сном! Но если это был мой сон, то снилась ли ему и я тоже?

При этой мысли сразу вспоминаю о наказании и со страхом поворачиваюсь к зеркалу. Да, ягодицы покраснели, немного жжёт, но не видно ни красных полос, ни синяков. Он просто слегка отшлёпал меня ладошкой, как тогда у кафе! Улыбаюсь, вспомнив ту сцену.

Чищу зубы и ставлю свою розовую щётку в стакан рядом с другой – большой, тёмно-синей с красным. Подумав немного, поправляю розовую так, что она будто нежно прижимается к тёмно-синей. Довольная, любуюсь этой изящной эротической икебаной. Затем аккуратно вешаю своё полотенце на радиаторе-сушилке ниже его полотенца – символично!

В спальне полумрак, слабый свет ночника и очень уютно. Беру воду из буфета, порываюсь выпить прямо из бутылки, но это кажется неподобающе вульгарным в такой изысканной обстановке. Наливаю её в красивый стакан и жадно пью. Господи, какое облегчение!

Вот и огромная кровать с металлической кованой спинкой. Где тут моя сторона? Если стоять к кровати лицом, то она справа, но если лечь на спину, то это будет уже слева, а если лицом вниз – опять справа! Как всё непросто – снова чувствую себя Алисой в Зазеркалье.