Читать книгу: «Рыцарь двух щитов»

Глава

РЫЦАРЬ ДВУХ ЩИТОВ

Три части: Обет, Процесс, Расплата

ПРОЛОГ. РУИНЫ

Ночь стояла на развалинах третий час.

Туман подобрался к обломкам и лежал в них, как вода в сломанном кувшине. Из-за холма горел костёр — ровный, жёлтый, с жёлтым отсветом на ржавых залпах.

— Сядь, — сказал Вальд Тарн. — Холодно.

Летописец сел. Он сидел так, как сидят люди, привыкшие писать: спина прямая, ноги скрещены, перо уже в руке, хотя он ещё ничего не записал.

— Ты молчишь, — сказал Вальд.

— Я жду.

— Ждать хуже, чем писать.

— Ты прав. Я пишу о том, что ты делаешь. Делать и ждать — разные глаголы.

Вальд вытер рот тыльной стороной ладони. Смеяться он не умел уже лет восемь, но что-то в нём коротко дрогнуло.

— Ты много таких слов знаешь, — сказал он, — а ни одного не сказал вовремя.

— Я сказал. Ты не слушал.

Из тумана, шагах в десяти, кто-то сказал:

— Пусть поговорит. У нас ночь.

Летописец не обернулся. Рыцарь встал, медленно вытащил меч из ножен и держал его низко, у бедра, — так, как держат, когда не знаешь, во что верят.

— Сойдём с места, — сказал он.

— Сойдём, — ответил голос. — Или посиди. Нам всё равно, только доживите до утра.

Некто поднялся из-под стены. Был он в рваной кольчуге поверх серой рубахи, без щита, с топором в руке, и топор он держал не по-боевому, а лопастью вниз, как человек, который несёт им дрова.

— Освальд Дермур, — сказал он. — Дом, который больше не дом. И она.

— Аста, — сказала вторая тень из тумана. — И больше ничего.

— Аста без отчества, — поправил Дермур.

— Аста, у которой нет отчества, — сказала она, — потому что в нашей деревне не записывали, а мать сожгли.

Рыцарь опустил меч и убрал в ножны.

Туман подобрался к их ногам.

— Значит, так, — сказал Вальд Тарн. — Сядьте оба. У нас ночь, а ночь длинная. У вас есть чему меня научить, у меня — кому податься.

Дермур сел. Аста осталась стоять, потому что так было привычнее.

Летописец перевернул чистый лист, положил его на колено и обмакнул перо.

— С какого времени записывать? — спросил он.

— С того, которое тебе понадобится потом, — сказал рыцарь.

Перо скрипнуло по пергаменту. Оно всегда начинало не с того места, с которого все ожидают.

Он записал: «Три у костра. Ночь. Один говорит — не доживём до утра. Другой говорит — доживём. Третий молчит. Четвёртый пишет. Четверо. Один пойдёт искать деньги. Один пойдёт искать правду. И эти двое — первый, кто за восемь лет сказал мне, что я мимо цели».

Потом он поднял голову и посмотрел на рыцаря.

— Через три недели, — сказал он, — ты произнесёшь обет.

Рыцарь не ответил. Он смотрел в темноту, где от тумана остался только запах хвои и мокрого камня.

— Скажи, как он будет выглядеть, — попросил Эйдан.

— Как обет.

— Я запишу.

— Он будет выглядеть, — сказал рыцарь, — как человек, которому надо куда-то вернуться.

Четвёртый день после этого стоял светлый, ветреный, с запахом гари и мокрого пепла, и в этом селе — двадцать два двора, из которых одиннадцать стояли без крыш, — въехал на серой двуколке человек в дорожном плаще, прикрытом чужой попоной, с ящиком письменного прибора под мышкой, и с двумя солдатами в серых плащах за спиной.

На передке двуколки был волк с тремя зубами.

Альда Тумен, двадцати двух лет от роду, вымытая, с хлебом в фартуке, стояла у своей калитки и смотрела на этот ящик, и ей было хорошо, потому что она ещё не знала, что в нём.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОБЕТ

ГЛАВА 1. ДОЛГОВОЙ ПИСЕР

Долговой писец приехал в Тумен третьего дня после Петрова дня. Земля ещё не просохла, телега уже вязла.

Альда стояла у своей калитки и смотрела, как двуколка ползёт по раскисшей улице, и как из-под заднего колеба брызгает вода на плетень, который её отец ставил трижды. Плетень был последним, что стояло в её дворе из всего, что было во дворе до пожара.

Писац был невысокий, в добротном суконном кафтане, и нёс он этот кафтан так, будто стоял в нём напоказ. За ним шли двое в серых плащах, и на груди у каждого была волчья голова с тремя зубами, вышитая мелкой нитью, и от пыли нить посветлела.

— Сельцо Тумен, — объявил писац. — По воле лорда Одрика Гордельфа, комтура северного отряда, вотчина Волчья Гора.

Мальчишка Тимка, сидевший на заборе, сказал:

— Я знаю, что это долговое. Я слышал.

— Замолчи, — сказала Альда.

— Я говорю, что знаю.

— Тогда сиди и слушай.

Она не кричала. Она привыкла не кричать: в селе, где у неё были белые волосы, крик означал, что она права.

Писац развернул пергамент и держал его двумя пальцами на высоте груди — так, что видно было всем и неудобно было ни одному.

— И читаю вслух, дабы никто потом не сказал, что не слышал.

Прочитал.

Из-под навеса, где колол дрова Гринь Ольхов, поднялся старейший и подошёл вплотную, потому что бегать он разучился раньше, чем научился бояться. Ему было пятьдесят восемь.

— Это долговое? — спросил он тихо.

— Это долговое, — сказала Альда.

Гринь посмотрел на двуколку, потом на серые плащи, потом на её волосы и отвёл глаза, как отводят от жаркого.

— Второй раз, — сказал Гринь. — Первый был летом, когда продавали бочку.

— Это не про бочку.

— Я знаю, — сказал Гринь. — Вот и говорю. Не про бочку.

Писац кашлянул.

— Сумма взыскания, подлежащая взысканию с означенной, есть пятьсот флоринов, — читал он. — И складывается оная сице: долг шестьдесят; заимодавшее на развод и перенос, то есть расходы по переводу долга, сорок; неустойка за три года просрочки, двести сорок; законная тропа за год и одиннадцать месяцев, сто шестьдесят. Итого пятьсот.

Тимка на заборе перестал улыбаться.

— Почему пятьсот? — сказала Альда.

Писац не поднял головы.

— Что?

— Отец брал шестьдесят. Ты сказал — шестьдесят.

Писац поднял голову.

— Девица, — сказал он, — арифметику ведёт лавка, а не я. Я читаю.

— Нет, — сказала Альда. — Ты читаешь, и ты сложил. Ты только что сложил вслух, и я слышала: шестьдесят, сорок, двести сорок, сто шестьдесят. Я умею считать. Я досчитала, что отец брал шестьдесят и двадцать два отдал товаром. Осталось тридцать восемь.

Писац сложил пергамент и убрал его под кафтан.

— Ты разбираешься в долгу больше, чем твой отец, — сказал он. — Твой отец не разбирался. Он подписал, и всё.

— Отец не умел писать.

— Отец не умел писать, и это не мешало ему подписать, — сказал писац. — Подпись законна, потому что закон не требует уметь писать. Закон требует подпись.

Из-под навеса вышел дед Овдей, который был глух на одно ухо и потому всегда спрашивал, что сказали.

— Что сказали? — крикнул Овдей.

— Пятьсот! — крикнул Тимка.

— Сколько?

— Пятьсот флоринов!

Овдей посмотрел на Альду.

— Это что, много?

— Это за всю жизнь, — сказала Альда.

— За всю жизнь не бывает, — сказал Овдей. — Бывает за корову.

Писац ударил ладонью по столу, на который он поставил было пергамент, и попросил тишины, и тишина наступила такая, что стало слышно, как в колодце, который оставили на минуту, журчит вода.

Потом писац сказал:

— Долг перешёл к дочери, в силу родительского долга и в силу того, что иных наследников не имеется. Двор, навес, погреб и движимое перешли вместе с ним. И с обязательством отвечать за них непрерывно.

Он помолчал и добавил — тише, и от этого стало хуже.

— А ежели к осенней ярмарке от взыскания, причитающейся означенной суммы, не отбудет, то оная отдаётся в откупное служение сроком на семь лет, в любое место, куда её по определению суда отведут. И залог возвращается в вотчину лорда без возмещения.

— В любое место, — повторила Альда.

— Куда угодно, девица.

— В твой огород?

— Зачем же тебя ко мне, — сказал писац. — Я человек бережный.

Из-за забора послышалось:

— Матёна, иди, Матёна, послушай!

— Иду! — крикнула мельничиха Тоса. И не пошла.

Альда обернулась.

Тоса стояла у своей двери, держась за косяк, и на лице у неё было то выражение, которое Альда знала. Это была не злость. Это было очень быстрое решение о том, чем её дому лучше не заниматься.

— Тос, — сказала Альда.

Тоса посмотрела на неё поверх забора, посмотрела долго, потом сказала:

— Соль у меня есть. Марку соли.

— Мне соль не нужна.

— Я знаю, — сказала Тоса. — Я про то, что соль есть.

И ушла в дом.

Писац вынул из рукава лист и подошёл к двери, и прибил его двумя гвоздями — один на перекладину, другой пониже, — очень ровно, как вешают бельё.

— Это, чтобы никто не сказал, что не знал.

Альда смотрела на гвозди. Гвозди были медные, тупые, с шляпками крестом.

Потом писац кивнул серым плащам, и те пошли к хлеву.

— Лошадь, — сказал один из них.

— Лошади нет, — сказала Альда.

— Лошадь у старосты.

— Лошадь у старосты, — подтвердил Гринь.

Серый плащ миновал её хлев и пошёл к старостину. Он вошёл туда и вывел кобылу, серую, в яблоках, с такой спокойной сытой мордой, какая бывает у скота, которого всю жизнь кормили вовремя.

Писац подошёл к кобыле и посмотрел на неё.

— Это не та грамота, — сказал он.

Он вернулся к двуколке и вынул другой лист, и он читал его долго, и Альда стояла и слушала, и лошади в этом листе не было.

— Двор, — сказал писац. — Навес. Погреб. Движимое.

Он опустил лист.

— Год назад, — сказал он, — взыскана корова.

— Год назад у меня коровы не было, — сказала Альда. — Корову я купила третьего года, ей тогда было два года, и в грамоте её нет, и вы это знаете, потому что вы её писали.

Корова была не в грамоте. Корова была её.

Альда поставила себя между коровой и дверью.

— Стой, — сказала она.

Плащ посмотрел на неё сверху вниз, потому что был он на полголовы выше и на полголовы шире.

— У меня приказ.

— У тебя приказ на корову, которая не в залоге, — сказала Альда. — Потому что залог — двор, навес, погреб и движимое, и корову я купила третьего года, и в грамоте её нет.

Писац сказал:

— Именно.

— Значит, грамота неправда.

— Значит, грамота неправда, — повторил писац, и в голосе у него не было ни зла, ни веселья, и это было хуже обоих. — Ты обвиняешь лорда в неправде, девица, при двух его людях и при всём селе. Иди, я это запишу.

Альда стояла.

Дед Овдей, который ничего не слышал, но всё видел, шагнул вперёд, и стал между коровой и плащом, и ноги у него дрожали, но он встал.

— Мальчик, — сказал Овдей. — Корову не трогай.

— Иди, старик.

— Корову не трогай, — повторил Овдей и не двинулся.

Плащ ударил его открытой ладонью по щеке. Не сильно. Просто чтоб отошёл.

Овдей отлетел на забор и сел на землю, и из подбородка у него пошла тонкая струйка.

Альда ударила плаща в грудь обеими руками, и попала, и это было глупо, и она знала, что глупо, потому что он был вдвое тяжелее, но она ударила, потому что иначе стоять было невозможно.

Второй плащ оторвал её от первого за ворот и поставил на колени на грязь, и держал, и это держал за волосы.

Она закричала.

И в этот момент сзади послышался звук, который Альда потом вспоминала всегда одинаково: короткий, тяжёлый удар железа по железу, когда человек ставит сапог на стремя. Ни окрика, ни свиста.

Второй плащ разжал руку.

Он упал на спину, и из-под него пошла вода, потому что дождь шёл, просто Альда не замечала.

Над ним стоял человек лет тридцати четырёх в бурой безрукавке, с закатанными рукавами, и в руке у него был короткий меч, необнаженный, и держал он его рукоятью вниз, как держат ключ.

— Руки покажи, — сказал человек.

Плащ лежал и не двигался.

— Руки покажи, — повторил человек и ударил его пяткой в бедро. — Или я тебе их переставлю.

Плащ сел и показал руки. Ладони у него были белые, чистые, с гладкими ногтями. Он не был ни пахарем, ни стражником. Он был человеком, который управляет такими, как он.

— Запомни, — сказал человек. — Корову у неё не забирают. Лошадь её старосты. Ни хлеба, ни скотины, ни посуды. Слышал?

Плащ посмотрел на писаца.

Писац посмотрел на человека.

И тут Альда увидела то, чего не видела раньше: писац испугался.

Не человека. Он испугался его плаща.

— Сэр, — сказал писац, и слово «сэр» у него вышло машинально, как ставят штемпель, — я исполняю волю лорда по грамоте.

— Грамота на стене, — сказал человек. — Я её не рвал. Копия. Прочёл.

Писац посмотрел на стену.

— Вы, стало быть, грамотный?

— Немного.

Писац встал. Он стал ровнее, и голос у него стал суше.

— Сэр рыцарь, — сказал он. — Я при исполнении. Слово моё — не моё. Я читаю.

— Читай дальше.

— Слово моё не моё, — повторил писац. — И я предлагаю вам не мешать и уйти. Потому что если вы грамотный, то вы знаете, что грамота на стене написана одним почерком с грамотой, что в лавке Сольвы. А если вы знаете, что почерк один, то вы знаете, что в этой грамоте есть слова, которых на суде быть не должно.

Человек ничего не сказал.

Он смотрел на писаца, и Альда видела, как у него дрогнула челюсть, и как он её сжал.

— Уходите, — сказал писац. — И оставьте деву. Потому что если вы останетесь, то мне придётся доносить, что вы остались, и в доносе будет написано всё, что вы здесь сказали. А в доносе будет написано и то, что корову вы не тронули, и что старика вы не тронули. И старик, — он кивнул на Овдея, — скажет, кого ударили. И дева скажет, кого били за волосы.

Овдей сидел на земле и держался за забор.

Человек убрал меч в ножны.

— Меня зовут Вальд Тарн, — сказал он. — Я рыцарь без земли и без службы. И я ухожу. Но я говорю при свидетелях, и свидетели меня слышат: в этом селе никто не тронет корову. Если тронет — приезжай ко мне, и я приду, и я не приду разговаривать.

Он посмотрел на писаца.

ф

— Ты меня понял?

— Я понял, сэр.

— Запиши.

— Запишу, — сказал писац и не записал ничего.

Двуколка ушла по раскисшей грязи, и волчья голова на передке три раза качнулась направо, и стала меньше, и стала точкой, и пропала за гнилым стволом тополей.

Тимочка подошёл и показал ей обломок чурбака.

— Смотри, — сказал он. — Он ей на левый глаз!

— Ступай, — сказала Альда.

— Он ей на левый глаз! — сказал Тимочка и убежал.

Альда стояла у двери и слушала, как стучит сердце у мальчишки, который убежал.

Потом она подошла к Овдею и посмотрела на него.

— Дед, встань.

— Встану, — сказал Овдей. — Рука цела.

Он встал и отряхнулся и сказал:

— Это нехорошо, что ты ударила. Это нехорошо, что ты стояла.

— А что хорошо?

— Ничего хорошо, — сказал Овдей. — Но ты стояла.

Он пошёл к себе, а Альда осталась у двери и смотрела на медные гвозди.

Гринь подошёл, когда стемнело.

— Я подписал первый, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Не под личную. Под отцовскую. Когда нас в деревню отбирали, его заставили подписать, что мы все в долгу за отца. И он подписал.

— Зачем он подписал?

— Чтоб деревню не сожгли, — сказал Гринь. — А потом её сожгли, и позже, но он подписал. И я подписал, и Овдей не подписывал, и за то, что Овдей не подписал, его три раза клали на пол. И я подписал за троих.

Он стоял и не смотрел на неё.

— Я не знал, что будет так, — сказал Гринь.

— Я знаю, — сказала Альда. — Это я знаю.

Она вошла в дом и села за стол и положила перед собой три листка: копию приговора, лист с шестью вещами, которые принадлежат ей по праву, и тетрадь матери.

Потом загасила лампу, потому что было видно, и всё держала в темноте.

У неё было девять флоринов и четыре марки.

Долг был пятьсот.

Она не умела считать так, как писац, и не умела читать так, как рыцарь, но она умела считать так, как учил отец: вслух, шаг за шагом, чтобы не обманывать себя.

— Девять, — сказала она в темноте. — Четыре марки. Это девять и двадцать сотых флорина. Пятьсот — это пятьдесят пять раз по девять. Нет. Это пятьдесят шесть раз. Пятьдесят шесть лет.

Она посчитала ещё раз.

— Пятьдесят пять. Сорок девять лет от сегодняшнего дня.

Она закрыла тетрадь и положила руки на стол и сидела так до ночи.

---

В корчме в Сером Броде было светло и шумно, потому что была среда, а по средам торговали, и Матрёна Ольха кормила всех похлёбкой за две марки и не задавала вопросов, потому что вопросы стоили дороже похлёбки.

Альда вошла сбоку, мимо двери, и встала у стены, и её никто не сразу увидел.

У стены стоял человек в бурой безрукавке и пил, и он пил медленно, и за ним сидели двое: сухой старик в скамье, который подписывал всё, что делал, и хромой конюший в новой шубе, который всем рассказывал разное.

— Слыхали? — говорил конюший. — В Тумене приходный писец был. Долговой.

— Слышал, — сказал человек в бурой безрукавке.

— Пятьсот выписал. Слыхали?

— Слышал.

— И девка та, с белыми волосами, за волосы её держали. Овдея в кровь побили. Я говорю — Тоса соль не вынесла, все видели. Тоса соль вынесла и потом три дня не разговаривала, а потом вынесла ещё.

— Зачем соль?

— Как зачем, — сказал конюший. — Чтобы не считать, что она там была.

Человек в бурой безрукавке поставил кружку.

— А ты, Ярн, — сказал он, — говорил про волков на горизонте?

— Про каких волков?

— Про тех, что за гнилым стволом стояли.

Ярн Брауль перестал жевать.

— Я не говорил, — сказал он.

— Ты сказал, — ответил человек. — Ты сказал: «Ну, девка, к тебе едут». И потом сказал: «Из Сольвы». И потом посмотрел в окно и сказал: «Он тут землю покупал. Ему нужен лес». Я сидел напротив.

Ярн посмотрел на него и проглотил.

— Ты кто такой? — спросил он.

— Вальд Тарн, — сказал человек. — Рыцарь без земли и без службы. Я третий день в Сером Броде. Ковыряю ворота у кузнеца.

— Ковыряешь ворота.

— Ковыряю ворота. У меня двадцать флоринов и обет.

Ярн посмотрел на него очень долго.

— Двадцать, — сказал он. — У тебя двадцать флоринов и обет на пятьсот.

— Да.

— И ты ковыряешь ворота.

— Да.

Ярн Брауль медленно поднял кружку и допил.

— Ну, — сказал он. — Ну, рыцарь.

Альда стояла у стены и слушала.

И тут старик в скамье — Ольгерн Торн, кузнец, пятьдесят пять лет — сказал:

— Ярн. Замолчи.

— Я молчу.

— Ты не молчишь, ты разговариваешь, — сказал Ольгерн. — Это разные вещи. Молчать — это когда молчишь.

Он встал, и он был небольшой, и согнутый, и в рубашке с чужого плеча.

— Ты, — сказал он Альде. — Ты стоишь тут с тех пор, как вошла. Чего стоишь?

— Слушаю, — сказала Альда.

— Слушай в другом месте, — сказал Ольгерн. — Здесь борщ и похлёбка.

— Я не за едой, — сказала Альда.

Ольгерн посмотрел на неё и на её волосы, и Альда увидела, как он отвёл глаза, и как тут же вернул, и как это стоило ему усилия.

— Я, — сказал Ольгерн. — Не умею смотреть на волосы. Не умею уже. Ты это знаешь.

— Знаю.

— Тогда сядь и ешь, — сказал Ольгерн. — А потом скажешь, чего хочешь, и я отвечу, и если не отвечу — уйдёшь, и я не пойду за тобой.

Альда села.

Она ела похлёбку, и она считала ложки, потому что так проще, чем считать флорины.

Матрёна Ольха подошла и налила ещё, и не сказала ни слова, и поставила хлеб.

Потом Вальд Тарн подошёл к её столу и сел напротив и положил локоть на стол.

— Сколько у тебя? — спросил он.

— Девять флоринов и четыре марки.

— А долг.

— Пятьсот.

— А долг, который брат твоего отца брал.

— Тридцать восемь.

— Значит, ты уже умеешь считать, — сказал Вальд. — Ты сама вычла тридцать восемь. Писец сложил вслух шестьдесят, сорок, двести сорок и сто шестьдесят. Ты из этого вычла. Значит, ты слушала не сложение. Ты слушала, откуда они берутся.

Альда подняла голову.

— Что?

— Покажи грамоту.

Альда достала из-за пазуха сложенный лист, развернула и положила на стол между кружками.

Вальд Тарн читал медленно, и водя пальцем по каждой строке, и лицо у него всё время было спокойное.

— Перевод от лорда Одрика Гордельфа, — читал он. — Взят у Мейнхарда Целли. Сума шестьдесят. Заимодавшее на развод и перенос, сорок. Неустойка за три года, двести сорок. Законная тропа за год и одиннадцать месяцев, сто шестьдесят.

Он остановился.

— Год и одиннадцать месяцев, — сказал он.

— Что?

— Это написано — «год и одиннадцать месяцев». Год — это двенадцать месяцев. Одиннадцать сверху не бывает. У крестьянина, может, и не бывает, у него месяцы свои. У них — те, что у тебя. Они написали «год и одиннадцать месяцев», а год и одиннадцать месяцев — это два года без месяца. Значит, они считали не месяцы. Значит, они не считали. Они писали.

Он посмотрел на Альду.

— Ещё есть «законная тропа». Сто шестьдесят флоринов. Тропа — это когда долг тянут через суд, от суда к суду, когда человек с долгом идёт вместе с долгом. За тропу берут с виновного. Тебя судили?

Альда подняла голову.

— Нет.

— Кто-нибудь в суде был?

— Никто не приезжал.

— Значит, тропу посчитали здесь, — сказал Вальд. — Где суда нет.

Он сложил лист и положил обратно.

— Это ещё не доказывает ничего, — сказал он. — Это только значит, что бумагу писали не считая. Но бумагу писали не считая, потому что спешили, а спешили, потому что считали некогда. А некогда — потому что надо было взыскать пятьсот до осени, а до осени у них оставалось два месяца.

— Зачем им спешить? — спросил Альда.

Вальд не ответил.

Он смотрел на лист.

— Затем, — сказал он наконец, — что через два месяца винодельни у тебя не будет. Залог вернётся в вотчину без возмещения. И тогда за тобой станут стоять триста семьдесят девять флоринов из пятисот. А из них сорок восемь — твой долг, а остальные — ничей. Ничей долг взыскивается легче.

Ольгерн, который слушал, сказал:

— Вальд.

— Что?

— Ты сказал «ничей долг», — сказал Ольгерн. — Это не такое слово.

— Какое?

— Не такое, — сказал Ольгерн. — Я не знаю, какое. Но ты сказал, и теперь все думают, что есть слова для таких вещей. А таких слов нет. Есть слова про то, что взяли. А про то, что отняли, — выдумывают, и тогда как будто отняли не всё.

Вальд посмотрел на него.

— Ты прав, — сказал он. — Скажи иначе.

— Долг, который приписан, — сказал Ольгерн. — Говорят: долг, который приписан.

Вальд кивнул.

Альда сидела и смотрела на них и не понимала ничего.

— Стой, — сказала она. — Вы говорите так, будто я уже всё знаю.

— Ты знаешь, что в грамоте написано «год и одиннаднять месяцев», — сказал Вальд.

— Я не знаю, что это значит.

— Это значит, что они не считали, — сказал Вальд. — А если они не считали, то они писали то, что хотели написать. А если они писали то, что хотели, то через два месяца придёт клятва, что пятьсот — это по грамоте.

Он помолчал.

— И вот тут, дева, я тебе скажу, и ты не обрадуешься.

— Говори.

— Я не знаю, можно ли по этой бумаге выиграть, — сказал Вальд Тарн. — Я знаю, что в ней дыра. Но дыра в бумаге — это ещё не приговор. Приговор — это когда бумагу читают при пяти рыцарях, и пять рыцарей говорят: да, дыра есть. А до тех пор дыра — это моя дыра, и в твоей грамоте её нет.

— А ты говорил, что дашь слово.

— Слово я дам, — сказал Вальд. — Слово — это не победа. Слово — это обязательство. Я дам слово, и я его не нарушу, но я не знаю, выполнимо ли оно.

— Зачем тогда давать?

— Потому что незнание, — сказал Ольгерн вместо него. — Потому что ты сидишь и ждёшь, пока за тобой придут. И придут. И ты не знаешь, когда. А если кто-то сказал слово, то ты ждёшь не одна.

Альда посмотрела на него.

— Ты сказал слово, — сказала она. — Ты? Кузнец?

Ольгерн посмотрел на свои руки.

— В кузне, — сказал он. — В своей кузне, в двадцати шагах от горна, я дал слово человеку, что делаю, пока он не сдержит. А он сдержал. Он три дня клепал мне цепь и не сказал ни слова, а клепал. А теперь он сидит и говорит, что даст слово тебе.

Он встал.

— Я не умею давать слова, — сказал Ольгерн. — Умею делать. Завтра приходи, будешь подавать.

— Я не поднощик.

— Я поднощиков не беру, — сказал Ольгерн. — Ты будешь у меня в подмётках. Дешевле, чем поднос.

Он ушёл к горну, который был в углу корчмы, потому что Ольгерн Торн не мог спать при своём горне, и жил при нём, и двадцать лет не спал нигде больше.

Ярн Брауль поднялся и вышел.

Альда сидела с пустой кружкой.

— Он дал слово, — сказала она. — Он только что сказал.

— Да, — сказал Вальд Тарн.

— Значит, он приедет.

— Значит, приедет, — сказал Вальд.

— И что он будет делать?

— Он будет ковать, — сказал Вальд Тарн. — Он уже куёт.

Он встал и положил на стол четыре марки.

— Здесь хлеб и щи, — сказал он. — Ты считала девять и четыре. Стало девять. Ешь спокойно.

Альда смотрела на четыре марки.

— У тебя двадцать флоринов, — сказала она. — И обет на пятьсот. И ты отдаёшь четыре марки за похлёбку с коровой.

— Я отдал за щи и хлеб, — сказал он. — За похлёбку с коровой никто не платит. За неё расплачиваются весной.

Он вышел.

И тогда она встала и пошла за ним, и вышла за ним на улицу, и он стоял у коновязи, и садился на коня, которого не было, потому что коня у него действительно не было.

— Сэр, — сказала Альда.

Он обернулся.

— Я не знаю, зачем вы сидели, — сказала Альда. — Я не знаю, почему вы сказали моё имя при писаце. Я не знаю, почему вы дали слово в корчме. И я не знаю, кто вы такой. Но вы сказали слово, и я не могу это взять обратно, и я не могу сказать «не надо», потому что вы сказали это не мне.

Он стоял и молчал.

— Вот что я хочу сказать, — сказала Альда. — Я не пойду с вами. Я не поеду в Хален. Я не буду стоять в палате и смотреть, как пять рыцарей говорят про дыру в бумаге. Мне это не нужно. Мне нужно два месяца.

— Два месяца, — повторил Вальд.

— Два месяца, — сказала Альда. — Через два месяца лорд заберёт виноградню, и я стану свободна от залога, и останется триста семьдесят девять флоринов ничьего долга, который вы сами сказали — взыскивается легче. И вот что я сделаю: я пойду в Вильну, и я найду нотариуса, и я узнаю, кому я должна и за что. И если я должна тридцать восемь — я отдам тридцать восемь, за три года, сама, своими руками. И я не стану ждать, пока за меня приедет рыцарь, потому что от рыцаря я не знаю, что останется.

Ольгерн крикнул из корчмы:

— Слово дано!

Альда не обернулась.

Она смотрела на Вальда Тарна, и ветер с реки бил ей в лицо, и она не убирала волосы, потому что в Сером Броде было уже решено, что прятать бессмысленно.

— Вот что я дам тебе, — сказал Вальд Тарн. — Обет. Слово, что до осенней ярмарки я достану тебе пятьсот флоринов любым способом, который ты переживёшь. И второе: я пойду в Хален и положу обет против лорда Гордельфа, и разберу эту грамоту при панели. И третье.

Он остановился.

— И третье я даю вслух, при свидетелях, и это не отменяется никем, и ты запомни, потому что я, может быть, нарушу, и если нарушу — ты должна знать заранее, от кого.

Он подошёл ближе и понизил голос, но не настолько, чтобы Матрёна Ольха у коновязи не услышала.

— Я не подниму оружия на того, кто не может мне его поднять. Я нарушу это один раз, и только если увижу, что безоружный сейчас же убьёт того, кого я обязан защищать. И если я нарушу — ты мсти мне сама, а не идёшь к нему.