Читать книгу: «Там мое королевство»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Мария Павлушкина, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрация на обложке: Vizerskaya / iStock / Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Демишкевич, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

 
Когда-то все ручьи, луга, леса
Великим дивом представлялись мне;
Вода, земля и небеса
Сияли, как в прекрасном сне,
И всюду мне являлись чудеса.
Теперь не то – куда ни погляжу,
Ни в ясный полдень, ни в полночной мгле,
Ни на воде, ни на земле
Чудес, что видел встарь, не нахожу¹.
 

УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ

Каждый день осенних каникул с двенадцати до часу дня я сижу в шкафу.

В самом обычном, сделанном из фанеры, втиснутом между изголовьем моей кровати и стеной. Знаю, шкаф не самое удивительное в мире место, особенно для тех, кто привык играть в прятки. Но я в прятки и не играю. Я прячусь по-настоящему.

Я могла бы пойти на улицу, но там идет дождь, холодно и мерзко. А в шкафу совсем не так уж плохо: тепло и относительно безопасно.

Каждый день в двенадцать дня домой приходит отец. Он всегда обедает дома. Это занимает ровно час, а это значит, что ровно час я должна просидеть в шкафу очень тихо, так, чтобы у него и мысли не возникло, что я дома. Мама придет через полтора часа, и вот тогда я выберусь из своего укрытия, сяду за стол рисовать, и никто ничего не узнает.

Я не люблю оставаться с отцом наедине. А прятаться в шкафу гораздо интереснее, чем, например, под кроватью. В шкафу много всего, а не только пыльный пол, а главное – там темно, и, значит, нужно чем-то эту темноту заполнять.

Сегодня он пришел на пять минут раньше. Хорошо, что я его опередила. Это не так уж сложно: его шаги я научилась слышать еще с первого этажа. Они тяжелые и медленные, будто ступает великан. У нашей двери на втором этаже они ненадолго замирают, становится тихо, будто только что поднимающийся по ступеням человек просто взял и испарился прямо перед дверью. Но я знаю, это уловка. Он выжидает, прислушивается, принюхивается.

Спустя пару минут ключ поворачивается в замке, а я глубже забиваюсь в угол шкафа и закрываюсь свисающим сверху маминым пальто.

Я слышу, как отец снимает ботинки и идет в ванную мыть руки. Он всегда первым делом моет руки, а потом заглядывает в мою комнату, чтобы убедиться, что меня там точно нет. Меня нет. И он идет на кухню греметь кастрюлями и сковородками.

Пока отец ест, мамино пальто гладит меня по голове рукавом и шепчет, что все будет хорошо.

«Должна же быть в мире еще хотя бы одна девочка, которая сейчас так же, как и я, сидит в шкафу», – думаю я, глядя в темноту. Темнота едва заметно шевелится в ответ.

– Привет, – еле слышно говорю я девочке, сидящей напротив меня, – что ты здесь делаешь? Вообще-то это мой шкаф.

– То же самое, что и ты, – прячусь, – с вызовом отвечает она.

Девочка поправляет складки своего пышного синего платья и смотрит на меня исподлобья большими зелеными глазами.

– От кого ты прячешься? – спрашиваю я.

– Мы с Канцлером играем в прятки. Вот от него. Но он ужасно боится темноты, так что не будет здесь искать.

Девочка хихикает.

– М-м, понятно, – говорю я, – а кто такой Канцлер?

– Тот, кто обо мне заботится, – важно отвечает девочка, – а еще он помогает мне управлять Королевством. Так получилось, что я совсем одна и больше помогать мне некому, а Королевство большое, сама понимаешь.

Я не совсем понимаю. Девочка прищуривается и смотрит на меня очень внимательно – мне становится стыдно за колготки с дыркой на пальце и растянутую футболку.

– А ты что здесь сидишь? Ты сказала, это твой шкаф, но это не так. Он находится в моем Королевстве, а значит, он мой!

– Говори, пожалуйста, тише, – прошу я.

Я слышу, что отец уже закончил с едой и скидывает грязную посуду в раковину. Мне нужно быть осторожной: тот, от кого я прячусь, темноты не боится.

Тяжелые шлепающие шаги (отец всегда ходит дома босиком) снова направляются в ванную. Шлёп-шлёп. Неожиданно они замирают на пороге моей комнаты. Шлёп-шлёп. Отец останавливается прямо у шкафа.

Я смотрю на девочку и прикладываю палец к губам.

За фанеркой шумное дыхание – я знаю, что он принюхивается, он чувствует мой страх. «Что ему здесь нужно, в этом шкафу нет его вещей, неужели он знает, что я здесь?» Я с надеждой поднимаю глаза на девочку, но ее больше нет.

Я одна, и от отца меня отделяет только тонкая дверца. Мне кажется, он слышит, как громко стучит мое сердце. Я приказываю сердцу замолчать и прижимаюсь к маминому пальто. «Мамочка, вернись, пожалуйста, скорее», – шепчу я про себя. Но я знаю, мамочка не вернется. Придется выкручиваться самой. Я должна что-то сделать, чтобы он не нашел меня, даже если эта дверь откроется. «Если эта девочка откуда-то пришла, значит, и я могу куда-то уйти», – размышляю я.

Зажмуриваюсь так, что глазам становится больно, вжимаюсь в стену и на всякий случай повторяю заклинание, которое должно сделать меня невесомой и невидимой: «Я пушинка – легче пуха, я пушинка – легче пуха».

Стена шкафа за спиной становится мягкой, и я проваливаюсь в ворох пальто, шуб и платьев, которые заботливо принимают меня в свои объятия.

Откуда-то издалека я слышу звуки открывающейся входной двери – это мама пришла домой чуть раньше. Заклинание сработало, отец не нашел меня.

Пока они с матерью о чем-то пререкаются на пороге, я тихонько выбираюсь из своего убежища. Обычно мне удается сделать это до прихода мамы, но сегодня все пошло наперекосяк.

Отец уходит, а мама, проходя мимо моей комнаты, удивленно смотрит на меня:

– Отец сказал, тебя дома нет. А ты здесь. Как так вышло?

– Я сидела в шкафу, – смущенно отвечаю я.

– Зачем ты сидела в шкафу?

Мама хмурится, а мне почему-то становится стыдно.

– Не знаю, мне там нравится, – невпопад отвечаю я.

– И что же ты там делала, позволь узнать, столько времени?

Голос мамы становится веселей.

– Взяла с собой фонарик и читала книгу. Я люблю там читать.

Мама недоверчиво и как будто осуждающе смотрит на меня.

– Тебе нужно больше гулять и завести друзей, – выносит она свой вердикт и уходит на кухню.

⁂

Теперь я сижу в шкафу не только во время великаньих обедов. Я надеюсь встретить девочку, имени которой не знаю, но она больше не приходит. Интересно, нашел ли ее Канцлер, победил ли он свой страх темноты, или девочка сжалилась над ним и сама пришла к нему, и что вообще происходит в ее Королевстве? А самое главное – где это Королевство и как мне попасть туда?

После моего первого бесконечно долгого сентября в школе Валентина Леонидовна объявляет, что у нас в классе новенькая. Она проболела почти весь месяц, так что теперь ей придется многое наверстывать, и зовут ее Лера.

Новенькая протискивается в приоткрытую классную дверь, и я понимаю: это ты. На тебе нет пышного синего платья, вместо него застиранная белая блузка, клетчатая школьная юбка, такая же, как у всех девочек в классе, колготки гармошкой на коленках и стоптанные ботинки. Твои каштановые кудри заплетены в неряшливую косичку, и твой портфель не несет никакой Канцлер.

Девочки в классе неодобрительно разглядывают тебя. Ты смотришь на всех так, как будто вообще не понимаешь, как тебя занесло в эти безрадостные края. Твои глаза большие и зеленые. Это ты – девочка из шкафа.

Интересно, вспомнишь ли ты меня?

Валентина Леонидовна отправляет тебя на первую парту в третьем ряду, и я радуюсь, что мне хорошо видно тебя со своей.

Весь этот день я наблюдаю за тобой – тебе явно нет дела до других, кажется, ты любишь рисовать и похожа на дикого зверька, который вдруг обнаружил себя запертым в клетке.

Учительница несколько раз делает тебе замечание за невнимательность. Я думаю, что ты достаточно странная, не знаю почему, но мне это нравится.

Если бы ты смотрела в этот момент на меня, то увидела бы девочку в неудобной школьной форме, с заплетенной вокруг головы косичкой и челкой, выстриженной явно неумелой рукой, похожую на дикого зверька, который вдруг обнаружил, что он больше не единственный зверь в клетке.

Звонок, мы спускаемся по школьной лестнице на первый этаж, чтобы разойтись по домам. Шумно, осеннее солнце вычерчивает в коридоре яркие квадраты.

– Привет, – говорю я, наступив в один из них, чтобы ты меня точно увидела. – Ты меня правда не помнишь?

Ты удивленно смотришь на меня:

– Нет, не помню.

Твой голос неожиданно резкий и какой-то не девчачий.

Мне кажется, ты хочешь, чтобы я от тебя отстала, чтобы побыстрее уйти из школы. Ты хмуро смотришь в окно, а не на меня.

Я уже почти смиряюсь с поражением, но тут мне в голову приходит маленькая хитрость. Девочку из шкафа никак не могут звать просто Лерой, это уж точно.

– Учительница сказала, что твое имя Лера, – начинаю я, – а как тебя зовут по-настоящему?

К моей радости, ты перестаешь хмуро пялиться в окно, поворачиваешься ко мне, смотришь оценивающе пару секунд и шепотом произносишь:

– Джеральдина.

Я торжествую: да, именно такое имя и должно быть у девочки из шкафа.

– А тебя как зовут? – спрашиваешь ты.

– Кимберли, – не задумываясь отвечаю я.

Ты улыбаешься так, будто это имя тебе знакомо, и я радуюсь, что мы все же смогли узнать друг друга.

По дороге из школы я рассказываю тебе, что наша первая встреча на самом деле не первая; про то, что на тебя наверняка наложили заклятие забывчивости; про Канцлера и Королевство, которое где-то совсем рядом.

– У нас есть целое королевство? – удивленно спрашиваешь ты. – И кто наложил на меня заклятие?

– Возможно, твой отец? – предполагаю самое очевидное я.

– Мой отец хороший, он бы не стал.

– Значит, твоя мать! – быстро нахожусь я.

Ты хмуришься:

– Очень может быть.

«Очень может быть», – повторяю я про себя. Никто из моих одноклассниц никогда бы так не сказал, но ты сказала именно так.

⁂

С того дня домой мы ходим вместе, ты живешь в пятом подъезде, а я в первом – в большом кирпичном замке на горе. Когда-то он весь принадлежал нам, но потом наши семьи рассорились и поделили замок на две части, а потом еще на три. Их они продали разным людям, так как в девяностые было мало денег и нужно было как-то зарабатывать. Видимо, денег совсем не было, раз третий подъезд достался людоедке, лепившей пирожки из детей и котят. Так, по крайней мере, говорили нам твой старший брат и его друзья. Каждый раз, увидев нас, они повторяли: «В третий пойдешь – к людоедке попадешь, в третий пойдешь – смерть свою найдешь». Умирать нам еще не хочется, поэтому мы на всякий случай обходим логово людоедки стороной.

Почему наши родители поссорились, мы не знали, но это было как-то связано с тем, что твоя мать верит в бога и ходит в церковь, а мой отец считает себя коммунистом и ходит на митинги к памятнику Ленина.

Церковь, которую выбрала твоя мама, почему-то находится не в церкви с крестом и куполами, а в обычной квартире. Отец говорит, что твоя мать сектантка. Твоя мать говорит, что мой отец сатана.

Нам с тобой нет дела ни до Иисуса, ни до Ленина, тем не менее родители считают, что мы плохо влияем друг на друга, и стараются свести наши встречи к минимуму.

Я замечаю, как отец смотрит на меня, когда я возвращаюсь от тебя, и принюхивается. Его огромные ноздри раздуваются, и он будто чувствует запах веры в высшие силы, который я источаю.

– Опять была у этой сектантки? – строго спрашивает он.

– Да, – мямлю я. Врать бесполезно: когда он так спрашивает, то уже заранее знает ответ. Любая ложь только продлит эту пытку, а мне хочется покончить с ней побыстрее.

– Нечего тебе туда ходить, пусть она к нам приходит.

Эта фраза не та, с которой отец обычно начинает свой допрос с пристрастием, поэтому я радуюсь. Кажется, он не в настроении меня сегодня наказывать.

– А почему ты решила, что можешь ослушаться отца? – неожиданно злобным шепотом добавляет он и подходит ко мне совсем близко.

Я быстро прокручиваю в голове все возможные причины, которые могли бы меня оправдать: ты подвернула ногу и я должна была тебе помочь, мы нашли котенка и понесли его к тебе, у тебя появилась новая интересная игра, мы должны были вместе делать домашнюю работу. Даже если я скажу правду, это не поможет, потому что отец уже начал свою игру. А играем мы всегда только по его правилам.

Впрочем, кое-что я могу. По крайней мере, попробовать стоит.

– А разве верить в бога – это плохо? – пытаюсь отвлечь его внимание я.

Отец прищуривается: если и есть в мире слово из трех букв, которое он не переносит, то это слово «бог».

– Бога нет, – отвечает отец, – а церковь, куда ходит мать твоей подруги, – американская секта. Хочешь узнать, зачем эта секта нужна? – Отец повышает голос почти до раската грома.

– Не знаю, – пожимаю плечами я.

– Затем, чтобы запудрить мозги нашим детям, разрушить наши ценности и развалить Россию. А наше капиталистическое правительство им в этом помогает!

Отец переключил свой гнев на правительство – это хорошо.

– А какие у нас ценности? – помолчав, спрашиваю я, чтобы окончательно его запутать и отвлечь от тебя.

На этот вопрос отец почему-то не отвечает и идет смотреть «Новости» – разговаривать с ведущим из телевизора ему интереснее, чем со мной. Возможно, потому, что ведущий ничего ему не отвечает, а может, потому, что его ответы может слышать только отец.

Из этого разговора я усваиваю, что бога придумали американцы, чтобы развалить Россию, а также то, что у нас есть ценности, но вслух о них говорить нельзя.

В следующий раз, как и требовал отец, ты приходишь ко мне, но после встреч у меня ты возвращаешься домой, покрытая неприличным налетом коммунизма. Твоя мама начинает страшно чихать, так как на коммунизм у нее аллергия.

⁂

Все время, что мы проводим вместе, мы ищем в окружающем знаки нашего с тобой Королевства. Мы ищем их среди серых девятиэтажек, в прокуренных подъездах, в собачьих метках на снегу, в лесу, что в десяти минутах от дома, и в каждом шкафу, в который только можем залезть.

В том, что Королевство наше, нет ни малейшего сомнения: мы – королевы, по ошибке попавшие в другой мир и мечтающие вернуться. Лишившись обеих своих королев, Королевство закрыло все проходы между мирами, ведь без нас оно стало уязвимо. А мы не можем вернуться туда просто так, потому что на нас уже лежит печать этого, не лучшего из миров.

Но Королевство не забывает о нас и посылает знаки, которые можем расшифровывать только мы, и знаков этих предостаточно: облетевшие листья, на которых проступают черты древних лиц; гигантские следы птичьих лап на снегу; фонари, которые зажигаются прямо над нашими головами и ведут нас куда-то.

Королевство постепенно открывается нам, показывает, что может скрываться даже в самых обычных, неприметных вещах. Вот поэтому мы и знаем, что живем в замке, что деревья в лесу за домом – живые и что если захотим отправить письмо Канцлеру, то нужно написать его на листе, сложить корабликом и пустить в лесной ручей, а уж вода вынесет его куда надо.

Королевство разговаривает с нами, и хотя мы и понимаем его тайный язык, но помним, что так просто нам туда не вернуться, нас ждут «великие испытания».

Про великие испытания нам впервые рассказывает твоя мать. У нее тоже есть свое королевство – она называет его раем для праведных христиан. Вот только попасть туда можно лишь после смерти, прожив жизнь, полную тяжелых испытаний.

«Иисус страдал – и мы должны пострадать», «Без труда не выловишь и рыбку из пруда», «Хорошего понемножку» – любит повторять она, и я начинаю думать, что это какие-то заклинания.

– Мне кажется, твоя мама пытается нас околдовать, – шепчу я тебе на ухо, когда мы наконец остаемся одни. – Наверно, поэтому ты так мало помнишь про Королевство.

По лицу вижу, что эта идея тебе нравится, ты откладываешь тетрадку по математике и берешь меня за руку. Твоя рука очень теплая, и мне кажется, что если мы продолжим держаться за руки, то все обязательно будет хорошо.

– И что мне теперь делать? – спрашиваешь ты. – Я не знаю, как противостоять этим заклятиям.

– А я, кажется, знаю. Нужно повторять то, что она говорит, наоборот.

– Наоборот?

– Ну да. Вот так: Иисус не страдал – и мы не должны, хорошего помножку, понимаешь?

– Вроде да. Но я же не смогу сказать это вслух, мама точно накажет меня за такое.

– А вслух и не надо, говори про себя.

Ты киваешь и спрашиваешь:

– А твой отец тоже колдует?

Я вспоминаю, как отец сидит перед телевизором и иногда вскрикивает: «Да что ты говоришь?!», «Пидорасы!», «Развалили страну!».

– Кажется, да, – отвечаю я, – но он как-то по-другому это делает.

Когда мы заканчиваем домашку по математике, твоя мать приносит красивую голубую Библию с картинками.

– Вот, посмотри, – говорит она. – Дома у тебя такой нет, но все мы дети Божии, даже…

Она замолкает, не договорив, будто пытается что-то во мне разглядеть, а я вспоминаю, кого она записала мне в отцы.

– Покажи подруге свои любимые главы, – наставляет тебя мать.

Как только она уходит, ты открываешь Библию.

– Мои любимые – про сотворение мира, Ноя и его ковчег, Адама и Еву, – говоришь ты, и я начинаю читать вслух про сотворение.

Я специально читаю громко, чтобы твоя мать могла услышать, это должно ей понравиться, а что-то мне подсказывает, что мне очень важно ей понравиться, если я и дальше хочу приходить к тебе.

«Вы знаете, как все погружается во мрак в ночное время, когда выключены все лампы. В такой темноте был когда-то весь мир. Тогда не было ни травы, ни деревьев, ни прекрасных цветов, ни птиц, ни даже неба и земли, но вся вселенная была тьмой и хаосом. Однако Бог не хотел, чтобы все оставалось так, и Он сотворил этот чудесный мир. Мы знаем, что само собой ничего не создается. Окружающий нас мир, наполненный гармонией и красотой, свидетельствует о его великом и мудром Творце»².

Перед глазами возникает темнота, но это не темнота мира, а темнота шкафа, в котором я прячусь от отца. Он стоит за фанерными дверцами, и никакой гармонии и красоты там не наблюдается. С той-то стороны уж точно.

– Давай теперь я почитаю, – предлагаешь ты.

В школе читать вслух у тебя получается плохо, ты часто запинаешься, и все над тобой смеются, поэтому я удивляюсь тому, как уверенно звучит твой голос сейчас:

– Но однажды Адам и Ева ослушались Бога. И Он изгнал их из рая. Это случилось так. Господь разрешил им есть плоды от всякого дерева в саду, кроме плодов от дерева, которое называлось деревом познания добра и зла. Бог сказал, что если они ослушаются этой заповеди, то умрут. Но сатана, враг Бога и людей, решил погубить Адама и Еву…³

– Зачем бог поместил в раю дерево с плодами, которые нельзя есть? – спрашиваю я, когда ты заканчиваешь читать.

– Мама говорит, что это было испытание и Адам и Ева его не прошли. Теперь мы все должны исправлять их ошибки, чтобы после смерти попасть в рай.

«Если рай – это королевство твоей матери, то оно мне не нравится. Хотя бы потому, что, чтобы попасть туда, нужно умереть, а смерть – дело слишком долгое, ведь умрем мы только в старости. Ждать столько времени нам не хочется, мы найдем путь в Королевство сами», – решаю я тем же вечером под пристальным взглядом отца.

Как и у твоей матери, у моего отца тоже есть свое королевство, и называется оно Союз Советских Социалистических Республик. Он часто спрашивает меня, как называется страна, в которой мы живем, и я давно уже выучила, что для того, чтобы все было хорошо, нужно отвечать: «СССР».

Королевства отца, как и рая, тоже не существует на карте – если только на старой, – но я знаю, что главный там – Ленин-коммунист, вождь мирового пролетариата и друг всех детей. Ленин умер давно, но отец часто говорит, что он жив, потому что дело его живет, и мне начинает казаться, что он тоже воскрес, прямо как Иисус.

В королевстве отца все время идет борьба между плохими богачами и хорошими бедняками. Пока побеждают плохие богачи, и я думаю, что, может, мы тоже начнем жить богаче, даже если станем чуть хуже. Но мы не начинаем.

Дома у нас черно-белый телевизор с тремя каналами, хотя у всех, кого я знаю, телевизоры цветные, а у некоторых даже есть видеомагнитофоны. Их обладателей отец называет буржуями и ворами, потому что видеомагнитофоны невозможно купить – на них можно только наворовать! Отцу безразлично количество цветов в нашем телевизоре, он смотрит только новости, а мне хочется смотреть мультфильмы, особенно иностранные, но они-то как раз под запретом.

В начале каждой недели отец выдает мне напечатанную в газете программу телепередач. В ней он обводит то, что мне можно смотреть, например, советские мультфильмы и фильмы, детские программы, и зачеркивает то, что смотреть нельзя – диснеевские мультфильмы, иностранные сериалы и любые фильмы, которые идут после девяти вечера. Отец не просто зачеркивает название одной линией, он полностью закрашивает его вместе со временем показа так, чтобы я не посмотрела что-нибудь недозволенное, пока его нет дома. Иногда он ошибается, например, когда думает, что «Винни Пух» – советский, и я смотрю первый диснеевский мультфильм в своей жизни.

«Время пришло в гости отправиться, ждет тебя старинный друг», – слышу я и сразу же представляю, как ты машешь мне из-под дерева на холме.

Пока я смотрю запретного «Винни Пуха», мне кажется, что даже наш черно-белый телевизор ненадолго становится цветным, и я делюсь этим чудом с тобой.

Что-то мне подсказывает, что тебе можно рассказать о том, что творится у меня дома, и ты не будешь смеяться, в отличие ото всех остальных.

В ответ на мое признание об увиденном чуде ты говоришь, что наверняка телевизор стал цветным специально для этого случая. А еще даришь мне вашу телевизионную программу, в которой никто ничего не закрашивал, и я радуюсь такому королевскому подарку.

⁂

Странно, я почти не помню, чем мы занимаемся в школе, зато помню, что делаем после нее. Мы всегда возвращаемся домой через спортивное поле – оно отделяет наш замок от бесполезных школьных земель. Осенью поле покрывается десятками огромных луж, в которых плавают облетевшие листья. Иногда они ударяются друг о друга и вздрагивают, в этот момент мне кажется, что они готовы что-то нам рассказать. Мы прислушиваемся и заглядываем в лужи, надеясь увидеть там свои настоящие отражения, но видим резиновые сапоги, шерстяные рейтузы с надетыми поверх них юбками и огромные куртки с капюшонами, за которыми и лиц толком не видно. Если постараться, можно придумать себе другие одеяния, но слишком засматриваться нельзя: мы все-таки идем через болота, и нужно быть очень осторожным – если оступишься, никакие листья и красивые одежды уже не помогут.

Сегодня у нас есть здесь дело – набрать природные материалы для поделок к уроку труда. Природные материалы – это скучно, труд – это скучно, а вот идти вдвоем с тобой через опасные болота – нет.

– Думаешь, они живые? – спрашиваешь ты, потрясая у меня перед лицом красным листом с коричневатыми морщинами.

– Думаю, да, просто они сейчас спят. Если бы мы были в нашем Королевстве, они точно бы с нами заговорили.

Когда красных и желтых морщинистых лиц в наших ранцах становится достаточно, ты предлагаешь начать поиски Королевства со шкафа.

– Ты же говорила, что впервые встретила меня там, что в шкафу есть проход. Почему мы все еще не попробовали?

– Я боюсь, что может не получиться, – честно признаюсь я.

– Почему не получится?

Ты кидаешь только что собранные листья себе под ноги от негодования.

– Там случилось кое-что. Кое-что плохое. Я боюсь, это как-то повлияло.

– Что случилось? – Ты берешь меня за руки. – Расскажи мне, пожалуйста!

Я не хочу тебе говорить о том, что произошло в шкафу, поэтому соглашаюсь попробовать.

– Обещай, что, если не получится, ты расскажешь мне, что случилось! – требуешь ты. В этот момент ты смотришь на меня так, будто одним своим словом способна стереть все плохое, что бы и когда бы ни произошло.

– Обещаю, – говорю я и сильнее сжимаю твои руки. Твои руки всегда теплые, в отличие от моих.

Я чувствую, что должна сказать что-то ободряющее, чтобы твоя вера не пошатнулась и не пала прямо здесь гнить вместе с листьями.

– Главное, что мы смогли найти друг друга, если бы этого не произошло, то Королевство погибло бы. Но теперь, когда мы вместе, оно будет проникать в наш мир, пока не заполнит его, и мы не сможем уйти туда насовсем.

Мы выбрали самые безопасные день и время, когда никто из моих родителей точно не сможет нам помешать, ты пришла ко мне и принесла свое самое нарядное платье, а я достала свое: нельзя же возвращаться в Королевство, которым правишь, в чем попало.

Мы наряжаемся (ты сделала мне венок из листьев, а я воткнула тебе в волосы засушенный цветок) и лезем в шкаф.

– Только после вас, Джеральдина, – весело говорю я, открывая дверцу, и ты проходишь первая.

– Премного благодарна вам за это приглашение, Кимберли, – смеясь, отвечаешь ты.

Я следую за тобой и закрываю дверцу. Мы садимся в разные углы шкафа, и я включаю фонарик.

– Вот здесь мы и встретились. На тебе было синее платье, а я сидела в этом же самом углу.

– Кажется, я начинаю вспоминать, – к моей радости, говоришь ты. – Что нужно делать?

– Сейчас я выключу фонарик, мы возьмемся за руки, и я произнесу заклинание. Повторяй его за мной, а потом закрой глаза и изо всех сил представляй себе наше Королевство. Я надеюсь, что получится.

– Я буду очень стараться, – обещаешь ты и берешь меня за руку.

Я щелкаю кнопкой фонарика и медленно шепчу заклинание – так, чтобы ты успевала повторять за мной.

 
Там, где солнце встает на Западе,
Там, куда не доехать на поезде,
Там, где реки текут в обратные стороны,
Там наше Королевство.
 

Мы повторяем заклинание три раза, чтобы было вернее, и ждем. Я чувствую легкое движение воздуха и то, как колышутся рукава одежды надо мной. Я пытаюсь изо всех сил поверить в то, что сейчас рукава обернутся ветками, расступятся и пропустят нас. Спиной я ощущаю стенку шкафа. Еще немного – и она станет мягкой и я провалюсь, как в тот раз. Провалюсь куда-то, где меня примут в заботливые объятия.

Ничего не происходит.

Я чувствую, как ты отпустила мои руки. Это конец. Ты больше не поверишь мне.

Я щелкаю фонариком. Но вместо разочарования, которое я ожидала увидеть на твоем лице, вижу только беспокойство за меня. Так странно, что ты не злишься, хотя я подвела тебя. Ты такая добрая.

– Расскажи мне, что случилось, – просишь ты. – Это что-то страшное, я знаю, раз мы не можем пройти. Расскажи, пожалуйста!

– Хорошо, – говорю я и рассказываю тебе об одном дне, который мне очень трудно выковыривать из памяти, так как иногда мне кажется, что его никогда и не было.

В тот день мне особенно не хотелось оставаться с отцом дома. На улице похолодало, а значит, его огромные уши, которые всегда наполовину торчат из-под шапки, стали красными, набухшими и покрылись мерзкой шелушащейся коркой. Когда это происходит, отцу нравится усаживать меня рядом с собой и заставлять отдирать эту корочку чешуйку за чешуйкой. «Разве ты не хочешь позаботиться об отце? – говорит он. – Нельзя перечить отцу». Вот, в общем-то, и все, что нужно сказать, чтобы мои пальцы горели, обжигаясь о его ядовитую чешую.

Но в этот раз я решила, что ничего у него не получится. И раз уж шкаф стал для меня таким надежным убежищем, то так теперь будет всегда.

На обед у отца сегодня тушеная капуста с мясом, я сижу в шкафу и прислушиваюсь к каждому звуку и запаху. Сегодня особенно страшно, поэтому я веду себя очень тихо и просто пытаюсь пережить этот час.

Все идет благополучно, я слышу шлёп-шлёп в ванную, шлёп-шлёп на кухню, грохот посуды, а потом опять шлёп-шлёп в ванную.

Когда отец возвращается обратно и проходит мимо моей комнаты, в носу у меня начинает нестерпимо щекотать и я чихаю. Звук такой громкий, что мне кажется, он разлетается на сотни километров и его слышно даже в Королевстве.

Повисает тишина, будто весь подъезд вымирает разом, а за ним и весь город, и мне тоже очень хочется прямо сию секунду умереть, но сердце предательски настукивает и выдает меня еще больше.

Отец кидается в комнату и замирает перед шкафом.

«Я пушинка, легче пуха», – шепчу я в своей голове и ползу вглубь шкафа. Шкаф милостиво расширяется, пока огромные красные руки открывают его дверцы. Я ползу по тоннелю из одежды: мамины пальто, пиджаки и платья гладят меня по голове и стараются подтолкнуть вперед своими рукавами туда, где я буду в безопасности. Неожиданно я понимаю, что могу выпрямиться и идти дальше во весь рост. Я иду очень долго – проходят сначала минуты, а потом часы, но вещи все никак не заканчиваются. «У мамы никогда не было столько одежды», – думаю я, и неожиданно эта мысль пугает.

Теперь я вижу, что иду по коридору из чужих вещей, они пахнут старостью и гнилью и тянут ко мне свои цепкие полуистлевшие руки. Они хватают меня за плечи и ноги, выдергивают волосы на голове, оставляют синяки и царапины. Я уже не иду, а бегу вперед.

В этот момент кто-то особенно больно хватает меня за локоть и тянет вверх.

Я ударяюсь коленкой о дверцу шкафа – боль настолько сильная, что темнеет в глазах, – тоннель из жутких вещей растворяется, и я оказываюсь в комнате.

Передо мной стоит отец. Его кулаки сжаты, а рот съехал куда-то набок. Он очень зол.

Я знаю, он ударит меня, но боюсь я не этого, а того, что он заставит меня рассказать про Королевство.

Я заканчиваю свой рассказ и смотрю на тебя. Все это время я тоже смотрела на тебя, но видела перед собой совсем другое лицо.

По твоим щекам текут слезы. Они такие большие, что мне кажется, ты плачешь драгоценными кристаллами. Да так оно и есть.

– Вот поэтому мы и не можем попасть в Королевство, – говорю я, – проход запечатан. Зло слишком близко подобралось к нему, и он закрылся.

– Он что, ударил тебя?

– Ну-у, да.

– Я ненавижу его, – говоришь ты и обнимаешь меня. – Он ужасный, злой человек.

– Да, – отвечаю я, и мы долго сидим, обнявшись в темноте шкафа, пока наша вера в то, что этот день будет хорошим, не заканчивается.

Ты первая прерываешь молчание:

– Но почему заклинание не сработало? Почему он нашел тебя?

– Я не знаю. У меня есть догадка, но я не уверена. Мне кажется, я должна была не просто повторять слова. Я должна была опередить его. Представить все так, как должно быть, еще до того, как он начал открывать дверь, понимаешь?

– Не уверена.

– Ну, я же встретила тебя еще до знакомства с тобой. А познакомились мы здесь, в шкафу, а потом уже в школе. Мне кажется, что все всегда происходит немного заранее, а совсем не тогда, когда мы думаем. Не знаю, как так получается, но я научусь этим пользоваться, и заклинания будут работать. Обещаю тебе.

⁂

Сегодня мы возвращаемся домой раньше, последний урок отменили, а значит, я могу ускользнуть от отца на целый час и он ничего не узнает. Мы очень надеемся, что твоих родителей дома не будет. Для того чтобы так и было, у нас есть заклинание. Ни в коем случае нельзя говорить, что мы хотим, чтобы родителей не было, даже думать так нельзя. Поэтому мы повторяем: «Хочу, чтобы родители были дома» и «Хоть бы они были дома». Всю дорогу мы повторяем эти слова, чтобы точно сработало. Я остаюсь у подъезда ждать, а ты поднимаешься к себе – если через пять минут ты не спустишься и не позовешь меня, значит, заклинание не сработало и кто-то был дома.

Нам очень нужно свободное от родителей пространство, которое будет только нашим: Королевство не может открыться нам, если нас заставляют делать домашние задания, мыть посуду, читать Библию или слушать наставления моего отца о том, что в СССР было лучше, у детей было будущее, а сейчас его нет, кругом одни бандиты-торгаши и иностранный разврат. Твоя мать тоже считает, что кругом разврат – только не иностранный, а какой-то бездуховный. У моего отца и твоей матери много общего: они оба мешают нам.

Я стою у твоего подъезда десять минут, ты не приходишь, я грустно плетусь домой, там меня ждут уроки, вечно подозрительный отец и говорящие на непонятном языке попугайчики. Заклинания все еще работают через раз.

Спустя несколько дней после этой неудачи мы устраиваем секретное совещание по поводу заклинаний. Выпал первый снег, но его сил не хватило на то, чтобы укрыть всю землю, поэтому то там, то тут из-под него выглядывают разные сокровища вроде закоченевших листьев, сверкающих осколков от нездешних сосудов, перьев волшебных птиц и островков жухлой травы. И мы идем от одного такого островка до другого, ищем подходящее место: нельзя же совещаться где попало!

Наконец мы останавливаемся у ряда покрышек, вкопанных в землю друг за другом, как большая змея. Летом по ним можно прыгать, зимой, наверно, тоже, но мы здесь не за этим. Ты торжественно садишься на одну из них, а я – на другую, напротив тебя, наши колени стукаются, но никому не больно.

– Я заметила, что для разных случаев нам нужны разные заклинания, – важно говоришь ты. – Очень может быть, нам нужно разработать какую-то схему или план: в каких случаях и чем мы будем пользоваться.

Я вспоминаю, как учительница постоянно говорит тебе гадости про то, что ты много отвлекаешься и не можешь запомнить элементарных вещей. Слышала бы она тебя сейчас! Я не знаю ни одного человека, который бы знал столько слов, сколько знаешь ты, и говорил такими красивыми предложениями. Может, это потому, что ты читаешь Библию, а не книжку «Родничок» для внеклассного чтения, но, скорее, потому, что когда-то ты, как и я, правила целым Королевством.

Я задумываюсь о словах, которые спасают меня от отца, а тебя от матери, и о том, что нужно делать в смертельно опасных ситуациях.

– Когда нам нужно, чтобы желание исполнилось, мы должны говорить все наоборот, так ведь? – спрашиваешь ты.

– Да, – соглашаюсь я, – но иногда этого недостаточно. Если дело очень серьезное, нужно опережать будущее.

– Опережать?

– Ну да, я уже говорила тебе, нужно поверить в то, что мы хотим в мельчайших подробностях, до того, как это начнет происходить.

– Поверить? Как в рай?

Мне не нравится, что ты вспомнила про рай. Все, что мы обсуждаем, касается Королевства, при чем здесь рай?

– А вообще, не поверить, а увидеть, – зло говорю я, – это разное.

⁂

Наша дружба не нравится не только родителям, она не нравится вообще никому: учительница рассаживает нас подальше, чтобы мы не болтали, одноклассники смотрят косо, словно мы украли у них что-то очень ценное, вроде цветной ручки. Сначала я не понимаю, в чем дело, но чуть позже начинаю догадываться. Пока ты не появилась в классе, я была такой же, как все: дружила со всеми без разбора – сидеть вместе или жить рядом для этого было достаточно. Мы постоянно обсуждали школьные дела: разговоры крутились в основном вокруг того, хорошая ли у нас учительница, стоит ли дружить с мальчишками, кто самый умный в классе, а кто самый красивый, у кого богатые родители и, главное, что там в других классах: действительно ли они хуже, чем наш, на букву «А»? Это обсуждалось изо дня в день, обрастая новыми неинтересными подробностями, мне было скучно, но я догадывалась, что мир теперь будет устроен именно так и я должна держаться вместе со всеми. Не так уж это и сложно.

Все меняется, когда я встречаю тебя, мы выбираем друг друга не потому, что живем рядом, совсем не поэтому.

А еще у нас есть тайна, не какой-то глупый безобидный секрет, а по-настоящему важная тайна: никому нельзя знать о Королевстве, так же как и нельзя знать наших тайных имен, иначе мы никогда не сможем вернуться! Вот почему наша дружба вызывает зависть: она настоящая и началась она задолго до того, как мы оказались в одном классе.

Ты не хочешь или не можешь общаться с другими детьми, поэтому я продолжаю делать это за двоих, чтобы защитить нас. Например, когда ты не приходишь в школу, а такое бывает часто из-за ваших с матерью церковных дел, я подсаживаюсь к другим девочкам и рассказываю им какую-нибудь чудовищную историю про «вэшек» или «бэшек», что сразу возвращает их благосклонное внимание.

Иногда мне хочется, чтобы ты тоже немного постаралась, хотя бы не пялилась исподлобья и не молчала, когда тебе задают какой-то простой вопрос вроде «А кто твой любимый певец?». Но ты молчишь, показывая все свое королевское презрение, или отворачиваешься и уходишь, что не делает твою репутацию в классе лучше.

И вместе с тем я знаю, ты – самая добрая. Про меня бы так никто не сказал, а про тебя говорят. Ты готова кормить каждую бездомную кошку и лечить каждого больного голубя. Тебя волнует, доберутся ли перелетные птицы до дома и не замерзнут ли деревья зимой.

Я не понимаю, почему никто этого не видит и над тобой продолжают смеяться. Для них ты по-прежнему «новенькая», «неряха», «оборванка», «вонючка».

Хотя, вообще-то, все я понимаю – ты слишком добрая, вот поэтому так и происходит.

Неприязнь к тебе в классе достигает своего пика после общей новогодней фотографии, которую ты якобы испортила. На праздник нас всех наряжают снежинками, принцессами, русалками, пиратами, львами и рыцарями.

Я разглядываю своих одноклассников и пытаюсь понять, почему они выбрали именно эти костюмы? Говорят ли они что-то об их истинной сущности? Самый трусливый из мальчишек, Артем, обзавелся саблей из фольги и повязкой на одном глазу (можно подумать, он когда-либо дрался с кем-то, кроме девчонок). А противную Катьку Сколкину вообще нарядили кикиморой, но над ней почему-то никто не смеется. Над тобой в этот раз тоже никто не смеется. Я боялась, что твоя мать нарядит тебя Иисусом и это будет полная катастрофа. К счастью, сегодня ты Мальвина и на тебе то самое синее платье. Ты очень красивая.

На мне какое-то взрослое длинное платье из белого тюля и корона из мишуры – наверное, я Снежная королева, хотя, кем именно я буду, мы с мамой не обсуждали. Может, это и к лучшему, потому что я прекрасно знаю, кто я, и безо всяких костюмов.

После праздника нас фотографируют, и день завершается в общем-то неплохо – впереди каникулы, и я надеюсь, что у нас с тобой будет больше времени на Королевство. Но катастрофа, зародившаяся на школьном новогоднем празднике, настигнет нас позже.

Когда мы возвращаемся в школу, учительница первым делом раздает новогодние фотографии. Она предупреждает, чтобы мы не доставали их из конвертов прямо сейчас, а посмотрели на перемене, и еще не отвлекались и не болтали. Те, кто сидит ближе к доске, ерзают весь урок, но не решаются заглянуть в конверты прямо на глазах у Валентины Леонидовны. Ты сидишь за первой партой далеко от меня, но тебя фотография, кажется, вообще не интересует. Думаю, ты рисуешь что-то на последней странице тетради. Может быть, карту Королевства?

Я сижу за четвертой партой, и мне хорошо видно, как второпартники и третьепартники украдкой тянутся к запретным листам, цепляют их вспотевшими пальцами и подтягивают поближе к себе, пытаясь спрятать под тетрадку. Кое-кому это удается. Громкий голос учительницы маскирует предательское шуршание бумаги. Кате Сколкиной удается вытянуть фотографию ровно наполовину. Когда Валентина Леонидовна отворачивается к доске, Катя вытаскивает снимок полностью, быстро смотрит на него и цокает так громко, что даже портрет Пушкина над доской начинает качаться. Мне кажется, он сейчас свалится прямо на голову учительнице, она начнет орать и мы все будем изгнаны из класса, что, в общем-то, было бы лучше, чем то, что начинает происходить прямо сейчас.

Катя о чем-то злобно шепчется с соседкой по парте, и по классу постепенно разносится весть, что с фотографией что-то не так!

Во время следующего подхода Валентины Леонидовны к доске еще нескольким девочкам удается заглянуть в конверт. Шепотков становится все больше: «Фотография испорчена!», «Это она ее испортила!», «Это все она!». Я вижу, как противные головы с вихрами, петухами и бантами поворачиваются к тебе и сверлят тебя взглядом. Пушкин снова начинает зловеще раскачиваться.

Я больше не могу ждать конца урока, быстро подтягиваю конверт к себе и вытаскиваю из него снимок. С него на меня смотрят костюмированные одноклассники, с улыбками и без, в центре фотографии я замечаю тебя.

На твоем лице застыла какая-то неестественная гримаса, словно тебя попросили улыбнуться, но ты понятия не имеешь, как это делать. Еще ты зачем-то выпучила глаза – это катастрофа, понимаю я.

Весь школьный день я стараюсь не отходить от тебя ни на шаг.

– Скажи, ты это специально? – допытываюсь я на перемене, когда мы скрываемся на этаже для старшеклассников, где никто не обращает на нас внимания.

– Да нет, – удивляешься ты, – наверное, я просто не хотела в тот момент улыбаться, вот и все. Посмотри лучше, что я успела нарисовать за каникулы.

Ты протягиваешь мне блокнот, и я догадываюсь, ты даже не понимаешь, какую опасную ситуацию создала, а значит, защищать тебя придется мне.

После уроков за углом школы нас поджидают четыре девочки. Я знаю, что на меня им плевать, им нужна ты. Мы всегда ходим этой дорогой, повернуть сейчас в другую сторону – значит позорно струсить.

– Эй, Лерка – драная коленка! – доносится до меня голос Кати Сколкиной.

Она хуже всех, вечно придирается к тебе, можно подумать, сама она на этой фотографии хорошо получилась. Да ей и рожи никакие корчить не надо.

Ты не обращаешь внимания на обидные слова, и мы проходим мимо девочек. Мои ноги становятся тяжелыми, я все еще думаю, как именно нужно себя сейчас вести.

– Лерка – драная коленка!

Катя подбегает и хватает тебя сзади за портфель, тянет его на себя так, что ты чуть не падаешь.

– Ты зачем нам фотографию испортила, дура?! Не могла рожу свою не корчить?!

– Уродка! – присоединяются другие девочки.

– Отстаньте от меня, – тихо говоришь ты, и я не могу понять, боишься ты или тебе все равно. Наверное, ты дольше меня оставалась в Королевстве, поэтому еще не привыкла к местным порядкам и просто не знаешь, что делать в таких ситуациях.

– Уродка! – Катя самодовольно ухмыляется. Она еще не наигралась с тобой.

Мне многое хочется ей сказать, например то, что она и ее подружки жалкие и глупые: только совсем глупые люди будут так убиваться из-за какой-то фотографии. Но я ничего не говорю, потому что знаю: мне ответят сразу четыре рта и они заговорят меня словами и дурацким смехом, а ты так и будешь молчать. В этот момент я почти злюсь на тебя, на то, что ты не помогаешь мне защищать тебя.

Катя снова подкрадывается к тебе – на этот раз, чтобы пнуть.

Я больше не могу на это смотреть и изо всех сил толкаю Катю в ответ.

– С ума сошла! – кричит Катя. – Нас вообще-то больше, если ты вдруг не заметила!

– Мне все равно, – говорю я, и, пока зло смотрю в Катины глаза, моя рука быстро расстегивает рюкзак и вытаскивает оттуда ножницы для труда. – Не отстанете, я выколю вам глаза. Всем вам!

– Ну ты и больная. – Катя пятится назад к своей компании. Какое-то чутье подсказывает ей, что я действительно могу сделать то, о чем говорю.

– Не связывайся с ней, – поддерживают ее подруги, – она ненормальная!

– Дура психованная.

Осыпав меня всеми этими ничуть не обидными титулами, девочки отступают, злобно шушукаясь.

По пути домой мы молчим, ты что-то тихо напеваешь себе под нос. Может, молитвы?

Страх догоняет меня только сейчас, когда опасность уже миновала. Я понимаю, что недостаточно защитила нас, а значит, это может повториться. Если я, конечно, не сделаю что-нибудь такое, что по-настоящему избавит нас хотя бы от Кати. И я начинаю придумывать.

Почему-то мне хочется разломать Катю на множество частей, чтобы ее кости хрустели, трескались и крошились в пыль. И я представляю, как она поднимается по лестнице в свою квартиру, гремит ключами с уродливым брелоком, но до двери ей не добраться. Ступеньки под ней начинают медленно шевелиться, они сползают вниз одна за другой, и каждый раз, когда Катя делает шаг вверх на одну ступеньку, то скатывается вниз еще на три. Она вскрикивает, пробует бежать, но остается на месте. Я вижу ужас и непонимание в ее глазах. С этими чувствами я хорошо знакома, правда, понимать я уже стала гораздо больше. А эта дурочка просто бежит и бежит, пока не падает от усталости, как глупый хомяк в колесе.

Ступеньки резко замирают, распрямляются и превращаются в отвесную гору высотой в несколько этажей. Катя катится с огромной скоростью вниз и ударяется о стену подъезда. Ее кости ломаются, крошатся и вонзаются в нее изнутри десятками осколков.

Своими мыслями о происходящем прямо сейчас с Катей я делюсь с тобой. Ты говоришь, что это очень жестоко, но, кажется, она это заслужила.

Вот и все, что ты можешь мне сказать.

На следующий день учительница сообщает, что Катю сбила машина, у нее серьезные переломы и в школе ее не будет несколько месяцев.

Когда звенит звонок, мы выбегаем из класса первыми. Как будто все уже знают, что мы сделали, и сейчас накинутся и разорвут на кусочки.

– Это из-за нас? – выпучив глаза почти как на той злосчастной фотографии, спрашиваешь ты.

– Да. Кажется, заклинание теперь точно работает. Все всегда происходит чуть раньше, чем мы думаем, помнишь? Катины кости были сломаны еще до того, как ее сбила машина!

– Тебе ее совсем не жалко?

Меня удивляет твой вопрос.

– Нет. А почему ее должно быть жалко? Она издевалась над тобой и продолжила бы делать это дальше.

– Все-таки быть сбитым машиной за то, что обозвал кого-то, – это как-то слишком.

«Можно подумать, это я ее сбила», – чуть было не вырывается у меня. Но на самом деле мне хочется думать, что это и была я.

⁂

Этой зимой я понимаю, что воскресенье – худший день недели. И это не потому, что в следующий за ним понедельник нужно идти в школу, а потому, что воскресенье – день, когда я должна перестать существовать. Мне нельзя приходить к тебе, а тебе – ко мне, мы не можем встретиться в школе и не можем пойти погулять, а все потому, что это божий день и у вас он называется воскресным праздником, или воскресным собранием, или и тем и другим сразу.

Для меня он называется просто кошмарным днем.

По понедельникам ты всегда довольная и я часто спрашиваю тебя, как прошло твое воскресенье и чем таким интересным вы там занимались.

Ты говоришь, что у взрослых проходит собрание и обсуждение разных церковных вопросов, дети в это время читают Библию, а потом начинается пир, вы едите много всего вкусного и поете песни.

– Песни? – удивляюсь я. У меня дома никто никогда не поет, если только телевизор.

– Да, хочешь спою что-нибудь? – предлагаешь ты.

– Давай.

Ты поправляешь волосы, поднимаешь подбородок повыше и принимаешь величественный вид.

– Осанна! Осанна! – неожиданно тонким голосом начинаешь ты. – Пою, Иисус, тебе-е-е-е. Осанна! Осанна! Ты был распят, но вновь воскре-е-е-е-с.

– Нескладно же! – возмущаюсь я.

– Осанна! Осанна! – не обращая на меня внимания, продолжаешь ты. – Тебе я пою. Тебя прославляю и бла-а-а-а-годарю.

Я молчу, мне хочется засмеяться – даже я умею сочинять складные песни, а эту ведь наверняка сочинял кто-то взрослый, да еще и не один.

– Ну как, понравилось? – как назло, спрашиваешь ты.

– У тебя красивый голос, – стараясь звучать серьезно, отвечаю я. – Но мне больше нравятся наши заклинания.

– Жаль, я люблю петь, – немного обиженно говоришь ты.

– Ну, заклинания ведь тоже можно петь. Давай как-нибудь попробуем?

После твоих рассказов про воскресные праздники с пиром и песнями мне тоже захотелось попасть на один из них. Но я – дочь неверующих родителей, а значит, вход на ваш праздник для меня закрыт.

Но следующее собрание должно пройти у тебя дома, и мы придумываем, как провести твою мать и сделать так, чтобы она разрешила мне прийти к вам в этот день.

– Только не забудь повторять про себя, чтобы твоя мама ни за что не пустила меня к вам, иначе ничего не получится, – напоминаю я тебе на прощание.

В следующее воскресенье как-то особенно холодно и солнечно, я делаю три круга по сверкающему снежному двору и стараюсь разглядеть какие-нибудь добрые знаки. На всякий случай я иду по своим следам, наступаю в каждый оставленный ногами отпечаток, чтобы мое заклинание точно сработало. Чтобы заклинание сработало еще точнее, я лезу на залитую водой горку и даю себе обещание: если съеду на ногах и не упаду, то все получится.

Горка крутая – если упадешь, то непременно проломишь голову. Но я не падаю – теперь можно быть спокойной: все, что могла, я сделала.

Ровно в три часа дня я стою перед твоей дверью, набираясь смелости, чтобы нажать на звонок.

Я уже раз десять повторила заклинание, но когда твоя мать открывает дверь и я вижу ее удивленное и недовольное лицо, то решаю дополнить заклинание вот чем:

– Ключи потеряла, – говорю я, – а дома никого нет, и придут они еще не скоро.

Твоя мать все больше хмурится, даже несмотря на то, что сегодня воскресенье, но за ее спиной я вижу тебя, ты беззвучно повторяешь что-то, и я легонько улыбаюсь тебе.

– Я очень замерзла, – заканчиваю импровизированную речь я.

– Да, на улице холодно, – соглашается твоя мать, – проходи. Во сколько вернутся твои родители?

– Часов в шесть.

– Хорошо, тогда позвонишь домой попозже.

– Ты заметила, как легко она согласилась? – шепчешь ты, когда твоя мать выходит из прихожей и скрывается за дверью в большую комнату. – Это все заклинание! Я повторила его, наверное, раз сто!

– Да, это оно, – соглашаюсь я, и мы идем в гостиную.

В гостиной много людей – я никогда не видела столько людей в одной обычной комнате. Мне сложно сосредоточиться на лицах взрослых, они кажутся какими-то нездешними и далекими, прямо как тот, в кого они верят, поэтому я разглядываю детей. Они облепили стол с шоколадными рулетами, вафлями, конфетами, бананами и апельсинами. Видимо, ваш знаменитый пир уже начался. Новогодняя елка все еще стоит, поэтому рядом с ней все и правда выглядит праздничным. Глядя на то, как приглашенные сюда дети верующих родителей хватают сладости и тащат их в свои жадные рты, я решаю, что не съем здесь ни кусочка! Хотя мне, конечно, очень хочется.

– Мы уже помолились, поэтому можно идти есть, – предлагаешь ты и легонько тянешь меня за руку.

– Я не хочу.

– Как не хочешь? – Ты даже подпрыгиваешь от удивления.

– Просто не хочу.

– Ну съешь хотя бы конфету. Она очень вкусная. – Ты протягиваешь мне конфету с нарисованным ананасом на фантике, и я и правда знаю, что она вкусная. Это моя самая любимая из новогодних.

– Не хочу.

На твоем лице появляется беспокойство:

– Ну, может, тогда хотя бы дольку апельсина?

Мне нравится, что ты уговариваешь меня, но я снова отказываюсь.

– Еда что, отравлена? – вдруг страшным шепотом спрашиваешь ты.

– Возможно, – быстро отвечаю я. – И после полуночи все, кто что-то ел, превратятся в противных свиней.

– Или в собачьи какашки, – подхватываешь ты, и мы хихикаем.

Пока мы стоим и оцениваем, кто же из шести детей превратится в самую огромную какашку, их матери и отцы оценивают меня. Это необычно, потому что раньше взрослые оценивали только мои отметки в школе, а теперь они явно оценивают что-то другое. Я на всякий случай приглаживаю волосы.

– А где твой папа? – спрашиваю я, мне кажется странным, что я почти никогда не встречаю его в вашей квартире.

– Он не верит в бога и не ходит на собрания, – грустно отвечаешь ты.

– Разве это плохо? Я вот рада, что моя мама не верит в коммунизм.

– Ну-у, вообще-то, плохо, – нехотя говоришь ты, – они часто ссорятся из-за этого.

После чаепития и взрослые, и дети начинают петь осанну, и я делаю вид, что пою вместе со всеми. Пока мой рот беззвучно открывается, я разглядываю собравшихся: кроме твоей матери здесь еще пять женщин и всего двое мужчин. Один из них старый и усатый, а другой – совсем молодой, как наш учитель физкультуры.

– Ты не знаешь слова, – говорит мне усатый. – Если ты хочешь приходить сюда, ты должна выучить все слова. Все слова. Понимаешь?

Я не понимаю, почему этот чужой человек делает мне замечание, он ведь даже не твой отец! Да и слов я знаю много!

– Да что вы говорите?! Пидорасы. Развалили Россию. Ленин – коммунист! – выпаливаю я свое защитное заклинание.

Пение смолкает, становится страшно тихо, и я догадываюсь, что разозлилась и сказала что-то неподобающее. Но отец всегда говорил мне слушать его очень внимательно, ну вот я и послушала, и даже повторила все слово в слово.

После этого воскресного праздника твоя мать запрещает мне приходить к вам не только в воскресенье, но и в остальные дни недели.

⁂

Весной гнев твоей матери утихает, и мы снова можем ходить друг к другу в гости. Приближается лето, и мне, кажется, единственной из всего класса хочется, чтобы не было никаких каникул, а в школу мы ходили круглый год. Может, школа и не лучшее в мире место, но, по крайней мере, там мы с тобой всегда можем увидеться.

Перед летним расставанием мы рисуем карту нашего Королевства, чтобы у каждой из нас она всегда была перед глазами. Королевство не существует где-то за тридевять земель, оно находится прямо здесь, среди нашего мира, в этом городе и в этом дворе, как будто просвечивает сквозь него. И иногда, если повезет, в некоторых местах мы можем его разглядеть. Наша кирпичная розовая пятиэтажка превращается в пятиэтажный замок с двумя башнями – в этих башнях живем ты и я. Нам не видно окон друг друга, это сделано злыми силами специально, чтобы мы не могли общаться на расстоянии.

С холма нашего замка ведет крутая лестница, она упирается прямо в зловонное болото со спортивными турниками для болотных жителей, через которое мы каждый день ходим в школу.

– Болотным жителям просто необходимы турники, ведь они все время проводят в холодной жиже, нужно же им когда-нибудь повисеть и обсохнуть, – смеясь, говоришь ты.

– Да, но мы не должны попадаться им на глаза, – предупреждаю я, – иначе они утащат нас под воду.

– Ты как всегда права, Кимберли.

Тропку через болота знаем только мы, на карте ты рисуешь ее тонкой пунктирной линией. Граница Королевства проходит как раз там, где начинается школьный двор, потому что в школе о Королевстве не может быть и речи. Там царит мир, который мы не выбирали и который сделает все, чтобы мы позабыли о своем. «Неспроста школа находится прямо у зловонного болота, ой неспроста», – любишь говорить ты, и я всегда соглашаюсь с тобой.

За школой располагаются Дикие земли, о которых мы обычно не говорим. Зато сверху от замка начинается путь к величественным горнолыжным склонам и волшебному лесу – дорогу к нему стережет холодный быстрый ручей, перебраться через который можно только зимой. За ручьем живет сердце нашего Королевства – огромное старое дерево, на котором растут и яблоки, и сливы, и апельсины, и, в отличие от райских, все их можно есть! В нашем Королевстве можно есть все, что растет, и нет никаких запретных плодов.

Летом твоя семья перебирается жить на дачу, а я с матерью уезжаю к бабушке на целый месяц, и совсем ничего не запоминаю о той поездке. Вернувшись, я узнаю, что к нашему Королевству прибавляются новые земли. Это наша летняя резиденция, и, пусть выглядит она как обычный деревянный дом, ничем не отличающийся от своих соседей, мы-то знаем, что за его фасадом скрывается множество просторных чертогов, где мы можем танцевать, завернувшись в платья из занавесок, и устраивать королевские чаепития.

Еще в резиденции есть стеклянные башни-теплицы, где растут гигантские помидоры, КПЗ – комната приятного запаха (так ты расшифровываешь название деревянного туалета), а в дальнем углу, у забора, живут куры. Твоя мать говорит, что они несут яйца специально для вашей церкви, мы предпочитаем думать, что куры – наши подданные и все, что они делают, предназначено только для нас. Ты дала имя каждой птице, как и положено настоящей королеве.

Дача находится в черте города, поэтому я могу иногда приходить к тебе. Но за проход в этот мир приходится платить. Его страж – твоя мать, главный принцип которой «Хорошего понемножку», – требует от меня прополотых грядок, собранной ягоды и ранеток, а также помытой посуды. Все эти дары мы должны класть к ее ногам каждый раз, когда хотим встретиться. Пока вся работа не сделана, нам запрещено болтать и даже проявлять какую-либо радость от общества друг друга.

Когда я попадаю в нашу резиденцию во второй раз, уже созревают малина и смородина, а значит, сегодня мы должны набрать по два ведра ягод, прежде чем сможем заняться своими королевскими делами.

– Поменьше – в рот, побольше – в ведро, – грозно предупреждает нас твоя мать.

Как только она скрывается в дачном домике, ты надеваешь пластиковое ведро на голову, машешь руками в сторону кустов и кричишь:

– Вперед! В бой!

И мы со смехом бежим прямо в когтистые заросли малины. Первым делом мы выставляем дозорных: каждые пятнадцать минут кто-то из нас встает во весь рост и следит, не приближается ли твоя мать. У нее есть привычка неожиданно подкрадываться проверить нас, так что время от времени она возвращается и заглядывает в наши ведра, а заодно и в наши головы – не зародилось ли там каких-нибудь небогоугодных мыслей.

Пока мы обмениваемся летними новостями, ведра заполняются примерно на треть. Ты быстро проверяешь, нет ли поблизости вражеских лазутчиков, и таинственным шепотом сообщаешь, что тебе нужно мне кое-что показать и что это большой секрет. Спокойно продолжать начатое после такого-то заявления становится сложно, и я то и дело уничтожаю смородину слишком сильным нажатием пальцев. Да что там, мне хочется выдернуть весь куст целиком, лишь бы закончить быстрей и пойти смотреть твой секрет.

Когда руки становятся совсем красными, твоя мать объявляет нам более чем заслуженный перерыв. Наспех отмывшись от кровавых следов уборки урожая, мы бежим в наше тайное укрытие. Оно располагается за курятником, путь в него преграждают гигантские заросли ядовитой крапивы, зыбучие пески, болота и прочие приятные мелочи, призванные отвадить незваных гостей. Проникнуть внутрь можно, только пройдя по узкой перекладине, прибитой поперек забора. Но пройти по ней может не всякий, а только тот, чье имя начинается на определенную букву. Наши как раз из таких.

Пробравшись над зарослями, мы спрыгиваем на небольшой участок безопасной почвы и оказываемся скрытыми от вражеских глаз со всех четырех сторон: с одной стороны – курятник, сзади нас – забор, а по бокам – высокая смертельно ядовитая крапива.

Здесь всегда прохладный сырой полумрак – в общем, то, что нужно, чтобы хранить секреты.

– Обещай, что никому не скажешь ни слова, – требуешь ты.

– Клянусь нашим Королевством, – отвечаю я.

Такой ответ тебя устраивает, и ты отодвигаешь одну из досок у забора. За ней оказывается черная курица, обмякшая и как будто сдувшаяся, ее голова повернута набок, а красивые птичьи глаза закрыты.

– Это же Стиффи! – узнаю я твою любимую курицу. – Она что, умерла?

– Это я ее убила, – печально отвечаешь ты. – Только, пожалуйста, никому не говори!

– Никому не скажу, я же обещала, но как это произошло? – Я внимательно смотрю на тебя и не могу поверить в то, что ты могла убить курицу. – Ну, ты же не хотела или?..

– Я не специально, я доску на нее не-ча-а-а-ян-но уронила.

Ты начинаешь плакать, твои слезы такие огромные, что я понимаю: твое горе невероятно велико, гораздо больше этой курицы и даже больше дачного домика.

– Я думала, мы возьмем ее в наше Королевство, когда придет время отправиться туда. А сейчас она умерла, и я даже не знаю… – Ты захлебываешься рыданиями и не можешь договорить.

– Не плачь, ничего страшного не случилось, – утешаю я тебя, – Стиффи бы этого не хотела. Она никуда не исчезла, просто перешла в прошедшее время. Но она была королевой всех куриц, а значит, мы должны похоронить ее со всеми подобающими почестями. Это поможет ей найти дорогу в Королевство, – подумав, что это должно тебя утешить, говорю я.

– Угу, – всхлипываешь ты, – если мы не похороним ее как следует, то на нас падет ее проклятье и мы навсегда разлучимся!

Не знаю, почему тебе приходит в голову эта мысль про проклятье – меня она сильно пугает. Но, наверное, твое горе открыло тебе что-то такое, чего пока не знаю я.

– Этого не будет, мы все сделаем правильно, – успокаиваю тебя я.

В тени курятника под шелест многовековой крапивы палкой с гвоздями мы роем королевскую могилу. Изнутри ты устилаешь ее мхом и листьями, я приношу цветы, опилки и бусинки. Мы аккуратно кладем Стиффи в ее последнюю и самую мягкую постель.

Ты в последний раз гладишь курицу по черному крылу, поправляешь ее траурные украшения и киваешь мне, как бы говоря, что можно начинать. И я начинаю говорить.

– Раз – к печали.

– Два – к радости.

– Три – для девочки.

– Четыре – для мальчика.

– Пять – к золоту.

– Шесть – к серебру.

– Семь – к секрету, который с собой заберу, – повторяем мы, засыпая курицу цветами, землей и бусинками.

Мир как будто делается темнее, слишком темным даже для закутка за курятником, а потом вдруг вспыхивает солнце и Королевство показывается нам, но всего на одно мгновение, так что мы успеваем скорее почувствовать его рядом с собой, чем разглядеть.

Так мы с тобой приобретаем еще одну общую тайну и кое-какой опыт в рытье могил.

⁂

Наступает зима, белое одеяло укрывает могилу Стиффи, и мы радуемся, что теперь ей тепло и уютно. Ты серьезно простужаешься, и тебя увозят в больницу на целых две недели. Я пишу письма и передаю твоей матери, запечатав их тремя магическими печатями, чтобы она и не думала читать. Помимо сообщения школьных новостей (до которых нам, в общем-то, нет дела) и новостей из нашего Королевства (до которых дело нам есть, но без тебя ничего не происходит), у меня есть важная миссия – пересказывать тебе серии «Секретных материалов», которые ты теперь не можешь смотреть. Чтобы выполнить эту миссию, нужно обмануть отца, запрещающего мне смотреть все иностранное, а уж тем более такую гадость, как «Секретные материалы». Наказания у него суровые, поэтому нужно быть очень осторожной: если со мной что-нибудь случится, то узнать, что там происходит у агентов Малдера и Скалли, тебе будет не от кого.

«Секретные материалы» показывают вечером – в это время мама наводит порядок на кухне, а отец скрывается в ванной минут на пятнадцать. Как только становится слышен звук текущей воды, я пробираюсь в комнату с телевизором и включаю его очень тихо – у меня есть совсем немного времени, чтобы понять, что там поделывают агенты, а потом нужно бежать.

Время пролетает быстро, и я слышу, как в ванной утихает вода. Я все еще не выключаю телевизор, хотя замок уже щелкает. Тяжелые шаги по коридору, шлёп-шлёп, мое сердце бешено стучит, я в последний раз смотрю на экран. Малдер разговаривает с кем-то по телефону, кажется, он взволнован. Шаги совсем близко. Шлёп-шлёп. Я успеваю переключить канал ровно в тот момент, когда отец просовывает голову в комнату.

– Что это ты там смотришь? – угрожающе-ласково спрашивает он.

– Ничего, я рекламу переключила, – отвечаю я.

Вечером я пишу тебе письмо, сидя на кровати, направив маленькую настольную лампу на тетрадь. Свет лампы совсем слабый, но мне это даже нравится: все углы комнаты покрыты мраком, так что ничего лишнего из нашего мира не лезет мне в глаза. А я как будто сижу на сцене, где есть только луч прожектора, направленный на кровать, а за его пределами ничего и не разглядеть. И кровать парит где-то между небом и землей, вокруг тьма, ветер и холод, а я сижу и пишу письмо тебе. И кто-то смотрит на меня, но я не знаю кто. Хорошо бы это была ты.

«Приветствую вас, ваше королевское величество, моя дорогая Джеральдина!

Спасибо за письмо! Я рада, что тебе становится лучше и что твои соседки по палате не слишком противные, но тараканы – это ужас! Ты сказала, они могут летать и залезать в ноздри и уши – это омерзительно, умоляю, будь осторожна! Если с тобой что-то случится, я этого не переживу.

В школе без тебя совсем скучно, я пока хожу домой вместе с Настей Ефремовой, но с ней совсем не так интересно, как с тобой, она все еще играет в куклы и хочет стать спортсменкой. Спортсменкой – ха-ха.

Когда ты вернешься, мы снова будем ходить домой вместе.

В Королевстве происходит не так уж и много всего. Кто-то оставил послание на снегу у нашего замка – буквы К и Д – и обвел их сердцем, думаю, это был Канцлер. Мне очень жалко его, так как он совсем один и вынужден писать наши имена на снегу. Я написала ему ответ, тоже на снегу, сообщила, что мы тут застряли, но всегда помним о нем. Надеюсь, ты одобришь мой поступок и не сочтешь его рискованным.

Агент Малдер, похоже, думает, что его сестру похитили инопланетяне, а еще мне кажется, ему нравится агент Скалли, и это – фу.

Вот и все новости. Я запечатываю письмо магической печатью.

Выздоравливай побыстрее!

Твоя любящая сестра, королева Кимберли».

Несмотря на мои пожелания скорейшего выздоровления, ты никак не возвращаешься. Снег идет каждый день, я знаю, это твоя любимая погода, и поэтому мне жалко каждого зимнего дня, в который мы не можем выбежать на улицу, наловить в волосы снежинок и пойти искать Королевство туда, куда они нам укажут.

Тебя нет уже очень долго, и я боюсь, что проклятие черной курицы настигнет нас, ты умрешь и я останусь совсем одна. Огромный мир сожмется до размеров двухкомнатной квартиры, молчаливой матери, жестокого отца и клетки из парт.

⁂

Наконец ты возвращаешься из больницы и вместе с использованной ампулой от лекарства, шприцом без иголки и мертвым тараканом в спичечном коробке приносишь книгу «Хроники Нарнии». Ты говоришь, что читала ее в больнице и то, что она написана как будто специально для нас. Ты берешь с меня обещание, что я тоже ее прочитаю, и я с удовольствием даю его тебе.

Мы оставляем «Нарнию» у меня в комнате – ее время настанет вечером – и идем совершать обход нашего Королевства, которое начало чахнуть, пока тебя не было.

– Знаешь, без тебя Королевство чуть не исчезло. Я почти перестала встречать его знаки.

– Значит, мы снова найдем его, – радостно отвечаешь ты, – смотри!

Ты показываешь на большие следы звериных лап на снегу. Это не собачьи следы, потому что лап у зверя только три. Мы знаем, что Королевство хочет, чтобы мы отыскали его, и эти следы выведут нас куда надо.

Мы идем по виляющей дорожке с недостающим отпечатком лапы вдоль нашего многоквартирного замка. Следы ведут в сторону горнолыжных склонов, и мы смело отправляемся за трехлапым проводником. Иногда мы теряем путь и тогда закрываем глаза и кружимся, чтобы снова его найти.

Следы приводят нас к ручью, за которым начинается лес – здесь трехлапое существо как будто исчезает и путь обрывается, но мы уже знаем, что подошли совсем близко к сердцу Королевства.