Читать книгу: «Зорох»

КНИГА ПЕРВАЯ

ПРО ГЕРОЕВ И ТРУСОВ

Победив, много узнаешь о себе и о тех, кто рядом.

Проиграв, узнаешь правду.

Глава 1

Корабль давал сильную осадку, трюмы были полны холодной морской воды. «Хозяин ветра» то и дело загребал носом, волны обрушивались на палубу, и тогда борта судна почти полностью скрывались в бурлящей пенной пучине.

Облупившаяся покрытая чешуей голова богини Сатхи погружалась в бушующее море и снова устремлялась к небу. Моряки знали, сейчас Сатха вспоминает их грехи и заслуги, и если первое перевесит второе, эта ночь для них будет последней.

«Среди нас есть большие грешники, но свои грехи мы знаем, – думал помощник капитана Амади Туил, толстый, средних лет мужчина, с обветренным лицом и красными слезящимися глазами. – Что бы мы там ни сделали, но Сатха тридцать лет терпела наши проступки. А вот то, что сделал Хавий она уже не простит. Все это большая ошибка. Мы все умрем из-за его жадности. А ведь я говорил ему. Я говорил тебе, слышишь? – обращался он мысленно к капитану. – Нельзя брать на борт проклятых! Нельзя! Сколько раз повторял – два?!. Четыре?!. Старый сумасшедший – по твоей вине дети Тритона утопят нас!» – И будто в подтверждение этих мыслей рядом с кораблем ударила молния. Волосы на голове и руках Амади встали дыбом, глаза наполнились ужасом. Как и все моряки он был суеверен. Есть правило: близится шторм – забудь о смерти, покажи морским братьям свою смелость, верь в удачу, и тогда беда пройдет стороной. Но он давно уже ждал от жизни только плохого, и чем дальше, тем хуже получалось это скрывать. Когда-то в юности, казалось, страха нет вовсе. Был задор, восторг и вера в бессмертие. Но шли годы, юность растворялась в морской соленой воде вместе с ее надеждами и безрассудным бесстрашием. Падали с мачт моряки – калечились и разбивались на смерть, тонули в океане, умирали от истощения и болезней. Он многих пережил, но с годами, с опытом – чем больше знал, чем больше умел, тем меньше верил в собственные силы, тем сильнее боялся.

– Амади! – окликнул его Хавий Рог – старый, худой, но все еще крепкий капитан торговой аялы Хозяин ветра. Сегодня он был зол и необычно нервозен. Все его распоряжения выполнялись с большой неохотой или не выполнялись вовсе. Всему виной «проклятые», которых он взял на борт без ведома команды, и которые, по мнению корабельного духовника несут судну погибель. Назревал бунт, и сейчас капитану необходимо было проявить жесткость. Зачинщиков было трое. Хавий знал – Амади в этой троице слабое звено. Помощнику в отличии от других было, что терять. Если хорошенько надавить на Амади, то он сдастся. А как только подчинится он, подчинятся и остальные – вернется порядок.

– Спустись в трюм, посмотри, как они? – крикнул Хавий Рог. – Ты слышал мой приказ, Амади?! – требовательно спросил он, подозревая, что тот в очередной раз скажется глухим. – Амади?!

– Что может случиться с проклятыми? Они итак прокляты, – недовольно отозвался помощник. – Это мы пойдем ко дну, а они сквозь щели пролезут и выплывут, как водяные змеи. – Амади помолчал, и чуть сбавив тон, просительно продолжил: – Не надо ходить к ним капитан. Когда к ним пошел Элин, то сломал ногу. Вельт приносил им воду третьего дня, а потом свалился за борт и камнем ко дну. Сколько раз пьяный падал и ничего. А в тот день ни капли – сухой, как старый тюлений ремень на поясе висельника. Плюхнулся и не выплыл. Как такое может быть? Это все они. Каждый раз спускаюсь и чувствую, как душу высасывают! Большое несчастье ждет всех нас. Все морские боги бабы, все неверные, как жены моряков. Из-за «проклятых» Сатха отреклась от нас! Бросить их за борт и дело с концом.

– Кто вам сказал, что они проклятые?! – крикнул Хавий, глядя по сторонам. – Узнаю, кто распускает подобные небылицы, и прямо отсюда отправлю домой своими ногами, – пригрозил он, отлично зная, кто стоит за всеми слухами. Амади, отправляйся в трюм, не испытывай мое терпение. Когда ты последний раз их кормил?

– Они не хотят. У них морская болезнь.

– Они должны есть. Иди и спроси, чего они хотят.

Амади отрицательно помотал головой.

– Слушайте все! – объявил капитан. – Братья! Мы избороздили Бескрайнее море вдоль и поперек. Мы многое повидали и не раз смотрели в глаза смерти! Мы брались за дела, о которых другие и помыслить не могли! У нас есть репутация. У нас есть имя. За этих пассажиров… За этот груз нам хорошо заплатили. Мы взяли за него двойную цену. Каждый из вас получит по пятьдесят цейллонов – это хорошие деньги. Что останется от нашего имени, если мы не выполним своей работы. – Он помолчал. За бортом ревели волны, судно кренилось с одного бока на другой. Моряки вцепились в канаты, с трудом удерживались на палубе. Все они смотрели на капитана. Лица их были измождены и недовольны. – Мы не можем избавиться от груза, – продолжал капитан. – Мы должны сохранить его. Мы должны выполнить свою часть сделки. Это первое, и это главное. Главное, потому что речь о нашей чести. Теперь второе. Второе не такое важное, но тоже имеет значение. На кону наши жизни. Если мы не доставим груз. – Он сделал паузу. – Если мы не доставим груз , то нас очень жестоко накажут. Не только меня, поверьте на слово. Каждого найдут, где бы ни спрятался. Найдут и спустят с живых шкуру. Мы делаем работу для очень!.. Очень влиятельных вардов. Если хоть один волос упадет с кого-то из этих… из этих… – капитан показал пальцем вниз. – Поэтому! – теперь он поднял палец, и, заострив внимание, посмотрел на Амади. – Поэтому мы не станем больше спорить по пустякам, и не станем расстраивать нашего капитана. Который, поверьте, каждого из вас ценит и считает достойным, верным долгу, членом морского братства. Мы честно сделаем свою работу. Мы доставим наших пассажиров целыми и невредимыми. И мы будем приносить им еду. И мы будем приносить им воду. И если понадобится будем кормить и поить их с ложки. Мой старый друг, – вновь обратился он к Амади. – Я не хочу тебя просить в третий раз. Ты ведь знаешь, что бывает, когда я прошу об одном и том же трижды…

В прошлый раз воды в трюме было по колена, теперь она доставала ему до пояса. Было затхло и темно, пищали крысы, карабкаясь по стенам, или пытаясь удержаться, на болтающихся в воде пустых бочках. Нескольких из этих неугомонных тварей Амади поджарил факелом, но скоро пожалел об этом. Крыса упала в воду и поплыла прямо на обидчика. В панике Амади ударил ее факелом и огонь мгновенно погас. Проклиная всех богов, он успел сорвать лоскут намокшей ткани, факел начал тлеть, и долго не желал разгораться. Пришлось пробираться на ощупь.

Амади не рассчитал расстояние, и нечаянно дотронулся до решетки. Делать этого ему не хотелось. Стоило коснуться ржавых холодных прутьев, как по его пальцам скользнули чьи-то чужие – тонкие, с длинными острыми ногтями.

– Не трогайте меня! – вскрикнул он, и отдернулся. – Я ведь говорил, что нельзя! Ведь говорил! – Он сделал два шага назад, и, вцепившись в балку над головой, стал пристально вглядываться в темноту. Воспаленные глаза щипали и слезились. Глаза болели со дня отплытия. Недуг поразил уже треть команды, и ни у кого не было сомнений: заразу принесли проклятые, и излечиться можно, только избавившись от них.

Одна за другой стали сверкать молнии, их отблески проникали в открытый люк, освещая странные, похожие на детские силуэты по ту сторону решетки. Двое совсем рядом, а вон еще двое и еще… Всего шестеро. Амади посветил факелом. На первый взгляд казалось бы простые дети. Но Амади знал – все это только маски. Вся их безобидность, беспомощность обманчива. Проклятые могут принять любой облик. Многие видели. Рассказывали ужасное. Амади тоже рассказывал, и уже сам верил, что ему это не приснилось.

– Один, два… – посчитал он вслух. – И вон те еще… Все живы?.. Живы, – ответил сам себе. – Стойте где стоите! – прошептал Амади, когда не четкие фигуры начали двигаться. – Капитан волнуется за вас. Прислал меня узнать, все ли у вас хорошо.

– У нас не хорошо, – отозвался кто-то.

– Ну и ладно.

– Стой! – услышал он девичий окрик, когда собирался уходить.

– Я не хочу с вами разговаривать, – предупредил он. – Не хочу с вами спорить. Я не позволю вам больше высасывать мою душу. Капитан хотел, чтобы я спустился к вам. Я спустился. А теперь я иду обратно…

– Зачем ты затащил нас сюда? – раздался в темноте осуждающий мальчишеский голос. Знаешь, что мы сделаем с тобой за это?

– Вы сами во все виноваты, – ответил Амади шепотом. – Сидели бы спокойно, так нет, решили позлить бога. Из-за вас мы попали в шторм. Я помню какой ветер поднялся, как только вы появились на палубе. И в страшном сне не приснится. Не было б меня там – не поверил бы. Тот который знает гневается, когда видит вас. Сидите тихо. И не кричите, и не шепчитесь тут. Так всем спокойней. И вам так спокойней будет.

– Вода прибывает, – раздался в ответ сердитый девичий голос – резкий, как порыв ветра, острый как ребро битого стекла. – Скоро мы утонем. А потом и вы. Мурены растащат вас по норам и обглодают лица. Выпусти нас, и мы прекратим шторм.

– Прекратишь? – нет, – потряс головой Амади. – Ты можешь только его начать. Болезнями болезни не лечат. Вас надо держать подальше от света. Теперь-то мы знаем…

– Выпустите нас, – жалобно пропищал тонкий девичий голосок. Этот голос не был похож на прежний. Этот был мягкий и нежный; казалось, от него идут светлые теплые лучи. Он прозвучал так трогательно, что даже грубое сердце моряка сжалось от жалости. Но скоро он справился с сомнением, и, усмехнувшись, пригрозил пальцем.

– Я знаю! Знаю, что вы задумали…

– Мы ничего не задумали, – настаивал все тот же тонкий голос. – Мы не делали шторм. Зачем нам шторм? Я вот очень плохо плаваю…

– Сейчас же открой замок и засовы! – снова потребовал мальчик. – Я мог мы бы разорвать их одним только взглядом, но хочу чтобы это сделал ты. Мы думали убить вас всех, но одному из вас я все же решил оставить жизнь. Это будет твоя жизнь, если докажешь, что достоин ее.

– Ты мог бы… мог бы, – покачал головой Амади, – но ты не вырвешься. Наш духовник укрепил сталь божьим словом.

– Если меня не освободишь ты, это сделают другие, – не отставал мальчишка. – Ты так торопишься на тот свет? Ты не представляешь себе, как я буду мучить тех, кого сегодня заберу с собой в иной мир.

Амади будто задумался, но, набравшись решительности, выдохнул:

– Я пошел. Капитан просил – я сделал. А теперь я пошел.

– Мы утонем, – взмолилась девочка.

– А вы дышите жабрами, – предложил Амади, медленно пятясь. – Разве вы не можете дышать под водой, как рыбы?

– Когда-нибудь, я заставлю тебя дышать жабрами, – пригрозил раздосадованный мальчишка. – Здесь сыро и холодно. Возьми наверх хотя бы девчонок. У них жар, у Мии от соленой воды разбухли ноги. Если боишься, что их увидит Тот который знает , накрой их чем-нибудь. Подумай, я все еще могу пощадить тебя.

– Он не выпустит нас, – ответила ему девочка с сердитым голосом. – Можешь не стараться. Свои же накажут его за это. Толстый глупый трусливый пьяница. Когда я выберусь отсюда, расскажу всем, как ты убил из-за наследства отца, а потом и родную сестру. А-аа… смотрите на него, теперь ему по-настоящему страшно. Думаешь, я не знаю? Ты полгода ходил по грязным аккарейским притонам и искал наемных убийц, чтобы они сделали для тебя эту черную работу. Душегубы просили по тридцать цейлонов за жертву, а ты готов был заплатить только десять. Весь город смеялся над твоей жадностью. Даже нищие попрошайки плевали тебе в след. И в конце концов ты решил, что тратиться не стоит: решил, что и сам со всем справишься. Помнишь ту ночь?..

– Высасывают! – прошептал Амади, хватаясь за голову. – Высасывают мою душу. А ведь я сразу сказал… Сразу сказал, что мне сюда нельзя…

– Я прощаю тебе убийство отца, – повелительно сказал мальчишка. – Я забуду про то, как ты поступил со своей сестрой. Но ведь ты знаешь, чем должен отплатить.

– Я не могу, – произнес Амади, всхлипывая.

– Посмотри на меня, – приказал мальчишка.

Нерешительно, борясь с самим собой, Амади приподнял тлеющий факел. Мальчишка смотрел на него исподлобья. Сейчас Амади казалось, что в жизни он еще не видел лица страшнее. Глаза проклятого искрились в темноте, и вспыхивали при каждом отблеске молний.

– Я вижу будущее, ты ведь уже убедился в этом, – сказал он. – В преисподней ты навечно будешь болтаться в петле. Тело твое распухнет, язык станет синим и вывалится изо рта. Руки начнут гнить, отваливаться, и расти заново. Красные гусеницы объедят твои уши. Мухи облепят и высосут твои глаза. А потом в глазницах поселятся два жирных паука. Спаси свою душу Амади. Еще можно спасти. Выпускай нас сейчас же, слышишь?! Даже хуже будет, если не выпустишь. И сестру! И отца твоего! – все тебе припомнят!

От последних слов Амади передернуло.

– Высасывают, – вновь простонал он, хватая себя за волосы на голове. – Душу мою… Душу высасывают….

– Стой! Стой! – закричала девочка, но было уже поздно. Оглядываясь, всхлипывая и причитая, он мчался к выходу – испуганный, большой, похожий на моржа, спасающегося от акул на мелководье. – Не уходи! – слышал он позади себя, и только прибавлял скорости. – Ты должен нас выпустить! Ты все не так понял! Мы поможем тебе спастись. Мы друзья тебе! Только не уходи!.. Про сестру мы не хотели… Твои секреты останутся с тобой, только выпусти!..

Амади вылетел на палубу, и высокая волна тут же сбила его с ног и швырнула к борту. Он был уверен, что смерть настигнет его немедленно. Даже подумал, что уже умер, но боль в левой руке отрезвила сознание. Видимо душа, вылетая из тела, сумела ухватиться именно за эту руку, и, судя по боли, именно по ней вернулась обратно. «Зачем? – подумал Амади устало. – Все равно ведь утонем. Где она земля? Нет земли. Хавий Рог! Ты и все твои потомки – горите в преисподней вечно!.. Я говорил. Сколько раз я предупреждал тебя словом и взглядом: нельзя брать на борт проклятых!..»

Амади поднял полные мольбы глаза к небу, и только сейчас заметил, что с тех пор, как обреченно спустился в трюм, как в само чрево Тритона, во внешнем мире многое изменилось. Странный свет пронизывал все вокруг, вырывая из темноты согбенные фигуры моряков, серые мокрые паруса и блестящие мачты. Показалось будто солнце – рыжее, сонное, какое оно бывает в вечернем тумане, вынырнуло откуда-то из глубины моря, и теперь бледным мерцающем заревом освещает корабль и небо над ним.

Но это было не солнце. Когда Амади приподнял голову над бортом, то увидел тянущуюся слева пылающую береговую линию – вспыхивающую тысячами факелов, и будто шипящую при этом. Поразился огромным, божественным, светящимся изнутри домам, сверкающим стенам, играющим дивным светом сторожевым башням.

– Сатха, – прошептал Амади. – Мать всех морей простила нас. Спасены! Спасены! – В благодарном порыве, он упал на колени и принялся целовать гнилые палубные доски, скользя по ним руками и сербая соленую пенную воду. – Новый город! Мы добрались до Нового города! – повторял он снова и снова, чтобы услышать себя и убедиться, что это не сон. Страх, который владел им так долго, сменился радостью, но как все ценное и долгожданное в жизни, она была не долгой спутницей. Страх и отчаяние вернулись к Амади, как только он вновь взглянул на Землю. Шхуна не шла к спасительному порту, она двигалась параллельно берегу, все больше и больше забирая обратно в море, в бездонную клокочущую пасть самого Тритона.

Оглянувшись, Амади увидел мрачные, играющие черными тенями лица моряков, их зловещие взгляды и плотно сжатые челюсти. Похоже, последнее решение капитана не встретило понимания среди морских братьев. И тем не менее на открытое противостояние, на бунт до сих пор никто не решился. Самого Хавия Рога, казалось, в последнюю очередь волнует, кем эти трусы себя возомнили, и чего они хотят. Он должен был демонстрировать силу, и пока что эта демонстрация у него получалась. Стоя на капитанском мостике, самоуверенный, непреклонный он смотрел в непроглядную тьму Бескрайнего моря, и давал тихие команды рулевому.

– Капитан! Хавий Рог! Что здесь творится?! – с неожиданной для себя смелостью, крикнул Амади. – Вон же город! – махнул он рукой. – Почему мы не плывем к городу?! Порт в другой стороне – капитан! Брат наш, ты ошибся!

Капитан медленно повернулся и нашел Амади взглядом.

– Ты что ослеп? – мрачно произнес он. – Город горит. Мы не можем причалить. Тарийцы уже здесь.

– Тарийцы? – не понял Амади, оглянулся на моряков и, почувствовав поддержку, нашел силы продолжать: – Но и что? Что с того что здесь тарийцы?! Да пусть хоть сам рыжий Тритон – выбора нет?! Мы тонем, капитан. Там берег, там жизнь! Нельзя снова идти в море! Сколько раз еще Сатха взглянет на небо, прежде чем ее накроет последней волной. Не уж то проклятые и в самом деле так задурманили тебе голову?!

– Правильно Амади! – поддержали морские братья, собираясь за его спиной. – Надо править к причалам. Что нам сделают тарийцы? Отдадим, все что есть в трюмах, и отпустят. Все ж лучше, чем кормить крабов на дне!

– Правильно!

– Правильно, говорит Амади! – поддерживали его со всех сторон.

– Правь и дальше вдоль берега, – приказал капитан рулевому. Какое-то время он еще смотрел в темноту моря, но команда не расходилась, и тогда, будто удивляясь чему-то, он повернулся к людям, разглядывая каждого с молчаливым осуждением.

– Ты не можешь так поступить с нами! – снова подал голос Амади! – Это наши жизни! Кто ты, чтобы забрать их – бог?! Ты один хочешь плыть дальше! Это наш шанс подойти к берегу – другого не будет. Не решай за всех. Это не по нашим законам.

– Тарийцы сразу прикончат нас, – ответил капитан. – И плевали они на все наши законы.

– Это не правда!

– Это не правда! – загалдели все и сразу. – Мы откупимся!

– Мы откупимся, и нас отпустят!

– Чем же вы откупитесь? – спросил Хавий.

– Мы отдадим им проклятых!

– Мы отдадим им проклятых! – подержали остальные.

– Именно так мы и поступим, – сказал Амади. – Мы отдадим детей Тритона тарийцам. Расскажем, кому мы их везем и отдадим. И за это нас пощадят. Для тарийцев это будет настоящий подарок. Если проклятые так нужны их врагам, значит и им пригодятся.

– Вы овцы! – прорычал Хавий Рог. – Безмозглые, бессмысленно блеющие овцы! Вы блеете в ответ на волчий вой. И скоро наблеете себе беду! Мы обойдем Новый город, и причалим дальше. И других шансов спастись у нас нет. С кем договариваться? Тарийцы – кучка нищих разбойников. Кого и когда они щадили? После их набегов остается лишь пепел и того никто не видел, потому что его разносит ветром. Они не щадят ни детей ни стариков, оставляют лишь женщин. Что они сделают с командой глупых трусливых моряков. Все инородцы для них враги. На что вы надеетесь? На то, что напялите юбки, и вас по ошибке возьмут в наложницы?

– Там, у нас хотя бы есть шанс! – возразил Амади. – Трюмы полны! Вода прибывает с каждой секундой, и мы ничего не можем с этим поделать. Мы тонем, капитан!

– Верьте мне! – значительно произнес капитан. – Я знаю, что я делаю.

Но увы, в тоне капитана больше не было прежней уверенности. Голос потерял свою магию и силу.

– Старик обезумел! – крикнул из тени кто-то слева от Амади.

– Хватайте его! – крикнули справа.

В считанные секунды черные тени вскарабкались на капитанский мостик и навалились гурьбой на капитана, на того самого Хавия-бога, Хавия-демона, на которого вчера еще боялись смотреть косо, даже стоя за спиной. Вцепились в руки и ноги, не давая вырваться. Хавий пытался вытащить из ножен клинок, но ничего не вышло.

Амади и хотел и боялся, что его позовут. Поэтому, когда услышал свое имя, и когда поднимался по ступеням, и когда стоял перед униженным, склоненным перед ним капитаном, все еще не знал, как поступит.

– Бери его клинок, Амади, – подбадривали братья. – Теперь ты наш капитан.

– Не тяни время! – торопили они, видя его нерешительность. – Бери власть, пока еще есть что брать.

Амади потянул за рукоять, но через мгновенье сунул его обратно.

– Нет, – выдохнул он, потупив взгляд. – Отпустите его. Отпустите! – приказал громче, и сам расцепил чьи-то пальцы. – Первый бунт самый трудный. А потом их нельзя остановить. Все это уже было. Я слишком стар для всего этого.

И Амади не лукавил. Трусость, которую сам он считал врожденной осторожностью, не раз спасала ему жизнь. В горячей юности он пережил не мало бунтов, но случай всегда отводил его в сторону и оттеснял на вторые роли. И он никогда об этом не жалел. Судьбам смельчаков, посягнувшим на власть не позавидуешь. Тот, кто ломает старые правила, придумывает новые, но эти новые никогда не приживутся. И те, кто возвеличили тебя этим вечером, очень может быть низвергнут тебя уже следующим утром.

Решение Амади было странным, но это было его решением, и так как другого кандидата на горячее место пока не предвиделось, морские братья ослабили хватку. Хавий, наконец, смог высвободиться. Он вновь попробовал выхватить клинок, но Амади снова положил руку на рукоять и не дал этого сделать.

– Видишь брат, мы передумали, – примирительно произнес он. – Мы отпустили тебя. Потому что бунты, это не хорошо. Потому что бунты, это не по закону. Передумай и ты брат. Давай к берегу. Сделай, как хотят все. Сделай по закону.

Лицо Хавия залило краской. Он все еще был зол и нервозен, но быстро справился с этим состоянием. За долгие годы капитанства он научился принимать срочные и трудные решения. И сейчас требовалось принять, как раз одно из таких. Переступить через гордость, забыть про обиды – подчиниться чужой воле.

Какое-то время, молча качая головой, он разглядывал лица бунтовщиков; задержал взгляд на Амади, не спеша повернулся к застывшему в ожидании рулевому, и, после некоторого раздумья, еле заметно кивнул. Рулевой кивнул в ответ, и, вцепившись в громоздкое рулевое колесо, с усилием потянул влево, к берегу.

Глава 2

Леман прижался к земле, стиснул зубы, и, впечатал Грэя лицом в грязь. Затем он бесшумно вытянул из ножен короткий клинок, и угрожающе воткнул в землю, прямо перед лицом несчастного. Вот только все это было бесполезно – даже перед угрозой смерти, Грэй никак не мог угомонить свой кашель. Дышать становилось все труднее – рот набился травой и трухой из пня, изъеденного древесными жуками.

На этот раз интуиция подвела опытного стрелка. Пень казался надежным, как скованные минойской сталью ворота Харпы. «Уачная позиция для лучника, – думал он, – все как на ладони. Пень скроет от дозорных, из-за него можно стрелять с колена, а если что и укрыться от чужих стрел; дерево защитит лучше любых доспехов» и вдруг, такое предательство: один неосторожный вдох и вот Грэй трепыхается на земле, булькая и елозя по ней исцарапанным бордовым лицом.

Ему казалось, что вместе с древесной пылью проглотил и жука, а может и целый десяток; он чувствовал, как колючие мохнатые лапки раздирают горло, въедаются в плоть и пробираются в легкие.

Конское ржание раздалось совсем близко, стук подков почти затих: кони сошли с усыпанной дробленым камнем тропы, трава и мягкая земля приглушали их шаги; всадники пустились вверх по склону, чтоб оглядеть окрестности с возвышенности.– Заткнись! Заткнись! – скрипнув зубами, требовательно прошептал Грэю десятник Тимох. Как змея, почти не шевеля лопухов и жгучих крапивных зарослей, подполз с другой стороны, и, схватив задыхающегося Грэя за ухо, стал помогать эрлу Леману прижимать его к земле. – Или ты заткнешься, или я разобью тебе голову, – пригрозил он. Глаза Тимоха налились кровью, он с силой сжал рукоять топора, замахиваясь, взглянул на Лемана, но тот отрицательно покачал головой.

С трудом сдерживая кашель, Грэй забулькал с новой силой. Леман гневно стукнул кулаком по земле, потом отнял у десятника топор и опустил на голову Грэя тупым концом. Лучник застонал, но не отключился. Леману пришлось повторить. На это раз он приложился основательно, даже слишком; тело Грэя затряслось, хрип и кашель прекратились, по щеке стекла струйка крови, и не было ясно мертв он или только оглушен.

– Что это было? – услышал Леман над головой встревоженный голос забравшегося на бугор дозорного. Их было трое. Сквозь стебли и листья крапивы мелькали темные силуэты. Ни доспехов, ни шлемов на всадниках не было. Одеты они были, как простолюдины и спешившись легко могли затеряться в толпе горожан на рынках или в пивных. Разведывая местность впереди отряда, им приходилось взбираться на холмы, продираться сквозь болота и чащи леса, и это еще одна причина по которой они не брали с собой мечей и не носили под одеждой кольчуги.

Выигрывая спасительные сантиметры, Леман прижался лицом к изломанной, режущей щеку траве; подобно играющему в прятки ребенку прищурил глаза и задержал дыхание. Прямо перед ним морщилось изъеденное оспой лицо Тимоха. Он жмурился, подражая советнику, и Леману показалось это забавным, он вспомнил, как спорил с владыкой о свойственной каждому рабской привычке угождать хозяевам. Вспомнил, и сразу забыл, потому что снова услышал тревожный голос.

– Я ничего не слышал, – ответил второй дозорный и, прислушиваясь, остановил коня. – Вороны? – спросил он, поднялся на стремени, и, вытягивая шею, вгляделся вдаль. Будто в подтверждение сказанному, в лесной чаще с той стороны дороги затрещали ветки, продираясь черными крыльями сквозь зелень листвы в небо вспорхнула стая крикливых ворон, наполняя его безупречную молчаливую голубизну противным карканьем.

– Кто-то их спугнул, – подчеркнуто тревожно сказал первый всадник. – Здесь ходят голодные. Я не говорил тебе: я не хотел тебя пугать. Но они здесь точно есть. Я слышал их ночью. Кто-то бродил вокруг лагеря и жалобно стонал. Огра послал разведчиков Мирона, и они видели следы.

– И все?

– Много следов… Два дня назад Мирон видел как девочка гналась за лосихой. Лосиха переплыла через реку, но девочка все равно догнала ее, обхватила шею руками и загрызла. Загрызла насмерть, будто это не дикая лосиха, а кролик какой-то…

– Да даже если и кролик… – задумчиво, произнес его спутник. – Может, обычная, просто очень сильная, и очень голодная девочка?

– О-о-очень сильная… О-о-очень голодная…

– Ты обманываешь меня Тиан, – сказал он с упреком.

– Кирс, малыш, зачем мне это? Спроси у Харона, он видел обглоданные человеческие кости. Харон! – крикну он. – Харон, проглоти тебя беззубый ящер!

– Да-да! – отозвался хриплый голос откуда-то издали.

– Вот видишь, Харон врать не станет! В Новом городе о голодных только и говорили. Торговка на рынке рассказывала: голодные спустились с западных гор. В город они не заходят, но каждую ночь нападают на фермеров. Их сотни, а может и тысячи. Голодные не убивают сразу. Говорят, они безумны, но это не так. Они месяцы будут водить тебя за собой по Черному лесу, и сосать кровь из жил на ногах. Они кормят пленных человеческой кожей, ведь кожу они не любят, а когда еда кончается, они прогрызают им темя и высасывают мозг. Человек живет еще неделю, а его тем временем едят… по кусочкам… Сначала руки… потом…

– О боги, Тиан, прекрати! – взмолился Кирс. – Зачем ты это делаешь?! Знаешь ведь, я итак не сплю ночами! Я плачу тебе, чтоб и ты не спал, когда я выступаю на дежурства, чего еще ты хочешь?

– Ничего, просто мы друзья, и я хотел предупредить.

– Проклятый лес! – выругался Кирс, дернул поводья и, повернув коня, поскакал обратно к дороге.

Двое других всадников, посмеиваясь над ним, отправились следом.

– Мальчишка слишком доверчив, – сказал Харон, хлопая по взмыленной шее черную, с белыми пятнами на крупе кобылу. – Но клянусь отцами самых старых богов, я действительно видел кости и слышал рассказы фермеров.

– Я не Кирс, – ответил ему Тиан, – и мне можешь не рассказывать. – Он сжал конские бока ногами, и, щелкнув плетью, пустил утомленного скакуна вскачь. Догнав Кирса, что-то сказал ему, потом крикнул Харону:

– Езжайте до реки! До нее кругов семь, не больше, я скажу Огре, чтоб они выдвигались и догоню вас!

– Кирс! – не спеша, направляясь к ним, крикнул Харон. – Видишь вон ту дубраву с желтыми кустами – проверь ка ее! Там точно найдешь парочку голодных!

Всадник испуганно посмотрел в ту сторону, вздрогнул и раздраженно изрек:

– Провались ты в пекло, к рыжему Тритону! А я с дороги больше не сойду!

Харон рассмеялся, потом махнул рукой, чтобы тот следовал за ним, и скоро все трое скрылись из виду.

Леман облегченно выдохнул, Грэй задвигался и снова начал кашлять.

– Нет, я все-таки прирежу эту свинью, – пригрозил Тимох.

– Пусть откашляется, пока они далеко, – сказа Леман, потом погладил желвак на голове Грэя. – Больно? Запомни, в другой раз будет больней.

– Будто под лед провалился эрл Леман, – прошептал Грэй, сплевывая на траву перед собой. – У меня было видение. На дне Черной заводи я видел мертвых и разговаривал с ними.

– И что же они сказали? – с недоверием спросил Леман.

– Они сказали, что будет война.

– После мира всегда приходит война, – сказал Тимох. – Тут пророком быть не надо. От живых ничего умного не дождешься, а о мертвых я вообще молчу.

– Нагая богиня Эллара просила меня бросить жену, – пригладив волосы на голове, а потом с непониманием разглядывая кровь на пальцах, произнес Грэй. – А голос прямо, как у нее. Она соблазняла меня.

– Но ведь ты не поддался? – с усмешкой спросил Леман.

В пяти шагах из кустов раздалось сразу несколько смеющихся голосов.

– А ну тихо! – прорычал Тимох.

– Кто там смеется?! – обернувшись, грозно изрек Грэй.

Над их головами просвистела длинная оперенная черно-белыми перьями стрела, и с гулким стуком воткнулась в толстую дубовую ветвь. Такие стрелы были только у Сирола одноглазого и его младшего сына Марка. Та же как и отец он потерял глаз в раннем детстве, что не помешало ни первому ни второму стать одними из лучших стрелков Диких земель. Стрела Сирола последняя из трех, пущенных по сигнальной эстафете.

– Едут, – интонацией выдающей возбуждение, какое часто случается перед неизбежной кровавой схваткой, произнес Леман. Грэй и Тимох, не сговариваясь, подняли правые руки ладонями к солнцу и прошептали короткую молитву «Тому который знает» – богу света, который хмурится людям, когда карает их, и улыбается, когда хочет спасти. Леман не верил в богов, и удачу считал исключительно делом рук человеческих, поэтому приподнялся на корточки и еще раз окинул взглядом весь склон, раздумывая, все ли он учел, и что можно еще успеть исправить.

Пятнадцать лучников прятались в кустах за серыми камнями по левую руку от него. Столько же было справа в дубраве, которую не стали осматривать дозорные. Пять человек и в том числе Сирол одноглазый будут стрелять с тянущихся в сотне метров от дороги скал, но тяжелее всех будет пятерке засевшей в осиннике у самой дороги. Их задача выманить на себя едущих вначале колонны конников, и если удастся, пехоту. В помощь им семнадцать латников из личной охраны Лемана.

Больше двух часов погребенные под дерном и песком, одетые в тяжелые доспехи войны томятся в тягостном ожидании. Леман представил, как затекли их члены, и ему самому захотелось размять свои ноги и плечи; он даже вознамерился встать, но вовремя заметил скачущих во главе колонны всадников и прильнул к земле.

Черной змеей колонна потянулась из Сыпучего ущелья . Гремели доспехи, ржали лошади, скрипели телеги, до верху груженые захваченным добром. Почти неделю рыцари под тарийскими знаменами грабили северную окраину Харпы. Перебиты два приграничных гарнизона, захвачен и разграблен Новый город, сожжены десятки селений. Это всего лишь пятая часть тарийского войска, четыре других отряда успели скрыться за границей союзнической Харпе Схалы.

Смысл этого набега оставался Леману не ясным. Харпа не по зубам обескровленной междоусобными войнами Таре: реакция харпского владыки будет жесткой и долго себя ждать не заставит. «Если пропившие последние мозги тарийские эрлы затеяли войну, то почему не пошли дальше? – спрашивал себя Леман. – Почему так поспешно отступили? И главное, как Схала, союзник, который обязан оберегать южную границу Харпы, пропустила через себя грабителей, не оказав ни малейшего сопротивления? Схала затеяла опасную игру: без Ротриков здесь не обошлось».

Ротрики – правящая династия Схалы, их герб десятилапый паук, когда-то красовался на флаге Пятигорья. Сегодня, бывшие провинции стали отдельными Мирами, но память о былом величии рода, никогда не давала Ротрикам покоя. Талин Ротрик – хитрый, цепкий паук крепко держался за трон, раскидывая сеть интриг от непролазных Серых гор до берегов Бескрайнего моря».

Леман так и не увидел хвоста колонны, но когда из-за поворота показалась сбившаяся в кучу толпа пленных женщин, понял, что главные силы вражеского отряда уже угодили в приготовленную для них ловушку.

– Полсотни конников, – сосредоточенно вглядываясь вниз, объявил Тимох, – семьдесят пехотинцев, и лучники. Всего сотни полторы, может и больше…

– Чем больше тем, лучше, – уверенно, с металлом в голосе, произнес Леман. – Затыкайте бутылку.

Грэй только ждал приказа, тетива его легкого лука была натянута до предела, изогнутое, перетянутое жилами древко напоминало улыбку; через секунду лук выпрямился, издав фыркающий звук, и возглавляющий колонну тарийский всадник, схватившись за пронзенное стрелой горло, повалился с коня. И почти одновременно, с высоких скал, из кустарников мелколесья и густой темноты дубравы вылетело еще сорок стрел. Поверженные конники падали на землю. Уцелевшие подались назад, самые решительные, пытаясь вырваться из капкана, устремились вперед, но сверху посыпались камни и испуганные лошади, понесли обратно. Пробиться через пустырь тоже не получилось: земля под лошадьми стала проваливаться, и всадники летели вниз натыкаясь на поджидающие внизу копья.

Стрелы с протяжным свистом летели со всех сторон, и укрыться от них было негде. Пехотинцы прятались за телегами, заползали за камни, и сбивались в кучу, подставляя друг друга, но это не помогало, смерть находила везде. Лучники даже не пытались отстреливаться, они отлично понимали, позиция их проигрышная, подними голову и стрела, впившаяся в глаз навсегда оставит его открытым.

По всей дороге, корчась от боли, стонали и бились в агонии поверженные войны. Минойская сталь наконечников пробивала кольчугу, а опытный лучник с небольшого расстояния мог проткнуть тарийские латы.

За первую минуту боя тарийцы потеряли половину своих людей, но несколько опытных десятников, наконец, сообразив, что к чему, послали пехотинцев к осиннику, в надежде выбить оттуда лучников и обезопасить свой левый фланг, но и здесь их ждала неудача. Поджидающие в засаде латники, не потеряв ни одного человека, в считанные секунды расправились с посланным отрядом.

Сопротивляться дальше было бесполезно, но тарийцы дрались до последнего война, и дело здесь вовсе не в храбрости: все они отлично понимали, что эта карательная вылазка в глазах харпийцев лишила их воинской чести, и просить о пощаде бессмысленно.

Глава 3

Пленных не брали. Грэй и Тимох специально задержали Лемана на верху. Они предлагали вторгнуться на территорию Схалы и устроить еще одну засаду. Леман долго объяснял старым, но не утратившим боевого пыла воякам почему это не возможно, а когда спустился к обозам, понял что верные подданные просто водили его за нос. Он не увидел ни одного живого тарийца, не услышал просьб живых, и стонов раненых. Войны дикой долины знали своего эрла, и поспешили расправиться с пленниками до того как благородный Леман начнет отпускать врагов направо и налево.

Знали и то, что он на них рассердится, поэтому старались не попасть под горячую руку, и под разными предлогами уходили в сторону, стоило только эрлу приблизиться.

– Тимох, ты мне нужен! – позвал он десятника, но тот обещал подойти, как только покажет этим юнцам, как надо сбивать с пленников цепи, и скрылся с глаз.

– Карэн, мой друг, иди-ка сюда! – позвал он молодого длинноволосого лучника. Отличительной чертой профессиональных лучников были не пропорционально развитые руки и плечи, он же в своей асимметрии превзошел всех. Говорили, что Гирам сапожник скроил Карэна из опоенного им молотобойца – и изгнанной из зенойского гарема наложницы. Карэн сказал, эрлу Леману, что у молчаливого Паттана глубокая рана на спине, и он спешит разжечь огонь, чтоб прижечь ее. Не успел он скрыться, как Леман позвал Эльдара. Эльдар, сказал, что Карэн просил помочь ему с костром, и убежал следом. Дарк умчался искать свою лошадь, а Сигул и вовсе ничего не смог придумать, просто крикнул кому-то невидимому на горе «А ну стой!», и, выхватив меч, покарабкался вверх.

Леман шел вдоль бесконечных телег, переступая через трупы и разглядывая освобожденных женщин и девушек, прячущихся в тени скал от жаркого полуденного солнца. С не меньшим интересом и они разглядывали его. Не смотря на то, что одет он был как обычный воин, в черные кожаные штаны и серебристую кольчужную накидку, многие угадывали в нем хозяина Диких земель. От непокоренных Серых гор, до крутых берегов Бескрайнего моря моря не встретить мужчины более статного и красивого.

Леману тридцать, эрлом он стал в восемнадцать, сразу после смерти владыки Харпы Элинора. Сын владыки Эмистан сел на золотой трон Харпы в двадцать два, и первым указом назначил себе шестерых советников, среди которых был и его верный друг и соратник Леман Таурон. Не имея ни знатной фамилии ни титула на удивление и зависть родовитых вардов Леман был назначен хранителем Диких земель. И со свойственным ему азартом, с первых дней правления, погрузился в бесконечные реформы и эксперименты.

Половину доходов уходила в казну Харпы, другая тратилась на развитие экономики, содержание армии, а с недавних пор школ и больниц Диких земель. Войско Диких земель одно из самых маленьких, всего три тысячи человек, однако и его потребности обходилось не дешево, и Леман неустанно уговаривал Эмистана взять эти расходы на себя, тем более, что большая часть его маленькой армии несла свою службу непосредственно в Харпе.

За счет казны Леман имел право выстроить себе новый замок, который мог бы передать своим потомкам, вместе с титулом и пятью процентами получаемых с Диких земель доходов. Однако, замки его интересовали мало, денег на себя почти не тратил, за исключением пожалуй, чрезмерно частой смены гардероба, и детьми он обзаводиться не торопился, так что все эти привилегии, по большому счету были ему не нужны.

Что-то тревожило Лемана. Он что-то искал, заглядывал в крытые повозки, ворошил кучи тряпок в телегах, сдвигал мешки с награбленным барахлом, но того что искал не находил.

В тени среди растрепанных, изможденных пленниц Леман увидел одноглазого Марка. Девочка с заплаканными глазами, ей было лет десять-одиннадцать, обнимала его с боку за талию, сам же Марк сжимал в объятиях невысокую в изорванной одежде и опухшим от побоев лицом женщину.

Леман вспомнил, что дочь и жену Марка схватили еще в первый день. Их и большую часть женщин его деревни забрали прямо с поля, где они скирдовали солому на зиму.

«Большая удача, что Марк нашел их, Элту и Кабишу повезло куда меньше, – подумал он, отводя взгляд от лучника и его семьи. Двинулся дальше по ущелью. – Как изуродовали они ее лицо, – не выходило у него из головы. – Беззубый Тритон с ними, с этими тарийцами. Это наше право на месть. Зря я накинулся на них. Прикончили раненых и правильно. Страшно подумать, что пережили эти женщины за пять долгих дней…»

Вдруг Леман остановился. То что искал было перед ним. Наконец, за долгие годы, он воочию увидел то, в чем бесконечно сомневался, и на что бесконечно надеялся.

Справившись с внезапной оторопью, он не спеша, но уверенно подошел к оставленной на обочине повозке. Передняя часть повозки и крыша обшиты досками, середину и заднюю часть стягивал каркас из стальных прутьев. На маленькой, в пол его роста двери, болтался массивный навесной замок. В самой клетке кто-то был. Леман подошел ближе и увидел томящихся в ней пленников, это были дети.

Всего их было шестеро: три девочки и три мальчика. Самой младшей из девочек, голубоглазой, с растрепанными локонами светлых вьющихся волос лет восемь, двум другим, темноволосой с черными узкими арпийскими глазами, и третьей бритоголовой с красивым лицом и кофейным цветом кожи, лет по десять. Мальчики были того же возраста, двое из них были из племени горцев, их выдавали теплые шерстяные штаны и жаркие меховые накидки. Третий, который показался Леману старше других, сидел к нему спиной, на нем одета широкая, с чужого плеча рубашка, и изорванные штаны.

Сидели они прямо на дощатом прогнившем от сырости полу, не переглядывались и не разговаривали друг с другом. Дети разных народов, как брошенные в одну яму дикие коты, не смотря на дни, проведенные вместе, они все еще относились друг к другу с опаской, и даже с враждебностью.

Леман обошел клетку стал с другой стороны, подергал ржавый металлический прут, и снова взглянул на самого старшего из детей. Теперь он был к нему лицом, и эрл ждал, что он посмотрит на него, но тот не проявлял к хозяину Диких земель никакого интереса. Другие же дети, не поворачивая голов, неустанно следи за ним газами.

Эрл Леман! – окликнул его кто-то из воинов. – Осторожнее с этими дикими! Разные слухи ходят. Вы слышали про голодных? Может быть они уже обращенные!

Леман узнал голос Сирола одноглазого, и оглянулся.

– Ведьмы ушли в горы, ловили и ели диких козлов, – продолжал Сирол, – а потом понесли детей от их мертвых духов. Появились грибусы, а от них пошли голодные. Теперь вся эта нечисть валит с гор! Святой Габриэл обещал Последний дождь уже этой зимой.

– Вздернуть бы твоего Габриэла, – огрызнулся Леман.

– Не говорите так эрл! Духовные отцы предупреждали, что смерть придет к нам через детей Тритона. Тарийцы звери, но не дураки, подумайте, зачем сажать детей в клетку? Посмотрите на них, это очень странные дети, не выпускайте их.

– А ты глупее, чем я думал, – с упреком бросил Леман. – Меньше бы слушал разные байки. Ты сын просвещенной Харпы, и до сих пор не научился читать. Кабачные сплетни и проповеди духовных отцов не лучший способ получения знаний. Темные люди Сирол, страшное оружие в руках хитрецов и разбойников…

– Я пробовал однажды читать, у меня не получилось.

Леман усмехнулся, показал на решетчатую дверь. – Мне надо сбить замок, принеси мне молот.

– Эрл Леман, народ Диких земель видел такое чего вам и не снилось! Послушайте стариков. Они расскажут вам…

Леман отмахнулся, давя понять, что разговор окончен, потом обратился к детям:

– Кто вы такие? – на вопрос никто не ответил, поэтому пришлось повторить строже: – Откуда вас привезли?

– Харла манагай кху … – хмуря брови, прорычала девочка арпийка, награждая его холодным надменным взглядом.

– Как? – не расслышал Леман.

– Хара манагай арука ррр… – повторила она что-то на своем и протянула к нему руку.

– Она хочет пить, – произнес мальчик, который до сих пор не обращал на Лемана внимания. На этот раз он поднял взгляд и посмотрел на эрла с нескрываемой неприязнью.

Леман снял с пояса мех с водой, и, протянув руку между прутьями, передал девочке. Она обхватила булькающий, покрытый испариной кожаный сосуд руками, вытянула зубами пробку, и, подняв его, приложилась губами к горлышку; пила жадно, большими глотками, проливая тонкие струйки на подбородок и шею.

Другие дети с ожиданием смотрели на нее, но арпийка не собиралась ни с кем делиться, опустошив почти весь мех, она снова заткнула его пробкой и, поджав ноги, спрятала между ляжками и животом.

– Вот как, – с удивлением произнес Леман, когда понял, что его мех нашел себе нового хозяина. – Сейчас мы собьем замок, дадим вам пить, накормим, и подыщем что-нибудь подходящее из одежды. Можешь им перевести? – спросил он все у того же неразговорчивого мальчика.

– Они вас поняли, – ответил он.

Светловолосая, самая маленькая из девочек наклонилась в сторону арапийки и прошептала ей что-то на непонятном языке.

– Аграбар марак, – громко ответила ей та.

– Нет, эта белобрысая не арапийка, – прежде чем Леман спросил, ответил мальчик. – Ее зовут Эльза, ее привезли из страны Голубых озер, она знает сто языков.

– Нет больше, – тихим голоском, почти шепотом, с обидой произнесла белокурая. Не выдержав внимательного взгляда эрла, она опустила глаза, и добавила: – Я знаю все языки.

Леман обрадовался тому, что хоть кто-то из детей понимает его. Он улыбнулся девочке, потом хитро прищурился и потянулся правой рукой к рукояти меча. Это бы не простой меч, владыка Калхалы подарил его Леману по совету своей любимой жены Эйнар. Тогда Леман посетил множество Миров Затерянных гор. Он шел по следам древних кочующих мерийских племен. У Эйнар остались прекрасные воспоминания о проведенных с Леманом ночах, а Леман оставил себе меч и секрет Алата – минойской стали. В подвалах сожженной библиотеки Калхалы, под толстым столетним слоем пыли он нашел нужные ему книги.

Меч подаренный Эйнар был пожалуй единственной вещью, к которой Леман был по настоящему привязан. Меч для избранных, для воинов победивших превосходящего по силе врага, о чем и гласила, будто просвечивающаяся сквозь золотистое полотно, надпись.

– Она знает все языки, но читает не на всех, – будто, угадав намерения эрла, произнес мальчик.

Леман вытянул наполовину меч из ножен, потом рассмеялся находчивости мальчика и сунул меч обратно.

– Я читаю не на всех языках, – виновато пропищала Эльза, – но надпись на вашем мече эртукийская. На нем написано: «льву льва убившему вручаю…» Дальше я не увидела, покажите еще раз, и я прочитаю полностью.

Леман изменился в лице. Он хотел спросить девочку, кто научил ее языку народа, который исчез пять столетий назад, и с какой целью, но мальчик опередил его.

– Никто не учил ее языку народа, который вымер пять веков назад, – озвучил он слово в слово его мысль, и в первый раз улыбнулся, радуясь удивлению отразившемуся на лице и в глазах эрла.

– Ты читаешь мысли? – спросил Леман.

– Нет, мысли читает она, – сказал мальчик и показал пальцем на темнокожую девочку с бритой головой, – а я всего лишь вижу будущее, и иногда изменяю его.

– Беззубый ящер меня забери! – услышал Леман у себя за спиной, и оглянулся. Позади него стоял перепуганный Сирол, и, трясущейся рукой направляя молот в сторону клетки, начал твердить: – Ведьмы и колдуны, дети Тритона… Слуги мертвых, порожденье мрака! Я предупреждал вас эрл Леман! Я предупреждал! Тьма! Тьма явилась по наши души!.. – Единственный глаз Сирола жил своей жизнью и от страха, казалось, вот-вот выскочит из орбиты.

Эрл подошел к лучнику, и, склоняясь над его ухом, чтоб больше никто не услышал, прошептал:

– Закрой рот!

– Слуги мертвых, эрл Леман! Это уже не дети, это кара ниспосланная на все Пятигорье!

Леман схватил его за грудки, и, сотрясая, в надежде, что тот придет в себя, снова потребовал замолчать.

– Убить! Убить! – не слушая его, закричал Сирол. – Мы еще успеем!

Дикие земли, полны суеверий и страхов перед неизвестным. И Леман знал, что страх даже овцу может заставить кинуться на волка. Страх делает непокорным самое преданное войско, и люди, которые миг назад готовы были отдать за тебя жизнь, сами убьют тебя, если встанешь между ними и детьми проклятых.

Размашистым ударом кулака по челюсти Леман сбил Сирола с ног, потом выхватил из рук тяжелый молот и силой уронил на камень рядом с его головой. Сирол замер от страха, взглядом безумного впившись в ожесточенное, полное суровой решительности лицо эрла. Отдыхающие на холме войны, и те, что убирали с дороги и сносили в повозки тела убитых тарийцев с интересом стали наблюдать за происходящим издали. Разговоры смолкли. Несколько рыцарей, несущих к лесу мешки с бобами и огромный, подернутый синей копотью котел, тоже остановились, и, удивляясь вдруг наступившей тишине, стали оглядываться по сторонам.

– Еще одно слово, и я размозжу тебе голову, – прошептал Леман.

– Подумайте эрл Леман, – немного придя в себя, пробурчал одноглазый. – Хорошо, подумайте…

– Уже подумал, – приподнимая молот, произнес эрл. Сирол был уверен, что он убьет его, но вместо этого Леман положил молот ему на грудь и, взглянув на отпечатанный на ручке герб, уверенно произнес: – Это молот Рэя, но теперь он твой. Храни его как память о своем втором рождении, но помни, если когда-нибудь, кому-нибудь ты проболтаешься об этих детях, этот молот разобьет тебе голову. – Леман выдержал паузу, дожидаясь, пока смысл сказанного дойдет до объятого ужасом сознания одноглазого, потом спросил: – Ты услышал меня?

Сирол помолчал, потом моргнул единственным глазом, еле заметно кивнул, и, как все, признающие лидерство более сильных, отвернулся в сторону.

Леман вернулся к клетке, еще раз, взгляну на детей, на секунду задумавшись над тем, что говорил одноглазый, но быстро прогнал темные мысли, и, вцепившись руками в клетку, с натугой и хрипом, багровея лицом, разжал толстые прутья.

Скоро щель оказалась достаточной, чтобы через нее мог пролезть ребенок, но дети вылезать не торопись.

– Ну, – позвал он жестом, сидевшую ближе других девочку арпийку, но та смерила его презрительным взглядом, и, скрестив руки на груди, отвернула лицо.

– Эльза, – позвал он самую младшую, – не бойся, я не причиню тебе зла. Ты ведь голодна и умираешь от жажды. Давай свою руку.

– Одноглазый хочет убить нас, – потупив взгляд, пропищала она.

– Уже не хочет, – с уверенностью произнес Леман, подкрепляя слова улыбкой.

– Нет, хочет, – уверенным, взрослым голосом произнесла темнокожая девочка. Даже не в смысле слов, а в самом звучании звуков было что-то зловещее, холодное, и от этого Леману стало немного не по себе. – И тебя тоже хочет… – заглядывая ему за спину, добавила она. – Опасайся его.

Леман оглянулся, Сирол был далеко, он и еще несколько раздетых по пояс рыцарей, смотрели как Тимох и Карэн дрались на кулаках, за право обладать трофейным черным как сажа, красавцем жеребцом. Дрались не до смерти, без злобы, подначивая друг друга смешками и шуточками.

Сирол, будто чувствуя, что о нем говорят, оглянулся, встретившись глазами с эрлом, учтиво поклонился, и поспешил повернуться к дерущимся.

– Акха знает о чем говорит, – сказал назвавшийся провидцем мальчик.

– Акха, – повторил за ним Леман, с интересом разглядывая темнокожую девочку. – Акха иеронское имя. У меня есть много друзей в Иероне, но лица их белые как снег. Кто назвал тебя Акхой?

Девочка не ответила.

– Когда к тебе обращается хранитель Диких земель, достопочтенный этион верховного круга, и второй советник светлейшего властелина Эмистана Басила, надо отвечать, – строго произнес Леман.

Акха бросила на него ироничный взгляд и произнесла с усмешкой: – Хорошо, эрл Леман, второй советник светлейшего властелина, на какой из твоих вопросов мне ответить?

– Эрлу принято говорить «Вы», – поправил ее Леман. Ему это начинало надоедать, во что бы то ни стало, надо было приструнить этих детишек: не только дети учатся дурным манерам у взрослых, но зачастую бывает и наоборот. А всего один рыцарь, не знающий дисциплины, может погубить целую армию. – Откуда ты родом, больше я у тебя ничего не спрашивал, – холодно сказал он.

– Да, с волосами, я была бы куда красивее, – сказала она, – и может быть я даже похожа на Мануэль Арри, не знаю, я ее не видела, но вам эрл Леман, лучше знать. И нет, у женщин на дальнем юге тоже растут волосы. А свои я сбрила, потому что в трюме, до того, как меня подняли наверх к ним, – она показа на остальных детей, – были вши, от них чесалась голова, и я не могла спать. И наши с вами дети, эрл Леман, не обязательно были бы темными как я. И вы в самом деле хороши, и я не думаю что Нэт Эрилтон завела себе нового любовника в ваше отсутствие. И еще – не переживайте, мы не уроним вашей чести в глазах подданных.

Слушая девочку, Леман смущенно закашлял. Он судорожно пытался вспомнить, о чем еще неприятном и постыдном он думал с того момента как появился здесь. «Даже Нэт Эрилтон приплела, – с обидой подумал он. – Ведь только на секунду вспомни о ней, и далеко от сюда… Надо было сразу одеть кольцо…»

– Не расстраивайтесь, – сочувственно произнесла девочка. – Вы не хуже других. Все мужчины думают о женщинах. И вы бы очень удивились, если бы узнали что думали о вас освобожденные женщины, когда вы проходили мимо.

Пока Леман разговаривал с Акхой, Эльза, а за ней остальные дети, по очереди стали выбираться из клетки. Арапийка отказалась от его помощи, и оттолкнула протянутую руку. Акха, наоборот с удовольствием приняла оказанную ей любезность, и не отпускала его пальцев, даже после того, как он подхватив ее на руки, опустил на землю.

– Меня не так легко расстроить, – сказал он, смущенный жалостью к себе, голодной измученной долгим пленом девочки. Окинув детей быстрым взглядом, он предложил пойти к реке умыться; в клетке они провели не один день, лица и одежда их были измазаны грязью, сажей от костров, и ржавчиной от решетки.

Леман подозвал к себе нескольких воинов и приказал подыскать среди награбленного таорийцами какую-нибудь одежду для детей, и принести им поесть.

– Наверное не легко знать, что о тебе думают другие, – обратился он к Акхе, взмахом руки, увлекая всю ораву за собой.

– Нет, – ответила она, – это не трудно. Раньше, я читала мысли постоянно, но это надоедает. Скоро совсем перестану.

– Ну и слава отцам старых богов. От своих глупостей некуда деться, так еще чужие выслушивать. Я поездил по миру, когда искал одаренных детей, и учителей для школ Диких земель. Я искал мудрецов, которые могли бы преподавать науки в доме знаний великой столицы, но это оказалось не так просто. Люди вовсе не так умны, как о них порой говорят, и как они сами о себе думают. Зерна их знаний спрятаны под шелухой предрассудков и туманных учений шарлатанов. – Леман оглянулся на отставшего от них мальчика пророка. – А тебя как зовут? – спросил он.

– Я Эламир, сын Бравада из Ликона, – оказавшись на свободе, он заметно смягчился по отношению к эрлу.

– Скоро я отправлю вас по домам, – сказал Леман, – или оставайтесь со мной. Но дайте слово, что пока вы здесь, вы будете вести себя как обычные нормальные дети. Не надо искушать судьбу. Большие дяди с топорами и мечами итак напуганы – то оспа, то крысиная язва, или засуха, а тут еще и вы со своими фокусами…

– А причем здесь мы? – с обидой в голосе спросила Эльза. Ветер трепал ей волосы, и она вырвала из земли травинку, чтобы связать их сзади хвостиком.

– Здесь не надо быть причем, – ответил ей эрл. – Духовные отцы обещают неурожай, и пускают слухи о голодных – жить с этим, и ничего не делать трудно, вот люди и ищут виноватых. Вот вы на виноватых, очень похожи, – заметил он с усмешкой. – Чужих здесь не любят и своим не доверяют. Ударит молния в дерево, и начнут шептаться о детях беззубого Тритона. И ходят всю ночь с факелами, заглядывая друг другу в лица, и не дай бог кому-то что-то померещится – родных детей не пощадят. Так что, аккуратней здесь со своим даром, – предупредил он еще раз, и вернулся к тому с чего начал: – Это хоть и Харпа, но Харпа еще забитая, не усмиренная. Аккуратней, и придуманные боги шепчут тем, кто хочет услышать. Так, что, пока вы не дома…

– У нас нет дома, – перебил его мальчик пророк. – Нам некуда идти. – Он немного помолчал, потом продолжил: – Мой отец умер от от свиного лишая, а мать при родах. Акха всю жизнь прожила на кораблях. Ее дар стоил пять боевых коней, или пятьсот баранов. Пираты продавали ее один другому, пока она не оказалась у твоих друзей – жадных иеронских торговцев. Мию ищут убийцы ее матери. Эльза ничего не помнит. Придумала Мир Голубых озер и всем о нем рассказывает.

– Не правда! – возмутилась белокурая Эльза, и топнула худенькой, обутой в истоптанные сандалии ножкой, так сильно, что волосы ее снова растрепались в разные стороны.

– Правда, – возразил ей Эламир. – Братьев Нирона и Акрона, зимой посреди ночи родители выгнали из дома. – Он показал рукой на изнывающих под теплой одеждой мальчиков; они ели передвигали ноги, их лица раскраснелись, по щекам стекали капли пота, оставляя грязные полоски. – А вы знаете как холодно зимой в горах?

– Почему выгнали? – спросил Леман.

– Темный жрец напророчил вождю клана смерть от их рук. Их ждут кровавые битвы. Они объединят кланы всех пяти горных хребтов, и народы живущие за черными скалами.

– Они сами тебе это сказали?

– Они еще не говорят. Это ведь дети горных племен. Акха прочитала их мысли, а Эльза перевела. Возьмите нас в Харпу, – с вызовом сказал он, – и я предреку владыке Эмистану будущее полное побед и вечной славы.

Солнце раскалило песок и камни, жар поднимался с земли и обволакивал тело; Леман снял с себя кольчугу, и отдал встретившемуся на пути Рэю Тидрассу.

– Я подарил твой молот Сиролу, – сказал ему Леман, – он очень просил и я не смог отказать.

Рэй вскинул брови.

– Мне всегда нравился ваш «Холод» эрл Леман, такой конь мечта любого воина, не хотите мне его подарить?

– Первого жеребенка, которого он принесет, я подарю тебе, – растягивая губы в усмешке, произнес эрл.

– Скорее жеребенка рожу я, – сказал Рэй. – И даже если у меня получится, вы отдадите его Сиролу. Эрл Леман, зачем Вы отдали одноглазому мой молот? – с упреком спросил он. – Еще мой отец брал его с собой в походы. И отец отца, и прапрадед мой! Что отдам я сыну. Что я скажу ему о чести рода?!

– Ты этот молот выиграл в кости у Тимоха в прошлом году, – напомнил Леман. – Его фамильный герб на ручке. Пусть он о чести рода волнуется.

– Даже если и так, – немного смутившись, произнес Рэй, – зачем лучнику молот?

– Он и тебе не нужен. Таскаешь с собой, только потому что Тимох обещал его выкупить. Ставишь в двадцать цейлонов и не сегодня-завтра проиграешь. Тимох откажется выкупать, и тогда за цейлонами придут к тебе. Подумай, какую я оказал тебе услугу.

– Я привык к нему.

Не привязывайся к тяжелым вещам. Лучше забери у одноглазого лук, и привыкай к нему, – предложил Леман.

– Так и поступлю, – согласился Рэй. – Если Сирол отдаст мне свой лук, я застрелю его в спину, и заберу свой молот.

Леман посмеялся, потом сказал уже серьезным тоном:

– Ты отправляешься в Харпу. Я напишу Эмистану письмо. Он пришлет нам помощь. Свободные всадники Харума отправятся первыми, вернешься вместе с ними. Завтра отправлю Велеса – подстрахует тебя.

Рэй задумался.

– Прямо сейчас ехать?

Леман кивнул.

– Можешь собираться. Возьми двух лошадей. Поедешь через Китовый хребет, так будет быстрее.

– И сколько владыка пришлет людей?

– Надо тысяч пять, попросим десять, Эмистан даст три. Пока хватит.

Да, и скажи Паттану, я хочу отправить четверых гонцов в уцелевшие гарнизоны, пусть готовит людей и лошадей.

Рэй откланялся. Леман, вздыхая, взглянул на терпеливо дожидающихся в сторонке детей.

– Ну что, кошмарный сон беззубого Тритона, убийцы, провидцы, и черные маги, мысли читать разучились?! Давай, потопали.

Глава 4

Река вдоль пологого берега теплая, и прозрачна, ближе к обрыву становилась глубже, вода там холодная и коричневая от осевшей на дне глины.

Дети пили долго и жадно, стоя на четвереньках; поднимали головы, чтобы отдышаться, и снова, кланялись реке, присасываясь к ней губами.

Привыкшая к морским глубинам Акха легко сбросила с себя платье, и первая прыгнула в воду. Остальные долго с опаской смотрели на возникающие то тут, то там водовороты, стараясь не замечать Акхи, пугающей своей смелостью, и стеснявшей наготой.

Эламир поднялся на холм, там разделся и спустился к отмели прямо с обрыва по свисающим к воде корням деревьев. Он стал мылиться глиной и поднятыми ногами вместе с илом ракушками, как тысячи лет это делали народы Диких земель.

Акха подплыла к пророку, какое-то время понаблюдала, а потом стала повторять за ним. Поднимая со дна ил, она все время поскальзывалась и с головой уходила под воду. Эламир сначала сдержанно улыбался, но Акха так сердилась из-за своих неудач, так рычала и фыркала, что он не в силах сдержаться, стал смеяться в голос, отчего она злилась только сильнее и падала чаще.

Четверо оставшихся детей мыться отказались, тогда Леман схватил одного из братьев за шкирку, поднял двумя руками и с размаху зашвырнул в реку. Хотел поймать еще кого-нибудь, но перепуганные дети с криками стали разбегаться в разные стороны. Леману пришлось позвать на помощь пятерых воинов, и воспользоваться выброшенной на берегу рваной рыбацкой сетью.

Оказавшись в воде девочки ругались и посылали Леману угрозы. Леман хоть и не понимал арпийского, но согласился со всеми доводами, и, не смотря на признание своей неправоты, обратно на сушу никого не пустил.

Братья Нирон и Акрон не двигаясь, стояли по пояс в воде и терпеливо ждали, когда все это прекратится. К реке стали подтягиваться любопытные солдаты и освобожденные пленницы. Леман заметил Чиара, прозванного бесстрашным, за то, что тот проспал заключение мира с Атгарцами, и явился на поле боя один. Не было трактира в окрестностях Харпы, где с появлением Чиара, в его адрес ни начинали лететь колкости и шутки. Чиар бесстрашный был толстым, круглолицым и курносым добряком, его задирали, но он не обращал на это внимание, и на обычный вопрос «скольких он убил сегодня?» отвечал, что остался еще один, и болтуны, которым не терпится расстаться с жизнью, всегда могут рассчитывать на его помощь.

У Чиара семеро детей, и эрл, решив, что он знает, как с ними обращаться, поручил ему намылить шеи непокорным горцам.

Раздевшись до пояса, толстяк зашел в реку, и схватил одного из мальчишек, но тот укусил за руку, и вырвался. Чиар схватил его другой рукой, но сзади подскочил второй брат и укусил его за бок. Вскрикнув от боли, мужчина схватился за укушенное место. Первый мальчишка освободился, но, вместо того, чтобы убегать подпрыгнул и двумя руками вцепился Чиару в трахею. Второй нырнул, и укусил обидчика за ногу, Чиар дернул ее вверх и, лишившись равновесия, повалился в воду. Дети навалились на него, не давая глотнуть воздуха. Один из них держал за ноги, второй за горло, и как бедняга ни барахтался и ни отбивался, подняться не получалось.

Войны и женщины на берегу хохотали, показывая на него пальцами, а Чиару было вовсе не до смеха; он порядочно нахлебался, и, теряя сознание, думал только о том, какой позорной, глупой смертью умирает.

Похоже, только эрл Леман не разделял общего веселья. Удивленно, с широко открытыми глазами следил за слаженными действиями маленьких убийц. Глядя на сосредоточенные бледные лица, в голове крутилась лишь одна мысль: «какому из духов преисподней он угодил, освободив его милых деток?»

Придя в себя, Леман сам прыгнул в воду и, раскидав детишек в разные стороны, вытянул почти лишенного сознания толстяка на берег.

Братья не долго наслаждались победой: Эрл был упрям и горцев все-таки помыли, благо, помощников у него хватало. Спасенный Чиар наблюдал за этим не безопасным процессом с берега, и с обидой выговаривал эрлу, что он напрасно вмешался: у него и самого все отлично получалось.

Глава 5

Обеденная жара спала, и женщины небольшими группами стали покидать наспех выстроенный у реки лагерь. Они возвращались в свои сгоревшие деревни, в разоренные дома, к убитым в полях мужьям, и разбежавшимся по лесам детям. В который раз судьба бросала им вызов, проверяя на крепость их волю и терпение. Мужчины бы давно сложили руки, спились или ушли в наемники к пиратам. Женщины останутся, они не сдадутся: Дикие земли – их земли, и никто их отсюда не прогонит.

Что бы там ни говорил Эмистан, но Леман твердо решил, что не отправит в ближайшие два года в Харпу ни одного цейлона. Он представлял, как отстроит новые деревни, заложит города – с рынками, кузницами и стеклодувными; он узнает секрет кейдских швейных машин, и твердого эйлака. Они будут шить одежду и делать обувь. Появятся деньги на дома знаний и больницы. Они станут богаче чем Тарука. Он выстроит пять неприступных крепостей, и создаст армию, какой еще не знало Пятигорье. Никто сюда не сунется, и женщины Диких земель больше не будут хоронить своих убитых на войне мужей и детей. Он представлял себе это счастливое время, и улыбка заиграла на лице, но ветер донес запах горелого мяса и Леман поморщился. Оставшиеся при лагере солдаты сжигали тела убитых тарийцев.

«Не-е-ет, – печально выдохнув, сказал себе Леман. – Я, пожалуй, не доживу. Но кое что я все-таки успею. Раз я здесь, значит, будут перемены».

В лагере было пусто. Почти всех своих людей Леман отправил в гарнизоны. Лучник, которые имели свои земли и вели хозяйство, были отпущены по домам. Люди Грэя и Тимоха повезли телеги с награбленным обратно в разоренный Новый город. Все это будет продано на аукционе. Вырученные деньги будут переданы семьям, наиболее пострадавшим от нападения тарийцев.

Для детей на ночь поставили отдельную палатку. Леман заглянул внутрь, но никого не застал.

– Их отправили за хворостом, – услышал он за спиной голос Эламира. – Но они ведь вам не нужны эрл Леман, вы искали меня, – произнес мальчик, когда эрл оглянулся, и их взгляды встретились. – Вы пришли узнать будущее. Хотите спросить, станут ли Дикие земли богатым, процветающим краем? – Он выдержал паузу. – Да, станут, но только в одном случае: вы возьмете нас в Харпу, и оставите возле себя. Поверьте, в том будущем, где нас рядом с вами нет, везде вас подстерегает смерть.

Издали донесся топот копыт. Всадники скакали в сторону лагеря. Вдруг, на всегда спокойном, уверенном лице Эламира отразился испуг.

– Не верьте ему, – сказа Эламир, настороженным голосом. – Аклюс страшный человек. Не спорьте с ним, не ссорьтесь, не становитесь к нему спиной, не принимайте из его рук вино, не берите подарков, и не жмите руку, а лучше всего… лучше всего просто убейте его. – Произнеся это, Эламир заскочил в палатку, и, присев у входа на корточки, стал наблюдать за улицей.

Из-за поворота показались всадники. Коней было трое, а всадников четверо. На последней пегой взмыленной лошадке сидели двое, молодой лучник по имени Иксан, и мужчина, лет сорока, с худым, обтянутым бледной кожей лицом и большим, загнутым, похожим на ястребиный клюв, носом. Одет он был в черный плащ с глубоким капюшоном, черные матерчатые штаны и, такого же цвета высокие кожаные сапоги.

Лучники спрыгнули с коней и поклонились эрлу. Иксон чуть замешкался: его нога застряла в стремени.

– Этого человека зовут Аклюс, – проговори он, показывая на незнакомца. – Он приехал из Ликона, чтобы выказать вам свое почтение.

– Далеко ехал, – сказал Леман.

– Мы нашли его возле дороги, – сказал другой всадник. – Увидев нас, он стал прятаться за камнями. Когда окликнули, начал убегать. Говорит, что принял нас за тарийцев.

– Я искал вас эрл Леман, – неприятно улыбаясь, хриплым потусторонним голосом произнес гость. – Когда я узнал, что сам хранитель Диких земель приехал поставить вероломных тарийцев на место, я поклялся отцам старых богов найти и отблагодарить вас.

– Что вам нужно? – недоверчиво спросил Леман.

– Эрл Леман, вам может показаться это странным, но поверьте ничего. Никакой задней мысли. Я слышал о вас столько хорошего, столько раз думал о вас и благословлял ваш образ, и вот вы, всего в паре десятков кругов от Нового города. Я загнал двух коней, еле спасся от стаи волков, и чуть не разбился на скалах Ейна. Я не мог ни приехать. Никогда не простил бы себе. Я привез вам золото благородный эрл Леман. – Аклюс слез с коня, торопливо залез рукой под плащ, и, бросая на эрла многообещающие взгляды, достал не большой, набитый под завязку, кожаный мешочек. – Это золотой песок благородный Леман, – сказал он, протягивая его эрлу, дрожащими руками. – Здесь десять ромбов. Я копил их пять лет. Я ел грубую пищу и до корней источил зубы; я носил чужие поношенные вещи, а когда болел, никогда не покупал себе лекарств. Болезни любят золото больше чем люди, – широко улыбнулся он, показав два прерывистых ряда на удивление хороших маленьких зубов.

Леман взял мешочек и покачал его в руках.

– Спасибо, – холодно произнес он.

– Пощупайте, пощупайте его наш золотой эрл, какой он плотный. Мешочки мне шьют на заказ. Пощупайте, вам будет приятно. И это не все! А вот смотрите теперь сюда! – Аклюс, и достал из под плаща еще один мешочек. – И это вам! Но теперь вы не золотой эрл, теперь вы сапфировый эрл! Берите же, берите и радуйтесь! Ха-ха…

– А ты хороший человек Аклюс из Ликона, – принимая подарок, отметил Леман. – Ты подаешь хороший пример остальным. Люди совсем не носят мне золото. А это могло бы стать хорошей традицией.

Леман с укором посмотрел на своих солдат.

– Посмотрите, человек прискакал из Ликона! Я не платил ему жалования, не привозил семян, не дарил плуги, не пригонял быков, чтобы он мог сеять и пахать на своей земле. Я не освобождал его от налогов, не прикрывал его спину в бою, так почему же не вы, сыны Диких земель, а он, простой торговец из Ликона понял, и полюбил меня так сильно?!

Солдаты растерянно переглянулись.

– Никто из моих людей не дарил мне ни золота, ни драгоценных камней, – пожаловался Аклюсу эрл. – И даже после того, как я намекнул, сделают вид, что ничего не поняли, и не станут дарить. Уж поверьте, я их знаю. Привыкли все делать из-под палки – никакой инициативы. Нет у них своих, выгодных мне желаний. Вы растрогали меня. Я обязательно приеду в Ликон, и поселюсь там, среди простых, щедрых, бескорыстных людей… – Леман, в знак прощания, поднял руку. – Возвращайтесь домой и скорее приезжайте обратно. Хорошее дело вы начали…

Леман шагнул к палатке, но Аклюс остановил его протяжным, не решительным: «Э-э-э…»

– У вас что-то еще? – недовольно бросил эрл через плечо. – Говорите быстрее, я итак потратил на вас много времени. – Он небрежно швырнул мешочки в проем палатки, и развернулся, ткнув кулаки в бока.

– У меня будет к вам не большая просьба благородный эрл Леман.

– Просьба? С какой это стати?

Аклюс откашлялся, мельком взглянув на палатку, намекая на подарок, о котором Леман так быстро успел позабыть. Но судя по удивленному выражению на лице хранителя Диких земель, он не чувствовал себя должником, и это ввергло Аклюса в некоторое замешательство.

– Совсем маленькая просьба, скорее это услуга вам, чем мне, – заискивающе улыбнулся он.

Леман изображая недовольство, сложил руки на груди, и стал ждать.

– Когда две недели назад по делам торговли, я приехал в Новый город, со мной был племянник – Эламир. В пять лет мальчик потерял родителей. Его мать была моей сестрой, и я взял его к себе на воспитание. Он успел причинить мне много бед, прежде чем я понял, что слуги Тритона высосали его душу и наполнили сердце тьмой. Он не слушался меня и перестал ночевать дома. Я искал его и находил в притонах среди пьяниц и воров. В город приехали самайские шарлатаны, они научили его чувствовать золото и манипулировать людьми. Выбирать жертву, подмечать детали, входить в доверие и грабить. Он заставляет несчастных поверить в то, что знает их будущее. Советует за бесценок отдавать драгоценности и втридорога покупать барахло. Он пустил по миру торговцев шелком из Эчигара, и продавцов минойской стали из Харпы.

– Не правда! Он лжет! – донесся голос из палатки. Эламир вышел на улицу и встал рядом с Леманом. – Не надо было вашим людям привозить его сюда, – прошептал он. – Вас всего четверо.

– Ну вот ты где! – раскинув руки, радостно воскликну Аклюс. – Нашел себе новых друзей. Мой мальчик, я ведь предупреждал, что найду тебя. Иди же к дяде, дядя соскучился и хочет обнять тебя.

Эламир сделал шаг назад и стал у Лемана за спиной.

– Боится, – сказал Аклюс, – знает, что напроказничал. Эрл Леман он уже рассказал вам о своем даре? Уже обещал вам золотые горы? Спрашивал, сколько вы тратите в год? Он хотел использовать вас, но не обижайтесь на него. Мальчик не виноват. Мальчик болен. Но он мой единственный родственник, и мой долг воспитать его честным человеком. Я хотел бы забрать его прямо сейчас, если вы не против.

– Он останется, – сказал Леман.

– Он тут наделает вам дел. Вы не знаете, как держать его в узде, а я знаю. Вижу он уже напустил тут пыли. Он не знает будущего, поверьте. Скажи малыш, ночью будет дождь? Что ты будешь есть сегодня на ужин? Если я брошу камень вон в то ведро – попаду?

– Дождя не будет, – ответил мальчик. – На ужин суп со свининой и бобами. Про ведро не скажу. Если ты будешь знать будущее, то сможешь его изменить.

– Сейчас я вытащу из-за спины руку, – сказал Леман Эламиру, – сколько пальцев я буду держать?

– Я увижу кулак, – сказал мальчик.

Эрл вытащил из-за спины кулак, и посмотрел на Аклюса.

– Он не лжец.

Заискивающая улыбка исчезла с лица щедрого гостя.

– Он мой племянник, я заплатил за него золотом и камнями, отдайте мне его. Это будет честно.

– А как все хорошо начиналось, – усмехнулся эрл. – Я почти поверил, что на свете есть бескорыстные люди. Я верну тебе твое золото, а ты потрудись больше никогда не показываться мне на глаза.

– Это не трудно, – ответил Аклюс, – но мальчика я заберу с собой.

– Отойди от него! – крикнул Эламир Иксону. – Аклюс хочет убить тебя! Теперь тебя! – предупредил он другого война. – Теперь тебя! – сказал третьему. – Крепче держи свой меч, он выхватит его и вонзит в твой живот. Эрл Леман, он ищет способы. Ваши люди не слушают меня, прикажите им отойти от него.

– Не переживай за них, я видел их в деле, они смогут за себя постоять, – сказал Леман, но мальчика это не убедило; не сводя испуганных глаз с Аклюса, он попятился.

– Они не слушают меня! Они все покойники, их уже не спасти!

– Какая бурная фантазия, – сказал Аклюс, еле заметно оглянувшись на стоящих позади воинов. – Согласитесь благородный эрл Леман, он бывает убедительным. Самайские шарлатаны научили его оплетать разум черными нитями сомнений. Одурманенные глупцы перестают верить тому, что видят. Их будто обволакивает туман, они идут на его голос, шаг за шагом приближаясь к вырытой яме. Но я научился обходить его ловушки. Не боритесь с ним, отступайте – вот так, – и он сделал шаг назад. – Уже легче. И еще шаг…

– Стой где стоишь! – взявшись за рукоять меча, приказал стоящий за его спиной воин, но было уже поздно: Аклюс развернулся, выхватил из ножен кинжал, болтающийся на ремне у воина, и воткнул ему вниз живота.

Иксан кинулся к ним, но в руках у Аклюса уже был меч, он легко отбил неумелый выпад лучника, рубанул по колену, а когда Иксан схватился за ногу, срубил ему голову. Третий воин, в отличии от своих товарищей умел обращаться с мечом, но это был не рыцарский турнир, это было соревнование на реакцию и сообразительность, и в этом соревновании он не преуспел. Аклюс позаимствовал, у еще стоящего без головы Иксона клинок, и метким броском в шею, рассек облаченному в кольчугу и непробиваемый панцирь рыцарю сонную артерию.

Меч Лемана остался в палатке и эрл оказался перед Аклюсом совершенно безоружным. Ухмыляясь, играючи блестящей сталью Аклюс шел на него. Эрл уже хотел поднять с земли камень, но вдруг перед ним возник Эламир, и протянул ему его яркий, будто вылитый из лучей солнца эртукийский клинок.

– Я знал, что успею, – запыхавшимся голосом, проговорил мальчик, и вовремя отскочил.

Аклюс кинулся на Лемана, и нанес больше десяти ударов, но все они были отбиты. Он сделал вид, что удивлен, но самоуверенная ухмылка демонстрировала, что у него еще есть несколько козырей в рукаве. Он бил снизу и сверху, подпрыгивал, крутился волчком, делал обманные выпады, но ничего не помогало. Леман предугадывал все его трюки, отбивал с легкостью, без лишних движений, будто с неохотой.

С каждой секундой боя превосходство эрла становилось все более очевидным.

Аклюс взглянул на Эламира, и в первый раз его глаза выдали испуг. Мальчик следил за боем спокойно, скрестив руки на груди, и скосив голову набок, всем своим видом показывая, что победитель этого боя ему известен.

– Чего же ты молчишь?! – крикнул ему Аклюс. – Пусть бросает меч и я оставлю ему жизнь! Ты же видишь будущее, так скажи ему правду! Я убью его, пусть знает! Убью, как убивал многих на твоих глазах! Расскажи ему, как это будет! Может вот так, – и он сделал очередной выпад, и острая сталь пролетела в нескольких сантиметрах от лица эрла. – А может теперь! – и еще один бросок не принес желаемого.

– Это интересно, правда Аклюс?! – с издевкой в голосе, произнес Эламир.

– Что здесь интересного, малыш? – отступая, с натугой в голосе бросил Аклюс.

– Ты говорил, не осталось достойных противников! «Слабаки не заслуживают жалости» – так ты говорил! Победы достоин лишь победитель. Ну и каково это, самому оказаться слабаком?!

– Не обманывай малыш! Я знаю тебя. Когда ты называешь день днем, я понимаю что давно пришла ночь. Я знаю, ты видишь его смерть. Хочешь испугать меня. Надеешься, мой страх, поможет ему победить?! Мой страх делает меня только сильнее!

– Конечно, – согласился мальчик. – Сейчас эрл отрубит от тебя лишний кусочек, и ты станешь совсем сильным!

Леман сделал обманное движение и полоснул противника по ноге. Еще один удар и на щеке Аклюса появилась длинная кровоточащая полоса. Через секунду Леман выбил меч из цепких пальцев Аклюса, и, взмахнув клинком, отсек ему руку почти по локоть.

Издав душераздирающий вопль, Аклюс упал на колени, схватил отрубленную руку, и, не отдавая себе отчета, как умалишенный стал прикладывать ее к обрубку.

Леман ударом ноги повалил противника на землю, занес меч, чтоб прикончить, но вдруг замер, его остановили дети; они вышли из леса, неся хворост, и таща за собой толстые дубовые ветки. Впереди всех шла Эльза, увидев Лемана с занесенным над головой мечом, она бросила хворост на землю и от страха закрыла глаза ладонями. Дети остановились, темнокожая Акха смотрела с жалостью, узкоглазая арпийка Мия с осуждением, только привыкшие к смерти братья горцы, казалось, смотрят на происходящее с равнодушием.

Леман опустил меч, посмотрел на убитых воинов, потом на Эламира.

– Он убил преданных мне людей. Отличных воинов, верных друзей. Это я попросил их бросить фермы и ремесло, и взять в руки оружие. Скажи, твоя жизнь стоит жизней этих людей?

– Не стоит, – ответил он. – Но я предупреждал их… И я предупреждал вас эрл Леман.

– Кто он? – со злостью спросил эрл у мальчишки. – Почему ты ему так нужен?

Мальчик ответил не сразу; он посмотрел на детей, на бегущих вдалеке в их сторону трех воинов, потом, снова на Лемана.

– Он не врал. Он на самом деле мой дядя. Два года назад он выкупил меня у «веселой Иллы», любовницы томена Стаха. Ей принадлежат бродячие театры «золотых цепей». Вы слышали о них, эрл? Это театры, в которых играют рабы. И я был одним из них. Вечерами и ночами мы развлекали богачей, а утром нас сажали на цепь, и мы ели, пили и спали на полу, как цепные псы.

Аклюс нашел меня и выкупил. И вместо того чтобы развлекать богачей, я стал их дурить. Сначала я убеждал их в своих возможностях – угадывал карты, бросал кости, предсказывал, какой стороной упадет монета, а потом придумывал будущее, которое они хотели. А Аклюс брал за это золото. И ничего не изменилось. Вечером и ночью я играл, а утром он сажал меня на цепь. Я чуть не погиб, но сбежал – черный человек спас меня, и я оказался на корабле… с ними – мальчик кивнул в сторону детей, медленно с опаской идущих в их сторону.

Леман молча выслушал рассказ Эламира, потом склонился над стонущим Аклюсом и, не разжимая челюсти, произнес:

– Сегодня ты умрешь Аклюс из Ликона.

Глава 6

«Эти дети видели сегодня слишком много крови» – сказал Леман Тиасу и Валарану, и приказал отвести Аклюса подальше на окраину Черного леса, чтобы никто не слышал его просьб и стонов, и там отрубить голову.

Тиас привязал его уцелевшую руку к телу, накинул на шею аркан, и, сев на коня, потянул пленника за собой. Валаран ехал позади, наученный горьким опытом своих друзей, не сводил с пленника глаз.

– Тиас, это сделаю я, – сказан Валаран своему угрюмому спутнику. – Он убил Иксона, совсем еще мальчишку. Убил подло, из под тяжка. Я хочу чтобы он мучился. Тритон не сделает его воином проклятого войска, и не посадит на бешенных коней смерти, потому что сначала я отрублю ему ноги… Он не даст ему огненную плеть, и меч он держать не сможет, потому что я отрублю ему и вторую руку.

– Не волнуйся на этот счет, – ответил Тиас. – Тритону не нужны безголовые войны.

– Я привез золото, – с обидой пожаловался Аклюс. – Я хотел выкупить мальчика. Я не хотел его воровать, я привез золото. У меня много золота. Но ваш эрл отрубает руки, которые его одаривают, и головы, которые воспевают его честь. Духи солнца, за что вы так несправедливы ко мне?!

Тиас оглянулся.

– Что говорит этот калека, и кто разрешил ему открывать рот?

– Жалуется на жизнь, – ответил Валаран.

– Ааа… Пусть потерпит: не долго осталось.

Аклюс остановился, его внимание привлекли следы босых человеческих ног на песке. По примятой траве и сломанным веткам на кустарниках он понял, что группа людей совсем недавно пересекла дорогу и скрылась в черном лесу, который тянулся по левую руку от них.

– Чего встал? – недовольно спросил Тиас? – Тебе нравится место? Хочешь умереть здесь?

Нет, там, – сказал Аклюс, и мотнул головой в сторону леса.

Валаран посмотрел туда же и поежился.

– Это Черный лес, про него ходит дурная слава.

– Если это его последнее желание, то мы его выполним, – сказал Тиас.

– Я не собираюсь потакать его желаниям, – возразил Валаран. – Даже не надейся, что мы оставим рядом твои разрубленные руки и ноги, – сказал он пленнику. – Я разбросаю их по всему Пятигорью, и слепая швея богини теней, не найдет твою голову чтоб пришить обратно.

– Далеко не поедем,– сказал Тиас, сворачивая в сторону леса. – Зачем тебе туда? – спросил он у Аклюса. – Там мрачно, там твоя душа не будет знать покоя.

– Я боялся, что меня ограбят, и зарыл немного золота в лесу. Я расплачусь им с проклятым табунщиком: он даст мне белую лошадь и свет пустит меня обратно в мир живых.

– Где ты такое слышал? – возмутился Валаран. – Никто не возвращался обратно. Табунщик не возьмет твоих денег – зачем мертвым золото живых? Табун везет грешников в пекло, там нет белых коней – ночь убила и пропитала их мраком.

– Оставь его, – сказал Тиас. – Он сам не знает, что говорит. Из него вылилась вся кровь, и голова перестала думать.

На краю леса они остановились. Густые высокие кроны, почти не пропускали солнечного света. Скрюченные ветки, шелестя листвой, колыхались над головами.

– Ты хорошо подумал, Аклюс из Ликона? – спросил Тиас. – Не лучше ли умереть при дневном свете, на глазах у всепрощающего бога солнца? Стоит ли идти в эту глушь? Если ты просто решил подольше подышать перед смертью, я дам тебе время собраться с мыслями и покаяться.

Аклюс ели заметным движением стер с песка глубокий отпечаток босой мужской ступни, посмотрел в темень лесной чащи и сразу отвернулся.

Пробившийся сквозь листву жирный солнечный луч выхватил из темноты человеческое лицо. Страшное, с обглоданной кожей, торчащими зубами, и глазами, лишенными век – лицо живого мертвеца.

– Нет сумасшедших, которые пойдут сюда по доброй воле, – сказал Валаран. – Для клада места лучше не найти. И как далеко ты спрятал свое золото? – спросил он у пленника.

– Тут совсем рядом… Там будет дерево с большим дуплом… – ответил он. – Если вы поклянетесь оставить мне жизнь, я покажу вам место.

Всадники переглянулись.

– Показывай, – сказал Тиас, и похлопал по шее проявляющую беспокойство лошадь. – Стрелка, чего всполошилась, стой спокойно, злые духи конину не едят. Валаран, посмотри как она боится. Это ты ее напугал своими сказками, про Богиню теней. На бойню пошла бы веселее, чем в этот лес. – Он не весело посмеялся, недружелюбно посмотрел в чащу, потом на Аклюса. – Показывай, где твое золото.

– Я не услышал клятвы.

Солдаты снова переглянулись, Аклюс сделал вид, что не заметил улыбки на их лицах.

– Хорошо, считай, что мы дали слово, – сказал Тиас.

Пленник снова повернулся к лесу, страшного лица больше не было, но теперь казалось, что он чувствует запах гниющей плоти, слышит осторожные шаги и нетерпеливое, дрожащее дыхание поджидающих их мертвецов. «Голодные» – бредни старой торговки стали реальностью» – подумал Аклюс. Он вспомнил, как приплыл в Новый город, как смеялся над подслушанными рассказами моряков и портовых грузчиков. «Конец света, нашествие ведьм, и эта их модная сплетня – «голодные». Эти бездельники уже не знают, как себя пострашнее испугать» – думал он тогда. Но два дня назад, следуя по следам тарийцев, он увидел в лесу объеденный человеческий скелет, а после наблюдал как каннибалы напали на свернувшего с дороги всадника, и с тех пор не сомкнул глаз. «Та торговка рассказывала о мальчике, который пробыл среди них несколько часов. Он сошел с ума, но выжил… – вспоминал Аклюс. – А все потому что, от него пахло мертвечиной – несколько дней он прятался от тарийцев в этом лесу, и таскал на себе, убитого ими старшего брата».

Прошли метров двадцать, Валаран оглянулся, но света не увидел: лес сомкнулся за ними, как ворота, впустившие в пораженный чумой город.

«К тритону это золото! – подумал он. – Прикончим однорукого прямо здесь».

– Уже совсем скоро, – оглянувшись на него, будто угадав мысли, произнес Аклюс. – Вот по этой, усыпанной листьями тропинке выйдем к зеленому болоту, и там будет мое дерево. Там много золота. Ты станешь богатым человеком. Не таким богатым, как владыка Таруки, но на мельницу, стадо волов, и парочку рабов тебе хватит. Построишь беседку на холмике и будешь оттуда наблюдать, как они работают.

– У нас нет волов, – сурово произнес Валаран.

Аклюс увидел что-то в высоком кустарнике в стороне от них, непроизвольно вздрогнул, но вовремя опомнился, и, растягивая губы в улыбке, пообещал:

– А у тебя будут! Мой знакомый привозит в Новый город алкийских баранов. Я скажу ему, и он привезет тебе алкийских волов. Ты не видел, какие это красавцы!

– Хорошо, – не слушая его, то и дело, оглядываясь назад, выдохнул Валаран. – Скажи… пусть везет…

Тиас остановил коня.

– Там впереди кто-то ходит, – сказал он испуганно, посмотрел на Валарана, потом, с удивлением, на Аклюса.

– Что у тебя в руке? Что ты делаешь?

– Это всего лишь дохлая крыса, – ответил он. – Она валялась на тропинке, и я ее поднял. – Он протянул Тиасу бесформенное, покрытое шерстью, и кишащее червями месиво.

– Ты больной! – с отвращением, крикнул Тиас. – Валаран посмотри на этого сумасшедшего! А я не могу понять, откуда эта вонь!

Аклюс и его крыса, Валарана интересовали сейчас меньше всего; он обеспокоенно смотрел назад, туда, откуда они только что приехали. Медленно вытягивая из ножен меч, прошептал:

– Они идут за нами. Они прячутся… они совсем близко… Надо было убить его на дороге… Я говорил…

– Кто они? – дрожащим голосом, тоже шепотом спросил Тиас. Он вдруг перестал понимать, где находится, и что происходит вокруг. Со всех сторон, слева, справа, сзади затрещали ветки, и раздался душераздирающий крик. Лошади закрутились на месте и заржали так, будто их хлещут раскаленными прутьями. А Аклюс, подавляя рвоту, принялся рвать зубами податливую сгнившую крысиную кожу, есть вонючее мясо вместе с шерстю и червями, размазывать по своему лицу, втирать в волосы и одежду.

– Ааа! – бессмысленно заорал Валаран, поднимая над головой меч.

Тиас тоже закричал, но от страха не смог сдвинуться с места. Замелькали тени, окровавленные лица и черные пасти. Как только его стащили с коня он почувствовал невыносимую боль, но она быстро прошла. Он перестал чувствовать, но мог видеть и думать. Он видел, как чьи-то зубы отрывают от его рук и ног куски плоти, видел полные ужаса глаза Валарана, но думал лишь о том: почему «голодные» не трогают Аклюса. На него рычали, его толкали, без конца обнюхивали, но этим все и ограничивалось.

Однорукий долго не мог ослабить узел на веревке, наконец, получилось, он вытянул из петли шею, и, ни на кого не глядя, аккуратно переступая через конечности увлеченных трапезой голодных, двинулся по тропинке в обратном направлении.

Тиас и Валаран не вернулись. Леман послал на их поиски трех всадников, но скоро стемнело и те воротились ни с чем.

Рано утром планировали выдвигаться в Харпу, путь не легкий, сопряженный с опасностями, требующий не малых физических усилий. Всадник добирался от Нового города до Харпы месяц, но теперь с Леманом были дети и сколько времени займет их путешествие, можно было только гадать.

Дикие земли населены не равномерно, если здесь в Северных степях деревни попадались через каждые двадцать-тридцать кругов, то дальше на Юг, начинались пролески переходящие в большой «Стонущий лес», где поселки встречались крайне редко, и за две недели пути можно было не встретить ни одного человека. Все пользовались другой, обходной дорогой, через горы, прозванные «китовым хребтом». Отмеченные на картах они напоминали скелет с рыбьей головой, позвоночником и огромным плавником. Этот путь занял бы еще дольше времени.

Эрл оставил при себе семерых воинов; он никогда не любил больших эскортов, и часто путешествовал в одиночку, ведь всегда мог рассчитывать на свою силу и ловкость, а в крайнем случае, на умение «Холода» в небольшие сроки уносить его подальше от больших неприятностей. Однако теперь с ним были дети, они были ему нужны, и нуждались в защите. «Так легко не убежишь, – понимал Леман. – И в случае чего придется драться».

Он уже жалел, что оставил так мало воинов, а после того, как вместо семи их осталось пятеро, всерьез задумался: не послать ли за подкреплением?

Скоро потемнело. Готовились ко сну, разожгли огонь. Эрл и четверо крепких бородачей сидели по одну сторону костра, дети сели напротив, постелив под себя солому, протягивая к огню свои босые пятки. Ночь была звездной, светлой. Чиар стоял на часах, в ста метрах от лагеря, из укрытия на скале ему была видна дорога, лес, люди у костра, и кони, пригнанные им сразу после боя.

Охмелевшие от выпитого вина мужчины говорили громко, и Чиару бесстрашному было слышно каждое слово.

…– это закон! – говорил Молчаливый Паттан, многозначительно приглаживая свою густую растрепанную бороду. – Смерть свое возьмет. Сто семьдесят пять дохлых тарийцев и ни одного нашего, это не к добру! Я не помню таких побед! К черным дням такие победы. Смерть свое возьмет!

– Ты забыл Иксана и братьев Трионов, – возразил Мальвин, худой длинный с большой залысиной и дергающимся лицом воин. – Их убил этот проходимец из Ликона. Смерть свое взяла.

– Сто семьдесят пять и три – не смеши меня! Это только начало! Тот который знает сегодня ослепил наших врагов, а завтра ослепит нас. После таких побед, в полях на головы падают камни, кусают змеи в постелях, или еще, чего доброго захлебнешься ложкой супа, как Бирман. Мне нужен честный бой, и себе и своим врагам я желаю честной судьбы. Все должно быть просто и понятно! И если кто-то скажет, что в нашей победе нет ничего странного, я вытащу вон из того котелка поварешку, и долго буду бить по глупой плешивой голове.

– Этой победе есть объяснение, – сказал, до сих пор молчавший эрл. – Хороший, продуманный план, удобная местность, внезапность… И еще – мы просто были лучше, и с нами была правда. Ну что, теперь пострижешь меня и будешь бить по лысине? – с усмешкой спросил Леман.

– Ну… – смешался Паттан. – Я думал «лохматый», – он кивнул в сторону Мальвина, – скажет как всегда, какую-нибудь глупость. А так-то вы правы! Это уж конечно! Я даже добавлю, с таким полководцем, как вы, не могло быть иначе.

Войны рассмеялись.

Паттан отхлебну еще вина из скрученного бараньего рога, и, набравшись смелости, произнес.

– И все-таки наш благородный эрл, в таких победах мало чести. Вы ведь даже не вытащили меч из ножен…

Воины недовольно переглянулись.

– Ты много болтаешь! – со злостью бросил Мальвин.

– Молчаливый! – осадил его другой. – Заткни свою пасть! Или скрепить ее клеем, как с тобой поступал отец в детстве, чтобы спать не мешал?

Паттан и сам уже понял, что ляпнул что-то не то, и хотел как-то оправдаться, но Леман жестом остановил его.

– В смерти мало чести, – задумавшись, ответил он. – Я просто хотел освободить пленниц. Любой ценой. И честь здесь совсем не причем. Мы еще помашем мечами, но… За пять побед, в которых не погибнет ни один из моих воинов, я готов отдать пять своих жизней. Скажешь, в этом мало чести?

– Эрл Леман… – прижимая руку к груди, виновато простонал Паттан.

– Ладно… ладно… – сказал эрл, давая понять, что он не обижен.

Стало тихо, никто из сидящих у костра бородачей долго не решался начать новую тему, но тяжелое вино бурлило в голове, выталкивая на поверхность легкие мысли .

– Ты видел, как я утопил того бугая в болоте? – обратился Мальвин, к светловолосому крепышу с жидкой бородкой, который сидел справа от него. – Он почти достал тебя копьем, если б я не подрубил ноги его коню, не греться тебе сегоня с нами у этого костра.

– Брось, того здоровяка свалил Меир! А ты, как всегда, промахнулся! А вот я два раза спас тебе жизнь! Помнишь тех с синими крестами?

– Что?!! – удивился Мальвин.

– Пока ты купался в болоте со своим дружком, я дрался против пятерых.

– Что? Ты прибежал только чтоб помочь мне выбраться из под кучи убитых мной врагов. Я вообще не помню, чтобы у тебя был меч.

– Тот, со шрамом, выбил его из моих рук… Но это его не спасло…

– А я-то думал, чего это ты шаришься по кустам, пока я проливаю кровь. Даже подумал, что ты тронулся головой. Признайся – от страха ты возомнил себя вардом, который только проснулся и ищет под кроватью горшок.

– Я зарубил троих, с четвертым помог Меир, а пятый кинулся к тебе, – с упреком сказал светловолосый. – Он был в двух шагах, и благодари богов, рядом со мной оказалось копье… Я мог бы не спасать тебя, но я вспомнил: «а ведь он должен мне бочонок харпского пива».

– Когда это я был тебе должен?

– Сразу, как только я спас тебе жизнь…

В руках у Лемана была старая книга. Он, то слушал воинов, то начинал листать пожелтевшие, с выцветшими буквами страницы. Эти двое похоже только начали спорить, и эрл, потеряв к ним интерес, снова погрузился в чтение.

Эльза обратила внимание, что книга увлекает его, стоило ему опустить глаза, вглядеться в буквы, и мысли были уже где-то далеко; выражение лица постоянно менялось, становясь задумчивым, удивленным, насмешливым, и снова задумчивым, будто он не читает, а пытается разгадать сложную загадку. «Эта книга волнует его, но ей не доверяет, – подумала Эльза, и в девочке проснулось любопытство, захотелось хоть краешком глаза пробежаться по нечетким строкам; она вытянула шею, но Леман заметил это, и, загнув уголок, захлопну книгу перед ее носом.

– Тебя не учили, что подглядывать не хорошо? – спросил он.

Эльза пожала плечами, и обиженно повернулась к огню. Леман снова стал читать, а она посмотрела на Акху, и тихо шепотом спросила:

– О чем он думает?

Темнокожая Акха впилась в эрла сверкающим взглядом, смотрела долго, но, в конце концов лишь неуверенно покачала головой.

– Я слышу всех, кроме него, – ответила она. – Вон тот бородатый, боится, что наговорил лишнего, и хочет как-нибудь похвалить эрла, чтобы он не держал обиды. Тот, что стоит на посту уснул, ему снится толстая женщина, которая заперла его в сарае, и не пускает в трактир, Акрон, думает о том, чтобы украсть лошадь и ускакать отсюда, Нирон хочет такой же меч, как у эрла. Може, он его даже стащит. А ты вообще…

– А что я?

– Ты влюбилась в эрла, и полчаса уже думаешь, какой он красивый.

– Не правда, – сказала Эльза.

– Скажешь, он тебе не нравится? Все собирали хворост, а ты собирала одуванчики, и сплела венок, думаешь, я не знаю для кого? Чего же не подарила?

Эльза вздохнула.

– Если я предложу, все равно он не женится на мне. Он, наверное думает, что я еще маленькая.

– Ты и есть маленькая, – сказала Акха с усмешкой. Она привычным движением коснулась головы, будто хотела поправить прическу, но с сожалением вспомнила, что волос у нее нет, и с завистью посмотрела на толстую длинную косу темноволосой арпийки Мии. – А Мия, все время вспоминает свою тетку Одру, которая убила ее мать и сестер, – продолжила она. – Когда-нибудь она вернется, и отомстит.

– А о чем думает Эламир? – спросила Эльза. – Его что-то тревожит. Он всегда был такой смелый. Ничего не боялся, ни на корабле, ни в клетке. Почему он стал такой задумчивый?

Акха пристально посмотрела на Эламира. Он заметил ее взгляд; бросая ветки в костер, недовольно выпалил: – Чего тебе?

– Ты же знаешь, что я не отвечу, зачем спрашиваешь? – ответила вопросом на вопрос Акха, и снова повернулась к Лизе. – Эламир, пообещал Леману, что сегодня не будет дождя, а сам полчаса слышит гром, и на него уже упало две капли. Он же не сказал эрлу всю правду. Наврал ему, что предсказывает на тысячу лет вперед, теперь мучается.

Лиза украдкой взглянула на Лемана, и снова прошептала:

– Акха, если ты знаешь, о чем думаем мы, почему перестала слышать его? Может, ты слышишь, просто не хочешь говорить?

– Что-то изменилось. Он не так прост, как кажется. Он прячет мысли. Так мог делать только тот человек…

– Какой человек? – настороженно спросила Лиза.

Акха отмахнулась.

– Не бери в голову, я чувствую, ты начинаешь бояться, но не стоит: здесь нет злых людей. Если они появятся, я услышу.

– Я тоже читаю книги, – отвлекла Эльза, Лемана. Он, продолжая, думать о чем-то своем, поднял голову и неуверенно спросил:

– Что?

– Сначала я прочитала все книги, которые были у нас дома, – с вызовом сказала Эльза. – Потом я стала ходить в библиотеку к старому Рурку. Я помогала ему переводить манускрипты подземного города, и за это он давал мне читать. Я прочитала десять тысяч книг. Я знаю как Сигур плыл по синей реке и встретил королеву цветов, и у них родись дети звезды. Я читала про то как Улухан полюбил жену своего друга Алухту и бежал с ней в черный лес и их заколдовали черные птицы предательства, но друг простил их и расколдовал. Еще я читала про то как лишенный наследства Маик полюбил королеву, но он не знал, что она королева, он думал, что она нищенка и хотел ее спасти. Я читала про распутницу Карину и сто ее любовников. Она всех отравила, а сотого не смогла, потому что влюбилась…

– Понятно, – зевая, произнес эрл. – Как можно забивать голову ребенка таким мусором? А что-нибудь не про любовь, что-нибудь толковое не попадалось?

– Я читала про владыку далекой страны, которому приснилась прекрасная Атильда. Он завоевал весь мир, пока искал ее. Он убил дракона и подземного медведя Асарапша. Я знаю, как можно убить дракона с помощью заговоренного лука и золотой стрелы.

– Не интересно, – покачал головой Леман. – Из последнего дракона, я как раз вчера сварил суп. Знаешь, что, я бы этого твоего старикашку библиотекаря поднял на вершину Эмареста и посадил на цепь. Там он понял бы как опасен бывает ветер.

– Какой ветер?

– Ветер, который появляется в головах у маленьких девочек от таких книг.

Эльза обиделась, она отвернулась от костра, чтобы никто не видел, как по ее щекам потекли слезы.

Эрлу стало не по себе: он не терпел женских слез, а девчачьих подавно. Он уже подумывал как бы ему извиниться, но так чтобы это выглядело не как извинения, а как доказательство его правоты, от которого всем маленьким девочкам сразу станет весело. Задача не простая, а тут его еще и отвлек Паттан.

– Эрл Леман, – спросил он. – Вы тоже считаете, что война с Тарукой примирит между собой народы Пятигорья?

– Что значит тоже? – не отрывая взгляда от плачущей девочки, спросил эрл. – Так никто не может считать. Никакая война нас не примирит.

– Говорят, что если мы не нападем на них, то они нападут на нас.

– Это не так! – посмотрев на него, сердито сказал Леман. – Кто распускает эти слухи о войне с Тарукой? Пусть воюют те, кому она нужна. Нам не нужна война, и хватит говорить о ней. Лекарь из Талии так боялся старости, что решил отравиться в молодости. Тритон не проснется, если вы не будете на каждом углу кричать его имя.

– Не обижайтесь эрл Леман, – вставил свое слово Мальвин, – но сейчас все говорят о войне. То, что вытворяет Тарука уже нет сил терпеть. Они молятся морским богам, которых нет, и святой Габриэл доказал это. Они собрали ведьм со всего Юга и те настраивают против нас темных духов Адоса. Их шпионы приезжают к нам под видом купцов и заражают наших овец падучей болезнью. Пчелы перевелись от мохнатого клеща. А у нас мохнатого клеща отродясь не было. На стенах их домов написано: «Харпа наш враг!» Говорят, за каждого убитого пятигорца платят пол цейлона, и потратили уже сто тысяч. Рассказывают, как они приволокли на площадь мальчика из Диких земель, и убили его, а потом приехал владыка Таруки Анулай, и на глазах у всех съел его сердце. Они ненавидят нас и заслуживают смерти!

– Святой Габриэл, говоришь, – процедил сквозь зубы Леман.

– Да, – возбужденно сказал Мальвин. – И Анулай не настоящий владыка. Духовные отцы узнали, что калганские ведьмы подменили его в детстве. Я тоже сначала в это не верил, но об этом говорят все, и я понял, что глупо сомневаться. И еще, торговец шелком из Нового города видел у него хвост. Огненный хвост с шипами. А торговец этот говорят очень честный, и врать не станет, у него трое детей… Младшая дочка ездит на пони, – сказал он, добавляя реалистичности образу честного торговца.

Леман дослушал его с трудом. Все в нем закипало от злости. «Ну как им еще объяснить? Есть Пятигорье и есть богатая Тарука. И Пятигорье ищет повод напасть на Таруку и ограбить ее. Союзники настраивают нас против Таруки, рассказывают байки про ведьм, про зараженных баранов и про съеденные сердца, только потому, что Харпа не хочет этой войны, хотя она и часть Пятигорья. Вот про хвост они поняли, а про то, что нас пытаются втравить в войну, которая нам не нужна, это для них уже сложно».

– Хвоста у Анулая нет, – все, что ответил он. – И Войны не будет. – Эрл снова посмотрел на Эльзу, и примирительным тоном спросил:

– Ты что обиделась?

Эльза уже не плакала, но обида вернулась вместе с вниманием эрла, и она, демонстративно хлюпнув носом, отвернулась в сторону.

– Глупые книги вы читаете, – сказал он Эльзе, – вот и вырастают из умненьких хорошеньких детишек, глупые лысые дяди. – Он показал взглядом на сидящих у костра воинов. – Ну эти-то никаких не читали, эти еще не так испорчены. А вот их духовные отцы, наподобие святого Габриэла, много всякой мути нахватались. Читали там чего-то, сами ничего не поняли, зато учат…

– Из меня глупый дядя не вырастет, – огрызнулась Эльза. – Когда арпийский рыцарь Этаон, выбрался из небесного лабиринта, он пять лет просил прощения у солнцеликой Афертики. Он тоже считал ее глупенькой, и где бы оказался, если бы она не указала ему путь холодного дыхания Амастаракша!

– О-о-й… – устало выдохнул Леман, – солнцеликая Афертика. В Куруане я нашел дневники полководца Алайза великого. Он жил пять тысяч лет назад. Он учит, как брать крепости и воевать в горах. В библиотеке Аккропа я нашел книги древних земельщиков. Это драгоценные знания. Теперь мы сеем и убираем урожай как они. Мы научились хранить зерно. Мы больше не голодаем в годы неурожая. Мы продаем пшеницы и ячменя больше чем девять оставшихся миров пятигорья, вместе с Тарукой и мирами Желтых долин.

Нам везут руду, а мы продаем сталь! И такой стали нет больше нигде! Я прочитал ни одну книгу, чтобы сложить все пазлы этой мозаики. Минойская сталь стала достоянием нашего народа.

Мы строим корабли, каких больше нет нигде! Когда-то на таких плавали саптийцы. У них не было земли, но это было богатейшее торговое племя. За один год все они умерли от желтой лихорадки. Их забыли на тысячу лет.

Эмистан тогда еще был мальчишкой, – придаваясь воспоминаниям эрл широко улыбнулся. – Я уговорил его, и мы отправились к мертвому морю. Его отец был в гневе, за нами гнались две недели. Голодные, но жутко веселые были деньки. Только через полгода, мы смогли спуститься в поземные хранилища древнего Массаха. История саптийцев, их знания, схемы кораблей, карты – не пропали – все осталось в книгах.

– Вы были друзьями с владыкой Эмистаном? – с интересом спроси Эламир.

– Мы и сейчас друзья, – ответил Леман. – Вот такие книги надо читать, – сказал он, глядя на Эльзу.

– А что с вами было, когда вы вернулись? – спросила она.

– Вернулись мы только через год. Оборванные, голодные, но счастливые. Нас уже не ждали: никто не думал, что мы выживем. Элинор Васил, его отец, тогда был владыкой Харпы. Он считал, что я плохо влияю на сына, и поспешил отправить меня обратно к Мертвому морю. Это была уже серьезная, подготовленная экспедиция. Со мной поехал эрл Таин и его ученая свита. Я был счастлив, но мне было жаль Эмистана. Отец, конечно, его не отпустил. Я помню, как он плакал в день моего отъезда. Мы поклялись, что обязательно поедем вместе в разрушенные города древней Ухры, но этому не было суждено сбыться. После смерти отца, у Эмистана появилось слишком много других забот.

– Не бывает, чтобы никто не голодал, – думая о своем, сказал Эмистан. – Я видел много миров. Разных – богатых, бедных, и во всех главных городах было полно попрошаек. На турниры собиралась знать, влиятельные эрлы, этионы, я видел даже нескольких владык… Они шли нарядные, в золотых плащах, а рукоятки их мечей сверкали камнями, каким нет цены. За ними шли их сытые слуги; огороженная солдатами толпа, рукоплескала им, и все тянули руки, чтоб коснуться расшитых цветными блестящими нитями одежд. А рядом, в десяти шагах умирали от голода нищие. Они ползали на своих раздутых брюхах, путались в ногах, и просили хлеба. Никто не пошевелил и пальцем, чтоб помочь им. Каждое утро десятки окоченевших тел вывозили на городское кладбище, сваливали в кучу и сжигали. Так было в Адарии, в Схале и у тарийцев… И у вас так же.

– У нас не так! – возразил молчаливый Паттан. Наконец ему выпал шанс похвалить эрла, и тем исправить свою предыдущую ошибку. – Многим не нравится, но мы кормим наших нищих. Эрл Леман не обманывал тебя. Наш добрый эрл пересчитал всех нищих в Харпе. Порой кажется, что о них он печется больше, чем о собственной армии.

– Ты опять болтаешь лишнее! – предупредил его Мальвин.

– Я всего лишь хотел сказать, что эрл дал им кров, еду, и возможность честно трудится, – вдруг вспотев, выпалил Паттан. – Работы много, бродяг и попрошаек у нас нет. – Он вытер пот со лба, пытаясь понять, остался он в седле, или капризный конь снова сбросил его на повороте.

– Так уж и нет? – удивился Эламир. – А если я не хочу трудиться?

– Тех, кто может работать, но не хочет, мы прогоняем . Пусть едут умирать в Адарию или Схалу.

Леман одобрительно покачал головой. У Паттана отлегло.

– За десять лет мы много чего сделали, – сказал Леман.– Наша экономика выросла в пять раз. Худшее что может быть для нас, это война. Она отбросит нас назад. Нам нужно время. Надо укрепить границы Диких земель.

– Вы любите Харпу, – касаясь ворсинок на бритой голове, сказала Акха.

– И вы полюбите, – сказа эрл. – Это Мир равных возможностей. Мир в котором все друг за друга. За Харпу стоит драться, и даже умереть.

Воины по одному отправились спать в свою палатку. Дети тоже пошли к себе. Эрл спустился к реке, вымылся, и вернувшись в лагерь, лег на открытом воздухе, возле костра. Уставший за день он быстро уснул.

Через несколько минут из палатки выкарабкались братья горцы; они привыкли спать под чистым небом, и, приметив, обогретое эрлом местечко, легли рядом.

Потом из палатки высунула свой нос Акха. Она подумала, что если братья захотят украсть лошадь и меч, Лемана надо будет предупредить, и, покачиваясь на нетвердых ногах направилась к ним; скоро Акха прижалась к эрлу с правого бока.

Посреди ночи Леман вдруг почувствовал, что ему тесновато, попробовал пошевелиться, но это было не так просто. Он открыл глаза, приподнял шею, и увидел, что на его груди, животе и ногах лежат сопящие детские головы. Братьев сдвинули к краям. Слева подпирал Эламир, на правом плече спала Мия, прямо на нем, тычась носом в его подбородок, подергивалась во сне Эльза.

Леман снова опустил голову, хотел выбраться, но потом отметил, что вместе все-таки теплее, и уснул быстрее, чем успел подумать, как затекли ноги и спина.

Глава 7

Анва, так назывался Мир, из которого пришла Эльза. Давно исчез народ, который дал этому Миру название. И когда Эльза сказала отцу, что Анва означает: Голубые озера, он не придал этому значения, посчитав детской выдумкой. Анва это мир пустынь, кочующих дюн, оазисов, и огромных впадин – бесконечных безжизненных пространств.

Эльзе было семь лет, когда проснулся огненный бог и стал трясти землю. Рушились дома, башни, завалилась городская стена, а возле самой Эльзы упало старое дерево и больно хлестнуло своими ветвями.

Когда люди пришли в себя, то не поверили своим глазам. Их мир больше не был пустыней: все впадины наполнились чистейшей голубой водой. Невидимые гейзеры выбрасывали ее из под земли, вместе с песком.

«Мир Голубых озер» – вспомнил отец слова своей маленькой дочери. У Эльзы появился дар, которому не было объяснения. Девочка понимала чужие языки, даже языки мертвых народов, читала любые надписи, объясняла значения и происхождение слов.

В ней проснулась безудержная тяга к знаниям. Отец Эльзы был личным телохранителем владыки Кеграха, и у Эльзы появился доступ к его библиотеке. Но это было ни что, по сравнению с тем, что хранилось в подвалах у старого Рурка – главного архивариуса Анвы.

Архивариус был нелюдим, и никого не пускал в свою вотчину. Всю свою жизнь он просидел в темных подвалах, переводя и переписывая старые книги. Эльзе он давал читать только то, что одобрял ее отец. И большинство комнат для нее оставалось под запретом. Но это только разжигало любопытство девочки. Эльза стала приносить Рурку вино из отцовского погреба, и пока он пил его в столовой, открывала запретные комнаты, хватала первую попавшуюся книгу, и прятала ее за пазухой.

Старик быстро догадался о ее проделках, и стал подсовывать на видное место книги прошедшие одобрение влиятельного отца. Скоро и Эльза поняла, что старик не так прост, и стала подольше задерживаться в комнате, и кроме подсунутой книги, прихватывала еще парочку. Но Рурк на то и старший архивариус, чтобы знать где что лежит, и, не говоря Эльзе ни слова, стал принимать контрмеры.

Эльза заметила, что на книгах больше нет пыли, и стали попадаться те, которые она уже читала. «Он попрятал от меня все самое интересное! – решила она. – Это начало войны! – сказала она себе, представляя на себе кожаные отцовские латы и шлем с синим хохолком».

– Почему ты не можешь, как все нормальные дети играть себе в куклы? – спрашивал у нее старик. – Маленькой девочке не место в сырых темных подвалах. Посмотри, как солнечно сегодня.

– Ты просто завидуешь, вот и гонишь меня, – спорила с ним Эльза. – Я могу читать книги, которые не можешь прочесть даже ты. У меня дар, и он хочет, чтобы я его использовала.

– В конце концов ты найдешь книгу, которая наполнит твое сердце отчаянием. Ты разочаруешься и возненавидишь жизнь.

– Я читаю много книг, но понимаю не все. Я еще маленькая, и до конца дочитываю только те, где есть любовь. Разве любовь может разочаровать?

– Как раз она и разочаровывает, – отвечал Рурк.

На все запретные комнаты старик повесил замки, а на следующий день, он появился на работе только к обеду: кто-то повесил замок на входную дверь его дома, и соседи мучились полдня чтобы его спилить.

Рурк стал бесцеремонно обыскивать Эльзу, и отбирать книги, каждый раз, когда она собиралась уходить. Как-то раз придя домой он обнаружил, что кто-то накидал ему в открытое окно с десяток ужей. Ужей поймали, но скользкие гадины снились ему всю ночь и наутро Рурк пришел с уставшими красными глазами.

Рурк не стал жаловаться отцу Эльзы. «Это, – решил он, – наша личная дуэль». С тех пор старик не оставлял девочку ни на минуту. Как только она приходила, он привязывал ее руку к своей и заставлял читать рядом с собой, в надежде, что ей в конце концов это надоест и она перестанет приходить.

Как-то Эльза угостила старика на удивление крепким вином, архивариуса стало клонить в сон, и он ушел домой раньше обычного. Спал как убитый, а когда проснулся, то увидел рядом со своей кроватью, жующую его простыни корову. Рука Рурка была прикована к коровьей ноге цепью, и ему пришлось вести непослушное животное на кузню, через весь город.

Сын кузнеца проболтался, что к нему приходили с предложением заковать Рурка, но он отказался, потому что не хочет неприятностей. Но, кто приходил, он не рассказал, потому что неприятности могут появиться и с той стороны.

Старик сдался, теперь Эльза могла приходить когда захочет, и читать что захочет, но в его присутствии.

Оставалась еще одна запертая тайная дверь в дальней, темной части подвала, но к штурму этой крепости Эльза решила приступить попозже.

Эльза не заметила когда взрослые стали говорить о войне. Это слово она слыша все чаще и чаще, но до конца не понимала его страшного значения.

Отца месяцами не было дома. Тогда многие ждали своих отцов, братьев и мужей. «Если это война, если она такая, то это еще можно пережить. В конце концов все ведь вернутся…» – думала девочка. Но так думала не долго. Война пришла и к ней – настоящая, страшная, кровавая. Она пришла с голодом, плачем скорбящих матерей и стонами раненых солдат, наводнивших улицы. Солдаты были в каждом доме, они были во дворце у Киграха, лежали под деревьями в садах Альмиры, и просто на дороге, под палящими лучами солнца.

Когда Эльза видела своего отца в последний раз, она его не узнала. Крепкий и всегда жизнерадостный, он вернулся отчаявшимся, сильно похудевшим и угрюмым.

В то утро ее разбудил испуганный голос матери. Он доносился с улицы, из открытого окна; белая ажурная занавеска качалась от порывов ветра, но казалось, вздрагивает, от ее слов.

– Не может быть! Не может быть, чтобы больше ничего нельзя было сделать! – говорила мать. – Пусть воюют гвардейцы Киграха. Хватит этим хвастунам пьянствовать, приставать к девкам и драться на турнирах тупыми копьями. Пусть идут воевать! Соберите раненых, раздайте оружие мастеровым, слугам, зовите стариков; эти крикуны много хвастались прошлыми победами; они подбили молодежь на войну, вот пускай теперь воюют!..

– Все кончено, – услышала Эльза тихий голос отца.

– Ничего не кончено! – кричала мать. – Если ты не можешь драться, как мужчина, тогда я буду делать это за тебя! Два года вы наблюдали за Ромульцами с гор или прятались за дюнами. «Скоро! Скоро!» – обещал ты. Мы зарезали весь скот, отдали два урожая, все золото, все драгоценности, все ушло на вашу проклятую войну! Дома не осталось даже посуды. Все потратили на своих прожорливых солдат и наемников, а теперь притащились, поджав хвосты, чтобы сказать: все кончено! Это за все наши страдания?! Твои дочери одеты как нищенки. Посмотри, как износились мои платья!

– Ты не понимаешь, – выдохнул отец.

– Чего я не понимаю? Вспомни, какая я была! Вы сделали из своих жен старух. Посмотри в чем я хожу!

– Платья… – тихо, отрешенно произнес отец. – Мой красный плащ стал черным от запекшейся крови. Прошлым утром Киграх умер на моих руках. Долгая, мучительная смерть… Владыка стонал, и плакал, как испуганный ребенок. Он не понимал, что говорит. Я боялся, что таким его увидят подданные, и уже сам желал ему смерти.

– Как умер? – испугалась мать.

– Охранников, гвардейцев Ромульцы вырезали еще неделю назад. Мы отступали через перешеек у Сухих скал, и вдруг их атака… Это было так неожиданно… Коннице негде было развернуться. Нас раскололи на части, заперли в горах, и перебили по очереди… Неделю без еды и воды. Трусы… Как стыдно, как бесславно… У нас больше нет армии, у нас больше нет владыки, и нашего Мира больше нет…

Подойдя к окну, Эльза увидела отца; он сидел на крыльце на ступеньках, и, сняв с головы шлем постукивал им по кованным перилам, потом, будто опомнившись, отшвырнул в сторону.

– И что дальше? – сквозь слезы спросила мать. Она была в шаге от отца; он протянул к ней руку, но мать оттолкнула ее. – Что дальше? – повторила она.

Отец отвернул лицо, и вдруг увидел Эльзу; он растерянно улыбнулся дочери, попытался махнуть рукой, но кисть обессилено упала на колени; отец опустил голову, и заплакал.

Бежать было некуда, Ромульцы шли к городу через пустыни вдоль озер, спускались с гор, и пересекали плодородные поля Лериха. Знать, ремесленники и мелкие торговцы отдались на милость победителей. Отец, и с ним еще три военных советника Киграха, сняли латы, бросили мечи, и, переодевшись в одежду своих слуг, решили скрыться в горах.

К вечеру Ромульцы вошли в город, и горы осветились огненным заревом, и воды Голубых озер горели неистовым пламенем, отражая пылающие башни, дома и деревья у разрушенных городских стен.

Озверевшие, уставшие от долгой войны солдаты врывались в богатые дома, убивали хозяев, их детей и слуг. За первую ночь вырезали половину горожан.

Всем кто прятал у себя представителей знати, приближенных Киграха и членов их семей грозила немедленная смерть. Обыскивались чердаки, подвалы и сараи.

Утро началось с показательной казни. На городской площади рубили головы слугам, укрывавшим своих хозяев. И за каждого провинившегося, из толпы согнанных горожан вытаскивали пятерых и казнили.

Матери Эльзы и ее сестрам было чего опасаться. Поверженный владыка был им хоть и дальним, но кровным родственником. Пять дней Эльза ее мать и младшая сестра, прятались в сарае у кузнеца Миниха Рейна, троюродного брата отца. Пять дней страха и слез. Миних очень боялся, что его заподозрят, и за все время, которое они были у него, ни разу не навестил.

Еда закончилась на второй день, вода на четвертый.

Почти сутки напролет Миних подковывал рамулских лошадей, дома появлялся на пару часов, чтоб выспаться, но у него не поучалось. Эльза слышала, как он ругается со своей женой. Худая, с синей кожей и глубоко посаженными глазами Дарин, и раньше не нравилась Эльзе, а теперь от одного только ее голоса девочку начинало трясти. Дарин требовала от мужа, чтобы он их прогнал. Говорила, что у них у самих дети, и что отец Эльзы никогда не помогал им деньгами, а мать Эльзы никогда не звала их в гости, и брезговала ее (Дарин) хлебом, и много, много еще чего…

На пятую ночь возле сарая появились солдаты.

Женщину и детей схватили и сразу повели на площадь, но Эльза вырвалась, она смога пролезть в узкую щель между домами и убежать.

Долго еще она слышала за собой погоню. Солдаты мчались за ней, тяжело дыша, звякая о стены сталью своих топоров и мечей, и шелестя кольчугой.

Эльза специально выбирала самые узкие проходы, и солдатам приходилось оббегать плотно прижатые друг к другу дома. Один из преследователей, скинув на ходу латы из прессованной кожи, рискнул полезть за ней и застрял. Он хотел достать Эльзу клинком, но только расцарапал ей плечо. Со злостью он метнул легкий, острый как бритва меч вслед беглянке, но не попал: низкая балка над головой Эльзы спасла ее.

«Я застрял, вытягивайте меня!» – стал звать он на помощь, но никто не услышал. Никто, кроме Эльзы. Она еще могла выскочить на другую улицу, и нырнуть в такую же щель, но вдруг остановилась.

Солдат хрипел и ругался, возвращаться к нему было страшно, но Эльза никогда не меняла своих решений, а решение уже было принято.

«А! Иди сюда! Мелкая дрянь! Попалась! – закричал солдат, когда снова увидел в проеме детский силуэт. – Она здесь! Она здесь! Не уйдешь! Попалась мерзавка!» – радовался он, протягивая к ней свободную руку. Вдруг, что-то брызнуло ему в глаза, солдат вскрикнул, поднес к своему лицу руку, и истошно завыл. На руке не было пальцев. Эльза отрубила их его же собственным клинком. В считанные секунды она изрубила всю его руку.

Было темно, к тому же Эльза зажмурилась, и совсем не видела куда бьет; клинок поднимался и опускался снова и снова; от чужого неистового крика у девочки заложило уши, и она продолжала рубить, даже когда враг ее затих и перестал сопротивляться.

Когда Эльза поняла, что он мертв, то, не раздумывая, схватилась за его скользкую от крови шею и, упираясь ногой в кожаный ремень на поясе, перелезла через него на другую сторону.

Она бежала еще долго, без оглядки, почти не видя дороги, сбивая ноги и обдирая руки о шершавые стены узких подворотен. Потом спряталась за колодцем и долго не могла отдышаться. Эльза вдруг поняла, что не знает, куда идти дальше? Город стал чужим. Кто приютит ее? Кому можно довериться, если даже те, кого они считали своими друзьями, так подло с ними поступили?!

Эльза старалась заставить себя перестать плакать, но это было не так просто: стоило ей вспомнить о маме и сестрах, и слезы сами текли из глаз. «Перестань! Хватит!– говорила она себе. – Эльза, у тебя мало времени. Скоро станет светло, и тебя сразу поймают. Придумай! Скорее придумай куда идти! Кто не предаст?» Она представляла себе родню, знакомых, соседей, и везде ей мерещилось предательство. «Теперь каждый сам за себя» – вспомнила она слова Дарин. «Можно было бы пойти к Рурку, – прикидывала она. – Но ведь мы с ним враги, – вспомнила Эльза с сожалением, но вдруг подумала, как неуместно и мелочно теперь вспоминать о их глупой вражде. Старый, не раз обиженный ей архивариус оказался единственным, кому она могла довериться.

Кругом бродили патрули, и Эльзе приходилось быть очень осторожной, чтобы не попасться им на глаза. Дома Рурка не оказалось, и, почти отчаявшись, понимая, что шансы на спасение уменьшаются с каждой секундой, она отправилась в библиотеку.

На полпути Эльзу окликнули, и снова пришлось убегать, но теперь это было не так просто: по ее следу пустили собак. В этом районе жила знать, и здесь не было узких улочек и темных подворотен, в которых можно спрятаться.

Все тело начала колотить дрожь, сердце казалось выпрыгнет из груди. Собаки были все ближе, она уже слыша не только лай, но дыхание той, что вырвалась вперед остальных. В какой-то момент Эльза поняла, что ей уже не оторваться, она оглянулась, будто хотела заглянуть в глаза самой смерти, но тут же споткнулась о бордюр и упала спиной на вымощенную булыжниками дорогу.

Огромный, больше похожий на тигрицу, чем на собаку пес в последнем прыжке оторвал лапы от земли. Эльза не закрывала глаз, но вдруг стало темно. Что-то или кто-то появилось между ней и кровожадным зверем, и отбросило его в сторону. Собака жалобно взвизгнув, пролетела мимо, покатилась кубарем и почему-то затихла.

Приближались еще два пса, и черная тень шагнула им на встречу. Эльза подумала о черном духе Мира проклятых, но все-таки еще надеялась, что это не дух, а человек. Просто очень большой и сильный человек. Она не видела его лица, но разглядела крупную мужскую фигуру – длинный черный плащ, большие руки и огромный двуручный меч, отведенный в сторону для удара.

Это был ее шанс спастись, и, не дожидаясь развязки, девочка кинулась прочь, в надежде поскорее скрыться в лабиринтах городских улиц.

Позади завизжали и затихли собаки, черный человек расправился и с ними; девочка обогнула еще несколько домов, и снова упала: от усталости ноги плохо ее слушались.

Как по волшебству, как в страшной сказке, из-за туч выглянула луна, беглянка оглянулась по сторонам, и вдруг поняла, что не может дышать – слева и справа от нее штабелями лежали тела казненных утром горожан.

По мостовой гулко отдавались чьи-то неторопливые шаги. Эльза отползла и спряталась за телом обезглавленного воина. Луна на секунду скрылась, а когда появилась снова, то осветила склонившийся над мертвыми телами знакомый силуэт. «Он хочет запомнить их, чтобы потом узнать в мире мертвых, назвать место смерти и сделать своими рабами» – решила она.

Эльзе казалось, она чувствует исходящее от него зло.

«Черный человек спас мне жизнь, – думала она, – но если он служит демону затмения, о котором рассказывала мама, то за эту слугу он потребует мою душу».

Человек призрак медленно двигался в ее сторону; под капюшоном Эльза не видела его лица, и чем ближе подходил, тем больше уверялась, что лица у него нет вовсе.

Он посмотрел прямо на нее, когда из темноты послышался крик:

– Ведьма! Девченка убила наших собак!

– Она не могла далеко уйти! Она прячется среди мертвых! Проверьте этих! И тех, за домом!

Призрак оглянулся в их сторону, не спеша шагнул в тень, и будто растворился в темноте. Как раз вовремя, еще несколько секунд и солдаты схватили бы девочку.

– Вон она!

– Вон она! – кричали они, когда Эльза вскочила, и, перепрыгивая через покойников, метнулась к кустам орешника, начинающих большой ореховый парк.

Эльзе не пришлось стучать в большую дубовую дверь библиотеки, старый архивариус давно услышал шум на улице, и ждал ее на пороге. Девочка запрыгнула внутрь и обессилено рухнула на мраморный пол. Рурк поспешно закрыл дверь на крепкий металлический засов, и, склоняясь над Эльзой, провел дряблой рукой по белым растрепанным кудрям.

– Нельзя… нельзя здесь оставаться девочка…

– Я устала, – плача, прошептала она.

– Я знаю, знаю маленькая… Но ты же сильная девочка… Ты сможешь… Надо бежать… – Он попробовал ее поднять, но Эльза не хотела вставать, а его сил не хватило даже на то, чтобы сдвинуть ее с места.

– Я больше не могу… Не могу!.. Они всех убили… Маму, сестру… Всех убили…

– Я знаю, – печально выдохнул старик. – Тебе надо бежать Эльза. Ты сможешь выбраться отсюда. Ты справишься. Ты будешь жить, только надо бежать, слышишь, надо бежать…

– Я пробовала… Я не могу… И я не хочу…

В дверь забарабанили сразу в несколько рук и ног.

– Открывай!

– Открывай! – требовательно заорали снаружи.

– Смерть ждет псов Киграха, их детей и всех кто им помогает!

– Открывайте, если хотите жить!

Эльза попробовала подняться; Рурк обхватил ее грудь и помог встать на колени, а потом на ноги.

– Дверь они не сломают, но легко заберутся через окна, – сказал он. – Помнишь тайную дверь за шкафом в темном зале? Не смотри на меня так, я знаю, ты пыталась ее открыть…

Эльза опустив взгляд, виновато затрясла головой.

– Помнишь Легенду о влюбленной смерти? Не отпирайся, я не буду тебя ругать. Помнишь, где лежит книга?

– Я только две странички прочитала, – всхлипнула Эльза.

– А говорила, что не трогала, – усмехнулся старик. – Прямо над ней книга мертвых и живых трав – запомнила? В той, что слева от нее ключ от двери…

– Тащите лестницу сюда! – закричали на улице, и через несколько секунд большое окно слева от двери разбилось; верхняя, зажатая между двумя продольными досками ступень заглянула внутрь.

– Беги! – крикнул старик, вложил в руку девочки огниво, и подтолкнул в спину. Эльза добежала до коридора, ведущего в подвал, и остановилась.

– Ты говорил, что откроешь мне эту комнату, только если я буду слушаться, – сказала она с грустью.

– Это не комната! – ответил он, и улыбнулся. – Я тебя обманул. Это тайный выход из архива. Ты выйдешь прямо на берег озера.

– А дальше?!

– Судьба подскажет.

– Прости меня Рурк, – сказала она.

Архивариус махну ей на прощанье.

Она спустилась в подвал, первым делом сняла со стены факел и зажгла его; старик, взглянув на девочку в последний раз, закрыл дверь и повесил сверху массивный ржавый замок.

Эльза быстро нашла ключ, легко открыла дверь, но закрыть снова не получилось. Старая задвижка совсем заржавела , ее заклинило. Возиться с ней времени не было. Преследователи были уже внутри библиотеки. Эльза слышала матерную ругань солдат и воинственные крики старика. Рурк вдруг вскрикну и затих; только сейчас беглянка поняла, как опрометчиво поступила, приведя сюда убийц.

«Почему я решила, что они его не тронут?» – упрекнула она себя, но теперь думать об этом было поздно: солдаты стали сбивать замок – последнее препятствие на их пути.

Старый архивариус давно не ходил по тайному туннелю, и забыл, что через сто метров он раздваивается, и лишь один путь ведет на волю, а другой заканчивается тупиком.

Эльза не задерживалась у развилки, она была уверена, что оба коридора выведут наверх, и смело забрала вправо. Зачем-то стала считать шаги, и на пятидесятом ее вдруг охватило сомнение. Она больше не чувствовала сквозняка, пламя факела горело ровно, и колебалось только от ее дыхания.

Девочка оглянулась, и увидела свои следы на каменном запыленном полу. Решила, что еще успеет вернуться, но эхо вдруг донесло нервные мужские голоса, скрежет метала и топот приближающихся шагов. Солдаты были уже здесь. Выбора больше не оставалось, только идти вперед.

Она пыталась двигаться тихо, и как можно быстрее, но шум усиливался, речь становилась отчетливей: она уже могла разобрать некоторые слова.

Факел начал гаснуть, но впереди Эльза увидела что-то белое, окрыленная надеждой, прибавила шаг, но неожиданно для себя самой вскрикнула, и выронила огонь. «Тупик» – как приговор, пронеслось у нее в голове. Девочка вытянула руку и коснулась холодной, выбеленной известью стены.

– Она пошла сюда, – услышала девочка то ли впереди, то ли позади себя, и, упав на колени, прижавшись щекой к предательской стене тихо, обреченно заплакала.

– Да, вот ее следы.

– Али, не ходи туда, вернись! Вот ее следы.

– Может эти норы соединяются дальше? Она может пройти по кругу и выйти у нас за спиной.

– Эй кто там?! Кто здесь? Стой! Стой!..

Страшный, душераздирающий крик, в поисках выхода понесся по тоннелю. Раздался лязг металла, застонал, забулькал, захрипел невидимый подземный зверь.

– Сюда! Сюда!.. – закричал кто-то отчаянно.

– Помогите!

«Асарапш, – прошептала Эльза дрожащими солеными губами. – Подземный медведь пришел за ними, и за мной. Никто не спасется…»

Вдруг стало тихо, так тихо, что Эльза слышала, как шипит тлеющий факел, когда на него капают ее слезы. Эльза боялась темноты, об этом знали все домашние, и ночами в ее комнате всегда горели свечи, и няня, старая Тиана, по ее просьбе следила, чтобы до рассвета они не гасли.

Еще в пять лет она прочитала сказку о старике, который смотрел из темноты, заставлял часто-часто биться детские сердца, воруя годы их жизни, чтобы продлить свою. В той сказке старика убил благородный томен Лирик, но в этом Эльза сильно сомневалась. Каждый раз, пытаясь уснуть, ей казалось, что морщинистое лицо, белое, с черными дырами вместо глаз, склонялось над ней.

Эльза вспомнила о старике, и сквозь слезы улыбнулась самой себе: то что происходило с ней сейчас было страшнее, гораздо страшнее, немощного, и может быть не такого уж и злого духа.

Стало так темно, что она не увидела своих рук. Показалось, кто-то дыхнул в лицо, но смышленая девочка догадалась, что это тепло от еще не остывшего факела. А потом послышались шаги – тяжелые, уверенные и немного скрипучие. Протяжно звякнул метал, донесся шелест плаща.

«Остался только один, – поняла Эльза, – и он не из тех солдат, которые гнались за мной. Те гремели шпорами, бежали быстро, и…–

Она вдруг вспомнила обезглавленных людей, полную луну, и черного призрака склонившегося над окоченевшим трупом. – Не может быть… Только не это…»

Но не успела опомниться, как он появился из темноты – большой, безликий, мрачный. В руке мерцал факел, освещая темный силуэт, окровавленный меч и блестящие перчатки, с обрубленной по пальцы кожей.

Призрак шел на Эльзу и свет от его факела становился все ярче; скоро его огонь нашел ее, и «посланник тьмы» остановился.

Какое-то время они молча разглядывали друг друга. Подсвечивая себе, призрак опустил факел, и Эльза вскрикнула, кода увидела то, что скрывалось под тенью глубокого капюшона. Но крик ее был скорее инерционным, и оборвался едва начавшись.

Все-таки это был человек. Лицо его было сердитым, недоверчивым и даже злым – но все-таки это было лицо, а не мертвящая призрачная пустота.

– Тебя зовут Эльза? – спросил он, интонацией человека, который знает ответ на свой вопрос.

Эльза, посмотрела на него снизу вверх, всхлипнула, и вытирая слезы со щек, несколько раз кивнула.

– Твой отец Тагран, военный советник и личный телохранитель владыки Киграха?

Эльза еле заметно кивнула еще несколько раз.

– Ты родилась восемь лет назад, в первую ночь зимы, в свете живой кометы, так?

Мама рассказывала ей что-то о ночи падающих звезд, но в ту ночь родилось много детей, и никто из близких, даже старик Рурк, не предавали этому большого значения.

Эльза пожала плечами, и в знак согласия, еще раз неуверенно качнула головой.

Мужчина в плаще размашистым движение засунул свой меч в огромные ножны, достающие аж до самой земли, шагнул к Эльзе, и протянул широкую, обтянутую кожаной перчаткой руку.

– Эльза из мира Голубых озер, дочь Таграна, рожденная в свете живой кометы, ты пойдешь со мной.

И была долгая дорога. Была пустыня, бесконечные поля, и скрытые гигантскими деревьями холмы.

Они ехали на телеге запряженной двумя измученными крестьянскими лошадками. Когда подъезжали ромулские посты, Эльза пряталась за мешками в конце телеги. Их никогда не обыскивали. Человек, который спас ее протягивал солдатам какой-то свиток, откидывал плащ, и, закатывая рукав, показывал метку на своем плече. Этот жест имел какое-то магическое свойство, их пропускали сразу, не задавая лишних вопросов.

Имени своего спасителя, кто он, и куда везет ее, Эльза так и не узнала. С тех пор, как взяла его за руку, и пошла рядом, он не сказал ни слова.

Мир Эльзы остался позади, растаяли ромулские горы, и энтайские равнины, под скрип колес пели редкие птицы в кашнийских лесах, и стонали рабы, таща через болота бревна на амиранские верфи.

Появлялись и исчезали новые миры. Их останавливали еще много раз, и всегда это заканчивалось одинаково, и Эльза не переставала удивляться – никто не смел задерживать их волшебной скрипучей повозки.

Они ехали так долго, что Эльза ни раз успела погрустить о близких, и даже немножко забыть о пережитом горе. Подолгу молчать она не привыкла, и каждый вечер, сидя у костра рассказывала своему спутнику какую-нибудь длинную, страшную, как ей казалось, сказку. Сначала он относился с подозрением к этой ее прихоти, но со временем привык, и даже ждал вечера, чтобы улечься на солому, и, разглядывая пламя выслушать очередную наивную, сентиментальную историю. Иногда ее рассказ прерывался резким заячьим визгом; Эльза всегда вздрагивала и расстраивалась; и тем не менее это означало, что у них будет обед. Заячьи ловушки срабатывали не каждую ночь, как-то неделю они ели только солонину и оставленный лошадям овес.

Через две недели пути Эльза перестала прятаться за мешками, и в первый раз увидела знак на плече у своего спутника. Ни огненных мечей, ни разинутой львиной пасти, ни даже медвежьей лапы, как было у отца, а всего-навсего подсолнух. Это очень разочаровало девочку. «Меня выкрал орден каких-то диких фермеров, – думала она. – Этого еще не хватало. Меня везут, чтоб придать в жертву какому-нибудь духу бобового урожая».

– А что означает подсолнух? – спросила она, но как всегда ничего не услышала в ответ. – Подсолнух ничего хорошего обозначать не может. Это знак какого-то ордена, но это не древний орден, – размышляла она вслух. – Если бы он был древний, я бы о нем читала. Зря ты выбрал подсолнух. Вот я читала про кассонов, они клеймили себя трезубцами. Они могли заставить любого владыку начать войну, приказывали наступать или сдаваться; могли посадить на трон томена из чужого Мира, а потом заставить слезть с него. У них было много власти в западных землях.

А еще были сновы, они придумали закон для пиратов Бескрайнего моря, и ему подчинялись все. Пираты отдавали им часть добычи, а сновы решали все их споры, и наказывали отступников.

А еще раньше жили пиапы. Они были злыми и на их плечах аж до костей были выжжены черепа. Они тоже жили на западе. Они следили за чистотой крови и убивали инородцев и арудеев, которые расселились по их городам, и прятались среди местных. Западные владыки веками тайно платили пиапам, за их черную работу.

А что делаете вы? Сжигаете пшеницу, и сажаете везде подсолнухи? Хотите, чтобы земля стала желтой, как солнце? Что вы делаете? Зачем я вам? Все дело в светлых волосах? Вы делаете из светловолосых девочек удобрения для своих желтых полей?..

А может так, – продолжала размышлять Эльза, – подсолнухи воруют свет, и по корням передают тепло в темный мир, чтоб не замерзли драконы. Если вы слуги тьмы, тогда надо было выжечь на плече драконью голову, и вас бы все боялись. Но я не думаю, что ты служишь тьме. Слуги тьмы не едят кроликов. Если бы ты ел что-нибудь большое и сырое, тогда да… Но если все-таки ты знаешься с темными духами, попроси у них оленя, или зубра… Хотя нет, зубр это слишком. Говорят, тот кто убьет зубра, в следующей жизни сам станет зубром. Так писали древние тикасы. Они говорили, что в свете солнца все справедливо. И не страшно, если ты кого-то зарубишь топором, потому что в другой жизни, тебя тоже зарубят топором. И не надо стараться жить честно или не честно. Духи все равно сделают так, как надо им. И если ты подстрелил утку – не хвастайся, а если промахнулся – не оправдывайся и не извиняйся. Нам только кажется, что мы имеем власть над своими поступками. Мы думаем, что живем по совести, или поступаем не справедливо, но на самом деле просто шагаем по протоптанной дорожке; мы всего лишь делаем то, что предначертано.

На это молчаливый спутник Эльзы ухмыльнулся, покачал головой, и как обычно ничего не ответил. Девочка говорила то, что когда-то прочитала. «Она еще слишком мала, чтобы всерьез задумываться о таких вещах, – понимал он, – и еще не раз спросит себя: как же поступать самой: грести к берегу, или отдаться на милость течения».

Были сумерки, ветер гнал в их сторону тучи, а за тучами, след в след торопилась ночь, как охотничий пес бежит за утомленным погоней всадником. Костер разгорелся. Уставшие путники, сидели один напротив другого, разглядывая языки пламени.

Эльза на секунду замолчала, пытаясь вспомнить с чего начала. Подумала о еде и вспомнила.

– Знаешь, оленя тоже не проси, – сказала она. – Они красивые, жалко их, да и все равно ты промахнешься. Как тогда на реке, помнишь? Хотел убить бобра, а потом пришлось плыть за стрелами на другой берег. И из пяти нашел только три. Попроси лучше у них овса – лошадкам есть уже нечего. Они бедненькие так устают за весь день. – Эльза посмотрела на привязанных к кустам лошадей, и поправила веткой палки в костре. – Когда-то люди и лошади были друзьями, но эта дружба принесла им только горе. Однажды с неба в море стали падать огромные камни. Большие как солнце, только черные, и море вышло из берегов. Люди решили подняться в горы. Они стали собирать свои пожитки в большие телеги. Они доверху их набили мечами, коврами, свиньями, наковальнями и рыбацкими сетями, а сверху посадили своих детей.

Никто не смог сдвинуть свою телегу с места, тогда они попросили своих друзей лошадей. «Отвезите нас совсем не далеко, – сказали они. – Вон до того горного уступа. А за это мы отдадим вам свои крылья».

«Нам не нужны крылья, – ответили лошади. – Отдайте их птицам. Мы отвезем вас, только пообещайте, что распряжете нас потом».

Люди пообещали, и лошади их отвезли. А потом вода поднялась еще, и они снова попросили лошадей: «Отвезите нас еще выше, а за это мы отдадим вам свою красоту»

«Отдайте красоту цветам, – ответили лошади, – а мы отвезем вас за так. Только пообещайте что потом распряжете нас». Люди пообещали, и лошади снова помогли им. И снова поднялась вода. И снова люди просили лошадей. Свою силу люди отдали львам, бесстрашие отдали драконам, а звездам досталось их счастье.

До вершины осталось рукой подать, море наступало, а у людей больше ничего не осталось.

«Бросайте свои пожитки и идите пешком» – сказали лошади.

«У нас еще осталась наша совесть, – ответили люди. – Возьмите ее».

А лошади подумали: «совесть это хорошо». И взяли себе их совесть. Когда люди оказались на вершине, море отступило. Но люди не отпустили лошадей, потому что совести у них больше не было. За свои мечи, за ковры и за свиней люди запатили огромную цену.

Лошади за свою доверчивость отдали свободу. Люди за свою жадность отдали все.

И были еще вечера, трещали ветки в костре, а Эльза все рассказывала про бедняков на которых обрушилось богатство, про влюбленных, которые ради любви, свергали богов, рассказывала про то как владыки дарили золотые дома оклеветанным воинам, а предателей за измены карали смертью. Но эти рассказы ей самой уже не казались, такими ярки и честными, как раньше. «Что-то случилось со справедливостью, и благами, которые она должна нести всем, кто в нее верит, – думала Эльза, вспоминая свой дом, и семью».

– Счастье не долговечно, – сказала она в последний вечер, прервав свою последнюю сказку на середине. Ее спутник удивленно вскинул брови, но удивление быстро сменилось сочувствием. – Счастье, часто обходит стороной тех, кто его по-настоящему заслуживает, – добавила она, и больше не проронила ни слова.

К обеду следующего дня они пересеки границу всем известной, прославленной своим богатством Таруки, а к вечеру были в Аккарее – ее небольшом приморском городке. Там Эльза и ее молчаливый спаситель расстались. Он посадил ее на торговый корабль, который направлялся в Харпу.

«Хозяин ветра» – так называлась именуемая кораблем посудина – скрипучая, неповоротливая, с залатанными парусами, и прогнившими досками на палубе; на ней Эльзе предстояло провести еще ни одну неделю своего долгого, утомительного пути в неизвестность.

– Тебя встретят, – прощаясь, произнес ее спутник, впервые после месяца молчания. – Скоро ты увидишь свой новый дом. На корабле у тебя будет постель и еда. Помощника капитана зовут Амади, если что-то понадобится, обращайся к нему.

– А разве ты не поплывешь со мной? – удивилась Эльза.

Он отрицательно покачал головой.

Подсолнух тоже пьет воду, но здесь ее слишком много. Нам сюда нельзя.

– Ты бросаешь меня.

– Сновы не пустят меня. Мой черный плащ слишком заметен. В нем меня никогда не теряют из виду друзья, но и у врагов есть глаза. Сновы уже знают, что я здесь. Мы ведь не хотим лишней крови?..

– Древний морской орден, который исчез шесть веков назад, – с недоверием произнесла Эльза. – Я помню, я читала, и старый Рурк рассказывал мне: Ротрики единовластно правили Пятигорьем тысячу лет. Они объявили сновов вне закона. Их запретили, и орден распался.

– Ротрики их не разрешали, чтобы запрещать, – улыбнулся он. – И не забывай, Пятигорье больше не единый мир. Ротрики слабы, они получили не самый большой, и не самый вкусный кусок от этого пирога. Сегодня Харпа, а не Схала, господствует над Мирами Пятигорья.

Эльза посмотрела на корабль, и ей снова стало одиноко, и показалось, что она снова бежит по бесконечному черному тоннелю, и за ней, выкрикивая ругательства, гонятся солдаты. По щеке девочки покатилась слеза.

– Ты так и не скажешь мне, как тебя зовут?

– У нас нет имени.

– Но ведь тебя как-то звали в детстве?

Он отрицательно покачал головой, коснулся рукой ее плеча:

– Когда-то меня звали Атоль, но это уже ничего не значит. Прощай Эльза из мира голубых озер, рожденная в свете живой кометы. Не падай духом. Боги благоволят тебе.

Глава 8

Корабль отплыл поздно ночью. В распоряжении Эльзы была каюта с десятью спальными полками, которые возвышались одна над другой вдоль двух стен. Полки складывались, и тогда на нижних можно было сидеть. Под утро помощник капитана, привел в каюту еще двух мальчиков.

Эльза проснулась и долго не могла понять где находится. С соседней полки на нее смотрели настороженные, одетые в зимние шубы, и меховые шапки существа.

– Вы кто? – удивленно спросила девочка.

– Тот, что слева Нирон, а этот справа Акрон, – донеслось со стороны двери.

Эльза подняла голову, и протерла глаза. Перед ней стояла девочка, каких она никогда раньше не видела. У нее были невероятно большие черные глаза, и необычный кофейный цвет кожи. Она даже подумала, что может быть эта девочка больна, но кроме цвета кожи ничто не выдавало ее недугов. Скорее наоборот, она выглядела крепкой и уверенной в себе.

– Я Акха, – сказа гостья, и, не спрашивая разрешения села напротив Эльзы, рядом с Акроном. – Не бойся, я ни чем не болею, – добавила она. – Да, я чуть-чуть отличаюсь от других. Говорят, такие красавицы живут на Пещаных островах Бескрайнего моря. Это очень далеко. Так далеко, что даже я там не бывала. – Она улыбнулась.

Эльза ответила тем же. Акха действительно была красивой, и многим похожей на нее, и формой лица, и белоснежной улыбкой, и даже волосы у нее густые и вьющиеся, только черные.

– А меня зовут…

– Эльза, – перебила ее Акха. – Тебя зовут Эльза. Подумай о чем-нибудь, – предложила она.

– О чем?

– Чего тебе хочется?

– Хорошо, – сказала Эльза и задумалась.

– Шоколад? – спросила Акха.

Эльза удивилась, она действительно подумала о шоколаде.

– А я ела только один раз, – сказа Акха. – Мне не понравилась. Откуда ты? Хм… Голубые озера, – сказа она, наблюдая за реакцией собеседницы. –Это, наверное, очень красиво, но я никогда о них не слышала. Может, ты специально думаешь не правду? Я ведь все равно узнаю. Подумай о том, что тебе дорого. О чем жалеешь?

– О чем жалею… Зачем тебе?

– Я могу спросить человека, он не ответит, а я все равно узнаю. Вот ты не сказала, о чем жалеешь, а сама подумала, что зря оставила маму и сестер. А теперь подумала об отце.

– Как ты это делаешь? – спросила Эльза.

Акха перестала улыбаться, она закусила губу, раздумывая, говорить дальше или нет.

– Тот высокий человек в черном плаще, который провожал тебя сегодня, не сказал тебе всей правды, – все-таки предупредила она.

– Что он мне не сказал?

Акха поднялась со своей полки, подошла к Эльзе и присев рядом, пристально заглянула в глаза.

– Он знает, что ты рождена в свете живой кометы.

– И что?

– В первый день зимы, – добавила Акха, и взглядом показала на братьев. – Они тоже… И я может быть… Только двумя годами раньше, во второй звездопад. И еще… Наверное я тебе все-таки скажу. Тот, кто привел тебя, что-то знал о твоем отце. Что-то плохое. Он даже хотел что-то рассказать, но передумал.

– А что именно? – спросила Эльза. Акха пожала плечами. Эльзу такой половинчатый ответ не удовлетворил. Ей показалось, что Акха что-то недоговаривает; она разозлилась.

– Его убили?

Акха снова пожала плечами.

– Сначала говоришь, что все знаешь, а потом оказывается, что не знаешь ничего, – выпалила Эльза от обиды. – Только хвастаешься и вынюхиваешь. «О чем думаешь, о чем жалеешь…» А сама-то о чем жалеешь? – спросила она с вызовом.

Акха почесала голову.

– Волосы жалко. Вши заели; на лысо придется бриться.

Первый день пути.

Рано на рассвете Мальвин и Паттан Снова отправились на поиски пропавших. Через несколько часов они вернулись, ведя за собой прихрамывающую, с глубокими царапинами на шее и крупе лошадь Валарана.

Эрл Леман и трое оставшихся в лагере воинов собирались в дорогу, они складывали палатки, и готовили одну из двух оставшихся повозок для перевозки детей. Все дети, кроме Эльзы еще спали, и эрл, не желая их будить, руководил этим не сложным процессом вполголоса.

– Куда вы положили хлеб, и сушеную рыбу?

– Во вторую повозку эрл, – отвечали ему. – И лук там, и бобы…

– А я куда сказал?

– Во вторую эрл.

– Нет, я сказал котел бросить во вторую, а провиант надо положить в первую. В первой не намокнет. Мы поставим навес. В этой телеге тарийцы возили своих духовных отцов. Эти рыхлые изнеженные шарлатаны начинают хныкать, когда их толстые задницы мокнут от дождя, или потеют от солнца. И этим, они очень похожи на тебя, Чиар. Где дуги?

– Во второй на дне. Вы же сказали положить…

– Нет Чиар, я сказал отложить. Убрать в сторону, как это делает, твоя жена с кувшином вина, когда ты пьяный тянешься за ним через весь стол. Доставай.

– Алесийский владыка Тибус пил очень много вина, – сказала Эльза. Она сидел не далеко, на ветке склонившегося к земле дерева, и, покачиваясь на ней, наблюдала за суетой вокруг телег.

– Ну и что? – недовольно спросил у нее Чиар.

– Тибус любил вино, и жестокие шутки своего шута. После победы над Урами, он собрал тысячу самых отчаянных пьянчуг со всей Алесии, и пил с ними целый месяц. И продолжал бы, но складской смотритель объявил, что погреба их пусты, и пусты давно. Они выпили все вино на двадцать кругов вокруг.

Страшная жажда охватила Тибуса. Он умолял принести ему хотя бы один кубок, но никто не мог помочь. Смотритель, обещал, что вино привезут с минуты на минуту, но у пьянчуг, тоже была жажда, и они ограбили обоз на подходе к городу. Пьяница владыка сходил с ума, он кричал и грозился сбросить всех своих слуг с башни. Тогда к нему подошел шут, и сказал, что на черный день у него припрятан бочонок, но у него есть глупая шутовская мечта: он хочет стать на минуту владыкой. И он будет владыкой до тех пор, пока Тибус ни выпьет все вино вино из его бочонка (не проливая ни капли).

Владыка согласился, и получил свое вино, а шут приказал позвать палача, и отрубить владыке голову.

Пока палач точил топор, Тибус выдул полбочонка. Выпил еще немного, пока палач поднимался по лестнице, но больше в него не лезло. Все это время шут скакал вокруг, стучал ребром ладони по его шее, и спрашивал: «Оставить больше, или меньше? Вот так, или вот так?..»

Живот Тибуса надулся, лицо посинело, а глаза стали большими и белыми как блюдца. Когда палач распахнул двери тронного зала, желудок Тибуса лопнул, владыка упал, и кровавое вино пошло обратно. Вино утолило жажду ненасытного Тибуса, но погубило его… А шута потом казнили. Он клялся, что не хотел убивать владыку, просто шутка затянулась.

Чиар слушал, неторопливо вытягивая из телеги тарийские шлемы, кольчуги и копья.

– Мало я выслушивал от своей жены, – пожаловался он Леману. – Но даже моя сварливая старуха, никогда не грозила мне смертью.

– Я не угрожаю, – сказала Эльза. – Я просто вспомнила историю. Я знаю много историй. Хотите я расскажу про плотника Силина, который пропил жену и детей, зарезал мать, а потом прыгнул с горы вниз головой.

Чиар делал вид, что не замечает Эльзы.

– Эрл Леман, эти дети погубят нас: сведут с ума, отравят или утопят. Двое вчера уже пытались.

– Не разочаровывай меня, – ответил эрл. – Чиар бесстрашный, герой, который бросил вызов целому войску, не может испугаться маленькой девочки.

Два других война, поднося к телеге тяжелую скрученную палатку, хохотнули.

– Да, – не замечая иронии в словах эрла, произнес Чиар. – Теперь они смеются. Пока я точил свой меч, отливал щит и наконечники для копий, мои братья тупили перья, ставя подписи на предательском мирном договоре. Атгары до сих пор смеются над этими трусами, а они, пряча стыд, смеются надомной. Я приехал биться насмерть. Мой боевой конь хрипел от гнева, и рыл копытами землю. От злости я так сжимал меч, что чуть не сплющил кулаком рукоятку. Не было во мне столько силы ни до ни после. Глаза искрились, а из ноздрей валил пар. Ни мои братья, ни подлые Атгары, так и не появились.

– Откуда валил пар? – спросил один из солдат.

Чиар отмахнулся.

– А говорили, что ты просто проспал, – сказал Эрл.

– Нет, это они пришли раньше, чтоб подписать свой позорный договор. Я был против. Атгары рубили наш лес, и пасли скот на наших полях. Испокон веков праотцы наказывали смертью всех, кто притязал на наши земли.

– Но тот спор был не из-за ваших, а из-за их полей. И как это ты собирался убивать Атгаров, они такие же подданные владыки Эмистана, как и ты, и твои братья. Ты знаешь, чем грозят вам такие стычки?

– Продажный народ, они не с нами, они с теми, кто сильней. За пятьдесят лет они успели полежать под Ротриками, Чуркелями, Адриями и Натиями. Кто только ни лапал эту потасканную Атгарию. Они не с нами…

– Они платят налоги. Ими правит харпский наместник.

– Пока да…

– Вернулись! – сказала Эльза, когда из-за поворота показались Паттан и Мальвин.

Всадники задержались. Увидев вдалеке людей, израненная лошадь Валарана как сбесилась: попятилась, а потом рванула с такой силой, что чуть не стащила Паттана с его коня.

Чтобы немного утихомирить агрессивное животное, всадникам пришлось спешиться и, накинув на глаза тряпку, вдвоем повиснуть у нее на шее.

Когда они были в лагере, солдаты и проснувшиеся, от лошадиного ржания дети, долго и с опаской рассматривали вдруг одичавшее животное, и рваные раны на его теле.

– Что, никого? – спросил Леман у Паттана.

– Только лошадь Валарана, – ответил он. – Мы нашли ее у Черного леса. Зацепилась стременем за кусты, а так бы не догнали. Не знаю, что могло случиться. Может быть, на них напали какие-нибудь, отколовшиеся от основного отряда тарийцы.

– Мы всех убили – возразил Мальвин.

Паттан дернул плечом.

– Может, простые грабители. Может их поджидали дружки этого Аклюса… Одно ясно – Валаран никогда не оставил бы лошадь. Надеюсь только на то, что…

– На что? – поторопил его эрл.

– Они были хорошими войнами эрл Леман. Надеюсь Бог войны возьмет их стражниками в Замок Великих. Они не хуже других смогут охранять могучих властелинов прошлого.

– Понятно, – угрюмо произнес Леман. – А что с лошадью?

– Всю дорогу упиралась, не хотела идти, – ответил Мальвин. – Лягается, молчуну (так он называл Паттана), чуть руку не прокусила. Очень странно ведет себя. Что-то очень сильно ее испугало.

– Может, на них волки напали? – предположил Чиар.

– С волками они бы справились. Как-то зимой на Тиаса напала стая. Он убил пять штук. А эту лошадь скорей всего покусали дикие собаки. Тут их сейчас много развелось. Сзади вообще клок мяса вырвали. Точно собаки…

– Я ни одной не видел, – сказал Чиар.

– А я видел несколько. Ты же слышишь, как они воют по ночам.

– Я не знаю, что это воет по ночам, – недоверчиво произнес Чиар. – Я не люблю эти ночи, мне не нравится эта лошадь, и мне очень хочется поскорей убраться отсюда.

Акха подошла к лошади, осторожно протянула руку и сбросила с ее глаз повязку; лошадь фыркнула, клацнула зубами возле ее пальцев и лягнула копытом; девочка еле успела отпрыгнуть.

– Не надо к ней подходить, – предупредил Чиар, но Акха и сама уже все поняла. – Какой неприятный, не хороший у нее взгляд, – морщась, произнес он.

– Хищный, – с улыбкой сказала Акха. – Она скалится как собака. У нас на корабле полгода жила такая же рыжая сука. Она хотела съесть мою крысу и я ее толкнула, тогда она укусила меня за ляжку… Вот сюда. – Акха показала на свою заднюю часть, там, где ляжка как раз заканчивалась. – А когда мы попали в штиль, то слопали ее. Мою крысу тоже схрумкали, – печально добавила она.

– Можешь сказать, о чем думает эта лошадь? – с усмешкой спросил Леман.

– Конечно могу! Она хочет есть.

– Думаешь, пожует травы – успокоится?

– Травы? Не-е-ет. Она хочет пожевать вон его. – Акха показала рукой на Чиара.

– Меня? – испугался он. – Почему именно меня?

– Потому что ты из всех самый толстый. Смотри как она на тебя пялится, глаз не сводит.

– Хочешь сказать, что прочитала ее мысли, – тихо, так, что больше никто не услышал, спросил эрл.

– У лошадей нет мыслей эрл Леман, – назидательно сказала она. – Я догадалась. Мне просто так показалось. Так же как вам, этому забавному толстячку и всем остальным. Я бы отпустила ее. Она больная, в упряжке все равно не пойдет, а сама может быть еще и поправится.

Соглашаясь с ней, эрл несколько раз покачал головой, потом обратился к самому старому из своих воинов.

– Грэй, ты обещал накормить нас супом перед дорогой.

– Все готово, эрл, – ответил он. – Вы не видели какую щуку я поймал утром. Выше по течению река сужается, там их столько в коряжнике… Я опускаю клинок в воду, и играю им на солнце. Они подплывают, а у меня в руках пика. Кажется, попасть легко, но тут надо умение…

– Хорошо-хорошо… Паттан отпусти лошадь, – приказал Леман. – Заканчивайте со сборами, – сказал остальным, – перекусим и в путь. Учтите, до Покинутых деревень останавливаться не будем. Чиар, ты нашел дуги?..

Акха подошла к патану и сочувственно покачала головой.

– Что, жалко отпускать? Валаран выставлял эту лошадь на бега, и всегда она приходила первой. Ему давали за нее три ромба, и он не продал, а тут отпустить. А помнишь, как ты рискнул и поставил на Серого атгара, а она его все равно обскакала….

– Откуда ты знаешь? – удивился Паттан.

– А мне и не надо знать. Достаточно того, что ты знаешь.

– Акха! – окликнул ее Леман. – Подойди ко мне, мне нужна твоя помощь.

– Вы поедете в этой телеге, – сказал он, когда она подошла. – Сейчас натянем навес от солнца, распутай-ка вот эту веревку. – Он вытащил из второй телеги, и вручил Акхе спутанный моток плетеной кожаной веревки. Затем взял девочку за руку, и наклонился к ее уху.

– А я думал, мы с тобой договорились, – прошептал он. – Никто не должен знать.

– Они итак уже все знают эрл Леман, – усмехнулась она. – Все они считают нас ведьмами и колдунами.

Эрлу это не понравилось; он с подозрением взглянул на стоящего не далеко Грэя.

– Здесь нет ничего страшного, – сказала Акха. – Я знаю, о чем они думают. Может быть, вы оставили не самых лучших рубак, но точно самых верных. Ваше слово для них закон. Каждый из них подумал: «Если эрл решил оставить проклятых, значит так надо». А я вот, если честно, не знаю надо ли? Зачем мы вам эрл?

– А куда вас девать?

– Отправили бы в какую-нибудь деревню, – сказала она, пристально вглядываясь в его глаза. – Я слышала вы платите крестьянам, которые дают приют сиротам по три цейлона в год.

– Хочешь жить в деревне?

– Эрл Леман, – с искренностью в голосе, сказала Акха. – Вы мне нравитесь, и поэтому я скажу вам правду. Всю свою жизнь я провела на кораблях. Не наберется и месяца, когда я была на суше. Торговцы продавали меня двадцать семь раз. Иногда продавали вместе с кораблем. Девочка, которая читает мысли, увеличивала его стоимость вдвое. Были жадные купцы, они плохо меня кормили, и капли воды в дождь им было для меня жалко. Были щедрые, они покупали мне дорогую одежду, угощали сушеным фруктами, халвой, а один даже подарил золотую брошь, но никто, никогда, ничего не делал для меня просто так. Люди, эрл Леман, ничего не делают просто так. Все хотят чего-то взамен. Чего-то для себя. Скажите честно, чего хотите вы?

Леман молча развел руками, и отрицательно покачал головой.

– Это правда? – спросила она.

Он кивнул.

Акха улыбнулась. Тогда мы друзья. Но если вы обманули меня, то бойтесь.

– У-у-ух, – шутя, испугался эрл. – Для себя мне от тебя ничего не нужно, – сказал он. – А если попрошу для других, помогать или нет, решишь сама. Ну что – друзья? – спросил эрл, протягивая ей раскрытую ладонь.

– Друзья, – ответила она, пожимая ему руку. – Друзья, которые не врут, правда?

– Правда, – ответил он.

– Почему я перестала слышать ваши мысли, эрл? – не отпуская его, спросила она. – Мы вышли из клетки, и с тех пор ничего, будто вы далеко-далеко, в круге, а может и двух.

– Не знаю, – ответил он, но это у него получилось как-то не убедительно. Эрл начал откашливаться и даже слегка покраснел.

Акха почувствовала неискренность; она медленно отпустила его пальцы; радость в глазах сменилась разочарованием, упреком.

– Я скажу вам, как другу, которым вы стали на минуту, – сказала она, демонстративно вытирая ладонь о рукав своей рубашки. –Ты хороший человек эрл Леман, но такой же лжец как и все.

Завтрак был необычным и плотным. Грэй, на которого легли обязанности повара накидал в свой

рыбный суп всего что попалось под руку. В нем были бобы, картошка, рис и даже орехи. Эрл Леман выловил в нем финик, а Акха раздобыла сливовую косточку. Но несмотря на такое необычное наполнение, суп получился не плохим.

Ложек и мисок на всех не хватило, поэтому воины ели из общего котла. Дети получили свои миски, и, не раздумывая, принялись за завтрак, который, был так же их обедом, и возможно ужином. Только гордая арпийка Мия есть не стала. Взглянув, на свою ложку, она отложила ее в сторону и отвернулась.

– Что с ней? – недовольно спросил Грэй. – Не по вкусу угощение? Арпийцы едят изюм. Специально для нее бросил три жмени, пусть ест. У моей первой жены были арпийские корни. Как-то шли по рынку, увидела изюм, и говорит: купи мне. И мне тогда так захотелось ее порадовать. Тоже красавица была. Волосы черные… Да-а… очень изюм любила. Ведрами бы ела и не наелась. Да-а… Так и не купил ни разу, – Грэй печально цыкнул. – Дорогой.

– Почему ты не ешь? – спросил Леман у Мии. Он поднял миску и протянул ей. – Попробуй. На вкус это гораздо лучше, чем на вид. – Посмотрев в миску, добавил: – и тут даже плавает какой-то изюм… или не изюм?.. Грэй, что это черненькое?

– Думаю, это то что жило в изюме, – ответил повар. – Мне тоже попадалось. По вкусу то же самое.

– По вкусу то же самое, – повторил его слова Леман, и снова протянул миску девочке.

– Алакхунта ахуш, – сказала Эльза Мии, принимая миску вместо нее.

– Шхагар аман, – ответила ей арпийка, и привычным движением скрестила на груди руки.

– Чего говорит? – спросил у Эльзы Грэй. – Ты предупреди ее, если не нравится, сама будет себе готовить. Шхагар ей подавай. У нас тут такого не водится. Это у них там в каждой норе по две штуки.

– Шхагар это ложка, – сказала Эльза.

Эламир взял Миину ложку, осмотрел придирчивым взглядом, потом поднялся, подошел к ведру, которым служил пень с вырубленной сердцевиной, вымыл ее, и вернул арпийке.

Мия еще раз критически осмотрела ее, обтерла о рукав, и, только после этого приступила к еде.

– Наверное, из знатных, – сказал Грэй Леману. – Воды на них не напасешься. Зачем мыть – вчера такой же суп ели? Что мне теперь, каждый раз для нее ложки мыть?

– Интересно, – заметил эрл. – А в клетке ее что, из отдельной посуды кормили?

– Это было в клетке, – сказал Эламир. – С той стороны решетки, мир выглядит немного иначе. Появляются новые привычки. Ты никому не желаешь доброго утра, не делишься едой, и спишь в одежде, чтоб не украли. Я быстро привык. К плохой еде, к холоду и недосыпанию. Но когда сбежал от Аклюса, к свободе, я привык еще быстрее.

Глава 9

Дикие земли это огромный, почти не тронутый человеком, сохранивший свою первозданную чистоту край. Из под конских копыт в полях то и дело вспархивают куропатки, в высокой траве и кустах мелькают оленьи рога, на лесных полянах пасутся дикие кони, в лесу визжат кабаны, а камыши в реках трещат и расходятся в стороны, когда между ними проплывают огромные, весом с хорошего барана, карпы.

Кто-то из воинов всегда скакал впереди отряда и разведывал местность. Разведчики постоянно менялись, и иногда даже эрл Леман брал на себя эту обязанность. Разбойники здесь вряд ли моги бы встретиться, ведь этой дорогой почти никто не пользовался, но в округе еще бродили где-то с полсотни мародеров, отколовшихся от тарийского войска.

Дети уже знали по именам всех воинов их не большого отряда, и пытались придумать клички тем, у кого их не было.

Здорового бородача Паттана звали молчаливым, и это прозвище подходило ему как нельзя лучше. Он постоянно с кем-нибудь разговаривал, а когда вдруг оказывался один, начинал что-то бормотать себе под нос.

Мальвина – длинного хмурого война, который обычно скакал позади колонны, называли волосатым, из-за большой плеши на голове. Эламиру показалось, что эта кличка никак не отображает его характера, и он предложил впредь именовать его «угрюмым».

Узнать про следующего кандидата вызвалась Эльза.

– Скажите благородный рыцарь, – спросила она у оказавшегося ближе всех Паттана молчаливого. – А этот толстенький, который правит первой повозкой… его зовут Чиар да?

– Просто Чиаром его давно уже никто не зовет, – будто ожидая вопроса, ответил он.

– А он действительно такой бесстрашный, как все говорят?

– О да! – подтвердил Паттан. – Число врагов для него никогда не имело значения. Он сам стоит тысячи. Атгары пугают его именем детей. Есть легенда. Однажды он шел по лесу и встретил тигра. Тигр шел по тропинке прямо на него. Ни топора, ни меча у бесстрашного Чиара тогда не было, но он твердо реши, что не уступит ему дорогу. Храбрость человека и сила зверя сошлись в невидимой схватке. Полдня они стояли, не отводя друг от друга глаз, а потом тигр исчез, растворился. С тех пор Чиар рычит по ночам, и дикие звери в лесу сходят с ума.

– Ночью он храпел как все, – с недоверием сказала Эльза. – Он мне не показался страшным.

– Скоро ты будешь бояться его, как все мы. Даже эрл Леман боится его. Когда рядом Чиар, эрл спит с мечом в руках, а вход в палатку сторожат десять лучших воинов. Однажды Чиар чихнул, и все они попадали с ног, а эрл в одних подштанниках выскочил на улицу, и…

– Молчаливый! – окликнул его Мальвин. – Ты молчал бы потише. Не приплетай в свои истории эрла. Твой язык, самый страшный твой враг. Бубни себе в бороду, и может быть, она спасет твою шею от меча.

– Да, – согласился Паттан. – Эрла не было. Это был не эрл. Это был. – Он задумался. – Это был сам владыка Эмистан.

– Вот глупый человек, – раздраженно бросил Мальвин. – Кто-то ведь запихнул в бычий череп мозги куропатки. Как ты дожил до своих лет? Чу-де-са, – протяну он. – Не слушай его девочка. Чиар стал бесстрашным, потому что родился в час самого долгого и страшного грома, какой только слышали уши смертных. С тех пор стоит ему появиться в какой-нибудь деревеньке и назвать свое имя, как у земельщиков начинают дрожать колени, а их жены ведьмы вскрывают себе вены, или бегут к реке топиться. Когда Чиар злится, можно услышать, как с края Земли доносятся отголоски грома.

– Вам не надоело трепаться?! – послышался сердитый голос Чиара со стороны первой повозки. Войны рассмеялись.

– О-о-о, – притворно испугался Паттан . – Похоже, он на вас разозлился, – сказал он детям. – Первый воин Сырой долины, кошмар сломленной духом Атгарии не любит, когда посторонние узнают о его страшных тайнах.

– Да, я бесстрашен! – крикнул Чиар. – У меня хватит смелости слезть с телеги и привязать язык какого-нибудь болтуна к хвосту его лошади!

– Ну вот, – пожаловался Паттан, – накликали вы на нас беду.

Войны снова загоготали.

– А ты веселый, – сказала Эльза Паттану. – Наверное он такой же бесстрашный как и ты молчаливый. Я знаю историю про одного веселого томена. Он тоже очень любил пошутить, но слишком поздно понял, что нет шуток, которые нравятся всем.

– Эта не та, в которой старший из сыновей подарил отцу перед смертью женское платье?

– Нет, никаких платьев там не было. А история была такой:

Томен Салам должен бы женится на дочери владыки ниберии. Дочку звали прекрасная Амулена. Салам вел с ней долгую переписку и считал ее одной из самых умных и веселых девушек на свете. Амулена любила посмеяться, любила все новое и очень часто меняла своих шутов.

У томена тоже был шут. Когда Салам писал письма прекрасной Амулене, то всегда звал к себе шута, чтобы он помог ему придумать пару свежих шуток. Шут был остроумен и находчив, ему всегда было, что сказать, но Салам стал придираться к нему, потому что ему очень хотелось угодить своей невесте. И как-то он так разозлился, что даже пообещал высечь и прогнать несчастного острослова, если он будет придумывать такие не смешные шутки. «Зачем мне шут, если я сам шучу в тысячу раз лучше!» – кричал он.

«Я стараюсь, – оправдывался шут. – Вы стали слишком придирчивы милостивый томен Салам, и я уже боюсь предлагать что-то новое». Но деваться было некуда, и, не зная покоя, день за днем он придумывал шутки, которые могли бы прийтись по вкусу капризному томену . А Салам только и твердил: «Не смешно! Глупо! Не смешно! Глупо!..»

И вот в очередном письме прекрасная Амулена, какое совпадение, тоже пожаловалась на своего шута. «Его плоские остроты меня утомили, – писала она. – А так хочется чего-то нового!» И в конце письма она предложила поменяться шутами.

И тут же в голове у томена родился замечательный план: «Он отправится в далекую ниберию сам вместо своего шута. Он узнает свою невесту, поразит ее своим остроумием, и откроется ей под звонкий ручеек ее смеха».

Через несколько дней он отправился в путь, а через два месяца увидел свою прекрасную Амулену.

«Вы прекрасны» – сказа он ей, когда увидел. Салам бы поражен ее красотой, но слегка смущен холодным приемом.

«Не смешно, – сказала она, и потребовала: – Шути!»

Салам подумал и сказал: «Я мог бы приехать быстрее, но сидел задом наперед, и коня заставил ехать задом, чтобы он мог запомнить дорогу обратно».

«Это глупо, – сказа она, – и не смешно. Попробуй еще, только на этот раз постарайся».

Салам задумался, и сказал: «Мой хозяин как-то спросил, сколько потребуется конских хвостов, чтобы протянуть линию от нас к вам? Я так и не смог ему ответить. Наших коней хватило только на полпути».

«Мда, – холодно произнесла Амулена. – Мы сделаем так, если ты еще раз не смешно пошутишь, я прикажу отрубить тебе палец. Шути! – властно потребовала она.

Саламу это не очень понравилось, он глотнул слюну, и произнес: «Мой конь любит овес, а я…»

«Опять конь! – прервала она его. – Палач! – крикнула она громко. – Руби».

Салам не мог поверить в то, что все это происходит на самом деле. В один миг его схватили за руку, и прижав ее к столу, отрубили большой палец на руке.

Салам взвыл от боли, и крикнул: «Как вы смеете?! Я Салам Карнир! Томен! Наследник чедирского трона! Будущий владыка!»

«Это не смешно! – крикнула Амулена. – Ты не смешной шут! Отрубите ему еще один палец!»

И ему отрубили еще один палец, на другой руке.

«Я томен! Я наследник!» – продолжал кричать он.

«А он настойчив, – сказала Амулена улыбнувшись, – и он рассмешил меня, поэтому пальцы больше не трогайте. Но он назвался чужим именем, а у нас за это секут плетью. Высечь его! – приказа она».

Его высекли так сильно, что он не мог подняться, и будущей невесте пришлось подойти к нему самой.

«Шути!» – потребовала она.

От ужаса, и нестерпимых телесных страданий, ничего не шло на ум несчастного Салама. Он попробовал пошутить про находчивого Атана, который купил сто баранов по цене одного, но девушка только покачала головой.

«Руби!» – снова приказа она своему палачу.

За не смешную шутку про двух петухов Салама спустили в камеру пыток и повесили на дыбу над горящим огнем.

Ночью, когда Салам корчился от боли в углу своей камеры, Амулена пришла к нему, и снова сказала: «Шути!»

Салам пошутил про то как умная жена доказала мужу что он осел, и заставила идти жить к ослице. Девушке понравилась история, и в тот раз она ничего не сделала самозваному шуту.

Три дня и три ночи Салам больше не сомкнул глаз, он придумывал шутки. Какие-то нравились Амулене, какие-то нет.

Так или иначе, к концу третьего дня, у него осталось только три пальца на правой руке, и на ногах уже не хватало нескольких. И он бы истек кровью, но случилось чудо, его камеру забыли закрыть, и он смог сбежать. Почти полгода он добирался домой, но все-таки добрался.

Его ждало несколько писем от Амулены. Одно было грустным, в нем она жаловалась на неблагодарного шута, которого осмелился сбежать. А второе было веселым. Невеста забыла про шута и поделилась с женихом историей про сто баранов по цене одного, про жену, которая доказала мужу, что он осел и про двух смешных петухов.

Салам ценил шутки, но с этих не смеялся. Каждая из них отдавалась болью в пальцах, которых у него не было.

Он не отменил свадьбу, и дождался дня, когда прекрасная Амулена в приветственном поклоне, склонила перед ним голову. Всю ее свиту тут же перебили. Салам вышел из тени, и только тогда Амулена узнала его. «Шути» – приказал Салам, и приготовился слушать.

На этом Эльза закончила свой рассказ. Повозки свернули в поворот, и до чуткого детского слуха донесся гул водопада, нарастающий с каждой секундой.

– Водопад? – спросила она, и сама себе ответила: – Да. Проклятый Чипан хочет вернуть свою душу, и кричит, где спрятал золото. Боги не возвращают ему душу, они придумали водопады, чтобы заглушить его голос. Один пастух решил стать богатым, и долго, затаив дыхание, прислушивался…

– До водопада еще десять кругов, – не дал ей договорить Паттан, – не меньше. – Он остановил коня, убрал волосы с ушей, и вытянул шею, но ничего не услышал. – Это уже какая-то другая история, – сказал он. – Так что же случилось с этим Саламом и Амуленой?

– Амулена плохо шутила, – сказа Эльза, сочувственно качая головой, – и поэтому быстро умерла. Салам умер в глубокой старости. Говорят, он любил слушать своего шута. Но больше никогда не смеялся, и сам никогда не шутил.

Минуя темную дубовую рощу, опоясанные сталью колеса, неустанно хрустели, усыпавшими дорогу сухими ветками, и скопившимися в обеих колеях желудями. Земля кругом была перерыта; на еще не успевшем подсохнуть черноземе, виднелись свежие кабаньи следы.

– Здесь живут драконы, – сказала Эльза, показывая на них пальцем.

– Эти твари страшнее драконов, – ответил Паттан. – Как-то я помогал вдове Инге Картнер сажать картошку. Оставил мешки в поле, а сам пошел к ней в дом, ну там… помочь… передвинуть стол. Встаю утром, выхожу в поле, а там…

– Да врет он все, – прервал его Мальвин. – Картошку надумаешь сажать – меня зови. А этот тебе мешок вместо пяти продаст, и все на свиней спишет.

– Не слушай его, – стал оправдываться молчаливый. – Плохие люди о всех плохо думают.

– При-ва-ал! – донесся откуда-то спереди голос Лемана.

Повозки выехали на большую поляну, сплошь покрытую фиолетовым ковром, блестящего утренней росой клевера. С краю, возле дороги алым цветом пылали маки, ближе к центру, вокруг редких кустов шиповника, белые ромашки мешались с синими, как небо, васильками. А дальше была река, и вся она светилась желтыми, так похожими на ночные звезды, лилиями.

Телеги остановились, дети выглянули, и как зачарованные стали смотреть по сторонам.

Да, красиво, – согласилась Акха, с общим молчаливым восторгом. От такого буйства красок, даже у всегда сдержанной Мии, вспыхнули глаза. Она слезла первой, сорвала красный маковый бутон, воткнула его в волосы возле уха, и, придерживая рукой, мельком взглянула на Эламира. Он еле заметно улыбнулся ей и одобрительно кивнул. Мия сделала вид, что не заметила этого, но все-таки чуть смутилась, и, отвернувшись, стала вплетать цветок в свою косу.

Акха и Эльза пошли к реке, Леман крикнул им вдогонку, чтобы не отходили далеко, быстро расседлал своего коня, и прилег на траву рядом с другими воинами.

– Сколько здесь дичи, – поглаживая бороду, говорил Паттан. – Если бы Грэй ни подстрелил того оленя, мы бы ели сегодня лосятину. Я видел лосиху с лосенком. Только родился, еще на ногах толком не стоял. Какое у них нежное мясо… Грэй, старина, никогда тебе не прощу.

– Да-да, на тебя понадейся и умрешь голодной смертью… – потягиваясь, сказал Грэй. – Ты мазила. И с трех шагов промахнешься. То тебе ветер мешает, то стрелы кривые… Помню-помню того кабана…И ведь расскажешь кому – не поверят…

– А, ты про того заговоренного кабана?..

– Ну вот, теперь кабан заговоренный. И вот так всегда с тобой…

– Да, заговоренный! – возмутился Паттан. – Я про него узнавал. Этого кабана вся деревня боялась. У них в том году колдун в волчью яму угодил, помер в ней, и стал охотникам мстить.

– Что за история? – спроси Леман, – Расскажите.

– Нечего рассказывать, – отмахиваясь от назойливого комара, сказал Грэй. – Загнал нас кабан на деревья. Меня, и вот этого стрелка. Мой лук на земле остался, а у этого лосятника и лук и стрелы все с собой. Десять стрел и все мимо. Хоть бы раз попал! – поднимая палец, возмущался Грэй. – Сутки кабан нас не отпускал. Сутки! Лос-с-сятник…

– Заговоренный кабан, – говорил Паттан эрлу. – Заговоренный… И я может даже и попал бы, но один раз промахнулся, и этот, – он показал взглядом на Грэя, – так посмотрел на меня, что… А я вот не могу, когда так смотрят… А потом как зовелся: «Да я гадюке в ухо могу попасть! Да я комара в пупок бью» – перекривлял он Грэя. – И вот все это под руку…

Леман понимающе кивал.

Добравшись до воды, Акха сбросила себя платье и окуналась в свою родную стихию. Эльза, дожидаясь на берегу, плела венок из синих, желтых и красных цветов. Она все думала, какой из них больше похож на нее. Желтые ей нравились, потому что подходили к цвету волос. Красные лучше пахли, но они были больше похожи на Акху. Белые? Нет, она не могла решить какому из цветков дать свое имя, но была уверена, что вот эти красивые голубенькие с жестким волокнистым стеблем должны называться Леман.

Акха вышла из воды, легла на траву и нагишом стала обсыхать на солнце.

– Тебе здесь очень нравится, да, – сказала она. – И мне нравится.

– В мире Голубых озер мало цветов, – сказала Эльза. – У нас нет леса, нет такой травы, и такого ароматного воздуха. С одной стороны каменистые горы, с другой пустыня, на Востоке бескрайнее озеро, а на Севере плодородные поля, но все они засеяны злаками. Я проехала много земель с тем человеком в черном, с тем, которого ты видела в Акарее. Было много красивых мест, но так как здесь, не было нигде.

– Он не женится на тебе, – сказала Акха. – Ты для него слишком маленькая.

– О ком ты говоришь? – спросила Эльза.

– Не морочь мне голову. Я читаю твои мысли, – напомнила Акха. – Но здесь и правда здорово. Для того, чтобы это понять не надо быть влюбленной. Ты видела только пустыню, а я одно только море. Когда мы плыли по рекам, или проходили возле морского берега, меня опускали в трюм. Если бы они забыли, хотя бы раз, я бы убежала. Покормить забывали, а вот запереть на замок – никогда. Иногда я слышала, как шумят деревья. А в сильный ветер они выли, как наши мачты. Я представляла себе тысячи кораблей в Бескрайнем море. Мне нравился запах леса. От досок в трюме тянет плесенью и сыростью, а лес это те же доски, только живые. Лес пах смолой и листьями. Еще он пах полевыми цветами. Яркими, как юбки наложниц арпийских эрлов. Они плыли с нами по Тихому морю. Сладкий запах, но от него может закружиться голова.

Я представляла себе поляны с цветами, но не верила, что когда-нибудь увижу. А потом тарийцы захватили нас, и я увидела Дикие земли из клетки. Этот мир я почувствовала кожей. А теперь я могу рвать листья, топтать цветы, и мять траву голым задом. Это счастье, – заключила она, потягиваясь на солнце.

– Да, это счастье, – сказала Эльза. – Как жалко, что моя сестра никогда не увидит Диких земель. Свою младшую сестру Алар, я брала с собой на гору Начал. Ее так называли древние анвы. Их бог Ион скинул с неба своего брата Нои, и гора проткнула Нои насквозь. Ион стал править живыми, а убитый им брат мертвыми.

Мы с Алар поднимались высоко, как только могли, и оттуда дворец Киграха казался маленькой белой ракушкой, наш дом был величиной с ноготок, зато Тихое озеро оказалось огромным, бесконечным, и не верилось, что за ним еще что-то может быть.

– Сколько миров ты увидела с тех пор, – сказала Акха. – А сколько их еще есть… – Она вдруг услышала, что к ним кто-то идет. Хоть и не очень стеснялась, но все-таки решила укрыться платьем. Акха единственная из детей, кому досталась одежда впору. Ее платье было из оранжевого легкого, почти прозрачного шелка. Эльза и Мия ходили в широких домотканых рубахах, и юбках сшитых из пестрых синих и красных лоскутков; юбки были так длины, что Леману пришлось клинком укоротить их почти на половину. Мальчикам тоже подобрали самые маленькие рубашки, но и они были им велики. Эламиру и братьям, приходилось закатывать рукава по локоть. Длинные штаны, они подвязывали кожаной веревкой, и чтоб не топтаться по штанинам, подворачивали их до колен.

– Вы что не слышали, что вас зовут?! – узнали девочки голос Лемана. Скоро он поднялся на холм и спустился к ним; склоняясь у воды, вымыл лицо и напился, черпая ее рукой.

Эрл был чем-то озабочен. Вглядываясь в густые заросли на противоположном берегу, он сильно прищурился, кожа нал лбу собралась в морщины, и Эльзе показалось, что от этого он становится старым, как Грэй. И она испугалась, что эрл постареет и умрет, до того, как она вырастет и очарует его.

– Что случилось эрл Леман? – спросила она, с тревогой, понимая, что он не станет волноваться без причины.

– Паттан кого-то услышал в лесу, – не снимая руки с рукоятки меча, ответил он. – Всадников. Вернее их коней…

– Тарийцы?

Эрл пожал плечами.

– Там тоже кто-то есть, – сказал он, не отрывая взгляда от камышей и деревьев на той стороне. – Птицы… Как-то притихли – нет? Вы слышите птиц?

– Я слышу водопад, – сказала Эльза. – Разве вы кого-то боитесь, Эрл? – спросила она. – С нами Чиар бесстрашный. Пусть возьмет большой топор Грэя, пойдет в лес и всех прогонит.

– Вот это мысль! Он будет в восторге, – ответил эрл. – Так и поступим. А теперь собирайтесь.

– Я еще окунусь? – спросила Акха. – Они знают, что мы здесь. Мы знаем, что они там. Зачем бежать. Покажем им, что мы не боимся. Я окунусь…

– Нет, – строго сказал Леман. – Одевайся.

– Ну-у… – закапризничала она. – Я не могу одеваться, когда из кустов за мной наблюдают какие-то посторонние. Я стесняюсь.

Уперев руки в бока, Леман, развернулся к ней, и Акхе хватило одного взгляда на его хмурое непреклонное лицо, чтобы понять: продолжать испытывать его терпение не стоит. Она скомкала свое платье, и, встав на ноги, принялась вытряхивать, совершенно не заботясь о том, что, о ее наготе подумает Эльза, Леман, и «посторонние в кустах».

Эльза слегка позавидовала, разглядывая выразительную фигуру Акхи. Тело ее еще не сформировалось, но уже была грудь, была узкая талия, широкие бедра и длинные прямые ножки. И не смотря на то, что Леман отвернулся, Эльза заметила в его взгляде любопытство, и впервые в жизни она испытала ревность к мужчине.

– Благородная мейси никогда не станет светить своей голой задницей даже перед собственным мужем, – назидательно произнес эрл. – Ты едешь в Харпу. Там дамы носят длинные юбки. Если мэйси покажет мужчине лодыжку, откроет в его присутствии шею, или подаст руку без перчатки, то прослывет падшей женщиной. Знатные варды и простолюдины приходят к таким с непристойными предложениями. И даже если дама на самом деле порядочная, и посылает их куда подальше, от грязи ей уже не отмыться.

– Я отмоюсь, – с вызовом, ответила Акха. – Пусть приходят.

– Ты да, – согласился Леман. – Тебе хоть словами, хоть поленом, все одно не проймет. Я и представить не могу, что мы будем делать там с твоими манерами.

– Переучивать, – сказала Акха.

– Ну… если ты будешь стараться, то конечно, кое чему мы тебя научим, – раздумывая, согласился эрл.

– Почему это меня? – удивилась Акха. – Мы их будем переучивать.

Эрл усмехнулся, жестом показал, чтоб быстрее одевалась и посмотрел на Эльзу.

– Какой красивый у тебя венок, – сказал он ей. – Ну-ка одень.

Эльза водрузила венок себе на голову, повернулась к нему профилем, и, задрав кверху нос, приняла красивую позу.

Леман всплеснул руками.

– Ну… Афертика!

На щеках у девочки заиграла краска.

– Это комплемент? – спросила она.

– А на что это еще похоже?

– По нашим законам, если парень делает девушке комплимент, то он обязан на ней жениться, – с серьезным видом, заявила она. – Если он отказывается, то его забрасывают камнями, а ее больше никто не возьмет замуж – никогда. Теперь, если кто-то узнает, то со мной поступят еще хуже, чем с вашими мейси, которые оголяют свои шеи лодыжками.

– Ну… – слегка смутился эрл. – Может, тогда это был не совсем комплемент?

– Нет-нет, это был он, я точно знаю.

– А давай никому не будем об этом рассказывать, – предложил эрл. – Я не люблю, когда в меня бросают камни.

– Ну ведь есть и другой вариант, – сказала Эльза. – Вы ведь пока не женаты…

Акха наконец, натянула на себя платье, так же как эрл, напилась из реки, и поспешила за ушедшими вперед Эльзой и Леманом.

– Не женись на ней сегодня эрл, – смеясь, крикнула она им вдогонку. – В Диких землях женятся по своим правилам. Тем более она все придумала, и такого глупого закона у них нет.

– Нет, есть! – крикнула Эльза.

– Нет, нет!

Эльза рассердилась.

– Ну а тебе-то какое дело есть или нету?!

– А я может, сама еще за него замуж выйду! – догоняя их, смеясь, сказала она. – По нашим законам ведь так, если тебя кто голой увидит, то он твой муж. А иначе на голову мешок, к ногам камни и обоих в море. Эрл Леман, ты хорошо плаваешь?

– Ну и зачем придумала? – спросила Эльза.

– Да ни зачем, – сказала Акха. – Скажи лучше, зачем он тебе? Если он смотрит в глаза и врет. Хочешь, чтобы он всю жизнь тебя обманывал? У него будет слишком много тайн от тебя, как от друга, и еще больше, как от жены.

– Когда же это я тебя обманывал? – обиженно спросил Эрл.

– Не сказать правды это и значит обмануть. Что ты скрываешь эрл? Ты как-то научился прятать от меня мысли. Я не знаю как ты это делаешь, но мне это не нравится. Добрых мыслей не прячут.

– Всякие прячут, – возразил Леман. – Я вот не хочу чтоб ты знала когда мне приспичит в носу поковыряться. Думаешь, приятно жить и гадать подслушивают тебя сейчас или нет? Собственных мыслей начинаешь стыдиться, и с самим собой, рассуждать неискренне. Нет – должно быть личное пространство. А вдруг я чужую тайну вспомню, или любовницу свою, или чужую, или обеих сразу. Представлю, как одна другой спинку в бассейне мылит. Про такое ведь детям рассказывать нельзя. И потом, я ведь не копаюсь в твоих мыслях…

– Да, наверное так и есть. Твои мыльные любовницы и ковыряния в носу, твое дело эрл – тут ты правы. Но поклянись, что ты не скрываешь ничего, что касается именно нас – меня, Эльзы, Эламира и остальных. Можете?

Леман остановился.

– Поклясться?

– Поклянись.

– Не буду, – поразмыслив, ответил эрл. – Да, ты права. Я знаю, немножко больше чем говорю. Когда-нибудь, когда посчитаю нужным, я с вами этим поделюсь.

– Ну хоть тут не соврал, – сказала Акха. – После того, как освободил нас, ты одел на средний палец левой руки кольцо. – Она взяла его за руку, и показала на бронзовую, испещренную мелкими не читаемыми надписями, печатку. – Это оно не дает мне проникнуть в твою голову. И ты об этом знаешь. Кольцо неспроста оказалось у тебя. Ты готовился. Вы ведь не случайно напали именно на последний тарийский обоз, ведь так? Ты сделал это из-за нас – из-за проклятых?

– Молодец, – похвалил эрл. – Даже кольцо заметила. Наблюдательная. Ну а теперь пошли. И не оглядывайся сильно. За нами следят.

Повозок на месте не оказалось. Чиар загнал их обратно в чащу леса по распоряжению эрла, еще до того, как он отправиться за девочками.

Как только Леман и дети прошли поляну, и густая листва спрятала их от глаз невидимых наблюдателей, он приказал Эльзе с Акхой бежать за ним, что есть сил. Не раздумывая, они помчались по петляющему следу от повозок, оставленному на сырой перерытой земле.

Эльза все время оглядывалась на бегу, ожидая, что кто-то появится, поэтому не разглядела прикрытый листвой пенек, запнулась об него, и распласталась на земле. Леману пришлось вернуться. Одной рукой, как перышко, он закинул девочку себе на плече, и устремился вслед за Акхой.

– Когда бегут, смотрят вперед! – поучал он Эльзу, несясь по зарослям волчьего кустарника. – Кого ты там все хочешь разглядеть? Прекрасные томены по лесам не шастают. Своих богатых невест они спасают только из золотых темниц.

Колючие ветки больно хлестали Эльзу по затылку и расцарапали шею.

– Аккуратней! – потребовала она. – Даже дикие нарки своих неверных жен к обрыву смерти аккуратнее несли. Мейси своих так носите, а я и сама могу бежать.

– Ты не умеешь. Всего две ноги и в тех запуталась.

– У вас тут где попало деревья валяются, – пожаловалась девочка. – А у нас в Анве все на своих местах. Я сколько раз бегала и ни разу не упала. Папа говорил, я грациозно бегаю.

– Грациозно как крот.

– Как крот, это как? Это был еще один комплимент?

Добравшись до своих Леман первым делом надел на себя кольчугу, и достал со дна телеги круглый деревянный щит. Трое дожидавшихся солдат уже облачились в доспехи, и цепляли к кожаным ремням на поясах метательные ножи. Грэя с ними не было. Старый лучник занял позицию где-то на возвышенности; он был скрыт ветками сваленного ясеня и зарослями высокого конского щавеля.

Скоро, со стороны поляны, выдавая свое приближение треском сучьев, и топотом конских копыт, прискакал Паттан. Он был запыхавшимся, как и его коротконогий полосатый, похожий на зебру жеребец. Спрыгнув на ходу молчун стал сбивчиво говорить, и, не теряя времени, подобно Леману принялся облачаться в кольчугу.

– Это не тарийцы, эрл Леман, – торопливо сказал он. – Это Белое братство… и там есть наши. Они готовили засаду… Для нас эрл Леман…

– Наши, – повторил за ним Леман, и не хорошо улыбнулся.

– Ждали в засаде, – продолжал Паттан. – Но они поняли, что выдали себя, и идут сюда. – Он достал из телеги три копья. Вытащил свой шлем, вытряхнул его и со скрежетом протер своим стальным рукавом. – С ними духовные отцы. Я узнал Криса и отца Габриэля.

– Одноглазый с ними? – спросил Леман.

Молчун кивнул.

– Сигур там. Они никогда не пошли бы против вас эрл, но эти дети… – Молчун посмотрел на сидящих рядом плечом к плечу девочек, и остановил взгляд на Эльзе. Он не очень любил детей, но к Эльзе, из-за ее простоты и добродушия успел привязаться. К тому же она любила поболтать, что делало их с молчуном очень похожими. – Духовные отцы хотят убить их, – подытожил Паттан. – Они боятся этих детей. Духовные отцы подговорили солдат.

Эрл сплюнул.

– Святой Габриэл… – процедил он сквозь зубы. – Надо было повесить этого смутьяна еще пять лет назад в Туманном бору. Ну ничего, и здесь подходящее дерево найдется.

– Не думаю эрл Леман, – потупив взгляд, произнес Паттан. – Их там человек двадцать-двадцать пять. И с ними Сигур, – напомнил он, мельком взглянув на эрла. – Сигур бьет без промаха.

– А с нами Чиар бесстрашный! – подала свой

голос Эльза. – А он стоит тысячи! Ведь ты сам говорил! – обратилась он к Паттану.

– Мда… – взглянув на Чиара, пробормотал молчаливый. – Конечно стоит… Я… совсем о нем забыл.

«Мы тоже будим драться!» – хотел заявить Эламир, но в коротком миге будущего, которое было ему доступно, бородатые воины эрла только посмеялись над ним. Эламир видел будущее, в котором он доставал из повозки тарийские мечи и копья, но Леман всегда забирал их, объясняя, что с оружием в руках, его убьют в первую очередь. Мальчик прислушался к гулу водопада. Он уже знал, что на их счет решил Леман.

– Отведешь детей к водопаду, – сказал эрл, стоящему рядом с ним Чиару. – Пойдете через лес. Пока они думают, что дети здесь, у вас есть шанс вырваться. Но учти, долго мы их не удержим.

– Не надо разделять силы, эрл Леман! Нас всего пятеро, но мы сможем одолеть их, – возразил толстяк. – Вместе сможем! Помните как собравшись в один кулак, мы били горцев в кривом ручье. Нас тогда тоже было меньше. Сверху, они летели на нас лавиной, но мы не дрогнули. Мы встретили их копями, и целым лесом заостренных кольев. Горцы лезли на них как поросята на вертел. Они не могли остановиться. Верхние напирали и сбрасывали нижних, а те, которые появлялись снова…

– Не теряй время, – остановил его эрл. – Ждите нас до вечера. Если не придем, на ночь там не оставайтесь – уходите.

– Почему я? – продолжал спорить толстяк. – Пусть Мальвин идет. Он ранен в руку, еще с прошлого боя. От меня будет больше пользы!

– В том то и дело! – выдохнул Леман. – Я рассчитываю на твою удачу, – сказал он с сердцем. – Теперь от тебя зависит судьба Харпы, будущее нашего Мира и всего пятигорья. Это я вырвал этих детей из лап смерти, и собрал вместе со всех концов света. И поверь, я сделал это не для того, чтобы отдать их на растерзание фанатикам! Отведи их в безопасное место. Сейчас это самое главное. У тебя получится, ты выкрутишься. Потом можешь умереть, но сначала выведешь их отсюда.

– Я так и знала! – с упреком воскликнула Акха. Наконец-то нашелся ответ на вопрос, который давно ее мучил. – Мы неспроста оказались вместе на оном корабле. Вот она – правда, которую вы скрывали! Значит, это все-таки Вы собрали нас!

Эрл не счел нужным повторять уже сказанное. Он посмотрел на Чиара, и еле заметно кивнул: – Поторопись.

– Эрл Леман, я тоже могу драться! – с отчаянием крикнул Эламир. – Разрешите мне остаться!

Леман отрицательно покачал головой.

Слова эрла задели Чиара за живое. Принимая новые обязанности, он подобрал живот, и придал лицу выражение решительной строгости.

– Ану все за мной! – властно крикнул он; достал из телеги мешок с хлебом и два меха с водой, потом забрал у Паттана одно из его копий, и бросил его Эламиру. – Будешь замыкающим, – приказал он, и еще раз повторил: – Все за мной! Идем след в след! Никаких разговоров! Двигаемся тихо как лисицы! Следите за мной и делайте то же самое! Отстающих не ждем – волки подберут. Ясно вам тритоновы дети? Вперед!

Решительность Чиара удивила всех. Казалось, прикажи он сейчас что-нибудь самому эрлу, и даже он, не раздумывая, подчинится. Детям ничего не оставалось, как поступить так же. По одному они скрылись за деверьями. Эльза и Эламир шли последними. Девочка оглянулась, и пристально взглянула на Лемана. Его лицо еще никогда не казалось ей таким обжигающе красивым. Она подумала, что видит эрла в последний раз, и от этого не хорошего предчувствия, комок подкатил к горлу, а по щеке покатилась одинокая хрустаьная слеза.

– Прощай, Эльза из Мира Голубых озер, рожденная в свете живой кометы, – улыбаясь, произнес эрл. – Береги своих друзей, Эламир! – попрощался он с провидцем.

– Мы еще увидимся эрл Леман! – крикнул Эламир. – Я знаю будущее! Вы ведь не забыли?!

– Конечно, не забыл – тихо сказал Леман. – Конечно…

Глава 10

Ночей «падающих звезд», всего было три. Три раза на протяжении четырех лет, в первую ночь зимы небо прочерчивали стрелы сотен тысяч комет. Они вспыхивали всюду, пересекаясь, рисовали фигуры и причудливые узоры, разгораясь неожиданно гасли, или тянулись долго, пересекая небосвод от края до края, оставляя на нем жирные полосы.

Кометы проносились над землей так близко, что люди слышали свист, и чувствовали исходящий от них жар. Выходили из берегов моря, поднимались смерчи, а с гор одна за другой сходили лавины, погребая под собой поселки и разрушая города.

Астрономы глядели на сбесившееся небо сквозь толстые линзы увеличительных стекол и разводили руками, простолюдины прятались в погребах, родовитые варды, запирались в семейных склепах, а духовные отцы встречали конец света на площадях, читая молитвы с трибун и крыш высоких зданий.

Ни одна комета, вопреки ожиданиям так и не упала на Землю, но две из них столкнулись в небе, и, озаряя его яркой вспышкой, рассыпались на тысячи мелких искр. На второй год таких вспышек было еще две, на третий одна. Эти кометы прозвали живыми. Говорили об исцелении оказавшихся рядом смертельных больных.

Многим, из тех, чьим жизням уготовлено было оборваться в ту ночь, судьба подарила другой шанс. Многим, но только не владыке отийского Мира Арону третьему. Он был самым старым из всех правителей Пятигорья. Говорили, секрет его долголетия таится в крови юных девственниц, которая давно заменила ему и воду и пищу. Со временем кровь утратила свое магическое свойство, Арон стал быстро дряхлеть, и придворные лекари за глаза стали поговаривать, о его скорой кончине.

Чернокнижник Изар, обещал омолодить Арона, и в ночь звездопада, привел его в дом рожающей вдовы Оливии Тарм.

Изар принимал роды, пока владыка прятался от роженицы за занавеской. С каждым вскриком женщины силы покидали Арона, и он затыкал уши, в надежде на то, что кровь младенца попадет в его сердце, до того, как оно перестанет биться.

Кометы сошлись в небе, взрыв осветил комнату, бросая сгорбленную тень старика на прозрачную занавеску. Раздался крик новорожденного, затем вскрикнула женщина, а через секунду чернокнижник поднес к Арону ребенка.

– Режьте ему руку, – сказал он, протягивая лезвие.

– Я? – испуганно спросил старик.

– Вы, – ответил Изар. – Уже можно, она дала ему имя.

– Какое? – с неприязнью разглядывая младенца, спросил Арон.

– Эламир, – нервно улыбаясь, ответил Изар. – Режьте.

– Он умрет? – спросил владыка, не решительно тыкая острием в ручку новорожденного.

– Да, – сказал Изар. – Мы оба должны были умереть сегодня. Но духи заберут его а не нас. Мы обманем духов. Никто не узнает…– Чернокнижник оглянулся, прислушиваясь к тишине за занавеской, вытер пот со лба, и, снова повернул лицо к старику. – Я убил ее. Вскройте ему вену… Нет, не так… Так не получится… Вот здесь… Я помогу…

Младенец заплакал, когда Изар сделал надрез на его руке и стал сцеживать с кровь в небольшой серебряный бокал.

– Успели, – радостно сказал он, наполнив бокал на четверть. Сделав небольшой глоток, протянул его Арону. – Пейте мой владыка, сейчас будет еще.

Время Арона было на исходе, за три последних часа лицо покрылось глубокими сухими морщинами, делая его почти неузнаваемым, щеки впали, кожа побелела, а плечи усыпали клочья выпавших седых волос. Каждый вздох давался ему с большим трудом.

Кровь показалась Арону черной свернувшейся клубком гадюкой. Чтобы заставить себя выпить ее, он представлял страстных юных наложниц, веселые попойки, азартную охоту и оскалы убитых им волков. Он увидел себя молодым и сильным, скачущим на резвом скакуне по степи; вспомнил, как руки сжимают топор рассекающий шею подлого заговорщика, и как ликует толпа черни встречая его с победой.

Немедля больше ни секунды, пока снова не появилась кусающая за губу гадюка, Арон принял у чернокнижника бокал, и, сделав последний в жизни выдох, наполнил свой беззубый рот сладкой, приторной кровью. Проглотить ее так и не получилось. Змея никуда не делась, теперь она шипела, раздувалась и протискивалась в горло, вызывая тошноту; владыка подавился, и, хватаясь за шею, хрипя и пуча глаза, рухнул на колени.

Изар шагнул к нему, но тут же попятился. Им не хватило какой-то минуты. Лицо старика исказила гримаса боли и ужаса. Кожа, отрываясь от мяса и кости, буквально стекала с него. Эликсир молодости душил Арона, отнимая, последние мгновения жизни.

Владыка схватил чернокнижника за складку на плаще, хотел подтянуться, но рука соскользнула, и, корчась от судорог, он обессилено рухнул на пол. Что-то пошло не так. Изар почувствовал на языке горький привкус, тело пробил озноб: и ему эта кровь пошла не на пользу.

Арон ушел из жизни минутой раньше предначертанного ему срока, и это время досталась Эламиру. Мальчик стал провидцем, предсказателем одной минуты будущего.

Чернокнижник не думал, что ребенок выживет и оставил его. В полдень солдаты из личной стражи Арона, нашли его мертвым на своей постели.

Он должен был умереть только на закате, но кровь младенца забрала и его часы. Раз в месяц Эламир будет видеть на целый день вперед.

Ребенок выжил, всю ночь его плачь мешался с воем собак, и свистом проносящихся мимо звезд. Только под утро, после долгих переговоров соседи решились войти в дом.

До пяти лет Эламир жил у своей родной тети Ийрин. Помимо племянника у нее было семеро своих детей. Жили они бедно, перебиваясь с хлеба на воду. Муж ее имел торговую лавку, и содержал еще несколько подобных семей, поэтому рассчитывать на помощь многоженца многодетной матери не приходилось. Днем Ийрин помогала торговать мужу, подметала дворы, мыла посуду и убиралась в домах зажиточных господ, а ночами подрабатывала швеей. От тусклого свечного света к тридцати годам Ийрин ослепла на один глаз.

На детей времени никогда не хватало, и они, предоставленные сами себе, днями слонялись по рынкам, высматривая, что бы украсть, или поджидали, когда из пивных вынесут пьяниц, чтобы обшарить их карманы.

Эламир быстро взрослел, набивая собственные шишки, постигал нелегкую науку жизни. Для старших братьев он был обузой, и они никогда не делись с ним добычей, и не посвящали в свои взрослые дела. Но Эламир не сокрушался на этот счет – у него была тайна: у него был дар. И познавая его, каждый день мальчик открывая для себя новые возможности.

Утро начиналось с того, что он шел в торговые ряды и становился возле булочника. Он прокручивал десятки вариантов возможного будущего. Крал булочку, проходя мимо лотка, тянулся к ней с боков, или вытягивал у лоточника из-за спины, и только после того, как убеждался, что кража прошла незамеченной, смело брался за дело.

Тысячи раз за ним гнались, ловили, вытаскивали из-под торговых столиков, снимали с деревьев, кричали на него и даже били, но все это было лишь в его видениях, поймать того, кто предвидит каждый твой шаг, и играет на ошибках вовсе не просто. Эламир выбирал только самые безопасные варианты.

На булочках Эламир не остановился. Кладовка, в которой он жил наполнялась дорогими тканями, посудой, одеждой, украшениями и мешочками с серебряными цейлонами. Он взрослел и становился мифом, вором призраком, колдовским проклятьем о котором говорили все. Невидимка, сын Тритона, дух праведного Тиму – как его только ни называли. Ему приписывали кражи, которых не было; обвиняли в убийствах; незамужние мэйси вешали на него отцовство своих незаконно рожденных детей, а духовные отцы, сложив суммы украденных вещей, составили дату последнего дождя.

Надо заметить оиннадцати годам Эламир действительно преуспел на этом не безопасном поприще, но делал это не только для себя.

Кто-то подбрасывал деньги нищим; должники, чьи дети сидели в долговых ямах расплачивались с кредиторами; обнищавшие фермеры, чьих коров забрали за то, что они паслись на земле Главного судьи, выплатили штраф, и вернули свой скот. Цейлоны ни с того ни с сего появлялись у больных, у голодных и отчаявшихся. Деньги были у тех у кого их быть не могло.

Наглость вора невидимки перешла все границы, бедные районы по ночам зачем-то стали патрулировать вызванные из приграничных крепостей солдаты; была проведена перепись городского населения; людей останавливали по два раза на день, выясняли куда идут и обыскивали. А на городской площади для острастки стоял страшного вида лысый старик с каменным лицом и нарисованным третьим глазом на лбу. Старик смотрел людям в глаза и назидательно грозил пальцем.

Мер было принято больше чем достаточно, вот только краж после этого меньше не стало.

Сестры и братья Эламира больше не голодали. Раз в месяц он кидал в форточку своего дома два золотых ромба. Столько тетя Ийрин не зарабатывала и за год. Он мог бы давать и больше, но это было бы подозрительно. Ийрин итак стала ссужать деньги своему мужу, чем вызвала не мало толков. К счастью она вовремя опомнилась, заявись к ним с обыском городская стража, и, загляни они в коморку Эламира, то очень бы удивились.

После двух лет неурожая, на площади раз в месяц, сжигали обвиненных в колдовстве старух. Купцы со всей Отии приезжали посмотреть на это зрелище. Наученные Эламиром горожане отправляясь на казнь не брали с собой ничего ценного, но неискушенные купцы, хвастающие набитыми ромбами кошельками, болтающимися на золотых цепочках, были для Эламира легкой добычей. Он срезал их на стыке, там где кожа цеплялась к золотому кольцу. В дни казни он приносил домой до пяти таких кошельков.

Эламиру приходилось вскрывать пол в своей в маленькой комнатке, и заталкивать часть оставленных себе сокровищ под доски, потому что иначе, был бы вынужден спать стоя.

Примерно в это время и появился Аклюс. Ийрин, по сестрински выделила ему комнату, но он сам в ней никогда не жил. Аклюс обставил ее новой мебелью, купил большую высокую кровать, повесил на стены, и даже на потолок зеркала. Почти каждый день он привозил и провожал в комнату пожилых богато одетых женщин, и сильно напудренных щегольски одетых юношей. Оставив их наедине, он дожидался в питейной на противопоожной стороне улицы.

Эламир не знал чем они занимались, но несколько раз наблюдал, как на выходе эти женщины расплачивались с Аклюсом цейлонами, а одна, распаренная, как после бани, с размазанной по щекам помадой, сунула ему в руку целый ромб.

– Видел! – проводив ее, тогда сказал Ему дядя. – Никогда не работай руками. Заработаешь цейлон, решишь, что это не плохо, и жизнь твоя дорога от тюрьмы до кабака, и обратно. Рабу не заработать больше цейлона. Для них всегда жалеют. Работай вот этим, – Он постучал себя по лбу. – Отхватишь ромб, и никогда не опускай планки.

– Я буду работать, – ответил Эламир. – Я куплю корабль и буду ловить кальмаров на своем корабле.

– Ну и напрасно, – сказал дядя. – Как тебя зовут? – спросил он.

– Эламир, – ответил мальчик.

– Аааа… Ты сын Оливии… Жаль сестренку. Но я никогда не любил ее. Гордячка была – ни о чем нельзя было попросить – ты ведь не такой? Знаешь, что малыш…– сказал он, роясь в своем кармане. – Почисть-ка мне туфли. Они там, возле двери… Такие черные, увидишь… – Он махнул рукой в сторону двери, потом положил на угол стола перед Эламиром овальную желтую монетку – один цейлон.

Эламир скинул ее со стола к ногам Аклюкса.

– Почистишь сам, – сказал он.

Аклюс усмехнулся, достал из кармана кошелек, отсчитал десять цейлонов, и положил их перед мальчиком.

– Молодец, – похвалил он племянника. – Всегда знай себе цену. Ты будешь самым дорогим чистильщиком обуви в Ликоне. Не опускай планки, и когда-нибудь будешь смахивать пыль с позолоченных туфлей самого владыки.

Но Эламир сбросил и эти деньги, чем ввел дядю в некоторое замешательство. Аклюс призадумался, оценивающе разглядывая племянника, снова полез в карман.

– А ты быстро учишься, – сказал он. – Ты усвоил урок. Что-то в тебе есть. Когда подрастешь, найди меня. Мы поговорим о твоем будущем. Пока, ты не стоишь и цейлона, но из тебя может получится сообразительный слуга. Почисть их хорошо, не жалей крема, и дядя не обидит. – Аклюс стукнул ладонью по столу, и медленно убрал ее в сторону, оставив на столе золотой ромб. Эламир, даже не взглянув, смахнул и его.

– Ааа… – протянул Аклюс. – Так ты ничего не понял… Ну что ж, вот тебе еще одно правило, – сказал он, став на одно колено, и поднимая деньги с пола. – Продавайся вовремя. Старое вино может стоить дорого, но и оно портится. Кислятину сливают в отхожие места. Тухнет рыба, идеи, красота и даже власть. Каждому товару свое время и место, помни об этом мой славный малыш.

– У меня нет таких красивых, лаковых туфлей, как у тебя, – сказал Эламир. – Я хожу в сандалах. Они рвутся, я их зашиваю, и ношу снова. На это старье никто не позарится, и я оставлю их прямо здесь на ступеньках у крыльца. Никому они не нужны… Никому кроме меня. В них еще моя мама ходила. Мы по разному оцениваем вещи, учти это – мой славный дядя. Если ты помоешь мои сандалии, я дам тебе не один, а целых два ромба. – Эламир полез в карман, и, подражая Аклюсу, стукнув ладонью, положил обещанные ромбы на угол стола.

– Ну что ж, – поднимаясь, сказал Аклюс. – Может ты и не раб. Гордый, как твоя мать. И в этом ваша слабость. Учись играть на чужих слабостях малыш. Это тебе третий урок. Значит, старшие братья все-таки делятся с тобой. Два ромба, для такого славного и скромного мальчишки – слишком много. Они тебя испортят. – Он забрал ромбы и, покачав в ладони, положил в кошелек. – Я поговорю с твоими братьями. Золото губит неискушенную добродетель.

– Так ты помоешь мои сандалии? – спросил Эламир.

– Нет. Где ты видел хозяина, который моет обувь своим слугам? – ухмыльнулся дядя.

– Но ты взял деньги… Взял деньги, но не сделал работы.

– И это мой четвертый урок, – сказал Аклюс. – За четвертый урок я мог бы потребовать четыре ромба, но один я прощаю тебе за то, что мы родственники, а второй за то, что ты сирота.

На этом, вполне довольный собой, он откланялся.

Эламиру не стоило большого труда узнать где живет дядя. Уже на следующий день он проник в его дом, и в считанные секунды, представив тысячи вариантов своих возможных действий, нашел тайник. Он разбивал вазы, ломал простенки и вскрывал полы, наконец, догадался подняться на чердак, и не ошибся. Дядино состояние представляло из себя три мешочка цейлонов и пятнадцать ромбов, в аккуратном, завязанном узелком платочке. После визита Эламира их осталось тринадцать: племянник забрал только свое.

Примерно через неделю после этого Эламира чуть не поймали. Он разбаловался, поверил в свою безнаказанность и стал рисковать. Если раньше, срезав кошелек, он тут же уходил, не привлекая внимания, то теперь вешал вместо него другой, и чуть отойдя в сторону, наблюдал за реакцией своей жертвы. В подмененных мешочках были крысы, пауки или ящерицы, и как только они начинали ерзать и скрестись, над площадью поднимался жуткий крик.

Несчастного, который пытался сбежать от собственного ожившего кошелька, ловили, и тут же обступали со всех сторон. Всем было любопытно, во что же превратятся деньги на этот раз. Освобожденные твари разбегались в разные стороны; толпа начинала вскрикивать волнами, выдавая маршрут их движения. Местные начинали хохотать до одури, а приезжие, охваченные суеверным ужасом зачастую падали в обморок.

После очередной такой проделки, неожиданно солдаты перекрыли все дороги с площади. Ожидающая казни толпа заволновалась. Главный судья поспешил подняться на эшафот и объявить, что казни сегодня не будет. « Вам не о чем волноваться, – заверял он. – Проводятся мероприятия по поимке городских мошенников. И главная наша цель – зарвавшийся карманник, обокравший чуть ли не всех знатных горожан, и вашего покорного слугу (он показал на себя) Что насмешка не столько надо мной как личностью, сколько унижение воплощенного в этой личности закона, отчего нам всем оскорбительно вдвойне! Но сегодня мы разоблачим негодяя! Обещаю вам, кто бы он ни был – дух, посланник тьмы, или сам беззубый Тритон, но мы разберемся, где там у него шея, и затянем вокруг нее петлю правосудия!»

После было сказано, что среди присутствующих на площади горожан было двадцать подставных, которых использовали в качестве наживок. У пятерых из них срезали кошельки, а одному даже подсунули крысу, что свидетельствует о том, что искомый вор, прячется где-то в толпе.

Все кошельки были обработаны специальной жидкостью, и если руки, которые касались их, окунуть в специальный раствор, то кожа на них посинеет. Так что даже если вор избавится от кошелька, руки все равно его выдадут.

Образовалось три очереди. По одному горожане макали руки в чаны с тягучей прозрачной жидкостью, показывали их солдатам и проходили.

Толпа редела. Эламир начал паниковать. Похоже в этот раз удача ему изменила. Солдаты вдруг схватили какого-то парня, он стал кричать и пытаться вырваться. Вокруг раздались удивленные возгласы. «Синие! Синие!» – кричали вокруг. Эламира бросило в пот. У парня руки действительно были синие. Потом поймали еще оного… и еще двоих. Оставался только Эламир. Он подгадывал время, чтобы незаметно сбросить один из двух стянутых сегодня мешочков. Появился план. План плохой, но это единственное, что шло на ум. Эламир решил сыграть в дурачка, который подбежит к солдатам, и, размахивая кошельком, крикнет: «Смотрите, что я нашел! Его выбросил мужчина в перчатках и зеленой куртке». «Да, именно в перчатках, – думал Эламир. – И эти перчатки он потом, конечно же снял, и вышел никем не пойманный. Так я им и скажу. Но они конечно не поверят… Я бы не поверил… и на их месте обязательно обыскал мой дом… А когда они обыщут мой дом… Фуф… Что же делать?..»

Эламир заметил, что на площади осталось человек пятьдесят. И за каждым из них с интересом наблюдают солдаты.

– Эй ты! – позвал кто-то из них дрожащего мужчину, стоящего рядом с Эламиром. – Ты-ты! Чего оглядываешься? Тебя зову! Иди-ка мокни сюда свои руки!

– Нет… Нет… – затряс он головой. – Нет…

– А ну тащи его сюда ребята! – закричали солдаты. – Хватай! Хватай

его!

Мужчина начал убегать, но его быстро поймали.

– Не надо! Не надо! – с ужасом кричал несчастный, ошалевший от страха мужчина, когда его тащили к чану с жидкостью. Но рук его макать никто не стал. Солдаты пронесли его мимо, и его крик затерялся среди гомона взорвавшейся толпы.

«Не проверяют, значит для них итак все ясно» – подумал Эламир, но подсознательно почувствовал, что что-то здесь не так.

Он еще раз посмотрел на оставшихся на площади людей, и только в этот момент, когда может быть уже поздно, его осенило: «Остались только воры. Нет никакой невидимой краски на руках. Все синерукие, которых поймали сегодня – подставные. Воры сами выдали себя! Испугались показать свои руки, остались на площади и выдали!.. Нас разыграли как простачков!..»

Эламира снова пробил озноб, по спине пробежали холодные струйки. Только теперь он дрожал не от страха, а от злости, от досады на самого себя. Он настолько был уверен, что его схватят, что даже не проверил этот вариант возможного будущего.

Не теряя больше ни секунды, он подбежал к чану, и опустил в него свои руки. Эламир был последним, из желающих сделать это добровольно. За ним не было никого, и десятки солдат с подозрением осматривали долго не решавшегося на этот шаг подростка.

– Не синие! Не синие! – стал повторять он, показывая свои руки каждому. – Не синие, видите, обычные руки…

Мальчика пропустили, солдаты сомкнулись за ним, и, постепенно сужая круг, принялись хватать оставшихся на площади воришек.

Эламиру несказанно повезло, но как обычно бывает: за солнечными днями приходят дождливые недели. С тех пор удача оставила его надолго.

В город приехал театр «Веселой Иллы». Еще его называли: «Театр золотых цепей». Свободными в нем были только стражники и управяющий. Фокусники, актеры, гримеры, счетовод и даже режисер были рабами. Лишь во время представлений с них снимали кандалы, но стоило опуститься занавесу, и людей по двое и трое загоняли в тесные клетки.

Говорили у Иллы больше ста таких театров. Их знали во всех Мирах Пятигорья.

Они давали представления на пощадях, в замках, и в домах зажиточных вардов, где разыгрывали драматические сцены из жизни «великих».

Коварные заговоры, любовные треугольники, и кровавые дуэли будоражили фантазии состоятельных хозяев, их детей, жен и гостей. Полюбившихся актеров любой из них мог арендовать на ночь, или выкупить вовсе, но последнее случалось крайне редко.

Репертуар, и программа представлений, которые давались на площадях, для больших скоплений людей, отличались от того, что предлагалось избранным.

Для смешенной публики «золотые цепи» разыгрывали три коротких спектакля. Мужчинам нравилась байка про богатого рогоносца и нищего ловеласа, который жил за его счет, дурачил и насмехался, день и ночь развлекаясь с его женой.

Женщины любили слезливую историю, про доброго купца, который убил свою жену за то, что она изменяла ему с рабом.

Детям нравилась сказка про смелого томена, который сбежал из замка, и стал сжигать ведьм, превращавших жителей деревень в куриц.

В последний день гастролей зрителей развлекали стрелки, фокусники и медиумы. Они не глядя, поражали цели из луков, превращали золото в камни, разговаривали с духами и оживляли мертвецов.

Игра в «счастливые шары», была завершающим и главным представлением в программе театра.

Правила игры были очень простыми. Пятнадцать прономерованных шаров крутилось в барабане, но выигрывал один, на него зрители и делали ставки; угаданный шар увеличивал сумму ставки в пять раз.

Подставные игроки пытались раззадорить публику. Их задача была заставить азартных горожан соревноваться между собой. Они выигрывали огромные суммы, получая их тут же, на глазах у восхищенных доверчивых ротозеев.

Эламир оказался в числе зрителей. Он не делал ставок, но несколько раз произнес номера сыгравших шаров, еще до того, как они выкатывались из барабана. Этого никто не заметил, лишь полуслепой сгорбленный старик, сидящий в сторонке на отдельном стуле.

Но увы старик был тем, кому раскрывать свой дар Эламиру стоило бы в последнюю очередь. Его звали Фео. И к несчастью для мальчика, Фео был никто иной, как управляющий театра «золотых цепей».

Сначала старик счел способность мальчика случайностью и не предал ей большого значения, но по мере того, как Эламир угадывал шар за шаром, потухшие глаза Фео разгорались недобрым светом.

На следующее утро Эламир проснулся прикованным цепью к кровати. Он услышал как тетя Ийрин громко спорит с кем-то в соседней комнате.

– Это дико! Это жестоко! – кричала она.

– Я даю два ромба, и-то лишь потому, что в новой пьесе нам нужен мальчик, – хрипящим, старческим голосом, возмущался незнакомец. – Три ромба я не верну и за три года. Его ведь надо кормить!

– За кого вы меня принимаете?! – кричала Ийрин. – Это мой единственный племянник! Вы хотите, чтобы я продала вам сына своей любимой сестры за два ромба?! Четыре – не меньше! Я кормила его вот с такого возраста! Я покупала ему сандалии и кроила рубахи. А как он болел! Да если б я не на него тратила, а откладывала, давно бы замуж за томена вышла с таким-то приданым!

– Мальчишка вам в тягость! Я освобожу вас от ненужного бремени! В этом возрасте они прожорливы как волки.

– Что вы он совсем не ест! А как он помогает по хозяйству! Я научила его считать, и он сам может пойти на рынок за хлебом или рисом. Обсчитать его не просто. Он даже знает некоторые буквы. Он станет летописцем нашего владыки. На него одного мои надежды. То-то будет мне утешение на старость.

– Два с половиной, и чтоб тебя ведьму сожрал Тритон!

– Три с половиной, и чтоб ты старый скупердяй подох от жары в своей дырявой кибитке!

– Три, и чтоб твои дети высосали тебе глаза от голода!

– Да подавись ты своим Эламиром, – сказала тетя. – Давай деньги! Придушит он тебя цепью во сне! Обязательно придушит!

– Подписывайте бумаги, – услышал Эламир голос кого-то третьего. – Да, вот… сначала отказную… Хорошо… А вот договор покупки… Хорошо…

– Не обижайте его, – тихо сказала тетя.

–Теперь мальчик собственность Иллы Абрани, – продолжал говорить, все тот же третий. – Вы Фео Тармин несете ответственность за все его действия. Если он убьет другого раба, вы обязаны компенсировать его стоимость пострадавшей стороне. В случае смерти, обязаны похоронить. В случае его побега, вы компенсируете стоимость украденного им скота, продуктов и других ценностей. В случае резких высказываний в адрес свободных граждан, вам грозит штраф. В случае…

– Тетя! – вскочив с кровати, крикнул Эламир. – Тетя не продавай меня! – Он рванулся к двери, но короткая цепь впилась в руку и он упал. – Тетя! Тетя! – продолжал звать мальчик, но Ийрин не откликнулась.

Когда двое охранников из театра выводили Эламира, она поднялась к себе на второй этаж, чтобы не встречаться с племянником взглядом.

– Я знаю кто ты, – шагая позади Эламира, проскрипел старик. Казалось, он был на седьмом небе от счастья. Вчерашний блеск в глазах не погас, напротив – разгорался с новой силой. – От меня не сбежишь… Не надейся, не сбежишь…– повторял он, натягивая цепь сковывающую руки самого дорогого из купленных им рабов.

За два последующих года Эламир исколесил весь Север Пятигорья, а так же побывал в десятках-сотнях городов за его пределами.

Детство осталось позади. Эламир разделил судьбу рабов актеров. Как и они учил тексты, репетировал, играл и мечтал о свободе. Но, как актер, Фео он интересовал в последнюю очередь. Еще при первой встрече старик увидел в нем нечто большее, и не ошибся.

С тех пор, как Эламир стал крутить барабан, прибыль театра выросла в разы. Мальчик не только чудным образом мог угадать номер выигрышного шара; вовремя остановив барабан, он мог вытащить тот шар, который был нужен.

Старик знал, что Эламир сбежит при первом удобном случае, поэтому сделал все возможное, чтобы такового не представилось. Охранники сутками не спускали с него глаз, даже когда Эламир выходил на сцену, к его ноге была прикована цепь.

Актеры не очень ладили между собой. Руководство само поощряло раздоры между ними. Актеры делились на примерных и наказанных. Примерные могли приказывать наказанным, отобрать у них одну вещь, или половину суточной нормы еды. Раз в неделю, исходя из поведения актера, его статус пересматривался. Так Фео мог манипулировать ими. При желании он без особых затруднений мог найти себе союзника.

Эламир всегда был в числе наказанных, и за два года так возненавидел примерных, что даже предложение стать одним из них, воспринял бы как оскорбление. Он был самым маленьким и самым непокорным, и за его принципиальность одни его любили, а другие ненавидели. Но и им Фео научился управлять. Когда Эламир поднял бунт, и перестал вытаскивать нужные шары, Фео запретил давать ему воду, а когда это не подействовало, оставил без воды всех наказанных.

Оказалось, Эламир легко мог пожертвовать собой, но не другими, и это было его слабостью.

Больше всех за него доставалось красавчику Симуру, и шутливому Антию. Этим парням было лет по двадцать. Как и Эламир они были на плохом счету и, имея одну общую черту, а именно несгибаемую волю к свободе, быстро сдружились.

Фео не мог допустить подобного союза, и, как только представилась возможность, обменял друзей Эламира на двух юных запуганных, лояльных к любой власти актрис.

Так Эламир снова остался один, но в скором будущем в его судьбе наметился очередной резкий поворот. Когда после очередного представления мальчика вели в клетку, то кто-то из последних зрителей окликнул его по имени.

«Эламир! – услышал он знакомый уверенный

хрипловатый голос. – Эламир! Ну здравствуй малышь!»

После продажи племянника Ийрин впервые за несколько последних лет заглянула в его комнату, и этих нескольких шагов было достаточно, чтобы стать самой богатой женщиной в Ликоне.

Полгода она и дети жили на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая. Соседи удивлялись и завидовали, пуская невероятный слухи об источниках ее внезапного богатства. По глупости Ийрин проболталась мужу, и тот, не долго думая, начал ее шантажировать. Пришлось откупаться, но с каждым разом он просил все больше, пытаясь выяснить величину состояния, и степень ее терпения. Каждая их встреча завершалась руганью и взаимными угрозами. Закончилось тем, что Ийрин отказалась платить, и в тот же день в двери ее дома постучалась городская стража.

В тюрьме Ийрин навестил Аклюс, и она рассказала ему об Эламире, и просила найти мальчишку, который втянул ее в эту гнусную историю. Ийрин была уверена, что племянник во всем признается и ее отпустят. Аклюс так не считал, но пообещал сестре найти Эламира.

На следующий день Аклюс отправился на поиски. Вот только возвращаться с ним в Ликон он не собирался. На племянника у него были свои планы.

Аклюс предложил Фео продать ему племянника обратно за пять ромбов, но старик только рассмеялся и посоветовал купить на эти деньги дохлую лошадь и скакать на ней обратно в Ликон.

Тогда Аклюс предложил десять ромбов, на что старик предложил купить на оставшиеся пять ромбов плеть из жабьего хвоста, чтобы дохлая лошадь несла его в Ликон быстрее.

Аклюс назначил новую цену, и тогда Фео разразился проклятиями, и приказал четверым своим охранникам прогнать надоедливого проходимца. «А если сунется снова, – кричал он, – переломайте этому торгашу все кости!»

Но «торгаш» оказался на удивление силен и проворен. В считанные секунды он разделался с охранниками, и скоро клинок, обагренный их кровью, рассек и самого несговорчивого Фео надвое.

Та же участь постигла еще двоих смельчаков, отважившихся встать на пути у Аклюса.

Актеры в клетках стали свидетелями разыгравшейся драмы. Окрыленные надеждой на скорую свободу они начали аплодировать своему спасителю. Аклюс учтиво поклонился, но не стал открывать их замков. Он открыл только клетку Эламира, и, не снимая стального ошейника с шеи мальчика, дернув за цепь, повел за собой.

С появлением дяди, мало что изменилось для Эламира. Разве что клетка стала побольше, и вместо шестерых охранников, теперь за ним следили двое. Так же как и раньше он переезжал из города в город и давал представления.

Теперь его называли Белым Искрибиолом. Посланником грядущего, магом призванным показать заблудшим, но ищущим спасения душам путь истины, открывая завесу будущего.

– Сиверионы? – с усмешкой, спросил Урлих, и оглянулся на двух пожилых мужчин. – Вы что-нибудь слышали про Сиверионов?

Один в ответ иронично закатил глаза, другой

неуверенно пожал плечами. Еще один обнищавший вард набивался в друзья давно забытого темного прошлого.

– Я выйду за него! – подала голос Ульдара. Она уверенно подошла к Борчику и попросила его подняться. Он последовал ее просьбе, но не перестал смотреть на девушку снизу вверх. Ульдара была выше его на целую голову.

– Вас ничего не смущает? – спросила она, держа его за кончики пальцев.

– Самую малость, – ответил он. – Я буду носить сапоги на высоких каблуках. Я никому не позволю смеяться с нас.

– С какой стати кому-то смеяться с нас? Я хотела узнать, не смущает ли вас то, что мы мало знакомы?

– Мы знакомы, – произнес Борчик, пытаясь сгладить неловкость от предыдущего ответа – Я разговаривал с вами каждую ночь в своих снах.

– Какой молодец, – услышал Эламир позади себя голос Аклюса. – Учись брать от жизни все что можешь, и когда можешь. Как просто он тебя обманул. Скажи малыш, только честно, ты всерьез поверил, что он попросит для тебя свободу?

– Поверил, – прошептал Эламир.

– Никому не верь малыш. Вижу, многому мне еще придется тебя научить, – вздыхая, сказал Аклюс, и потянул за цепь, соединяющую руку наемника и Эламира.

– Ты обещал меня отпустить! – пытаясь сопротивляться, в отчаянии воскликнул мальчик.

– Думаешь, я глупее его? Обещал, не обещал – никому не верь малыш! Урок сто первый – помнишь?

Эламир хорошо усвоил все уроки Аклюса, и, через месяц, на турнире в Палатике, не вступая в торги и споры, сообщил ему имя победителя. Аклюс сделал ставку и проиграл. Он был слишком зол, чтобы самому наказывать племянника. Чтобы не забить мальчика до смерти, поручил провести воспитательную экзекуцию своим наемникам.

Эламира хлестали розгами до тех пор, пока он ни терял сознания, а когда приходил в себя, начинали бить снова.

Но он был непреклонен, и перед следующим турниром снова назвал неверное имя. «Смерть или свобода, – решил он для себя. – Может быть, это будет последний урок в моей жизни, но этот урок я сам преподам Аклюсу. Каждому терпению приходит свой конец».

На этот турнир собрались богачи со всего Пятигорья. Они играли между собой, и ставки были огромны. В последний вечер Аклюс предупредил племянника, что если он снова обманет, то может проститься с жизнью. И они оба знали, что это не было пустой угрозой. Впервые в жизни Эламир увидел свою смерть, холодную, страшную, непреклонную. Простому смертному дано увидеть ее всего однажды. Но Эламир теперь мог подойти к ней в любую минуту, представить ее, пережить холодное прикосновение цепких пальцев, и вернуться. Он навещал ее снова и снова, ходил кругами, заглядывал в глаза, угадывал каждое желание, предсказывал движения. Теперь она стала частью его судьбы, неизбежностью выбранного им будущего. Завтра, сразу после проигрыша, Аклюс прикажет своим наемникам заколоть его клинком.

И этот день был точно таким, каким видел его Эламир. С утра до вечера он просидел в маленькой душной комнате, прикованный цепью к штырю в стене. Из открытого окна доносился рев толпы, протяжное завывание горнов и бой барабанов. Каждый звук был знаком, и неумолимо приближал час его смерти.

Эламир не жалел о своем выборе. К своим двенадцати он знал о жизни гораздо больше чем бы ему хотелось. Ни побои Аклюса, ни натирающая запястья цепь не причиняли ему таких страданий как осознание своего унизительного рабского существования. Он чувствовал, что его судьба, его предназначение в чем-то ином. А после предательства Борчика, с каждым днем, с каждой минутой, в душе росла уверенность, что это сама судьба отреклась от него. Разницы между смертью и рабством не было никакой, но Эламир выбрал смерть, ведь только через нее, он мог показать Аклюсу свое бесстрашие и превосходство над ним.

Бой турнирных барабанов возвестил о завершении последнего поединка. Хлопнула входная дверь, в коридоре заскрипели половицы. Они пришли. Эламир знал, что Аклюс не станет убивать его сам: он поручит это своим хорошо оплачиваемым наемникам.

Мальчик не шевельнулся, даже не вздрогнул, когда ударом ноги они распахнули дверь. Один из них поспеши закрыть ставни, а второй, снимая с пояса один из своих длинных ножей, шагнул к покорно дожидающемуся своей участи Эламиру. Он знал, что будет дальше. Этот миг являлся ему сотни раз. Чтобы нож убийцы вошел точно в сердце Эламир расцепил скрещенные на груди руки, и, расслабив их, положил себе на колени.

Убийца замахнулся, чтобы нанести удар, но вздрогнул и вдруг замер; он смотрел поверх головы Эламира, куда-то в пустоту, а из его груди на секунду выглянуло, и вновь исчезло острие чужого меча. Наемник упал на колени и медленно повалился набок; за его спиной стоял ни то человек, ни то призрак. Его черный плащ был таким длинным, что не было ясно, стоит это нечто на полу или парит в воздухе. Тень глубокого капюшона скрывала лицо, а руки стягивали перчатки из вареной кожи. Таких больших мечей как у него Эламир еще не встречал. Принимая боевую стойку, призрак взмахну им, и меч показался таким же легким, невесомым, как и он сам.

Второй наемник кинулся на призрака, выхватывая из-за спины два коротких клинка. Он нанес множество ударов, и одним из них смог зацепить противнику левую руку; в лицо Эламира брызнула кровь, и это вернуло его к реальности. Все-таки он еще на этом свете, с простыми живыми людьми, и с их обычным желанием убить друг друга.

Наемник действовал умело, но последние годы он поднимал бокалы в пивных, а не меч на тренировках, поэтому быстро выдохся. После очередного выпада человек в плаще раскрошил ему нижнюю челюсть, а затем воткнул свой меч ему в живот, рывками насадив его по самую рукоятку.

В первый раз будущее, которое видел Эламир, не сбылось. Такая реальность не вписывалась в мировосприятие мальчика. Она была новой, она пугала. Происходило то, чего быть не могло. Эламир смотрел на призрака, и не мог предсказать ни одного его движения.

«Если он призрак, то это многое объясняет, – думал Эламир. – Но призрак ли он?» – продолжал спрашивать себя, разглядывая кровь стекающую с руки своего спасителя.

Между тем спаситель бросил меч на кровать рядом с Эламиром, и стал подворачивать рукава, сначала на плаще, а затем на защитной кожаной рубашке под ним. Взору мальчика предстала обыкновенная человеческая рука. На запястье несколькими красками был вытатуирован распустившийся подсолнух. Добравшись до места рассечения, незнакомец сорвал с подушки наволочку, и, разорвав ее, обмотал вокруг раны.

– Тебя зовут Эламир? – спросил он, снова пряча руку под рукавом плаща.

Эламир потряс головой.

Незнакомец поднял свой меч, и, сильно размахнувшись разрубил цепь, прямо возле руки испугавшегося мальчика.

– Эламир из Мира Отии, – объявил он, – сын Оливии, рожденный в свете живой кометы, ты пойдешь со мной!

Глава 11

После победы над тарийцами всех вольнонаемных эрл Леман распустил по домам. Сигур одноглазый и еще пятеро воинов с ним, отправились на Юг, к затерянной в лесах, плодородной долине Тармиш, где и находилась их деревня.

Угрозы Лемана подействовали на Сигура, и он ничего не стал рассказывать своим спутникам о проклятых детях, но мысли о них не оставляли ни на минуту. Воины перешучивались всю дорогу, их деревню тарийцы обошли стороной, дома и хозяйства остались нетронутыми. Только Сигур оставался хмурым, и на вопросы земляков: что с ним? – отмалчивался, недовольно кривя лицом, и выпячивая нижнюю губу.

Даже вид цветущей долины не обрадовал старого лучника, и когда остальные припустили коней, он напротив – остановился, слез с кобылы, и, неторопливо повел ее в поводу.

На пастбище, возле деревни паслось около полсотни лошадей, клейменных перстом Белого братства. Под сухой осиной пасся черный жеребец святого Габриэла. Похоже, все проповедники Диких земель собрались сегодня в их деревне. Это был знак. Сомнения Сигура развеялись, как дым от костра; вдруг стало легко и свободно, будто с плеч сняли невидимые доспехи. Мир опять становился простым и правильным: боги сами указывали ему путь.

Одноглазый вновь вскочил в седло, и пустился вскачь, туда, где виднелись увенчанные шпилем и белым флагом купола шатров Белого братства.

Духовные отцы белого братства имели большое влияние в Дальних мирах, а также в высокогорных Мирах Пятигорья но в Харпе и ее провинциях они были вне закона.

Леман и его сподвижники, только начали осваивать Дикие земли, и большая часть населения оставалась забитой, безграмотной. Это играло на руку Белым братьям. Объявив себя воинами последнего дня, они собирали дань с деревень и небольших городов. Для последней битвы с темной стороной им нужны были деньги. Эту битву святые отцы предрекали каждый год в течении последних ста лет, но тьма выжидала, а фанатичные идеи нуждались в подпитке. Самых нетерпеливых духовные отцы облачили в белое и отправили на поиски ведьм и колдунов. К моменту назначения хранителем Диких земель Лемана, каждая седьмая женщина была сожжена на костре карателями Белого братства. Леман объявил им войну. Больше сотни людей в белом – «белых плащей», было предано мечу, но это оказалось, только началом затяжного кровопролитного противостояния. Местные боялись, но вместе с тем боготворили духовных отцов, и часто предупреждали их об облавах харпского наместника.

Ворвавшись в лагерь, и, увидев святого Габриэла, Сигур спрыгнул с кобылы на ходу, и, подползая к нему на коленях, поведал о страшном зле, которое затуманило рассудок Лемана и скоро поглотит все Миры, окруженные Бескрайнем морем.

– Их шестеро! Я посчитал, их шестеро, как пальцев у Тритона! – переходя с крика на хрип, возвещал одноглазый. – Зло! Зло пришло по наши души!..

– Шестеро, – дергая ноздрями, повторил за ним Габриэл. – И что Леман всех вас распустил? – спросил он недоверчиво. – Признавайся, ты приехал, чтобы загнать меня в западню?!

– Правда! Правда, святой отец! Пусть Тритон триста лет жует меня беззубой челюстью, если я лгу! С ним осталось человек десять, не больше! Зачем ему воины, когда с ним слуги темного Мира?! Пока они дети! Просто злые дети, но они вырастут, и выносят в себе зло, которое породило их!

– Шестеро…

– Шестеро, святой Габриэл!.. но, может уже больше. Может, у них уже выросло по две головы! А если, по три?!!

– Ты долго ехал…

– Быстро, как мог… Но вас невозможно найти святой отец. Вы как небесная птица, которая может появиться где угодно. Но ваши слова, великое учение я повторяю чаще, чем вижу их в небе…

– Шестеро…

– Шестеро, святой отец…

Сигур пытался поцеловать ноги святому Габриэлу, но духовному отцу были неприятны его прикосновения, и, небрежно отпихнув его, он направился в свой шатер. Отдернув входную занавеску, он оглянулся, и, окинув взглядом ожидающих приказа Белых братьев, значительно произнес: – Грядет час последней битвы! Свершилось!

Глава 12

Чиар двигался бесшумно, как кошка. Было удивительно, откуда в этом толстоватом, и, всегда казалось, неповоротливом человеке столько гибкости и легкости. Он в считанные секунды мог забраться на верхушку дерева, если надо было осмотреться. Под ним не трещали сухие ветки, забуриваясь в густые кустарники, он почти не тревожил листьев, и если дети с первых минут насквозь вымокли от скопившейся на деревьях утренней влаги, то Чиар оставался сухим как селезень.

Похоже, Леман не ошибся, отправив с детьми именно его.

– А, он совсем не устал, – сказала непривыкшая к длительным прогулкам Акха. Она все время отставала, и Эламиру, как замыкающему, все время приходилось ее дожидаться. – У него тоже, наверное есть какой-то особый дар. Я промокла, а этот сухой, как песок в пустыне, – заметила она отжимая снизу свое платье.

– Это не очень хороший дар, всегда оставаться сухим, – сказал Эламир,– мылиться не удобно.

– И не получится у него, если испачкается, то только ногтями соскребать… Плохой дар… Он только в лесу пригодится…

– Болтать будете потом, – оглянувшись, бросил им Чиар.

– Мы долго уже идем вверх, и устали, – пожаловалась Эльза.

– Алхана ишала турук, – недовольно бросила Мия. Она уже несколько раз упала и ободрала коленки, руки испачкались, были в ссадинах, и во всем этом она, конечно же, винила то и дело подгоняющего их Чиара.

– А этой чего опять не нравится? – спросил он. – Что она сказала?

– Вам лучше этого не знать, – ответила Эльза.

– Чувствую, наплачусь я с вами. От тех двоих не знаешь чего ждать –утопят или сзади чем-нибудь огреют, эта болтает непонятно чего, и все уже скулят, и плетутся, как блохи в ярме. Эй отставшие, догоняйте! – негромко крикнул Чиар, но вдруг остановился сам, и поднял вверх руку, что являлось немым приказом замереть.

– Да, началось, – сказал Эламир. – Я слышу их уже минуту.

Позади – оттуда, откуда пришли, послышались крики десятков голосов, потом к ним прибавился лязг стали, а чуть позже и нарастающий топот конских копыт.

Эламир первым заметил, что лошади приближаются к ним с другой стороны. Он молча показал в ту сторону пальцем, и Чиар, обратив на это внимание, стал прислушиваться.

– Мы стоим прямо на тропе, – сказал Эламир. – Они скоро будут здесь. Всадники в синих плащах со звездой на плече. А впереди всех будет скакать юноша – не многим старше меня. Мы переждем их в тех кустах, вон там. – И он показал на колючий кустарник с толстыми листьями и мелкими красными ягодами, который давно уже тянулся вдоль их тропы.

– Живо! Живо! – скомандовал Чиар, и, подавая пример первым рванул к спасительным кустам. Только на этот раз бесшумно нырнуть в них у него не получилось. И дар, оставаться сухим, тоже оказался не долговечным.

Эламир добежал последним, ему пришлось помочь в очередной раз, поскользнувшейся на мокрой траве Мии.

Как только они залегли в кустах, из-за деревьев показались всадники. Как вихрь они пронеслись мимо, разбрасывая в разные стороны ветки и прелую листву. Их было не больше десятка; синие плащи колыхались от ветра, напоминая волны в неспокойном море. На головах легкие, не скрывающие лиц шлемы, тела стягивали защитные кожаные камзолы, на ногах черные лосины, и высокие черные сапоги, со шпорами в виде шестиконечных звезд.

Как и говорил Эламир, впереди всех мчался совсем молодой всадник. Одет так же как взрослые, только на темной курчавой голове не было шлема, и клинок, который он сжимал в правой руке, не такой громоздкий, как у них.

– Кто это? – спросил Эламир, когда всадники промчались мимо, оставив на земле следы подков, с маленькими звездами по краям, а в воздухе резкий запах конского пота. – Это не воины диких земель, – размышлял он, – и не тарийцы…

– Они нападут сзади на Эрла, – встревожено, сказала Эльза. – Это подло, это не честно! Его надо как-то предупредить!

Чиар вышел на тропу, и, опустившись на корточки, принялся внимательно разглядывать и трогать пальцами оставленные следы.

– Синие плащи со звездами носят гвардейцы Эмистана, – сказал он. – Я сам их никогда не видел, но их кони точно из Харпы. Сильные боевые кони… Очень прыгучие. Харпский смерч. Вот правое переднее копыто, а вот снова оно… Видели расстояние?.. Они приехали издалека, подковы стерлись на Китовом Хребте – там дорога сплошь камни.

– Если они из Харпы, то должны помочь Леману? – с надеждой спросила Эльза.

– Даже если так, их всего десять, – заметил Чиар, поднимаясь в полный рост. – Может быть у нас появится несколько лишних минут. Как бы там ни было, но нам надо идти. Леман найдет нас возле водопада.

– Но если мы вернемся, нас будет еще больше, – настаивала Эльза. – мы должны им помочь!

– Надо вернуться, – поддержала ее Акха.

Эламир хотел сказать то же самое, но он знал, что толстяк скажет…

– За мной! – сказал Чиар, и уверенно двинулся в сторону еле слышного шума водопада. – Когда они перебьют наших, то кинуться искать нас. А Сигур, как следопыт один из лучших. Он быстро поймет, куда мы направляемся. Чем дальше мы будем, когда все закончится, тем лучше.

Нирон и Акрон, всегда стояли рядом, но никогда не касались друг друга, однако, на этот раз Акрон, кивнув в сторону, куда ускакали всадники, протянул брату руку. Нирон опустил взгляд, а потом отрицательно покачал головой.

– Не надо, – заметив жест Акрона, сказала Акха, – ты же знаешь, как это опасно.

– Что опасно? – спросил Эламир. – Им нельзя держаться за руки? Почему?

Чиару надоело уговаривать непокорных детей, он вернулся, и, подхватив обоих братьев на руки, понес на себе.

– Вперед-назад! Вернемся-останемся! – кто вас спрашивает? – бросил он раздраженно. – Хотите гореть на костре – ваше дело! Но только после водопада!

Через полчаса крики, конское ржание звон мечей утихли. Может быть бой еще продолжался, просто беглецы успели за это время покрыть приличное расстояние, и, чем дальше уходили в лес, тем смелее, громче стали вести себя дикие звери, а несмолкающее пение птиц заглушало все далекие звуки.

Прошло еще полчаса, прежде чем Чиар разрешил сделать привал.

От чужой непривычной обуви на ногах у Мии появились большие кровавые мозоли. Некоторые из них лопнули, но она продолжала идти, раздирая тонкую розовую кожицу до мяса. Мозолей она никогда не видела, и как с ними бороться не знала, но Мия была слишком гордой девочкой, чтобы попросить кого-то о помощи.

Акха тоже натерла себе ноги, решила идти босиком, и сильно порезала пальцы об острую как бритва траву.

Лучше всех дела были у Эльзы. Она часто поднималась на гору Начал, или по колена в воде ловила с отцом рыбу в камышовых зарослях Голубых озер, и оказалась гораздо выносливей остальных детей; к тому же, она всегда смотрела под ноги, и избегала режущей травы и острых колючек, а когда пальцы на изгибах туфель начали жечь, то срезала оба рукава с рубашки, и, только обмотав ими ноги, двинулась дальше.

– Больно? – спросил Чиар, заметив кровавые волдыри на ногах Мии.

– Чего ж терпела, глупая?

– Сумахар арлаг нах! – сказа она на своем, наградив толстяка недобрым взглядом.

– Чего говорит? – спросил Чиар у Эльзы.

– Вам лучше не знать, – ответила она, снимая тряпки со своих ног. Она поднялась на цыпочки и закинула тряпки на высокую ветку, чтобы просушить на ветру.

– И у меня пальцы в кровь, – пожаловалась Акха.

– Надо было сделать как я, – сказала Эльза.

– Надо было предупредить.

– Кто из нас читает мысли, – напомнила Эльза, – ты или я? И если туфли удобные, то можно ходить без тряпок. Когда ты разулась, я думала, ты знаешь, что делаешь.

– От обуви ноги устают. Туфли придумали убийцы, чтобы в лесах догонять своих жертв. А честным людям туфли не нужны.

– Честные это какие? – спросила Эльза.

– Наемные моряки, которые плавали со мной на «Горячем ветре». Настоящие смельчаки. Половину из них смыло за борт, во время шторма год назад. Наш корабль два раза переворачивало кверху килем. Еще трое, потом умерли от желтого лишая, а остальных убили изгои у берегов Высоких гор. Их больше нет. Вольных людей совсем не осталось. А те, которые ходили под парусами в Бескрайнее море, никогда не станут лишать свои ноги свободы. В туфлях по мачтам сильно не побегаешь, – сказала Акха.

– Земля это не гладкая палуба, – заметила Эльза. Она взяла сумку, в которой Чиар нес еду, и вытащила из нее тряпку в которой был завернут хлеб. – Все равно мы сейчас его съедим, – сказала она. – А моряки только по палубам ходят босыми, и только на Юге. Я знаю, я читала. А в порту они обуваются. Ты этого не знаешь, потому что тебя с собой они никогда не брали. Вот, из этой тряпки мы сейчас сделаем две, и тебе больше не будет так больно ходить. Лес, это не палуба, – повторила Эльза, с натугой разрывая тряпку надвое. – Лес это горячий песок, и острые камни. Без толстой подошвы здесь никак. Держи.

– Горячий песок и острые камни, это твои пустыни и горы, – сказала Акха, принимая у нее прямоугольные лоскуты, – а лес это пни, сучки, и противные колючки. Спасибо.

– Наверное, ты права, – согласилась Эльза.– Пожалуйста.

– И еще, гадкие кровососы! – со злостью сказала Акха, сильным шлепком размазав по щеке напившегося комара.

– Араваш сахал Мия, – Обратилась к Эльзе Мия, недовольно, скрещивая руки на груди.

– Сейчас придумаем, что-нибудь и для Мии, – с улыбкой ответила Эльза, и, по-хозяйски расставив руки в бока, стала смотреть по сторонам.

Но Эламир избавил ее от необходимости придумывать: он нарвал листьев с сиглового кустарника, принес желтых лопухов и пучок пахучей дубовой травы. Присев на ствол поваленного дерева, быстрыми движениями он изрубил траву маленьким топориком Чиара, то же сделал с листьями, смешал их, и стал растирать в руках. Получилось странное, тягучее, как смола месиво, пальцы Эламира стали неметь, будто долго держал их в холодной воде, а смесь в его руках из зеленой, стала алой и чистой как рассветное солнце.

– Это остановит кровь, и раны быстро заживут,– сказал он Мии, присев возле нее. Он коснулся ее пятки, но девочка, прошипев, недоверчиво убрала ее в сторону. – Не бойся, это поможет, правда. Ты сможешь идти, только сейчас придется немного потерпеть.

Мии ничего не оставалась, как довериться Эламиру. Он сел рядом на траву, и, положив ее лодыжку себе на ноги, стал аккуратно смазывать раны смесью, сначала зудящей до боли, а потом растекающейся по ноге приятным холодком.

– Алахум, – улыбнувшись ему, тихо сказала Мия.

– Не стоит благодарности, – ответил он. – Давай другую…

– Где ты этому научился? – спросила Эльза.

Мия потянулась к Эламиру, и сняла с его волос колючку, потом коротким движением вытерла серую полоску сажи с его носа.

– Алахум, – поблагодарил он, и, встретившись взглядом, они посмотрели в глаза друг другу немного дольше обычного. «Кажется Эльза о чем-то спросила?» – подумал он, и будто, только что разбуженный, протянул:

– Э-э…Чиар показал, какую траву нарвать, и что сделать. Он сказал, что до восемнадцати лет, жил в лесу со своим прадедом. Он многому его научил – и охотиться и врачевать. А когда старика не стало подался в наемники. Потом женился, – Эламир снова взглянул на Мию, и чему-то усмехнулся. – Кстати, у него семеро детей.

– Помажь-ка и мне ногу, – постанывая и косолапо подгибая пятки, подошла к новоиспеченному лекарю Акха. – Ты посмотри на эти пальчики, – протянула она свою исцарапанную ногу, и пошевелила пальцами. – Я ими за канаты могла держаться, и морские узлы вязать, когда руки штурвалом заняты.

– Ну, раз тебе штурвал доверяли, то сама справишься, – сказал Эламир, протягивая ей лопух, с растекшейся по нему алой смесью.

– Мию ты сам лечил, – удивилась Акха.

– Но у нее-то дела, гораздо хуже, чем у тебя… И ты посмотри, как она устала… И чего я должен оправдываться, – вдруг рассердился он. – Что у тебя рук нет! Сама справишься…

– Справлюсь-справлюсь, – с иронией в голосе, согласилась она, принимая у Эламира желтый лист. – Только руки, здесь, между прочим, у всех есть.

– Ну и что? Нет, если тебе трудно, я помогу.

– Не надо, – сказала Акха, присаживаясь на гладкий, лишенный коры ствол поваленной ели. – Вы тут пока переглядывайтесь друг с дружкой, а я если и умру от боли, зато никому ничего не буду должна.

– Ну давай помогу, – поднимаясь, сказал Эламир.

– Поздно-поздно, – втирая мазь в разодранную кожу на пальцах, сказала Акха. – Я все уже про тебя поняла. С-ссс… жжет.

– Что ты поняла?

– Да все с вами понятно… Ты забыл кто я? Не осталось настоящих людей. Последнего акулы разорвали… прямо на моих глазах. Застряли на рифах, неделя без воды. Крот, решил до берега вплавь добраться… Я вас, говорит, отсюда вытащу. Ну и все… О! теперь хорошо стало. Интересно, а на вкус она как? – Акха лизнула палец, поморщилась. – Горькая.

– Не повезло твоему Кроту, – сказала Эльза, – наверное, смелый был человек, такой же как эрл.

– Настоящих людей, таких которые слову не изменяют, не осталось, а смелых полно. Вот взять, к примеру, Арла Кривозубого. На пиратскую галею ночью забрался и капитана с помощником зарезал. Уж какой смелый был! А потом в карты три пальца с левой руки в залог поставил, проигрался, и дал деру. Плохой был человек, и кончил плохо, – выдохнула она.

– Тоже акулы съели? – спросил Эламир.

– Дельфины, – ответила Акха.

– Дельфины людей не едят, – с уверенностью заявила Эльза.

– Ед-я-ят, – увлечено, втирая крем Эламира между пальцев, возразила Акха. – Если на кусочки порубить, очень даже едят.

Скоро вернулся Чиар, принес с собой два меха наполненных холодной, чуть солоноватой водой, и, бросив на траву чей-то чужой белый, заляпанный кровью плащ, ножом стал резать его на лоскуты.

– Откуда это? – спросил Эламир.

– Нас ждали, – торопливо ответил Чиар, потом бросил лоскуты девочкам, и попросил Эламира помочь им обмотать ноги.

– Обвяжи веревкой, – сказал он, вытащив из сумки моток веревки, из плетеной крапивной нити. – Обувь девочек зашвырнул в кусты. – Сейчас вам это не пригодится, – вытирая пот со лба, и нервно скалясь, объяснил он. – Надо будет очень быстро и долго бежать. Сигур привел карателей Белого братства. Они знали, что мы попробуем сбежать. Они по всему лесу.

– Не бойся, – затягивая веревку на ногах Мии, сказал Эламир. – Старайся идти по сухому. А если будут попадаться ручьи, я буду перетаскивать тебя на спине.

– Алахума Элямир, – ответила Мия, погладив его руку.

– Хе-хе… – ехидно посмеялась Акха, и это заметно смутило мальчика, на щеках проступила краска. – И тебя перенесу, – сказал он, хмурясь.

– Аляхума-аляхума, как-нибудь сама переберусь, – сказала Акха. – Да я и в море брод найду, а тут какой-то ручеек.

Им пришлось сделать большой крюк, чтобы обойти место предположительной засады. Если раньше шум водопада становился все громче, то теперь снова стал отдаляться, пока не затих вовсе. Чиар стал часто менять направление, несколько раз приказывал разуваться и, закатав штаны, идти вдоль небольших речушек и ручьев.

После очередных непонятных маневров Эльза наткнулась на отпечатки своих собственных ног на песке.

– Или мы сейчас догоним самих себя, – сказала она, – или мы заблудились.

– Чиар думает, что за нами идут, и путает след, – объяснила ей Акха. – Когда он уходил от нас, то слышал разговор в лесу. Какой-то Габриэл привел сюда больше полусотни Белых братьев. Там есть хорошие следопыты. Один из них – Ратли, набрел на наши следы. Это его плащ принес Чиар. Если нас нашел этот Ратли, то и другие скоро найдут. Мы идем не очень осторожно.

– Их так много, – задумчиво прошептала Эльза. – Как ты думаешь, Леман может спастись?

– Не знаю.

– А ты попробуй прочитать его мысли… Или того, кто с ним. О чем думает Паттан?

– Слишком далеко, – ответила Акха. – Я должна видеть его… А если смотреть в глаза, еще лучше.

Шаг за шагом, незаметно спустились в глубокий каньон. По самому дну, журча и серебрясь, с камня на камень перепрыгивал небольшой ручей. То он становился широким и тихим, разливаясь от стены до стены, то звонким и быстрым, и его легко можно было перешагнуть.

Иногда дорогу преграждали огромные булыжники; когда-то давно, бесконечным камнепадом они летели сверху, застревали на полпути, или разбивались о каменистое дно. Но некоторые оставались целыми, и только ручей знал, как обойти их, то подныривая, то обступая с боков.

Не похоже, чтобы по дну каньона ходили люди, это было слишком сложно. И Чиар стал сомневаться в том, что и им это под силу, подумывал о том, чтобы вернуться, и поискать какой-то другой путь.

Через некоторые валуны они могли перебраться, только встав друг на друга. Чиар в таких случаях поднимал на своих плечах Эламира, и один из братьев горцев, обычно это был Акрон, карабкался по ним наверх, с веревкой в руках, привязывал на той стороне к самому тяжелому камню и бросал обратно. Забравшись по веревке, Чиар поднимал наверх остальных.

Несколько раз приходилось нырять в воду, проплывая под камнями, но такой способ Чиар выбирал, только, когда ничего другого не оставалось. Заверения Эламира, что все пройдет гладко, его не убеждали; он очень осторожно относился к чужим пророчествам, и больше полагался на собственный опыт.

Через три часа утомительного спуска по каньону метрах в двадцати над ними Акха заметила трещину в скале, которая, скорее всего, могла вывести их наверх. Во что бы то ни стало, девочка решила до нее добраться. Чиару эта затея не понравилась, но Эламир пообещал подстраховать ее, и если возникнет опасность, предупредить заранее.

Эламир застрял на половине пути, ему просто больше не за что было зацепиться и некуда ступить. Акха каким-то чудом, нащупывая незаметные трещинки в камнях, смогла подняться выше.

– Как ты это сделала? – удивился Эламир. – Она же отвесная, липнешь ты к ней, что ли?

–Ты просто паруса в шторм не снимал, – крикнула сверху Акха, и ее голос понесся раскатистым эхом в обе стороны ущелья. – А в шквальный ветер, да еще и с градом в куриное яйцо, посидеть на мачте не хочешь?

– Не хочется, – ответил он. – А что ты там делала? Волю закаляла?

– Подводные скалы высматривала.

– Стой! – вдруг крикнул Эламир. – Стой на месте, замри. – Перед глазами пронеслись камни, лицо посекло мелким щебнем и колючими песчинками, а потом, цепляясь руками за гладкую стену, мимо пронеслась Акха. Через секунду он увидел ее распластанной на камнях, открытые удивленные глаза, и растекающуюся под бритым затылком лужицу крови.

Эламир, потряс головой и видение исчезло.

– Ты только что сорвалась! – крикнул он. – Большой плоский камень, он сейчас обломится, убирай с него ногу, живо!

– Вот так?

– Да.

– Так лучше?

– Так, совсем хорошо. Да, ты добралась, я вижу. – Он облегченно выдохнул.

– Еще не добралась, – сказала Акха.

– Это кому как, – Уверенно, не проверяя выступающие камни на прочность, Эламир стал спускаться обратно.

Акха долго не возвращалась, и в ожидании ее у детей выпала возможность немного передохнуть; Чиар вывалил на плоский камень хлеб, солонину и остатки жареного окорока, и принялся нарезать их ломтями.

Пока ручей был рядом, Эламир снова наполнил меха. День не такой уж и жаркий, даже скорее прохладный, но из-за того, что приходилось много двигаться, постоянно хотелось пить.

– А если Леман не придет к водопаду, что тогда будем делать? – спросил он.

– Он придет, – сказала Эльза. – Просто, может быть придется подождать немножко дольше. Но он точно придет.

– Долго ждать не будем. – Чиара, судя по задумчивому выражению лица, и самого волновал этот вопрос. – Эрл сказал утром уходить – так и поступим.

– Идите, а я подожду, – непреклонно объявила Эльза. – Я не боюсь никаких Белых плащей. Одному такому, я уже разрубила голову на кусочки. Если надо, разрублю еще десять! Я никого не боюсь!

– Ты топора поднять не сможешь, ни то, что череп разрубить, – с ухмылкой сказал ей Эламир. – И солдаты, между прочим, носят шлемы.

– Шлем он потерял, пока гнался за мной. И я убила его, вовсе не топором. У меня был клинок, – сердито возразила Эльза. – Его клинок. Легкий, как перо. Румулец застрял между домами, а я вернулась и изрубила его в куски. А когда перелезала через него, то наступила на его глаз, и он так – хлоп! И лопнул.

– Мило, – сказал Эламир. – А я видел, как одному поединщику, мечом из минойской стали срубили верхушку шлема, и отсекли затылок. Я видел его мозг с трибуны, а ему хоть бы что: стоит, клинком машет, даже убил троих.

– Врешь, – не поверила Эльза.

– Нет, не вру. А другому в голову копье влетело, и прошло насквозь. Так это копье вытащить не смогли, отпилили с обеих сторон, обрубки вот так торчали. И ничего, он потом еще в поединке лучников участвовал.

– Врешь ты все. А я вот через щель в сарае видела, как ромульцы раненого солдата заставили съесть собственное ухо.

– Как это?

– Они его отрубили, и сказали: если хочешь легкую смерть, то…

– Понятно, – перебил ее Эламир. – Отрубленными ушами меня не удивишь. Подумаешь – ухо. Вот я видел, как одному тарийцу булавой снесли нижнюю челюсть, и она болталась у него на языке.

– Такого не бывает!

– Бывает и не такое! А еще я видел, как сжигали ведьму. Она была старая и беременная. Ну хватит! – остановил его Чиар. Он хоть и не был суеверен, но разговорами о сожженных ведьмах, не долго, и на себя беду накликать. Тем более теперь, когда их самих могут поджарить уже этим вечером.

– Беременная? – спросила Эльза, растерянно.

– Да! – возбужденно, почти радостно, подтвердил Эламир. Смерть той ведьмы оставила в его душе неизгладимое гнетущее впечатление, но теперь, она не казалась ему такой страшной, и он рассказывал о ней с каким-то болезненным восторгом. По выражению лица Эльзы, понял, что наконец-то удивил, и чтоб усилить впечатление, добавил реалистичности. – Тогда пошел дождь, и огонь долго не могли разжечь. Ноги у нее были тонкие-тонкие, как веточки. Она дрожала, но постепенно пламя начало разгораться, и тогда…

– Беременная, – повторила Эльза, и только сейчас Эламир заметил, что глаза ее наполнились слезами.

– Ты чего? – растерялся он. Похоже, опять он сделал глупость: увлекся, и не заглянул в будущее, и это уже не в первый раз. Думал, она станет с ним спорить, рассказывать про свои «обычные смерти», а он снова и снова будет оглушать кровавыми турнирными сценами, которых насмотрелся вдосталь, и вот неожиданность, она почему-то заплакала…

Эльза надеялась, что быстро справится со своим слезами, но ей так давно хотелось плакать, что остановиться уже не поучилось, и, по-детски громко всхлипывая, она отошла к стене и спряталась за большим, расколотым надвое валуном.

Эламир пожал плечами, в поисках поддержки взглянул сначала на братьев горцев, потом на Мию, но понимания нигде не нашел.

– Пустая твоя голова, – сказал Чиар, и, положив на хлеб ломоть солонины, протянул Эламиру. Но мальчишка отказался.

– Ешьте сами, – огрызнулся он недовольно. Никто не понял его, не поддержал, и это его расстроило. Перепрыгивая с камня на камень, он направился вниз по ущелью. – Я посмотрю что там, может, вверх карабкаться не придется.

«Вроде никого не обидел, отчего же так неприятно?» – пытаясь разобраться в себе, размышлял Эламир. «Такая вся из себя, взрослая, а ревет, как трехлетка» – пытался оправдать себя, но чем дальше отходил, тем сильнее чувствовал, что не прав.

Чиар жестом пригласил к импровизированному столу Мию и Братьев, позвал Эльзу, но она не откликнулась.

Мия с Нироном, не заставили себя уговаривать, и с аппетитом взялись за трапезу, Акрон, покрутил свой хлеб с мясом в руках, хотел откусить, но передумал, и отнес его Эльзе.

– Спасибо, – послышался из-за камня ее всхлипывающий голос. – Я не хочу есть… – Судя по всему Акрон не уходил, и она повторила настойчивей: – Спасибо – я не хочу… Спасибо. – Эльза заметно начала сердиться. – Я не голодна.

Чиар, повернул лицо, и вытянул шею. Он увидел, стоящего с протянутой рукой Акрона, и с интересом стал ожидать развязки. «Ох уж эти горцы. С таким упрямством и барана можно объездить, – подумал он. – Если уж что-то втемяшат себе в голову, то хоть кол на голове теши. Целый день может так стоять, умрет, а не отстанет. Упорство, мужское качество, только ведь иногда нужно и отступить. А-то ведь, как говорят у атгарцев: слабые люди камни обходят, а сильные поднимают и надрываются.

– Спасибо, – раздраженно сказала Эльза в последний раз, хотела, еще что-то добавить, но вместо этого протяжно выдохнула, и все-таки взяла предложенное Акроном угощение. Как и Чиар она поняла, что бороться бессмысленно.

За короткое время проведенное с детьми Чиар понемногу стал разбираться в их не простых характерах.

«Эльза самая добрая из всех, кажется наивной, но на самом деле много чего повидала, и знает, гораздо больше других.

Акха, смелая, и уверенная в себе. Свою слабость она прячет где-то очень глубоко. Она – не Эльза, эта никогда вот так не заплачет. Для нее все пустяки, живет одним днем, и кажется, будущее не заботит вовсе.

Эламир отзывчивый, и всегда готовый прийти на помощь. Не умеет признавать своих ошибок, но быстро учится. Этот тоже много чего повидал, но не озлобился, не стал равнодушным. Он старше остальных, и чувствует себя ответственным за каждого.

Мия – подозрительная, и сама очень скрытная. Гордячка, никто здесь ей не ровня. Но Эламира она все-таки выделила из остальных: трудно все-таки быть одной.

Близнецы – одинаковые, и вместе с тем разные. Нирон не приветливый, какой-то напряженный. Акрон, сразу видно добряк: улыбается и предлагает помощь, но всегда с оглядкой на брата, будто ждет его одобрения. Так было, когда Эльза поскользнулась, и упала с камня. Акрон тогда хотел подать ей руку, но посмотрел на Нирона, встретил осуждающий взгляд, и передумал. И последний глоток в мехе Акрон оставил для Эльзы, но Нирон выхватил мех из рук брата, и выпил сам».

Не только Чиар, все дети заметили, что Нирон не видит среди них друзей. Всеми своими действиями внушал брату, что в этой компании они временно, и доверять могут только друг другу.

Глава 13

Эламир вернулся, а Акхи все не было. Дети, то и дело поглядывали наверх. Все думали о том, что если ее не будет еще полчаса, то кому-то придется карабкаться за ней, по этой отвесной стене.

– А если мы сами опоздаем, – спросил Эламир у Чиара, – Леман ведь не станет нас ждать. Подумает, что мы уже ушли.

– Может и так.

– Как думаешь, Бесстрашный, сможем мы сами добраться до Харпы?

– Доберемся, – обнадежил толстяк, смахивая в свою ладонь хлебные крошки.

– Пока что и до водопада не добрались, – заметила Эльза. – Он уже был так близко, и-то умудрились заблудиться. А до Харпы, Паттан говорил, на хороших лошадях целый месяц скачут.

– Это если по окружной, – согласился Чиар, – то где-то так, – а по прямой, мы хорошо скостим. Я эти места лучше всех знаю, быстро доберемся.

– А если все знаешь, почему тогда мы отсюда выбраться не можем? – Эльза давно заметила, что Чиар любитель прихвастнуть, и ко всем его обещаниям, относилась с некоторым недоверием.

– Да этих каньонов тут не счесть, и один на другой похож, – оправдывался Бесстрашный. – Но я уже понял где мы. Это каньон смерти. Когда первые люди только пришли, они сюда «отродье» сбрасывали. Жили здесь раньше такие – полулюди, полумедведи. Было бы их больше, не было б ни Харпы, ни Пятегорья. Вообще ничего бы не было. Но их оказалось меньше чем нас. И мы победили. – Чиар бросил крошки в рот, и стал медленно пережевывать. – Когда-то я охотился в этих местах со своим дедом… Только, немного северней. Когда у Эмистана родился первенец, нам поручили привести три сотни серебристых фазанов. Тут их много. Утром охотились, а потом до ночи общипывали и коптили. В скалах возле водопада есть много скрытых пещер. В одной мы спали, а в другой хранили битую птицу – копченая она вонючая – не переношу. Проснулись мы как-то среди ночи, темень ужасная, слышим, кто-то ходит в соседней пещере. Рычат, и дышат громко, тяжело – точно медведи. «Никак есть – отродье» – сказал дед. Я не поверил. Достал колчан и выпустил на слух две стрелы, и обе точно в цель. Я когда на взводе, бью без промаха. Зоркость от злости заостряется и жилы каменеют. Двоих убил. Но их там было куда больше. Такой рев подняли!.. Я за меч взялся, но старик говорит, не оставляй меня…

– Так если темно было, откуда знаешь что убил? – не поверила Эльза.

– Если уж я стрельну, то стрельну, – значительно произнес Чиар, плотнее затягивая ремень на пузе. – А они потом вокруг рыскали, – продолжил он свой рассказ, – но наверх к нам не полезли – не догадались. Утром спускаемся в эту пещеру – всю птицу сожрали, только косточки и черепушки. Пришлось еще на три дня оставаться – пустыми возвращаться нельзя. Но «эти» больше не приходили. Поняли, как с Чиаром связываться.

– И что мы теперь к этим пещерам идем? – спросила Эльза.

– Да, – подтвердил толстяк. – И если повезет, переночуем в них.

Эльза поежилась.

– Врет он все, – послышался сверху голос Акхи. Дети подняли глаза и увидели торчащую из расщелины лысую голову. – Напились они с дедом, от радости, что утром домой ехать и проспали своих птиц, – улыбаясь, сказала она. – А все потому что Бесстрашный никого не боится, и может уснуть пьяным даже в волчьем логове.

Дети заметно взбодрились при появлении Акхи. Ее невозмутимость и жизнерадостность имели свойство передаваться другим.

– Так кто все-таки украл птиц? – повеселевшим голосом спросила Эльза.

– Ясно кто, – немного смущенно ответил Чиар. – Отродье. Ну что, есть там проход? – желая поскорее уйти от этой темы, спросил он у Акхи.

Есть! Только придется поплутать. Я залезла на гору, почти на самую вершину. Лес огромный, как Бескрайнее море, только зеленое, будто ряской заросло. Я видела, как к нему можно спуститься. А еще я снова слышала водопад.

– Больше ничего и никого не видела? – спроси Чиар.

– Видела огромных покрытых шерстью людей. Они привязали к палке какого-то толстяка, и понесли его на плечах к костру. А он пытался перегрызть эту палку зубами, и называл этих чудовищ отродьем. А потом они заметили меня и полезли наверх. Надо поторопиться, ато скоро будут здесь.

– Врешь, – побелев лицом, произнес Чиар.

– Вру, – согласилась Акха. – Никого не видела. Думайте, как мне веревку сюда подать, добросить ее не получится.

– Мы вытянем из веревки одну нить, – сказала Эльза. – Один конец привяжем к веревке, а другой к камню, и закинем его наверх. И Акха за нить вытянет всю веревку, привяжет ее там, и мы сможем подняться.

– Умница, – похвалила ее Акха. – Если вы еще сможете бросить этот камень так, чтобы не пробить мне голову, будет совсем хорошо.

Битый час они выбирались из каньона. Сначала до расщелины, потом вверх по крутому склону, потом вдоль обрыва, по узкой осыпающейся тропинке, снова вверх, до первого ложного пика, потом до второго, и только покорив гору целиком, добравшись до самой ее вершины, смогли освободиться из каменного плена.

Спустились легко. Склон горы с этой стороны был пологим, сплошь покрыт колючим кустарником, растущим из каменных щелей. Его называли заячьим, из-за плоских, похожих на заячьи уши веток. Между кустами, вилось несколько узких троп, протоптанных горными козлами.

Опять был слышен водопад, снизу доносился странный прерывистый стук, будто два уставших рыцаря, с тупым упорством толкались щитами, намереваясь сбросить один другого в пропасть.

На тропе попались несколько коз, мирно дремлющих в тени кустарника. Завидев людей, они вызывающе не торопливо, словно пытаясь показать, кто здесь хозяин, отошли в сторону.

– Совсем обнаглели, – пожаловался Чиар. Остановился, чтобы отдышаться, уперся рукой в перегородивший тропинку валун, потом поднял с земли небольшой камень, и запусти в ближайшую козу, но не попал.

– Ме-ее-е, – проблеяла коза вслед камню, трусливо поскакавшему вниз по склону.

– Не уважают, – с досадой произнес толстяк. – Я вернусь сюда с луком! – пригрозил он. – Я убью вас всех. Ваши копыта я пущу на рукояти для ножей, зубы выдерну, сделаю из них бусы и буду носить на шее как колдуны из горных племен.

Но козы, в отличии от людей, не верят пустым угрозам, они показательно отвернулись, и подобно степенным мудрецам, размышляя о чем-то действительно важном, неторопливо принялись срывать с кустарников ветки и листья.

– Теперь я верю, что ты был здесь раньше, – обгоняя Чиара, сказала Акха. – Даже они тебе не верят.

– Я, в самом деле, сюда вернусь, – возрази толстяк громко, чтобы его услышали все. – А-аа, – протянул он потом, и отмахнулся. – Такого добра везде хватает. А вообще мог бы…

Прошли еще немного, и прямо из под ног Эльзы выскочи два серых жирных зайца. Девочка так испугалась, что аж вскрикнула и подпрыгнула на месте. Чтоб не упала, Эламир поддержал ее рукой.

– Не переживай, – сказал он. – Этих Чиар тоже запомнит и потом отомстит.

На склоне соседней горы несколько горных козлов с разгону стукались рогами. Спокойно расходись в разные стороны, терлись рогами о камни, и снова неслись навстречу. В чистом небе неожиданно загрохотал гром, козлы вдруг изменили направление, и с перепугу, рванули в разные стороны.

Эльза усмехнулась им, и громко сказала:

– У владыки Бео были писатели, которые писали книги только для него. – Братья горцы и Эламир с интересом повернули к ней лица, она увидела интерес в глазах Чиара, поэтому подождала его, и продолжила: – Бео их обожал, а они друг друга ненавидели. Один писал размашисто витиевато и красиво. Говорили, если бы он умел плести ковры, то цветов в нем было бы больше, чем в божественной палитре самого бога Тиму.

Второй писал коротко, просто, но очень смешно. Его истории были такими увлекательными, что слушая его люди забывали есть и спать. И если бы он захотел, то уморил бы голодом Бео, всех его наложниц и советников.

Писатели спорили и часто дрались между собой. Закончилось тем, что они задушили друг друга.

Они пришли к богу Тиму, и попросили: «рассуди, кто из нас прав, кто из нас лучше!»

«Ах вы так и не поняли, – удивился Тиму. – Ну тогда спорьте дальше» – сказал он, и превратил их в горных козлов.

На плечо Эльзы упало несколько капель. В ожидании дождя она развела руки, и подняла улыбающееся лицо к небу.

– Интересно, откуда гром, если нет туч? – спросила Акха.

– Это в море тучи издалека видны, – сказала Эльза. – А у нас тучи всегда неожиданно появлялись. Они приходили из-за горы Начал. Громом Нои грозил своему брату, что когда-нибудь поднимется на небо и отомстит, за свою смерть.

– Будет дождь, – сказал Чиар, и посмотрел на горную гряду справа, из-за нее уже показались клубы серых клубящихся, похожих на дым облаков. – Дождь смоет наши следы. Но следы Белых плащей, если они рыщут впереди тоже смоет. Будем надеяться, нас никто не ждет. Спустимся к лесу, передохнем, здесь на высоте мы слишком заметны.

– Как думаешь, сколько нам еще идти до водопада? – спросил Эламир.

– Он ближе, чем кажется, просто ветер от нас. До темноты должны добраться, – ответил толстяк.

Дождь застал их, как только оказались в лесу; хлынул внезапно, как поднятая с морских глубин высокая волна. Несколько секунд хватило, чтоб промокнуть насквозь. В поисках укрытия дети побежали к высоким густым соснам, окруженным мелкими осинами. Пробиться к ним оказалось вовсе не просто, после какого-то чудовищного урагана многие деревья были повалены, их ветки, будто специально тянулись навстречу, тычась в ноги и грудь, как вражеские копья.

Эльза смога протиснуться первой, но через несколько секунд вернулась обратно; руки по локоть, и ноги были покрыты грязью и зеленой ряской.

– Там болото, – растерянным голосом, произнесла она. – Я упала, – добавила, с неприязнью разглядывая свои грязные руки. Волосы ее скомкались, кончики связались зеленой болотной тиной. От усталости и обиды хотелось плакать, но она не заплакала.

– Смотрите, куда пошел Бесстрашный! – крикнула она, и тыкнула зелеными пальцами в сторону покосившегося дуба, с вырванными наружу корнями; он стоял на краю поляны, упираясь кроной в ствол молодого клена, с маленькими листьями, похожими на детские ладони.

Чиар сидел на пне, под стволом широкого дуба ему было сухо и комфортно, но для одного здесь было слишком просторно, а для всех тесно, и Бесстрашного, как-то незаметно для него самого выпихнули под дождь.

– Маленький Эткар надоел своим родителям, и они прогнали его из дома, – сказала Эльза.

– Очень хорошо, – ответил Чиар, спасаясь от холода, спрятал руки подмышками, но тело все равно начало дрожать. По примятым волосам, похожим на сбившиеся водоросли вода стекала на лицо, по короткой бороде попадала на открытую шею, растекаясь на грудь и живот.

– А если я заболею и умру, что вы будете делать, подумали? – предупредил он, пряча голову под деревом.

– Эткар видел во всем только плохое, поэтому прожил плохую жизнь, – назидательно сказала Эльза. – Она протянула свои руки к дождю, и не спеша принялась смывать с них липкую, всю в мелких травинках, грязь.

– Эткара выгнали, он знал что рано или поздно его пойдут искать, – продолжала она, – но твердо решил, что не станет возвращаться. Он бродил под проливным дождем, и дома ему казались кораблями, а облака над ними были похожи на раздутые от ветра паруса. Продрогнув до костей, он без устали ругал дождь, мечтая о теплых дальних странствиях, о богатстве и приключениях.

И вот он попал на пиратский корабль, и стал его капитаном, избороздил все реки и моря, побывал в тысячи переделках, но стоило пойти дождю, начинал хандрить и жаловаться на жизнь. «Дождь, дождь, – говорил он. – Опять дождь, мокро и холодно. И это все, что осталось мне в моей серой жизни. Ни дома ни семьи, ни богатства – ничего не нажил, только дождь».

Дождь, конечно проходил, но Эткар был слишком занят, чтобы это замечать. Он разбогател, купил большой дом, женился на красавице, и она родила ему пятерых детей. Теперь у него бы дом и семья, но когда начинался дождь он забирался на крышу, смотрел на промозглых прохожих и говорил: «Дождь, дождь – один только дождь. Дышим дождем, серыми днями, живем от дождя до дождя. Я пожил и теперь знаю, только смерть избавит меня от дождя». Так он жил, будто бы спал, а просыпался, и задумывался о своей судьбе только в дождь, который он так ненавидел.

И он, конечно, умер. Когда его хоронили светило солнце. Но даже если бы он был жив, то не радовался бы солнцу. Он бы просто его не заметил, ведь он жил только плохим.

– Я бы заметил солнце, – огрызнулся Чиар, убирая с глаз мокрые волосы, – но здесь его нет.

Остаток пути пришлось пройти под проливным дождем. Дети устали, Чиару приходилось подгонять то одного, то другого. Мия идти больше не могла, и Бесстрашному пришлось нести ее на руках. Тряпки на ногах Акхи разорвались в клочья, и ей снова бы пришлось идти босиком, но Эламир пожертвовал ей свои сандалии. Зная наперед каждый свой шаг, он легко избегал острых камней и колючек, и пожалел о том, что не отдал свою обувь раньше.

Водопад становился все ближе, шумел так громко, что казалось, вот-вот появится из-за следующего кустарника, или дерева, но он будто издевался, и пятился с каждым их шагом. Шли минуты, часы, а его все не было.

С нетерпением раньше всех Эламир поднялся на холм, который дожжен был стать последним, но впереди открылся огромный пустырь, а за ним снова виднелась полоска леса, а выше скалистые, похожие на разрушенные города холмы, и за ними снова, скрывающийся за пеленой дождя лес, лес, бесконечный лес.

– Ну что там? – крикнула Эльза. Последние круги она шла пошатываясь, то и дело оступалась, и, казалось, в этот крик она вложила остатки своих сил, даже подняться на холм, вслед за Эламиром для нее было непосильной задачей.

Эламир, испытал глубокое разочарование, и, несмотря на единственное желание повалиться на землю, и громко закричать, нашел в себе силы растянуть губы в улыбке, и, обернувшись, бодрым голосом заверить:

– Уже совсем скоро. Сейчас пустырь, а потом еще немного деревьев, но я слышал плеск воды, и утки крякают. Я уже два раза услышал. Бесстрашный, так ты говоришь, в твоей пещере будет сухо?!

– Сухо и тепло, – обнадежил Чиар. – Гусей он слышал… Скажи еще лебедей… Топать еще пять кругов – не меньше.

– Сухо и тепло, это то, что надо, – выдохнула Эльза, и, глотнув слюну, цепляясь руками за высокую траву, полезла на холм.

Уже час как поднялся сильный пронизывающий ветер, и к усталости девочки добавился холод. Ноги задубели, еле сгибались, тело вздрагивало, а челюсти звонко постукивали зубами.

Тем днем дети так и не увидели водопада, они добрались до него глубокой ночью, и темень стояла такая, что даже в двух шагах друг от друга можно было потеряться. Собственные голоса приглушал звук падающей воды, и чтоб двигаться в одном направлении пришлось взяться за руки.

Чиар, как поводырь, полагаясь исключительно на свою память, тайной тропой повел детей в пещеру, расположенную на высокой скале, в нескольких шагах от водопада. Каменистый уступ скрывал узкий вход от посторонних глаз. Только Чиар и парящие в высоком небе птицы знали о существовании этого места.

Чтобы пролезть в пещеру Чиару пришлось сдвинуть несколько загораживающих вход камней. Проход в нее был узким и постепенно расширялся; следующие за Чиаром братья по очереди стукнулись о свисающую на головой, гранитную плиту.

– Вот так и мой дед, – посмеиваясь, заметил Чиар. – Всегда о ней забывал. – Как бывало шмякнется, такой крик поднимет, копченые фазаны и те от страха разлетались. Хоть какое-то мне развлечение. Мы здесь по полмесяца жили, бывало по сотне птиц за день били. А потом брат лошадей приводил, на себе-то всех не потащишь.

– Мог бы и предупредить, – недовольно сказала Акха. – Мы-то здесь в первый раз.

– Ау! – вскрикнула, идущая следом за ней Мия.

– Еще одна, – прокомментировал Чиар. – Вот тебе и ответ. Никто не учится на чужих ошибках. Пока сами головами не тяпнутся, ничего не поймут.

– Ничего, я потом тебя тоже кой чему научу, – пригрозила Акха, на ощупь и слух пробираясь по узкому тоннелю. – Будешь смотреть вверх, на эту балку, колючек под ноги накидаю. Пятками иголок нахватаешь, потом не жалуйся и не рыдай, «сам виноват» – скажу: надо было знать.

– И что вы потом этих птиц целый месяц в Харпу везли? – спросил Эламир. В темноте он наткнулся на Мию, взял ее за руку и потянул за собой.

– Идем, не бойся, пригибай голову и больше не ударишься. Видишь, как здесь низко…

– В Новый город везли, в порт, а оттуда в Харпу морем, – ответил Чиар на вопрос Эламира. – Серебристый фазан только здесь водится. По пятнадцать цейлонов сдавали. А мясо, я тебе скажу, не вкусное. Его только мужчины едят, и только в особых случаях.

– Каких еще случаях?

– Когда женишься, расскажу, – ответил Бесстрашный.

Пещера оказалась на удивление просторной; преодолев узкий коридор, дети разошлись в стороны, выставляя вперед руки в поисках опоры. Их шаги с гулом отражались от стен и потолка, звонкое эхо голосов, уносилось куда-то в глубь горы.

– А пещера длинная, – заметила Акха.

– О-о-чень длинная, – согласился Чиар. – Мой брат Карач был одержим золотом. Когда умер дед, я приезжал сюда с ним.

Метрах в пятнадцати отсюда он нашел небольшой золотой самородок, и с тех пор перестал охотиться. Мне все пришлось делать одному. Даже дров для коптильни не мог принести.

Своим тяжеленным молотом он сбивал со стен камни и крошил их в песок. Он что-то еще находил, но мне больше ничего не рассказывал.

День за днем он опускался в пещеру все ниже и ниже. Как-то я не видел его два дня, и две ночи монотонный стук его молота доносился откуда-то издали, будто из самого пекла.

Я пробовал спуститься за ним, но только потерял время, там есть обрывы и по пять и по десять метров, а может и больше… Не знаю, как я не разбился.

Голос Чиара стал отдаляться, на несколько секунд стало тихо, потом раздался треск сучьев, и радостное восклицание:

– Есть. Будет у нас костер… Я помнил, что оставил их здесь. Пятнадцать лет прошло, а все равно не забыл! Так-а-ак, – гремя какими-то палками, протянул Чиар. – Вот и кремни… Знал ведь, что пригодятся… Дрова… А вот… а вот и трут…

Чиркнули камни, трут мгновенно вспыхнул в руках Чира, освещая лицо мокрого, изможденного, но вполне довольного собой человека.

Водяная пыль водопада не попадала в пещеру, и сухие ветки стали быстро разгораться, освещая стены и тянущиеся к пламени детские ладони.

– Ну и что же случилось с вашим братом потом? – спросил Эламир, поднимая с земли кривую тонкую ветку, и протягивая ее к огню. Сейчас он не мог сдержать улыбки. «Сегодняшний день это большая победа, – думал он, – все держались молодцом. Мия, так изодрала ноги, а все равно дошла, и не хныкала. А если бы ни Акха, мы вообще из ущелья так бы и не выбрались. Смелая девчонка, и если бы она была мальчишкой, из нее бы получился настоящий друг. И братья молодцы, по крайней мере Акрон, сколько раз помогал перебираться через камни…» Огонь разгорелся, и теперь он мог видеть каждого, и их лица тоже светились счастьем, но на душе Эламира, отчего-то начали скрести кошки: что-то было не так. «Брат-брат, что-то Чиар рассказывал про брата… Может, в нем дело?»

– В последнюю ночь моей охоты, меня разбудил его голос, – не отрывая глаз от огня, вспоминал Чиар. – Брат сидел возле костра, и что-то бубнил себе под нос. Я приподнялся и увидел, что он пересчитывает маленькие, похожие на лошадиные зубы камни. Он думал, что это золото. Неделя золотой жажды, что-то сделала с его головой.

Он чего-то боялся, пряча свое сокровище за спину, подолгу смотрел куда-то вглубь пещеры, а потом снова вынимал руку и пересчитывал по новой. Я не узнал его лица, оно потемнело и осунулось. Тени от костра придавали ему уродливые черты. Глаза стали большими и наполнились страхом.

– Это камни, брат, – сказал я ему. – Просто камни.

Он посмотрел на меня, и я понял, что не узнает. Потом он заорал, как безумный, схватил свой молот, и кинулся ко мне. Я смог увернуться и мы схватились. Боролись долго, но последнюю неделю он ничего не ел, и ослаб. Я придушил его, но не на смерть.

Рано утром нам пригнали коней и вьючных ослов. Я думал Каран останется здесь, но он вышел из пещеры, как ни в чем не бывало, и стал собираться в путь. Когда мы вернулись, рекруты из Харпы наняли меня охранять торговые обозы из Таруки, и я сразу уехал. А потом мне рассказали, что через неделю, после нашего возвращения брат перерезал дома весь скот, молотом разбил голову жене, и своим детям. На крик прибежал сосед, и его он тоже убил. Брата нашли мертвым на чердаке. Лекарь сказал, что он умер от тяжести желудка. Он вспорол ему брюхо и вытащил полведра лошадиных зубов».

«Непонятная история, – подумал Эамир. – Страшная… Но дело не в ней… Что-то не так… Что-то не так» – не оставляло его гнетущее чувство.

– А где Эльза? – вдруг спроси он. – Где Эльза? – Костер разгорелся сильно, и пещера просматривалась далеко в обе стороны. Эльзы нигде не было. Дети стали переглядываться. Акрон схватил горящую палку, и, освещая себе путь, побежал вглубь пещеры. Отошел так далеко, что перестал видеть мерцающий свет от костра, пламя его недолговечного факела постепенно угасало, но спускаться ниже смысла не было: Эльза не стала бы отходить так далеко.

– За кем из вас она шла? – спросил Чиар.

– Она шла за мной, – сказала Акха. – Я помню, я держала ее за руку…

– За тобой шла Мия, – возразил Эламир. Это ее ты держала за руку. А я шел последним, за Мией. – Нервно покусывая нижнюю губу, он повернулся в сторону входа. – Значит, она осталась где-то там! Мы бросили ее там!

– Ты должен был идти последним! – крикнула Акха.

– Я и шел последним! – огрызнулся он, торопясь на выход. Акха отвлекла его, и, когда он двинулся дальше, то чуть не треснулся лбом все об ту же выпирающую плиту.

Эламир выбрался из пещеры и, сбивая ноги о камни, стал спускаться к подножью горы. Звать Эльзу было бесполезно, шум водопада приглушал все звуки. Дождь ударил с новой силой, лил за шиворот, порывами ветра хлестал по глазам и лицу.

Сразу за пророком шла Акха, Эламир не видел ее, но заглядывая в будущее знал, если остановится, она налетит на него сверху, и они оба сорвутся с узкой тропы. Пришлось торопиться и скоро Акха осталась где-то далеко позади.

Эламир представлял десятки вариантов того, где может быть Эльза – искал на окраине леса, шарил в кустах, и даже прыгал в воду, пытаясь вглядываться в речное дно. Пропавшей нигде не было.

По нечетким, уже стертым в памяти приметам, он пытался вспомнить дорогу, по которой они пришли сюда. Дождь на какое-то время прекратился, и небо стало озаряться вспышками молний.

Эламир, никак не мог простить себе, что оставил уставшую, беззащитную девочку без присмотра. Вспомнил медвежьи следы и волков, которые встретились им совсем недавно; огромные, ощерившиеся, заметив людей, они совсем не испугались. Поднявшись на лесистый холм, долго и почти неподвижно наблюдали за ними с высоты, будто прикидывая свои шансы.

«Еще тогда надо было насторожиться, – ругал он себя. – Чего этим зубастым нас бояться? Конечно, так легко они бы нас не оставили…»

Эламир сбился с пути, уже отчаялся кого-то найти. На лысом холме одиноко высилась старая акация, с пересохшими, торчащими как щупальца осьминога ветками. Он прошел мимо, но представил, что забрался на самую верхушку акации, и, качаясь от ветра, вглядывается в темную полосу леса, опоясывающую холм.

Вдруг вспыхнула молния, часть холма и толпящиеся у подножья деревья осветились ярким дрожащим светом. Где-то там, за деревьями, мелькнул и мгновенно исчез детский силуэт. Стремглав Эламир кинулся туда. Было не ясно, показалось ему или он видел Эльзу на самом деле. Перемахнув через холм, он стал метаться между толстых сосновых стволов, искать за кустами густой и вязкой жимолости, в зарослях высокой неприятно брызгающейся травы. «Нет, все-таки ошибся, – с отчаянием подумал Эламир, но вдруг услышал совсем рядом слабый тонкий голос.

– Папа, не пойдем сегодня на озеро, – тихо, как мышь пропищал знакомый девичий голос.

Эламир кинулся ему на всртечу, и вдруг увидел поднятую над травой руку. Лежа на спине Эльза ни то дирижировала, ни то пыталась нарисовать что-то в беспросветном ночном небе.

– Что?! что с тобой случилось? Тебе плохо? Как ты оказалась здесь? – рухнув возле нее на колени, скороговоркой проговорил он. – Ты же вся горишь! – сказал через секунду, трогая ее руки и лоб. – Нельзя вот так просто лежать на холодной, мокрой земле – ты сможешь подняться?!

– Не пойдем сегодня на озеро, – жалобно попросила Эльза. – Зачем ходить на озеро в дождь. Я кажется заболела, не говори маме….

Нирон принес воды, и Чиар подвесив на треноге черный от копоти котелок, принялся варить свое зелье: бросил каких-то красных корней, похожих на спутавшихся земляных червяков, несколько веток жимолости, и принесенной Эламиром коры.

Молчали. Томен Аль стоял чуть поодаль от всех, скрестив руки на груди. Он зашел вслед за Нироном, его заметили, но никто не стал задавать никаких вопросов: все внимание было приковано к Эльзе.

Больная сделала слабую попытку откашляться, но не получилось. Не закончив вдоха, ее грудь поднялась и остановилась, рот остался открытым, бледная рука бессильно скатилась с живота.

Эламир прижал несколько пальцев к ее шее, и не почувствовал пульса, и хоть давал себе сова никогда не плакать, но в этот раз не смог сдержать слез. Он знал, что это значит. Ни раз он видел, как от голода или желтого лишая, путаясь под ногами горожан, умирают городские нищие, или, покалеченные на турнирах безродные рыцари.

– Шима атихира! – крикнула ему Мия. Она подошла к Эльзе, и, взяв ее за руку, оттолкнула Эламира. – Шима атихира! – повторила она сердито. – Шима!

– Что она хочет?

Мия подняла с земли, и кинула в него камень.

– Шима! – Рассерженная, тем, что ее не понимают, Мия стала бросать камни и ветки во всех, кто оказался рядом. – Тиохарама шима!

Акха потянула Эламира за ворот рубахи.

– Пойдем… пойдем отсюда…

– Почему?

– Все! Все уходите! – властно сказала Акха, и стала подталкивать братьев и Чиара к выходу. – Она хочет, чтобы вы ушли, разве не ясно… Вы ничем не поможете! Уходите!

Оставшись наедине с Эльзой Мия сняла с себя пеструю, широкую, с чужого плеча, рубаху. Кожа ее была гораздо темнее, чем у Эльзы, плечи, и вся она заметно мощнее, грудь еще не налилась, оставалась ровной не выразительной, как у мальчика.

Склонившись над бездыханным телом, прижалась к нему грудью, обхватив руками, с силой стала сжимать в объятьях. Голова Эльзы была откинута и Мия стала поддерживать ее левой рукой. Так, почти не двигаясь, они просидели больше минуты.

Костер пылал ярко, разгорался; Чиар только подбросил дров, и свет пламени почти поглотил тень выпиравших со стен камней, темноту уходящей вглубь пещеры.

Откуда-то взялся ветер, обжигая диким холодом, разбрасывал волосы и леденил пальцы, будто желая разъединить тела девочек. И, когда стало ясно, что усилия его напрасны, кинулся на огонь и в мгновенье затушил его.

Стало тихо, так тихо, что можно было услышать стук сердец, крепкое уверенное, как удары молота, биение первого, и, еле заметное, далекое, почти неощутимое движение второго.

Неожиданно Эльза выдохнула, легкие выпустили воздух последнего вдоха; Мия сжала ее грудь еще сильнее, рука Эьзы дернулась, дернулась еще раз, глаза вдруг открылись. Мия сжала руки до боли и вдруг расслабила, пламя вспыхнуло с новой силой, и девочка сделала первый глубокий чистый вдох.

Через какое-то время Акха поднялась на уступ входа в пещеру и исчезла. Остальные, все кроме толстяка, дожидались внизу. Эламир, и Акрон почти не отрываясь, смотрели вверх. Томен Аль швырял в ствол дерева нож; он ни разу не промахнулся, и кидал так сильно, что лезвие уходило больше чем на треть. Нирон с интересом наблюдал за его действиями. Он даже несколько раз кинул его нож, но промахнулся. Неудачи заметно расстраивали горца, и всегда спокойный, добродушный Акрон злился, на то, что брата волнуют такие пустяки, в тот момент как у него, от переживаний за Эльзу разрывалось сердце.

Чиар ушел на охоту; он просто не мог сидеть на месте, надо было чем-то себя занять. За этого ребенка он переживал не меньше, чем за собственного.

– Все хорошо! – вдруг крикнул Эламир, радостно сжимая кулаки. Из-за шума водопада этого возгласа никто не услышал, но его поняли и без слов.

Когда над уступом показалось счастливое лицо Акхи, и она махнула им рукой, Эамир и Акрон были уже на полпути.

– А что эта пещера совсем не кончается? – услышал Эламир голос Эльзы, когда пробирался по узкому проходу. – Это страшно, я бы здесь на ночь не осталась… Ой, смотрите кто пришел! – обрадовалась она его появлению. Совсем не верилось, что несколько минут назад эта жизнерадостная, розовощекая девочка была при смерти. Эльза уже оделась в свое цветастое, подсевшее от костра платье, глаза искрились, и пряди густых пшеничных волос не были сжаты пучком, а привычно ниспадали на плечи и спину. – Э-гэ-гэй! – крикнула она. – Слышишь какое эхо?! Нет, ты послушай… Э-э-э-й… Вот это нора! Вот где живут драконы… Жуть… А где вы ходите? У меня вон уже и платье обсохло. Эту пещеру мы с Мией нашли, поэтому мы тут хозяева, а вы гости. Присаживайтесь, – она указала на расстеленные возле костра ветки и траву.

Акрон с Эламиром переглянулись. Вдруг напомнили о себе накопленные за ночь усталость и переживания, но эта усталость не тяжелая, скорее приятная, успокаивающая. «Все не зря» – Эламир был уверен, это их общее желание повлияло на исход битвы между жизнью и смертью.

– Маленькое чудо, – сказал он, присаживаясь к огню.

Мия сидела напротив, и была в тени. Она покашливала, лицо пожелтело и осунулось, но этого никто не заметил.

Если бы Эламир понимал ее, то она бы сказала, что человеку ничего не дается просто так, и за каждое свое желание он платит не малую цену, а за чудеса надо платить вдвое дороже.

– «Отродье» все еще живет в пещерах, – со знанием дела, объявила Эльза. – Все было не так, как говорил Чиар. Жил в древние времена великий и страшный воитель Зорох. Он был огромный и весил больше чем бык. Он покорил все Миры окруженные Бескрайним морем. Он поклонялся Черным богам и сам был наполовину богом. Даже лишенные плоти слуги Темного Мира платили ему дань. В свете живых его верной опорой были Горлы. Безжалостное воинственное племя, воины в котором пожирали сердца своих врагов. Они стояли над другими народами и к людям относились как к домашнему скоту. Горлы были огромного роста, и не чувствовали ни боли ни страха.

Каждый месяц владыки покоренных Миров отправляли Зороху сотню юношей и девушек для жертвоприношений. Зорох скармливал их Урлам, злобным ненасытным чудовищам, которые трясли Землю, каждый раз, когда чувствовали голод.

Милашь обещал отдать свою власть любому из племени людей, кто одолеет его в честном поединке. Охотников было много, больше тысячи, но никто не смог удержать щит под ударами его меча.

У владыки древней Мордии в те времен росла дочь Алиханна. Она была строптивой, и когда пришло время выходить замуж, отвергла всех женихов. Слуги Зороха, сказали, что томеника потеряла свое время, и велели прислать в дар ненасытным Урлам вместе с остальными девственницами. На что отец ответил, что она давно выбрала мужа, и сейчас вместе с ним готовится к свадьбе. Слуги Зороха поверили, но, когда уходили, увидели Алиханну в саду возле клетки с огромным диким медведем. Этот медведь был людоедом, его поймали только утром, и привезли во дворец по приказу владыки.

«Так вот какой жених у твоей дочери! – сказали они. – Что ж мы останемся и посмотрим на эту свадьбу».

Владыке ничего не оставалось, и он женил единственную дочь на звере.

Когда обрядник проводил службу, от медвежьего рычания у него трясись руки, и он трижды падал в обморок. Невеста тоже была чуть жива, но на все клятвы твердо отвечала: «да». А медведь метался по клетке из угла в угол, и бил по прутьям лапой с такой силой, что они гнулись и лопались. Наконец, обрядник объявил, что отныне жених с невестой единое целое. Медведь будто понял, и успокоился, но когда один из слуг Зороха, сказал Алиханне что-то дерзкое насчет первой брачной ночи, зверь сломал клетку, вырвался и разорвал его на части. Гости кинулись кто куда, с полсотни охранников щетинясь копьями, окружили медведя. Прежде чем его закололи, он перебил и ранил половину стражи. Но ни о ком из них Алиханна не плакала. Ей было жалко только своего суженного. И когда в его израненную плоть входили мечи и копья, жених и невеста смотрели друг на друга не отводя взгляда. Потом Алиханна села рядом, и положила его голову себе на колени. Так он и умер. А через девять месяцев у Алиханны родился сын – Вега – получеловек-полумедведь.

Мальчик рос быстро. Он был страшен на вид, упрям, как мать, и силен как зверь. Люди боялись его, но у них появилась надежда: если кто-то и сможет бросить вызов Зороху, то это может быть только он.

В день совершеннолетия к нему пришли гонцы со всех миров. Владыки обещали покориться ему, если он сразится и уничтожит ненавистного ставленника тьмы Зороха.

Вега согласился, и пришел час самого волнительного и долгого поединка в истории Мира. Целый месяц они дрались во мраке пещеры Амареста, самой высокой горы Пятигорья. Успех был переменчив, щиты раскололись, клинки затупились и они рвали друг друга зубами, руками ломали хрящи и кости. Но Зороху суждено было навек остаться в недрах горы: молодость взяла верх – Вега победил. Все Горлы убили себя в тот же день. Они ушли вслед за Зорохом, чтобы помочь ему править в Мире мертвых.

Владыки Мира, получили свое, и отказались признавать власть Веги. У него не было темного войска Зороха и он не мог потребовать от них исполнить свою клятву. Владыки заявили, что и на троне Мордии не потерпят получеловека, и объявили ему войну. Среди людей у Веги почти не оказалось защитников, мало кто пошел за ним, и его маленькое войско было разбито. Он ушел в горы и стал жить с медведицей. Она рожала ему детей, а от них пошли другие дети, и этих существ, прозвали «отродьем». Они жили в горах и прятались в пещерах, но иногда объединялись и спускались к людям, чтобы напомнить им о клятве, и заявить о своих правах на власть. И тогда случались кровавые битвы, но люди всегда побеждали, ведь их было в сотни, в тысячи раз больше. Но кровь победителя, кровь Веги взывает к мести, и полулюди снова прячутся в своих норах, чтобы накопить силы. Страшной смертью умрет тот кого они застанут в своем жилище. Нет тварей на земле, которые ненавидят людей сильнее.

– Убивать какое-то там «отродье» не интересно, – заявил Аль. Он уже несколько минут, как был в пещере, и стоял в темноте, скрытый каменным выступом, так что Эльза только его заметила. – Я бы лучше сразился с этим Вегой. Вот его голову я бы наколол на пику и повесил на башне у главных городских ворот Харпы. – Он вышел на свет, и в своей привычной позе, скрестив руки на груди, смотрел на Эльзу сверху вниз. – Ротрики узнали бы на следующий день, я бы и отсюда услышал как дрожат колени дряхлого Талина…

Эльза хотела что-то ответить, открыла рот, но передумала. Несколько секунд пристально разглядывала незнакомца, потом посмотрела на Акху и Эламира. «Кто это?» – прочли они в ее глазах.

– А вы ничего не поняли, – наконец, ответила она томену. – Вега был хороший. Его не надо убивать.

– А это не важно, девочка, хороший или плохой, – ответил он. – Когда речь идет о власти в расчет берется только сила. Того, кто убил сильного, будут бояться.

– Хочешь чтобы тебя боялись?

– Я не хочу, чтобы меня прогнали в горы, девочка, – ответил он. – Твоего Вегу унизили, и он это проглотил. А вот если бы боялись…

– Может и прогнали, потому что боялись?..

– Значит, боялись недостаточно сильно! – раздраженно бросил он.

Эльза нахмурилась, сжала свои маленькие кулачки, готовая, сию минуту заступиться за Вегу, и спасти от кровожадного убийцы.

– Кто это? – спросила она у Акхи.

– Ты же любишь истории в которых милых замарашек спасают прекрасные томены, – ответил Эламир вместо Акхи. – Вот это, как раз, он. Все как ты хотела. Сам будущий владыка Харпы, томен Адь Басил прискакал нам на помощь. Спасет нас, а потом возьмет в жены. Ну, мы с братьями не в расчет, нас он евнухами сделает.

– Я уже предупреждал тебя насчет твоего языка, – прорычал Аль.

– Помню-помню… Наш поединок впереди, я не забыл… Только чего уж теперь отмалчиваться… Хоть перед смертью выговорюсь…

– Тебе кажется это смешным?

– Честно? Да… – признался Эламир, подбрасывая в костер ветки.

– Неужели настоящий томен? – удивленно спросила Эльза. – такой же как прекрасный Пирчик, или Бурульда завоеватель?

– Вот как раз Пирчик, не настоящий томен, – нервно улыбаясь, процедил Аль сквозь зубы. – Он вымышленный герой Отийских легенд. А я вот, самый что ни на есть…

– А я знаю, я пошутила, – сказала Эльза. – К тому же они были не очень умны… и еще их никто не любил… но все боялись…

Это сравнение рассердило томена еще больше.

– Обращаясь к будущему владыке Харпы, его надо называть «светлейшим».

– Настоящий томен, – с нарочитой серьезностью сказала Акха. – А потрогать можно?

Аль оказался в легком замешательстве от странного непредсказуемого поведения безродных, и раздумывая, как вести себя дальше хотел даже разрешить себя потрогать, но вовремя понял, что над ним издеваются.

– Вы очень странные дети, – вместо этого сердито произнес он.

– Аль видел Лемана, – сказал Эламир. – Леман ранен, но жив.

– Жив? – с испугом спросила Эльза.

– Да, и он просил самого томена защищать нас по дороге в Харпу.

– А остальные живы?

– И остальные тоже, – поспешил ответить Эламир.

– Нас ищут белые плащи, – задумавшись, сказала Акха. – Чем нам поможет еще один мальчишка?

– Мальчишка? – сверкнул глазами Аль.

– Да, – согласился Эламир. – Один человек нас не спасет, но…

– Не спасет? – перебил его Аль. – Между прочим, сегодня я уже спас чью-то жизнь! У тебя плохая память.

Эламир согласно покачал головой.

– Он убил тигра. Это правда. И он лихо управляет конем… и стреляет не плохо…

– Не плохо… – обиженно ухмыльнулся томен.

– И как же ты смог убить тигра? – спросила Эльза.

Аль вытащил из ножен клинок и показал Эльзе. Сталь играла синим и красным, как пламя от костра.

– Вот этим вот клинком, – сказал он, надеясь, если не словами, то хотя бы видом оружия внушить к себе уважение.

– Ааа…. клинком, – разочарованно протянула Эдльза. – Клинком любой дурак сможет.

Аль с силой всунул свой меч обратно в ножны. Металлическое звонкое эхо понеслось по бесконечному туннелю пещеры, то исчезая, то появляясь где-то вдали. Томен знал, что учителя и слуги часто перехваливают его, выдавая любой успех за что-то грандиозное и неповторимое, но чтобы успехи так бессовестно умалялись – такого с ним еще не было. Вспышка гнева, сменилась обидой, и, не желая больше терпеть унижений, он поспешно развернулся и стал выбираться из пещеры.

– Обидели его, – с досадой произнес Эламир, когда вход в пещеру снова осветился бледной точкой света. – Зря мы так. Гордец конечно, почище нашей Мии, но он спас мне жизнь. Вы не видели, как он с тигром сражался. Я-то как последний трус на дереве отсиживался, а он с одним клинком… Мне вот страшно было, а этот глазом не моргнул. В битве он отчаянный…

– Да он!.. Он!.. – сердито топнув белой ножкой, возмутилась Эльза. – Он хочет убить Вегу!

– Не убьет он твоего Вегу, – возразил Эламир.

– Он его убьет! Он сам сказал!

– Твой Вега – выдумка. А если и жил когда-то, то за тысячу лет сто раз помер. Я пойду за ним. Скажу, чтоб не обижался, – вставая, сказал Эламир. – Зря вы на него накинулись. Не каждый день нам томены помощь предлагают.

– Мы накинулись? Это все ты начал, – напомнила Акха.

– А может быть Вега еще жив! – крикнула Эльза. – Никто ведь не знает, сколько такие как он живут. Боги вообще никогда не умирают, а он ведь тоже немножко бог.

Эламир отмахнулся.

– Пойду. – Сделав несколько шагов, вдруг остановился, костер пылал во всю силу, хорошо освещая знакомые детские лица, но в лице и фигуре Мии он увидел перемены – синяки под глазами, впалые щеки, опущенные плечи, усталость. Красивая, самоуверенная арпийка, была сама не своя. «Смерть свое возьмет» – почему-то вспомнись ему слова Паттана, но обреченность не в его характере, и эти мысли, потоптавшись на месте, разбрелись по темным углам подсознания.

– Мия, ты тоже заболела, – присаживаясь на корточки напротив, сказал он. Губы девочки растянулись в подобии улыбки, но закашляла, и черты лица подернулись болью. – Тебе плохо? Ей плохо, – обратился он к другим, когда она не ответила. – Акха, о чем она думает? Она дрожит, как Эльза, сейчас у нее начнется жар. Ведь это пройдет? – с волнением спросил он. – Ведь у Эльзы прошло… Акха?..

– Она думает… Она думает, что ей нравится, когда ты о ней волнуешься… Будет обидно, если она умрет навсегда именно в этот раз. Ей будет обидно. Это ее мысли…

– Почему умрет? Что это значит: «именно в этот раз»? – Не отставал Эламир. – Она ведь не болела… Ее просто просквозило здесь и все! – Он почему-то вспомнил свою тетю Ийрин, и как она жаловалась, когда кто-то из ее чад в очередной раз начинал хворать. «Эти дети сделаны из чумных мух, и того, на чем эти мухи сидят!» – часто повторяла она. – Почему сразу умрет? – не унимался Эламир. – Акха?

– Ей трудно глотать, и жжет в груди, болит так, будто клещами вырывают ребра – сказала Акха. – Правильно, – добавила она, соглашаясь с какой-то мыслью Мии. – Отвар снимет боль. Дай ей отвар Чиара…

Эламир черпанул деревянной чашкой густого синего, с зеленой пеной варева и отнес Мии.

Девочка не стала пить при всех, она покрутила чашку в руках, потом поднялась, и, придерживаясь за стену, направилась вглубь пещеры, туда, где никто не будет жалеть и приставать с вопросами. Эламир хотел помочь, но она остановила рукой.

– Тамаши… тамаши Эламир…

– Она не хочет, чтобы ты шел за ней, – сказала Эльза, с тревогой. Для нее, как и для всех болезнь Мии оказалась неприятной новостью.

– Я только помочь…

– Не надо, – оборвала Акха. Никто еще не видел ее растерянной. Но теперь она была растерянна, удивлена, и даже напугана. О чем-то напряженно думая, смотрела на костер, трогая пробивающиеся колючие волоски на голове. Эламир позавидовал, что не может читать мысли. Сейчас с легкостью поменялся бы с ней своим даром.

– Я знаю! – неожиданно громко сказала Акха в темноту, которая скрывала Мию. – Не бойся, мы позаботимся о тебе. Мы справимся. Сейчас мы не поможем, но потом… Я только еще не знаю, чем мы будем тебя кормить… но мы что-нибудь придумаем, слышишь Мия?

– Алам, – тихо ответила она.

– Слышит, – сказала Эльза. – А что происходит? Ты знаешь что с ней?

Акха кивнула.

– Такому дару не позавидуешь, – задумчиво сказала она. – Да-да, – ответила на какой-то заданный самой себе вопрос. – Надо чтобы Чиар поймал козу. Живую козу, с молоком… И лукошко… Эльза, ты должна сплести лукошко… Ты ведь умеешь… Ты сплетешь его из камыша…

– Я сплету… А зачем?

– Скоро узнаешь, – раздумывая, о чем-то своем ответила Акха. – Надо будет сделать такую, чтобы не мокла от дождя, чтобы внутри было сухо. Навес маленький, чтобы мошки не залетали, и крышку, чтобы можно было открывать или закрывать. А по краям привяжем веревочку, чтобы можно было нести на плече. Так будет удобно.

– Какие еще лукошки? Какие веревочки? – обреченно спросил Эламир. – И ты что ли заболела?

– Уже и не знаю, – призналась Акха, – может быть и так. Все это как-то очень странно… Но подготовиться надо.

Глава 14

Вскорости пришел Чиар, принес дикого лука, сочных листьев заячьего салата и уже разделанную кабанью тушу. Новость о выздоровлении Эльзы его поразила, и когда узнал что, теперь больна Мия с уверенностью заявил: «Раз Эльза выкарабкалась, то и Мию вытянем. А то, что отвар дали, правильно сделали, – говорил он. – Это зелье еще дед варил. Боль, как рукой снимает. Когда с Атгарами воевали, так он пленного варда им напоил и больной зуб вырвал. А когда мир настал, и того варда отпустили, тот ему стадо овец подогнал». «За один больной зуб?» – не поверил Эламир. «Почему за один? – отвечал Чиар. – Он ему потом все здоровые вырвал, и золотые вкрутил. Потом все-таки выпали, но все равно – очень богато смотрелось».

Аль так и не поднялся в пещеру до самого вечера. Толстяк сказал, что видел его внизу по реке, томен со своим конем переплывал на небольшой камышовый островок. «Я так понял на ночевку, – заключил Бесстрашный. – Хорошее место, там дикое зверье не достанет. А здесь коня живо задерут. Жалко ведь коня, конь хороший».

– А разве тигры не плавают? – спросила Эльза.

– И тигры плавают… и волки… и «отродье» может переплыть. Если услышат, то могут. Но на острове все ж безопасней. Там клен высоченный. Прижмет, залезет, отсидится…

– Позови его к нам, – попросила Эльза Эламира. – Скажи, что если будет себя вести хорошо, то мы ему разрешаем.

– Ну, если я так скажу, точно могу с жизнью прощаться, – посмеялся Эамир. – Это его земля. И пещера его, и я, и ты, и тигр, который его сегодня чуть не сожрал, думаю, тоже был его. Да и коня в пещеру ведь не затащишь, – напомнил Эламир. – Коня он там все равно не оставит. Но Эламиру чувствовал за собой вину и все-таки пошел за томеном. «Он спас мне жизнь, – думал Эламир, – и я, наверное, должен был вести себя учтивей. Все-таки наследник трона. Его приучили смотреть на всех свысока. Те, кто были рядом, приучили. Но, может, для владыки так и надо. Владыка должен править, кто станет слушать правителя, которому затыкают рот и говорят: эй, помолчи пока, послушай, что я скажу. Конечно, смотрит на нас и не понимает, на кой Леману сдались эти бродяги? И я бы так думал. – Эламир задумался. – А ведь и правда – зачем мы Леману? Наши необычные способнасти годятся только для цирковых трюков. Леман ведь не глуп, ведь и сам это понимает. Какой толк от того, что ты читаешь мысли? Ну, допустим, можно обыгрывать всех в карты, даже если играть не умеешь – ну и что? «Отродье» в карты не играют, заграбастают своими ручищами и разорвут, как дождевого червяка. Все языки понимаешь – здорово! Только ведь «отродью» до этого никакого дела. Сожрут и рта не откроешь. И минута будущего, только для кражи кошельков и годится. Э-эх, отродье, кошельков не носит… – Эламир и не заметил, как спустился с горы, и только сейчас обнаружил себя идущим вдоль реки, по оставленным на траве конским следам. – Да и «отродья» никакого нет, и ведьм нет, и духов нет. Все это святоши придумали, чтобы простолюдинов в страхе держать . Зачем мы Леману? Ведь жизнь за нас не пожалел. Да – не совсем обычные дети. Но, необычные в меру. Аль тоже необычный. Скорее он спасет мир, чем мы – вон как стреляет, а силищи сколько в руках: я лук и наполовину так не согну…»

Эламир шел еще не меньше получаса, прежде чем увидел остров, о котором говорил Бесстрашный. Скоро след ушел в сторону реки, и потерялся где-то в камышах. Перед Эламиром проползла жирная змея с белой полосой на широкой треугольно голове. Она не была опасна, и почти во всех возможных раскладах, спасалась от него бегством, но лезть в камыш вслед за этой тварью было не приятно.

Оставив обувь на берегу, он пробрался к реке, грязь скользила между пальцев, засасывала, и выбраться из этой трясины, оказалось не просто. Наконец, он почувствовал, что дно ушло из под ног, и, не поднимая волн, по лягушачьи, погреб к острову.

Из-за сильного течения, чуть не промахнулся мимо острова, но все же добрался до заводи, ноги коснулись ила, и, приложив максимум усилий Эламир дотянулся до камышей; цепляясь за них, он вытянул себя из грязи, и выбрался на сухое.

Услышав его «Холод» начал фыркать и бить по земле копытами. Чтоб успокоить коня Эламир стал насвистывать незамысловатую мелодию. Когда раздвинул камыш, увидел нацеленное прямо в голову острие стрелы и прищуренный глаз Аля.

– Я никого не звал, – прорычал томен. – Тебе повезло, что я только проснулся и не догадался, что это ты. Теперь ты стал слишком легкой мишенью, и убивать тебя не интересно.

– Я пришел извиниться, – сказал Эламир. – Нам показалось, что мы обидели тебя… И мне не хотелось бы быть неблагодарным. Я привык платить добром за…

– Обидели? – опуская лук, усмехнулся томен. – Тень навозной кучи не может обидеть солнца. Блоха не может обидеть льва.

«И все-таки он свинья» – выбираясь из зарослей, отметил про себя Эламир, но все же решил довести начатое до конца.

– Не стоит оставаться здесь на ночь. Это не безопасно. Пойдем к нам в пещеру. У нас тепло и сухо, а ночью может пойти дождь.

– Львы не спят с овцами, – ответил Аль, протирая глаза. Скорей всего нежданный гость, действительно его только что разбудил.

– Для тебя на эту ночь мы сделаем исключение. – Эламир уже пожалел, что пришел сюда. С первых слов стало ясно, что ни о каком примирении не может быть и речи. – Ни начнешь блеять, ни кто тебя не тронет! – бросил он с вызовом.

– Это так ты решил извиниться?

– Я уже передумал. Я просто, как-нибудь спасу тебе жизнь, и на этом мы сочтемся. А разговаривать нам не стоит. Твой мир состоит из тебя и твоих холуев. А я, не то и не другое. У меня свой мир, и в нем я свободный человек. По крайней мере, с тех пор, как выбрался из клетки, считаю себя таким. Аклюс говорил: свобода это иллюзия. Может быть. Но она моя, и это лучшая из иллюзий. Я не кому не позволю забрать ее. Для тебя люди делятся на хозяев и рабов. Что ж, живи в своем выдуманном мире, я его не трону. Но и ты к моему руки не тяни. Потерпи, доберемся до Харпы и долгожданные лизоблюды облепят тебя с ног до головы. Там ты быстро забудешь, о том, что есть такие как я.

Эламир стал поворачиваться, чтобы уйти, но Аль остановил его.

– Стой! – сказал он. – Только трусы и бабы выговариваются и торопятся поскорее убежать. Так боишься моего ответа?

– Нет, просто я его знаю.

– Есть люди поставленные над другими богом. Мир пылал пожарами, народ погряз в разврате, безделье и бессмысленных войнах. Тот который знает спустился с неба и сто лет бродил среди хаоса, чтобы найти избранных. Он нашел их, и коснулся своим перстом, и наделил частью своей силы. Мы ставленники бога несем бремя власти больше десяти тысяч лет. Тот который знает выбрал нас, чтобы править народами и заботиться о них. Служить избранникам, обязанность и большая честь для черни.

Эламир усмехнулся.

– Владыка Диатис из Мордовии, обсасывал косточки устрицам, пока подданные, развлекая его, умирали на арене. Талин и его наемники теширцы, забавлялся тем, что скакал по ночным улицам Схалы и булавами разбивал головы прохожих. Атонис выбирал себе любовниц из простолюдинок, а когда надоедали, убивал их. Он был ревнивец, и хотел оставаться единственным мужчиной в их жизни. На его счету больше трехсот девушек. Так избранные Тем который знает заботятся о народах? И по твоему служить таким много чести?

– На сто благородных правителей найдется десять дураков и злыдней – ну и что? Это ничего не значит!

– Это значит, что нет в них ничего божественного. Никто их не выбирал! Сами себя выбрали!

– Как же они правят без помощи свыше? Ведь это тысячи и тысячи людей. Тот который знает помогает только своим избранникам, а у самозванца за день все развалится, а чернь от страха и потемнения кинется убивать друг друга.

– Не кинется, – ответил Эламир. – Не переживай, трава будет расти и без вас, и караси в реках только жирнее станут. Ты мне вот что еще скажи, – задумавшись, произнес он. – Мы тут в Харпу собрались, но мне что-то уже не хочется… В Харпе ведь нет рабства?..

– Мы отменили рабство, но равенства не объявляли. Равенство удел слабых племен, которые постоянно дробятся и чахнут. Леман допустил большую ошибку, когда притащил вас сюда. Независимость заразна и вредна как саранча. Крестьяне насмотрятся на вас и откажутся пахать, а кузнецы переплавят наковальни на мечи, и пойдут разбойничать на дорогах. Ты и эти сопливые девчонки сделают нас слабыми.

– Сам ты сопливый!

– Что?! – возмутился Аль. – Повтори это!

– Даже хуже. Глупый, напыщенный боров! – с вызовом бросил Эламир. Томен старше, и сильней, но Эламир решил дать отпор, чего бы ему это не стоило.

Аль бросился на него, и хотел ударить кулаком, Эламир предвидел этот выпад и уклонился… И еще раз… и еще… Наконец Аль вцепился ему в шею, Эламир обхвати его за грудь и приподнял, хотел перекинуть через спину, как это делал на поединках несокрушимый Тишь, но сил не хватило, и они оба повалились на землю. Пытаясь придушить друг друга, подминая камыши, покатились к воде и завязли в грязи. Аль ослабил хватку, и несколько раз попытался ударить противника кулаком по лицу, но Эламир ставил блоки и бил в ответ. Его удары, как раз, попадали куда надо. За нескоько минут возни, так измазались, что не видели лиц друг друга, грязь попадала в ноздри и залепляла глаза, но никто не думал сдаваться. Аль вдвое сильнее, но Эламир предсказывал каждое его движение, и ударов томену перепадало куда больше. Бой получался равным, и кто знает, сколько бы он еще продолжался, если бы Эламир и Аль ни увязли в иле по пояс.

Оба были на взводе, надо было срочно выбраться и закончить начатое, но чем больше они двигались, тем сильнее погружались в грязь. Аль был тяжелее, к тому же продолжал барахтаться, даже после того, как Эламир попросил его этого не делать.

– Ты тонешь, – предупредил Эламир.

– А ты не тонешь? – огрызнулся Аль.

– И я тону, но ты быстрее. Это трясина. Лучше не двигайся. Видишь, я по пояс, а ты уже по грудь…

– Я не просил твоих советов! Советы шакалов львам не к чему. Это только начало! Я выберусь и утоплю тебя в этом болоте.

– Я видел, как трясина проглотила целое стадо коров, – не обращая внимания на ругань, сказал Эламир. Он попробовал дотянуться до камыша, ухватил кончиками пальцев, перебирая ими, добрался до жесткого стебля, но корень оказался подгнившим: стоило потянуть, как камыш выскользнул из грязи. – А потом пришел пастух, – продолжал Эламир, подыскивая, за что бы еще ухватиться. – Он сказал, что когда тритон хочет есть, то плюет на землю и она становится вязкой и превращается в болото. Люди тонут в нем, а тритон хватает их за ноги и тянет на дно.

Аль поднял вверх руки, темная, смердящая жижа доставала до шеи и медленно подступалась к подбородку.

– А вот это мне уже не нравится. – Он принялся чавкать по грязи ладонями, будто пытаясь за нее ухватиться.

Эламир судорожно прокручивал варианты, пытаясь найти выход. Картинки мелькали перед глазами, окружили, как тысячи пчел, и из всего этого шумного, беспокойного роя надо выбрать одну самую капризную, шуструю но единственную нужную пчелку.

– Ремень! – вдруг крикнул Эламир. – Снимай с пояса ремень! Я свяжу со своим, и зацеплю его вон за тот куст! Живо снимай! Ну!

– Ты не сможешь! Ты не сможешь! – отчаянно крикнул Аль. – Жижа уже добралась до подбородка, и вода из мутных, скопившихся на поверхности лужиц тоненькими струйками попадала в рот. И все же Аль дотянулся до ремня, с трудом отстегнул, на последнем глотке воздуха вытянул руку, и бросил ремень Эламиру.

– Слушай меня, – торопливо говорил Эламир, подцепляя один ремень к другому с помощью бляшки, сделал на конце скользящую петлю. – Сейчас ты вдохнешь полной грудью. Ты должен продержаться хотя бы полторы минуты. Слышишь – когда не сможешь дышать, должен досчитать до ста. Обе руки тяни вверх. Даже, когда скроются под грязью – тяни! Слышишь! Сейчас я подтяну ветку, вылезу, а потом…

Эламир не договорил. Трясина затянула Аля почти целиком, на поверхности осталась только макушка темных слипшихся от грязи волос. Слышать он уже не мог.

– А потом я хорошенько схвачусь за ветку, разгонюсь и прыгну к тебе, – сказал Эламир уже самому себе. – Ты схватишься за меня, и выкарабкаешься… Ты сможешь… сможешь… – повторял он, прикрывая глаза и сосредотачиваясь, подбирая время для броска. «Вот он, один маленький, спасительный сучок. Сколько раз надо бросить ремень, чтоб накинуть на него петлю? Десять, двадцать, сто раз?..» Даже, когда за Эламиром гнался тигр, он не был так напряжен. В считанные секунды перед глазами пронеслись тысячи, а может и сотни тысяч вариантов. Мимо… Мимо… Мимо… и вот он, тот самый, почти невозможный бросок – один на миллион. Редкий миг удачи. Ремень выпрямился в воздухе, и петля, огибая ветки и срывая листья схватилась за сук и затянула мертвой хваткой.

Когда Эамир только делился с Алем своим планом, то уже знал, что сможет выкарабкаться сам, но не знал, как глубоко засосет томена, и в том, что поучится его вытащить, уверенности не было.

Почти минуту понадобилось Эламиру, чтобы выбраться из трясины. Куст, который он притянул к себе ремнем, не внушал доверия, и, подобно камышу, мог сорваться вместе с корнем. И все же Эламиру это удалось. Не мешкая, он стянул петлю, и привязал ремень к более крепкому и надежному кустарнику.

Томена скрыло с головой и уже ничего не выдавало его присутствия под слоем вязкой болотной жижи. Грязь оседала и на поверхности образовывались не глубокие, с палец толщенной, лужи. В них копошились личинки, а по блестящей глади уже скользил водяной паук.

Эламир обмотал ремень вокруг руки, переведя дух, снова прыгнул в трясину, и, оказавшись в ее плену, быстро пошел ко дну, вслед за томеном. Он увяз почти по грудь, прежде чем Аль ухватился за его ногу. Не давая себе погружаться дальше Эламир вцепился в ремень обеими рукам и потянул, что было сил.

Кто знает, сколько прошло времени прежде чем черная, похожая на обгоревший пень голова томена, показалась над поверхностью. Жадно глотая воздух, он продолжал карабкаться по Эламиру, и даже после того, как влез ему на плечи, не перестал тянуть руки вверх и беспомощно махать в пустоте.

Постепенно он начал приходить в себя, разлепив один глаз от грязи ошалело стал смотреть по сторонам, не совсем понимая, где находится. Опора под ним начала шевелиться, томен опустил взгляд, и с удивлением обнаружил под собой Эламира. Его черный, облепленный тиной рот производи странные беззвучные движения.

«Зачем он это делает? – не понимал Аль. – Это он так дышит?» – Но вдруг осенило: Эламир кричит ему, а он не слышит, потому что уши забиты грязью. Он прочистил ухо мизинцем, и мир в ту же секунду наполнился чавканьем, кваканьем и криком.

– … нет, он сидит! – услышал томен. – Я говорю слезь с моей головы! Ищи для своей задницы другой трон! Ремень сейчас порвется, слышишь ты! Идиот благородных кровей!..

– Что?

– Асталоп! Ногу убери с моего лица! Ремень! Ремень видишь?! Хватайся и ползи отсюда! Ну чего сидишь?!

– Чего? – дрожащим голосом спросил Аль.

– Ты здесь навсегда?

Аль наконец увидел ремень и взялся за него.

– Тут ремень… Я пошел…

Имея надежную опору в виде крепкого ремня, из трясины можно выбраться без особых усилий. Вслед за Алем подтянулся и Эламир. Приходя в себя, они долго лежали на берегу и молчали. Грязь, быстро высыхая на солнце, стягивала кожу, и трескалась, а стоило пошевелиться – отпадала пластами.

– А ты не трус, – наконец, проговорил Аль. Над их головами зафыркал «Холод». Эламир поднял глаза, и увидел над собой жующую лошадиную челюсть и раздувающиеся ноздри.

– Можешь считать, что мы в расчете, – сказал Аль Эламиру. Он поднял руку, дотянулся до конской шеи и погладил.

– Ну а ты где был, предатель? Мог бы и помочь… Чуть не утонул из-за тебя. – Томен приподнялся на локтях. – «Холода» я Леману подарил. В Харпе лучшие кони, а этот лучший из лучших. Никто за ним не угонится. Сутки будет скакать и не устанет. Как такого коня одного оставить? Н-е-ет, я его не предам. Тут нам спокойней будет. У меня лук и пять стрел… И меч, каких уже нигде не найдешь. В крайнем случае вплавь уйдем. Да и кто сунется сюда?..Так что иди в свою пещеру один.

– Ну если так, я могу остаться, – предложил Эламир. – Только схожу, возьму топор. Вдвоем, все ж отбиваться легче.

Аль отрицательно покачал головой.

– Пойдем обмоемся. С той стороны дно хорошее песчаное, ни то, что здесь.

Они поднялись.

– Опасаться можно только Белых братьев, а их здесь нет. Ты ведь не веришь в эти сказки про «отродье»? – спросил Аль, с усмешкой.

– Я уже сам не знаю, во что верю. «Отродье» это может не так и страшно, а вот «голодные»… Ты разве не слышал рассказов о «голодных»?

– Это вот та мелкая, тебе про них рассказывает?

– Она не мелкая, – предупреждающей интонацией, произнес Эламир. – Просто еще маленькая. Эльзе только восемь, но она знает гораздо больше нас с тобой. И, между прочим, она зарубила солдата, который за ней гнался.

– Ну конечно… она тебе еще и не то расскажет.

– Зарубила, уж поверь. Эльза не врет. Эльза вообще никогда не врет…

Они вышли на берег. Вода здесь была чистая, в ее толще, в окружении серебристых мальков, плавали большие черные усатые рыбины.

– Эльза про «голодных» ничего не рассказывала, – сказал Эламир. – Зато тарийцы только о них и говорили. Голодные, вроде как у них двух дозорных съели. И пленницы клялись, что голодные по ночам стали к ним в села приходить, нападали на скот и людей живьем обгладывали, а те, которые не умирали, сами голодными становились. Местные их называли – обращенными. А еще говорили, что среди этих голодных земляков их умерших много. Тех, которых год и два года назад хоронили.

– Ерунда, – уверенно заявил томен. – Скорее нас эти сомы сожрут, чем твои «голодные». – Он быстро скинул с себя одежду, зашел по колена в воду и вздрогнул. – Пошли… Мертвые есть мертвые. Помер, и нет тебя. Так было и так будет. Бывает, конечно, обидно, но в целом, придумано все правильно.

– Так было… – задумчиво согласился Эламир, – а вот как будет – не знаю… Несколько раз мы проезжали мимо кладбищ… и я видел разрытые могилы. Тарийцы всегда объезжали их стороной.

Аль зашел по пояс, несколько раз окунулся, вымыл лицо, плечи и поплыл. Эламир, не долго думая, последовал за ним.

– В диких землях умерших хоронят с драгоценностями, которые они носили при жизни, – ложась на спину, крикнул Аль. – Тарийцы сами разрыли и разграбили. А самые хитрые своих же настращали, чтоб им больше досталось. Тарийцы хилое племя. Им только покойников и грабить!

– А куда делись тела?

– Дикие собаки, волки, да мало ли?.. Ничего, скоро отец пришлет сюда настоящее войско. Пойдем на Тару, камня на камне не оставим! Расскажут потом как живых калечили и мертвых грабили! Мы им все вспомним! И продажным Ротрикам вспомним!

После купанья они принялись за стирку. Простая грубая одежда Эламира отмылась легко, Алю пришлось долго возиться с камзолом и кожаными штанами; они были прошиты толстой льняной нитью, и под ней собралась цепкая въедливая грязь.

– Не успеет высохнуть, – пожаловался Аль. – Придется разводить костер.

– Умеешь разжигать огонь?

– Я все умею. Как-то Астаер взял меня с собой на восточную границу. Я и двое дозорных жили полмесяца в лесу, а потом еще две недели в горах под открытым небом. А потом один из них сорвался со скалы, а второго загрызли волки. Горцы рассекли мне плечо, и раненый две недели искал лагерь.

– Как твой отец отпускает тебя?

Томен усмехнулся.

– Он и не отпускает. Но Эмистан и сам никогда никого не слушал. Он был не старше меня, когда они с Леманом отправились к Мертвому морю. Их не было полтора года. Десятки раз смерть бросала им вызов, но они держались друг за друга и всегда побеждали. Вот это было настоящее приключение. Отец вспоминает об этих днях, как о лучших в своей жизни, а мне что, сидеть на башне и печально смотреть на горизонт?! Нет уж!

– Леман немного рассказывал…

– Когда они вернулись, Лемана отослали подальше от двора, а моего отца сразу женили… Чтобы больше никуда не сорвался. Сефиас родился, когда ему было пятнадцать, а еще через два года родился я. Теперь Эмистан решил и меня женить. Ничего у него не получится. Его жизнь – плохой пример: она скучна. Сплошная рутина! Когда начинает хандрить, неделями бродит по стенам от башни к башне. – Он изменил голос, копируя отца: «То-ссс-ка… Астаер играет в своих солдатиков, Рион подлый интриган зарылся в своих бумагах как жук в навозной куче, а Леман хуже всех!.. Скотина этот Леман. Удрал в свои Дикие земли и торчит там годами. Ну и пропадай там дальше! Сидит там, коз считает… Вот и херей в этой глуши, если так хочется! Кругом одни эгоисты… предатели…» – Никак не получалось смыть грязь с подошвы ботинок, поэтому Аль принялся счищать ее мокрым речным песком.

– А кто такой Астаер? – спроси Эламир.

– Астаер? – Аль на секунду отвлекся от своего важного занятия, поднял глаза. – Астаер этион верховного круга. Один из шести советников моего отца. Он тоже эрл, как и Леман. Он могучий, как дуб, вместо меча у него огромный топор, такой острый, что можно бриться. Астаер одним ударом может срубить дерево. Его мать маленькая хрупкая женщина. Никто не верит, что она могла родить такого великана. Чернь пускает слухи, что боги высеки его из камня, а она просто нашла его в горах.

– И что ты об этом думаешь?

– Я спросил у Лемана: как такая маленькая женщина смогла выносить такого гиганта. А он сказал: «одна никак бы не смогла. Пять женщин рожали Астаера по кусочкам. А пятая, которая родила голову, пошла на рынок и перепутала ее с дыней. Поэтому Астаер получился немножко простоват». – Томен засмеялся. – Это Леман. В этом он весь. Этионы должны править миром, а наши, когда собираются вместе, то только язвят и хохочут.

Аль закончил с чисткой одежды и обуви, и, держа камзол перед собой на вытянутых руках, стал подыскивать куст на который его можно было повесить сушиться. Эламир заметил на его плече татуировку в виде головы рогатого дракона – родового герба правящей в Харпе династии Басилов.

– Если попадемся белым братьям, они сразу узнают кто ты. – Эламир похлопал себя по плечу, намекая на отличительный знак. – Что они сделают – убьют тебя?

Аль задумался.

– Нас никто не поймает, – ответил он с нотками осуждения в голосе. – У меня особое чутье на опасность. Эта лысая спросила, чем вам поможет мальчишка? Успокой ее. Мальчишка приехал не один. Еще десять моих гвардейцев ждут в трех днях пути отсюда. Мы не знали точно, где искать Лемана и разделились. Его нашел я, значит они встанут лагерем возле лунного утеса. Без меня они не сдвинутся с места.

Эламир покачал головой.

– Десять, это уже кое-что… но белых плащей все равно больше.

– Проще из тысячи звезд угадать ту, которая погаснет первой, чем найти нас здесь. Стонущий лес огромный. Говорят, кто заблудился здесь мальчиком, вернется стариком.

Томен позвал коня, «Холод» послушно подошел, и Аль заведя в воду по брюхо, принялся его мыть. Конь довольно фыркал и прядал ушами; Аль поднимал со дна песок и, придерживая за гриву, натирал ему лоснящуюся спину и бока.

Татуировка вздрагивала на мускулистом плече томена, и казалось, что это сам дракон качает своими рогами из стороны в сторону.

– Ну а все-таки, если попадешься им, – спросил Эламир, – они убьют тебя, как нас, или захотят выкуп?

– Попросят выкуп, – ответил Аль.

– Золото?

– Нет, они не станут просить золото. Они попросят за меня голову Лемана. Духовные отцы его ненавидят. Триста лет они делали тут, что хотели, а он пришел и стал наводить свои порядки. Отнял у них право на суд, запретил проповедовать, сжигать ведьм, собирать дань, а потом и вовсе прогнал. Теперь в их храмах больницы и школы.

– Нас хотят убить на зло ему?

– Думаю да. Но Леман так не считает. Он сказал, что вас теперь будут искать многие. Белые плащи, это только первые ласточки. Кому-то вы встали поперек горла. Может, это сам Тритон хочет вашей смерти? Или злые урлы вконец изголодались по живой детской плоти, и послали за вами этих, как их – голодных. – Изображая их, он скривил лицо и скрючил пальцы, а когда увидел задумчивое лицо Эламира, прыснул со смеху. – Да расслабься ты, не трусь. Ты едешь в просвещенную Харпу, где люди научились лечить желтый лишай, строить корабли, которые не боятся штормов, и шары, которые могут плеваться огнем. А наши ученые давно уже знают откуда берется гром, а из стальных пружин и деревянных брусьев они сделали миску, которая показывает время. А вы заладили: урлы, да отродье – наши перепуганные старухи, и те с этого смеются.

– Значит Леман глупец, раз верит в это? – спросил Эламир.

– Он не сказал, во что именно он верит… только, как видится, совсем он одичал в ваших Диких землях. Здесь все безграмотные, а каждый второй сумасшедший – чему они научат? Испортился он тут совсем.

Еще полмесяца назад Эламир и сам видел мир таким же простым и понятным, и на все сложные, интересные вопросы, казалось ему, давно нашел нехитрые, скучные ответы. «Невежественные люди, тоже порой не лишены фантазии, и таких чудовищ могут придумать, что сам Тритон испугается, – говорил Аклюс. – Все, что выходит за рамки общепринятого уклада, все кричащее и сколько-нибудь занимательное – колдовство, лекарства от всех болезней, кольца бессмертия – все выдумка. Урок девяносто восьмой: не верь ни чему, чего не увидишь собственными глазами, – учил он, потом добавлял: – Ты еще мал, и на всякий случай, тому, что увидишь, тоже не верь».

Эламир усвоил и этот урок, однако с тех пор как встретил Эльзу и Акху, пришлось поверить во многое из того, с чего бы посмеялся раньше. И многое из того что он считал неоспоримым, теперь нуждалось в переосмыслении.

– Скажи, а ты встречал раньше человека, который видит будущее? – спросил он у Аля. – Хоть одного, кто читает мысли, или знает языки всех живых и мертвых народов?

Томен задумался.

– Ну… это немного странно, но…

– Немного странно? – повторил Эламир. – Акха сказала, если братья возьмутся за руки, то обретут такую силу, что смогут вбивать в землю целые горы.

– Чего же вы тогда от «плащей» убежали? – уводя «холода» на глубину, чтобы обмыть, спросил Аль. – Семь моих гвардейцев там остались. Чего ради? Раз вы такие гиганты, дрались бы сами…

Эламир пожал плечами.

– Я не знаю. Может, братья не могут договориться? Мне кажется, они не очень ладят.

– Акха, это вот та лысая? – спросил томен.

– Она не лысая… У нее красивые черные волосы, просто… пока их нет…

– Понятно. Вот та мелкая самая противная: ничего из себя, не представляет, зато лезет со своими нравоучениями. А эта лысая задурила всем головы. Не верь ей – все врет. Я таких мигом рассекречиваю. Сразу видно, та еще заноза.

– Ну тогда и я все вру, – сказал Эламир. Чем больше времени он проводил с этими девочками, тем сильнее привязывался к ним, и все нападки томена, незаметно для себя самого, стал воспринимать, как личную обиду.

– А насчет тебя и речи нет, – ступая на берег, сказал Аль. – В тебе живет мошенник – я это чувствую… и бунтовщик. Ты как все безродные делаешь вид, что род ничего не значит, но ты понимаешь… на самом деле, все понимаешь…

– Если не веришь нам, зачем тогда помогать? – не желая возвращаться к тому с чего начали, спросил Эламир.

Конь вышел из воды вслед за Алем. Обсыхая, дрожал кожей на спине, вздрагивал грудью и брюхом. Томен хлопнул по рельефному мускулистому крупу, и конь заржал, игриво, задирая задние ноги, поскакал вдоль берега.

– Леман просил, помочь вам добраться до Харпы, – проводив «холода» взглядом, сказал томен. – И я это сделаю. Я дал эрлу слово. Но, когда встречу его снова, выскажу все, что думаю об этой его затее. Он втянул меня в плохую историю. И что-то мне говорит, что все плохое в ней только начинается.

Глава 15

Элами вернулся в пещеру когда на улице уже было темно. Все кроме Эльзы и Акхи спали. Толстяк храпел, повернувшись лицом к стене, он откатился от своего лежака из соломы, и теперь лежал на голых камнях; рядом с ним, завернувшись в найденные в пещере козьи шкуры, посапывали горцы. Мия дремала на соломе в далеком углу, не освещаемом костром. Иногда она постанывала, и тогда тихие разговоры у костра смолкали, девочки прислушивались, надеясь, что Мии просто приснился плохой сон, и боль уже не вернется.

– А вы чего? – спросил Эламир, присаживаясь на шкуру, напротив них. – Вставать рано утром. На дорогу пока выходить не будем, идти будет трудно, быстро устанете.

– Мы охраняем, – ответила Эльза. – Ты один?..

– Да, томен сказал что в одной пещере для вас двоих, тебя и его, слишком тесно, – произнес он почти шепотом. – Как Мия?

– Ну и пусть тогда мерзнет.

– Мии лучше, – сказала Акха. – Пока…

– Пока?… – Эламир вздохнул. – Аль сказал, что с ним еще десять воинов. Так что бояться нечего. Нам только до какой-то лунной горы добраться. У них у каждого по два коня. Когда один устает, на другого садятся. Так что оттуда и мы поскачем. Эльза, а ты когда-нибудь верхом сидела?

– Да, я даже ездила на Таяне лошади Киграха. Она скакала быстро-быстро, а если скажешь: стой! Вставала как вкопанная. Отец взял меня на охоту, и я сидела впереди него, а потом увидела владыку, и решила проверить, Таяна слушается только тех, кто ей правит или всех. И я крикнула: Стой!

– И что? – спросил Эламир.

– Всех слушается. Киграх перелетел через голову лошади и на спину приземлился. Отцу было очень стыдно за меня. Он меня больше на охоту не брал. А чего стыдиться, не я же упала, а Киграх? – сказала Эльза с улыбкой.

Эламир сдержано посмеялся.

– И за что же ты так бедного владыку?

– А он ее шпорами мучил, все бока ей растерзал, – ответила Эльза, потом посмотрела на Акху. – А ты не ездила?

Акха покачала головой.

– Где, на корабле?

– Ой! Опять! – испуганно сказа Эльза, поднимая вверх палец, чтоб все замолчали. – Слышите? Оттуда… Из глубины пещеры. Голос. Очень тихий… Он шепчет…

Пламя костра ни с того ни с сего начало колыхаться, будто кто-то невидимый, из темноты, пытался его задуть.

– Что шепчет? – недоверчиво спроси Эламир.

– Зовет… Меня зовет… так тихо-тихо… Эльза… Эльза… Так жалобно… так страшно…

– Там никого нет, – неуверенно сказала Акха.

– Я могу спуститься и посмотреть, – предложил Эламир. – Мы уже третьи сутки здесь. Если бы кто-то был внизу, то давно уже вылез.

– Не надо туда ходить, – поспешно возразила Эльза. – Даже если никого не будет, я все равно уже не усну. Одна ночь здесь осталась. Давайте тихо посидим и все. Помните Чиар рассказывал про своего сумасшедшего брата. Он искал здесь золото, а вот я нашла. – Эльза засунула руку в кармашек на платье, и вытащила два небольших, похожих на слипшиеся горошины самородка.

– Чистейшее! – воскликнул Эламир с удивлением. – Здесь ромбов пять не меньше.

Девочки переглянулись, Акха взяла его за руку.

– Это зубы Эламир… Лошадиные зубы.

Эламир протер глаза, и потряс головой от неожиданности.

– Тритоново прокятье, точно зубы!.. – удивился он. – Не веря глазам, потрогал зубы пальцами, а один даже поднес к огню, и посмотрел через него на пламя.

– Это все внушение, – попробовала объяснить ему Акха. – Эльза сказала: золото, и ты поверил. Я тоже поверила.

– А мне кто сказал? – спросила Эльза. – И я ведь не сразу зубы разглядела… – Она приблизила их и потянула носом. – Пахнут чем-то… Когда камнями один об другой стучишь, такой же запах…

– Ты с нами была, когда Чиар про брата рассказывал, испугалась, наверное, вот потом и померещилось. Ты их в кармашке не носи, а то видишь, уже голоса слышатся. Я в магию не верю, но вот мы как-то по «вонючей» реке плыли, а она вдруг бурлить начала, и от нее удушливый туман пошел, так трое гребцов чуть не задохнулись. Один потом рассказывал, что на том свете побывал, и кожу свою на рыбу обменял, потому что очень есть хотелось. А двое других сказали, что в крыс превратились, и помнят как дрались на свалке за гусиное крыло. Над ними стали смеяться, а капитан за них заступился. Он сказал, что это помутнение от подземного газа. Если им надышаться, можно и не такое увидеть. Рассказал, как они на трех иолах рабов перевозили. Он на своей проскочил, а под теми двумя вода вот так же бурлить начала, и моряки на них обезумели, стали бросаться в воду, и все, до одного, утопились. А корабли так и разошлись в разные стороны. Один догнали, а второй скрылся. А в трюме рабы… Утонули наверное…– печально подытожила она.

– Так что, у нас помутнение? – спросил Эламир.

Акха пожала плечами.

– Может, не такое сильное…

Эльза снова подняла палец.

– Нет, я точно слышу голос… Надо Бесстрашного разбудить.

– Не надо никого будить, Чиар итак почти две ночи не спал, – настоял Эламир. – Я ничего не слышу. Чтобы тебя успокоить я сейчас спущусь туда, и все разведаю. Сейчас, только придумаю чем бы мне себе посветить, – сказал он, вытаскивая из огня сразу несколько горящих палок.

– Эти сразу погаснут, – заметила Акха. – Я пойду. У меня вон что есть. – Она на секунду выпорхнула из пространства освещенного костром, а когда появилась снова, в руках ее было два тяжелых обмотанных тряпками факела. – Под камнями нашла. Думаю, их еще брат Чиара спрятал. С такими он вниз спускался.

– Я пойду с тобой, – сказал Эламир.

– Ты не цепкий. Если там крутой спуск, то только мешаться будешь. И кто-то должен останься с этой трусихой. На ней видишь, лица нет.

– Я не боюсь, – совсем не убедительно возразила Эльза.

Факел в руках Акхи быстро разгорелся, переливаясь то необычным зеленым, то ярко красным огнем. Верхний слой тряпок медленно обугливался, отдельные нити становились оранжевыми и напоминали раскаленную проволоку.

– Останься пожалуйста! – взмолилась Эльза.

Акха ей подмигнула, потом посмотрела на Эламира.

– Если это «отродье» – не зевайте. Сейчас я выгоню на вас всю стаю. Пусть Эльза топчет их пятками, а ты выглядывай самых жирных и сбивай с ног щелбанами.

– Я буду складывать их в сумку Чиара, – с усмешкой ответил Эамир. – Ты только далеко не уходи. И если, что-то услышишь, сразу возвращайся.

– Я думаю там подземная река, – ответила Акха, пробираясь вглубь пещеры. Бесшумно ступая с камня на камень, она быстро добралась до того места, где тоннель резко забирал в сторону. – Я такое уже видела. Река раздваивалась, и одной частью уходила прямо в скалу, и шумела где-то глубоко под землей. Нас тогда чуть не засосало. Вода плещется о камни, а Эльзе слышатся голоса… А один матрос должен был плыть на лодке впереди нас, и проверять глубину, чтобы мы на мель не наскочили. И вот его туда понесло. Он закричал, а крот бросил ему веревку, но… – голос ее становился все тише, и последних слов уже было не разобрать. Свет от факела тускнел по мере того как затихали звуки.

Ширина тоннеля не большая, раскинув руки можно было коснуться обеих стен. Порой света факела не хватало, чтобы осветить его в высоту, а в других местах приходилось пригибать голову, чтобы не врезаться в остроконечные каменные выступы.

Через минуту и Акхе показалось, что она слышит чей-то голос. Даже остановилась, чтобы прислушаться, но кроме шипения горящего факела, и гудения в собственных ушах ничего не уловила. Но стоило сделать еще несколько шагов, и подозрительный шепот снова доносился из темноты.

Несколько раз коридор раздваивался, приходилось задерживаться, чтобы понять, откуда идет шум. Чем больше она слушала, тем меньше ей самой верилось в то, что это шумит подземная река. Это больше походило на храп человека, или дыхание очень крупного животного. «Самым правильным было бы вернуться обратно, – рассуждала Акха, но мысль о том, что придется признаться в своей трусости, пугала не меньше, поджидающих в темноте чудовищ. «В конце концов надо получить ответ, – твердо сказала она себе. – Это все еще может быть вода – подводная река, эхо от падающих капель, это даже, может быть мое собственное эхо».

Бугристые камни выпирая со стен, напоминали плоские морщинистые лица, тень от них похожа на изуродованные звериные морды с оскаленными пастями и черными дырами, следящих за ней, глаз.

В темноте почудилась сгорбленная человеческая фигура. Акхе привиделся сидящий спиной к ней старик. Он будто бы пересчитывал свои самородки, а услышав ее, медленно стал поворачивать пустое, лишенное глаз и носа лицо.

Акха махнула факелом и старик исчез, вместо него откуда-то сверху спускался и почти доставал до земли белый, опоясанный золотистыми кольцами сталактит.

«Внушение, – сказала себе Акха. – Тут точно есть газ…»

Постепенно пещера стала уходить вниз. Акха добралась до обрыва, стена ушла в сторону, перед девочкой открылось боьшое, неизмеримое из-за беспросветной темени, пространство. Посветив факелом, она увидела внизу небольшой выступ. Добраться до него казалось не сложно: в камнях были выдолблены небольшие норы, специальные уступы для рук и ног. «А этот золотоискатель тут зря время не терял» – подумала она, шаг за шагом опускаясь все ниже. Задача на деле оказалась не из простых, ведь одной рукой приходилось придерживать факел, к тому же она все время останавливалась и оглядывалась. Стало казаться, кто-то хочет коснуться шеи, или подойти близко-близко и вцепиться зубами в лицо.

– Акха!!! – вдруг вырвался шепот снизу, из темноты. От неожиданности девочка вздрогнула и выронила факел; он пролетел метров пять, но стукнулся о выступ, и, сделав несколько огненных кругов, задержался на самом его краю.

Акха посмотрела вниз, но, вопреки ожиданиям, никого не увидела. Свет факела не доставал до нее, но хорошо освещал выступ, в виде плоской гранитной плиты, и подпирающую его каменную твердь, с песочными полосами, оставленными, давно пересохшими мутными ручейками.

Опять донесся звук, теперь он больше походил на лязг цепей. Акха задумалась: на что это похоже, и вспомнила: когда «хозяина ветра» три дня преследовала пиратская галея, ее сопровождал похожий звук. Так гремели кандалы прикованных к веслам рабов.

Она спустилась до выступа, подняла факел, и снова посветила вниз. «Никого. Внушение» – сохраняя самообладание, вслух повторила самой себе.

Здесь порода была тверже, и выдолбить в ней выемки, чтобы держаться, гораздо сложнее, поэтому их сменила, уходящая вниз толстая, с чередующимися узлами, бечевка. Акха попробовала ее поднять, чтобы определить глубину спуска, но веревка не поддалась, скорее всего, была привязана внизу.

– Акха! – снова услышала она свое имя, только теперь, тот, кто произнес его, был совсем близко. Темнота внизу, пугала и притягивала, от нее нельзя было оторвать взгляда. Девочка была уверена, если еще чуть-чуть опустить факел, то снова появится горбатый старик, с отрубленным носом и черными пустыми глазницами.

– Акха! – теперь донеслось прямо над головой. Она вскрикнула, рефлекторно дернула факел вверх, и ткнулась во что твердое, и это что-то тут же брыкнуло ее ногой по уху.

– Спятила что ли?! – вскрикнул кто-то знакомым голосом. – И ты уже золотую лихорадку подцепила? Не бойся, не трону я твоего золота.

– Эламир! – облегчено выдохнула она.

– Ну а кто! Ни крот же твой с того света пожаловал. – Он спрыгнул вниз, и, не в силах удержать равновесия, схватился за Акху. Теперь она отчетливо разглядела его озабоченное, перепачканное сажей от ее факела лицо, сделала вид, что сердится, но на самом деле, была несказанно рада его появлению.

– Чшш – прошипела, приложив палец к своему носу, потом показала им вниз. – Слышишь? Кто-то там возится…

Эламир прислушался, потом, несколько раз кивнул.

– Как ты Эльзу одну оставил? – прошептала Акха.

– Чиар проснулся… Он с ней. И тебя долго не было, я звал-звал, ты не отвечаешь… Смотри, видишь эту веревку…– сказал он, вытаскивая из-за пояса нож. – Сейчас я ее перережу, и кто бы там ни был, сюда уже не заберется.

Встав на одно колено, он начал было перерезать бечеву, но Акха остановила его, схватив за локоть.

– Подожди, надо же разобраться кто это…

– Какая разница? Важно только то, что оно сюда не заберется. А зверь это, или человек…

– А тебе разве не интересно?

Эламир остановился, посмотрел на нее снизу верх.

– Я замечал, ты хорошо спишь. Ни кошмаров, ни беспричинных страхов, ничего тебя не беспокоит. Я вот за такой сон многое бы отдал. Я почему-то уверен, если мы сейчас полезем вниз, то сны твои больше не будут такими безмятежными. Ты уверена, что хочешь это увидеть?

– На тебя это не похоже, – удивилась Акха. – Ты поверил в сказку про полулюдей?.. В самом деле?

– Что бы это ни было, оно разговаривает. Я представил, что спускаюсь к ним, и отчетливо услышал речь. Наверное, эта пещера имеет еще один вход. Это люди Акха, точно. А наполовину люди или целиком нам без разницы. Первые сырыми сожрут, вторые сначала поджарят. Так что я режу. – Он снова коснулся бечевы лезвием, но Акха обхватив ее рукой, соскользнула вниз.

– Куда? – возмутился Эламир, отдергивая нож. – Я же чуть не!..

– Жди здесь, я мигом.

Факел Акха забрала себе, вцепилась в него зубами, и, упираясь коленями в стену, стала быстро, уверенно спускаться.

– Лучше останься, – попросила она Эламира, когда увидела, что он намеревается отправиться следом. – Если что-то случится, ты не сможешь быстро забраться обратно. Веревка скользкая.

– Думаешь ты тут самая смелая? – с вызовом бросил он. Акха увидела над собой болтающиеся ноги, и пока он ни сел ей на шею, с каким-то невероятным проворством, и неожиданной быстротой умчалась вниз.

– Вниз, конечно, у тебя получается быстро, – прокряхтел Эламир из темноты. Он лез так медленно, что в какой-то момент Акхе показалось, что остановился вовсе.

– Может помочь? Как-то матросы кошку принесли, чтобы крыс ловила. А она на мачту залезла, а спуститься не смогла. Полдня там просидела, пришлось мне эту трусиху снимать. Так что и тебя могу снять, опыт есть…

– Вниз, конечно, всегда легче, – пробурчал Эламир. – А вот я посмотрю, как ты вверх полезешь. Посмотрим еще, кто кому будет помогать…

Оказавшись внизу Эламир стал дуть на свои кулаки. Веревка плотно прилегала к каменной стене, от этого, кожа на костяшках пальцах местами стерлась, и теперь кровоточила.

– Какой ты неуклюжий, – упрекнула Акха. – Из-за таких вот глупых ран в море и гибнут. За борт смоет, акулы живо подберут.

– Мы не в море, – возразил Эламир, нахохлившись. – Здесь я первый пойду, – сказал он, и, не дав Акхе опомнится, забрал факел. – Не высовывайся. Когда подойдем близко, огонь придется оставить. Тушить нельзя, а-то назад по темноте сутки будем идти, и ноги переломаем.

Акха втянула носом сырой, отдающий плесенью воздух. Но в нем витало что-то еще: что-то знакомое и далекое. Так бывало, когда «шипучка» прятала в трюме задушенных крыс. Тогда в каюты проникал еле уловимый, сладковатый и тошнотворный запах гниющей плоти.

Глава 16

До самого утра Эламир так и не уснул. Как только утренняя зоря окрасила горизонт, в пещеру поднялся Аль. Он в отличии от Эламира выглядел бодрым и выспавшимся.

– Ну что, спасители мира, – с издевкой произнес он, будя всех своим резким властным голосом. – Ваши собратья, отродье, людоеды и прочая нечисть этой ночью в гости не заходили?

– Из людоедов, ты сегодня первый, – поднимаясь, и зябко ежась со сна, ответила Акха.

– Доброго дня, светлейший томен, – приветствовал его Чиар. В присутствии Аля он испытывал неловкость, не зная, как себя с ним вести: можно ли к нему обращаться, и кто вообще теперь здесь командует. Но с последним все разрешилось быстро.

– Собирай котелки и шкуры, – обратился к нему томен. – Буди всех, пора идти.

Чиар согласно покачал головой.

– Светлейший не будет против, если мы позавтракаем перед дорогой?

– Будет, – ответил Аль. – Кто отправляется в путь с набитыми животами? До обеденной жары надо пройти как можно больше. Привал сделаем в полдень, тогда и набьешь свою утробу. Утром жрать, только пузо отращивать. Собирайся.

Толстяк поднялся и покорно стал скатывать шкуру с которой только что поднялись братья горцы.

Акха подошла к Мии, принесла отвар, и, присев рядом на корточки потрогала лоб.

– Жара нет, но идти она не сможет. Кому-то придется ее нести.

– Толстяк, – обратился Аль к Чиару, – бросай все, иди делай носилки. Сруби две длинные осины. Только не тяжелые, просто чтоб ее вес выдержали. Собьем поперечными балками, натянем плащь, подцепим к Холоду, и пусть тащит.

Эльза проснулась вместе со всеми. Аль ее не замечал, и это ее вполне устраивало. Проведав Мию, вернулась к костру, нашла сумку, с остатками вчерашнего ужина, и высыпала его содержимое на большой плоский камень, который служил им временным столом.

– Предлагаю перекусить,– сказала она, отрезая от окорока мясной ломоть.

– Я же сказал, сейчас никто не ест! – возмутился Аль. – Ты что не слышала?

– Почему? – возразила она, кусая слегка обугленный аппетитный кусок, и заедая его пучком дикого лука. – Слышала. Сейчас я всем сделаю. Кто еще хочет? Ты будешь? – предложила она Акхе.

Акха не была голодна, но только чтобы насолить томену с улыбкой ответила: – Конечно.

Аль чуть не вскипел от гнева, но все-таки сдержался.

– Ну а ты чего расселся? – сорвался он на Эламире. – Нечем заняться, иди помогай толстому. – Эй вы, двое, – дошла очередь и до братьев. – Поможете мне снести вниз девчонку. Спуск крутой, будете страховать.

Чиар, к своей большой радости, поспешно удалился, прихватив топор и веревку. Горцы послушно пошли за Алем. Подойдя к больной девочке, томен склонился над ней и, чтоб подхватить, попробовал протиснуть руку под шкурой на которой она лежала.

– Как тебя зовут? – спросил, когда Мия провернула к нему свое неузнаваемое, бледное испещренное морщинами лицо.

– Мия, – еле слышно прошептали губы.

– Красивое имя. И лицо у тебя красивое. Ничего, солнце придаст ему красок. Там ты быстро поправишься. Сможешь обхватить меня за шею?

Больная с трудом подняла свои обессиленные расслабленные руки и с большим трудом сцепила их в замок на затылке Аля.

– Расступись, – скомандовал Аль, подняв Мию на руках, осторожными шагами направляясь к выходу. Провожая их взглядом, Эламир позавидовал его силе. В руках томена Мия казалась почти невесомой. Никому из детей не хотелось признавать его особого статуса, но томен излучал столько здоровья и уверенности, что мысли о его избранности, и особом пути уготовленным судьбой, возникали сами собой.

– Вот значит, кто у нас теперь за главного, – сказала Акха, испытующе глядя на Эламира. Он вдруг понял, что она просто озвучила его мысли, и с деланным безразличием пожал плечами. В конце концов лидерство ничего кроме лишних забот ему не принесло. «В руках томена скоро окажутся судьбы сотен тысяч людей, – подумал он. – Может, это испытание – для начала пусть поможет хотя бы шестерым». Больше Акха ничего не прочла в его мыслях. Досаду, из-за того, что кто-то другой сейчас держит Мию на руках, он скрыл даже от себя.

Чиар быстро соорудил носилки, которые больше напоминали конусообразную оконную раму. Две боковые палки, которые служили основой, привязали к стремени. Угол получился не большой, и Мия могла лежать на них совершенно не опасаясь скатиться.

Искупавшись под струями водопада, и пополнив запасы воды, наконец, отправились в путь.

Чиар сразу вырвался вперед, чтобы разведывать местность. Аль шел во главе колонны, ведя Хлолода под уздцы, девочки и братья двигались в середине, Эламир замыкал.

С утра и до обеда светило яркое солнце, от влажной земли курился пар, становилось душно.

Шли быстро, почти не отдыхали; все понимали, что нужно как можно скорее выбраться из мест, где их могут разыскивать «белые плащи», и настроились на долгий изнурительный марш.

В полдень появились первые тучи, за какой-то час, оккупировали все небо, но дождь так и не пошел. Погода изменилась, появился ветер, и с ним пришла прохлада.

Густой лес все чаще стал межеваться с протяженными полянами с проплешинами мелколесья, смешенных кустарников орешника, карликовой ивы и дикой груши.

К обеду Чиар подстрелл двух тетеревов. Алю удалось убить жирного зайца, которого вспугнул Эламир. Ушастый прятался в корнях сваленной ветром сосны. Эламир потянулся за присыпанным землей масленком, и испуганный зверь, выскочив из норы, стукнулся об руки, и чуть не сбил мальчишку с ног. Томен среагировал молниеносно, секунды ему хватило, чтоб сдернуть с плеча лук, натянуть тетиву и пустить стрелу точно по цели.

Акха не скрывая удивления и даже некоторого восторга, одобрительно покачала головой. Аль был собой доволен, но Эльза быстро испортила ему настроение.

– С луком каждый зайца убьет, – сказала она. – Вот если бы он его по честному догнал…

– Зря ты так, все-таки видела как быстро, и метко, – не согласилась Акха. – Даже Крот не смог бы так бы так быстро. Он акулу с десяти метров гарпунил, но в такого шустрого вряд ли попал бы.

– Так то гарпун, большой и тяжеленный как копье, ты его еще подними. А для стрел мастерства не надо, летит куда пошлют. Стрелы всегда попадают.

– Хочешь попробовать? – направляясь к своей добыче, спроси Аль.

– Вот неуловимая Тарха, охотилась на своем водяном драконе, – заявила Эльза, – и с высоты двух кругов подстреливала для него оленей, и-то не хвасталась. Вот это я понимаю, вот это умение, на лету в маленькую дрожащую точку попасть.

Аль остановился и взглянул в небо. Тучи сбились в кучу и напоминали гроздья фиолетового и зеленого винограда, припорошенные снегом.

– Во-о-он там видишь то ли стриж, то ли ласточка, не разберу отсюда?..

Эльза подняла глаза и заметила далеко, возле самых облаков еле приметное мерцающее пятнышко.

– Смотри, что сейчас будет, – сказал он, вытянув из колчана стрелу, и медленно изогнул тетивой древко лука. – Куда попасть в голову или в тушку?

– Стой! – испуганно крикнула девочка. – Не убивай ее. Она такая маленькая.

– Не говори под руку, – прокряхтел он с натугой. – Твоя Тарха стреляла сверху вниз. Думаешь, снизу вверх попасть легче?

– Ну хорошо! Хорошо, – взмолилась Эльза. – Ты меткий, самый меткий, только не убивай ее. Нельзя убивать для забавы. Ну ты подумай, как ты потом будешь жить с этим?!

Аль усмехнулся, и, опустив лук, не глядя, пустил стрелу в мертвого зайца. Наконечник пробил его насквозь. Стрела по касательной ушла в землю по самое оперение.

– Уж поверь, как-нибудь пережил бы и такое несчастье.

Рядом с ними журчал небольшой ручей. Прихватив зайца Аль отправился к нему, чтоб разделать свою добычу. Его не стали дожидаться, и теперь Эламир повел коня по следам Чиара, утопающим в высокой примятой траве.

Эльза шла рядом с Мией в шаге от нее. Арпийка почти не двигалась, казалось, даже шевелить веками, было для нее не простой задачей. Эльза сорвала лозину и уже больше получаса отгоняла от нее слепней. Эти беспощадные кровососущие твари появлялись как только стихал ветер и выглядывало солнце. Чем дальше от водопада, тем больше их становилось. Хуже всего, что их не всегда можно было почувствовать, эти здоровенные хищные мухи садились на одежду, и прокусывали даже толстую, плотную ткань.

– Грубый и самодовольный, – пожаловалась Эльза Акхе, сбрасывая с себя очередного кровопийцу.

– И кровожадный, – добавила Акха, придавливая насосавшегося слепня пяткой.

– Таких надо перевоспитывать. Надо узнать чего они больше всего боятся, и хорошенько испугать.

– Эти твари не пугаются, – сказала Акха. – Покружат, покружат и снова в задницу вцепятся.

– Куда вцепятся? – с непонимание спросила Эльза.

– Да куда угодно, меня вот, зараза, только что прямо под лопатку укусил.

– Как укусил? – удивилась Эльза, оглянувшись на томена.

– Обыкновенно, как. У них такие хоботки на мордочке, даже кость проткнут. Главное волдыри не чесать, а-то потом еще хуже будет. – И Акха, наперекор собственным словам, тут же согнула руку и принялась расчесывать место укуса.

– Хоботки на мордочке, – задумчиво повторила Эльза. – Ааа, – вдруг дошло до нее. – Да причем тут твои мухи! Я тебе про Аля говорила. Я вот тоже знала одного томена. Настоящего, не из книжек. У Киграха сын был, наследник трона – мы с ним даже как-то на лодке плыли, и нас от берега унесло, и потом полдня нас на рыбацких шхунах догоняли. Вот тот томен мне больше нравился – хоть и ревел всю дорогу. Тихий и скромный, как улитка в стакане. А этот задается, будто не зайца а дракона подстрелил.

– Привал! – услышала Эльза голос томена совсем рядом за спиной. Оглянувшись, встретилась с его недружелюбным взглядом.

– В следующий раз убью дракона, – догоняя их, произнес он. – Что тогда скажешь?

С помощью кремня и трута из березовой коры быстро разожгли огонь. Проколов заостренной палкой заячью тушу, подвесили на рогатинах над огнем. Так же поступили с тетеревами. Для восьми человек поучилось в самый раз. Мия была слишком слаба, чтобы жевать и для нее сварили суп из птичьих потрохов, но и к нему она почти не притронулась.

На вечер ничего не оставили. Дикие земли край

богатый живностью, и надо быть очень плохим охотником, чтобы остаться здесь голодным. К счастью и Чиар и Аль были отменными стрелками, и при необходимости вопрос пропитания мог решиться в течении четверти часа, а-то и меньше.

После плотного обеда вскипятили воды, приправили сосновыми ветками, и получился горьковатый, но питательный, бодрящий напиток. Чиар рассказал, как в детстве заблудился в горах, и выбирался из них две недели. Он выжил только за счет того, что топил снег и делал себе чай из еловых игл.

– Год назад я провел в горах почти месяц, – сказал на это Аль. – Горцы грабили наши поселения на Востоке. Астаер разбил их возле котла Разгневанных богов, но часть ушла вверх по руслу Ветвистого каньона. Я, и еще трое разведчиков шли за ними по следу, и нарвались на засаду. Нас окружили, вернуться к своим не получилось, пришлось лезть в горы. Астаер гнал горцев наверх, а они нас еще выше. Через два дня я остался один. Полмесяца лазил по скалам с изрубленным плечом, голодный, продрогший, еще и лодыжку умудрился вывихнуть. Хвою, говоришь заваривал… Да я по три дня ничего не пил. Воды ни капли. На небе ни облачка, днем жара, ночью околеваешь от холода. Вот там бы я на тебя посмотрел.

– Нет сомнений, мои страдания не сравнимы с тем, что довелось пережить светлейшему томену, – поспешил оправдаться Чиар. Разозлить будущего владыку вовсе не входило в его планы, но собственный рассказ настолько проигрывал, в нем оказалось так мало мужества, что Бесстрашный вдруг вспомнил об огромной горной кошке, которая напала на него на третий день скитаний.

– А пасть у нее была, – Руками с растопыренными пальцами он пытался передать ее объем. – Пасть такая, что голову откусит и ушей не заденет. Если бы ни копье, которое оставил мне отец, то… Прямо в сердце, – говорил он, для убедительности выбрасывая вперед напряженную руку. – В сердце.

Но спонтанная выдумка Чиара блекла на фоне правдивой истории Аля.

– В последнюю ночь, перед тем как наши разведчики набрели на меня, – говорил он не торопливо, – мне пришлось схватиться с горцами. Думаю, они выследили меня еще днем, и дождались темноты, чтобы напасть, когда усну. Мне повезло – их было только двое. Вот только защищаться было нечем. Мой отец, в отличии от твоего, не оставил мне копья. Я просто поднял первый попавшийся булыжник и разбил им головы.

– Мда…– промямлил толстяк. Врать будущему владыке не хорошо, за это можно лишиться головы. Правильней всего было бы похвалить Аля за мужество и находчивость, но внутри что-то сопротивлялось. Томен, будто бросал ему вызов, а Чиар не тот человек, который упустит случай проявить чудеса храбрости, если не на деле, то хотя бы на словах. – Надеюсь светлейший томен не сочтет меня нескромным, – положа руку на сердце, произнес он. – Свидетелей увы не осталось, но те, кто хорошо меня знают, никогда не усомнятся в моих словах. Как-то мне довелось задушить собственными руками восьмерых убийц из горного клана Вислоухого Лайма.

Акха усмехнулась, но ничего не сказала. На какое-то мгновение недоверие девчонки, искренне возмутило Чиара. Он так вошел в роль, что каждое сказанное слово, казалось правдивым и убедительным ему самому.

– Это не люди – чудовища! не знающие ни страха, ни жалости, – продолжал он, поводя задумчивым, одержимым воспоминаниями взглядом. – Они грабят и убивают даже своих собратьев. Я оказался с ними в одной клетке. Они попали в плен к одному из племени высоких ущелий. Нас не кормили, но я словил крысу и мне пришлось за нее драться. В руках у меня не было даже камня, только маленькая палочка, короткий ольховый сучок, который я к счастью успел заточить об каменный пол. Они навалились кучей, но как только кто-нибудь из них хватал меня за горло, я прокалывал ему глаз, а если он не унимался, то и другой. Я покалечил их всех. Была темная безлунная ночь, и они не понимали, что происходит. Они не могли предупредить друг друга, потому что каждый кричал от собственной боли. Когда драка закончилась, зрячих не осталось. Тогда я стал их душить, но они не помогали друг другу, потому что все еще кричали, и никто никого не видел. Утром меня вытащили из под трупов. Войны ущельного клана подвели меня к своему главе. Это был старик все тело которого исполосовали боевые шрамы. Он назвал меня великим воином, и заплакал. Поверите? Заплакал от жалости, как ребенок. Я всякое повидал, и много чего слышал, но чтоб растрогать такого человека… – Чиар шмыгнул носом, и протер ладонью оба глаза. – Какое большое сердце. Он подарил мне амулет орлиную лапку. Такую почесть они оказывают только избранным.

– Не даром тебя называют Бесстрашным, – сказала Акха сквозь улыбку. – А вот нас вчера с Эламиром голодные чуть не сожрали. Жалко, что тебя с нами не было. Спас бы нас, я б тебе не то, что лапку, целого орла общипала бы и в супе сварила.

– Голодных придумали, а горцев если хочешь я тебе хоть с десяток предоставлю, – сказал Чиар.

– Можешь не стараться, у нас у самих две штуки есть, – сказала Акха. – Вот если б ты того вождя сюда притащил. А-то куриную лапку в руках крутит и хочет, чтоб ему поверили. А голодных я тебе еще покажу. Как покусают, сразу ко мне беги, я тогда тебе расскажу, что с тобой дальше будет.

– Опять ты о своих голодных, – недоверчиво произнес Аль.

– Эламир, – с упреком бросила Акха, – ну чего ты молчишь, скажи ему…

Эламир сидел на пне, немного в стороне от всех, и пытался выстругать стрелу. Испортил уже две ветки, и только с третьей, наконец, начало что-то получаться.

– А наконечники ты не потерял? – обратился он к Чиару.

– Не потерял, – отозвался тот, – но такие стрелы никуда не годятся. Я тебе говорил, они должны быть в два раза тоньше.

– Эламир! – снова окликнула его Акха. – Они нам не верят. Я тебе говорила, одного хотя бы, самого красивого, надо было наверх пустить.

– Не поверят, – отозвался он. – Пока сами не увидят, не поверят. Мы предупредили, а дальше их дело. Только мне кажется, днем мы этих тварей не встретим. Думаю, они днем спят. А на ночь надо будет что-то придумывать. Видела какие они шустрые становятся…

Костер больше был не нужен, и Чиар засыпал его песком, сверху набросал травы.

– Брат говорил, что у этой пещеры есть еще один вход, но найти его очень сложно. Тоннели спутаны, как паутина, сверху падают камни, стоит оступиться и полетишь в обрыв. Это место будто создано для того чтобы доводить людей до безумия. Ваши тарийцы просто заблудились. А то, что решили полакомиться друг другом – так ведь крысы они есть крысы. Ничего тут удивительного нет.

– Мы знаем, что мы видели, – ответила Акха. – С них кожа на глазах слазила…

– Ты просто больных Красной сепухой не видела. Там не то что кожа, шею повернешь, голова раз, и набок свисла, на одних жилах болтается. Кости становятся хрупкими, и позвонки крошатся – вот так вот. У нас, только западней, на туманных болотах Красная сепуха целые деревни выкосила. Теперь научились, если на топях селятся, сначала слепой корень ищут. В нем все дело. Если слепой корень растет, значит жить нельзя.

– Ладно, долго рассиживаться некогда, – поднимаясь с травы, объявил Аль. – Дальше идти труднее будет. Сйчас лес совсем дремучий пойдет. Помню эти места, чуть не сбился – не поймешь куда идти, деревья стеной, все одинаковые и солнце закрывают. Растянемся, и будем идти ровно след в след. Задний направляет переднего, чтобы в сторону не уходил. Идем до темноты, привалов больше не будет.

– Ну сейчас, – возразила Эльза. – Мии плохо, ее укачивает, посмотри какая бледная. Ей надо отдыхать.

На Мию и в самом деле нельзя было смотреть без боли. Солнце и воздух, вопреки ожиданиям, не пошли ей на пользу. Кожа потрескалась еще сильней, стала сухой и морщинистой, как у старухи. На фоне темных кругов вокруг глаз, отливали желтизной опухшие, потяжелевшие, веки.

– Ну что же с тобой, Мия? – жалела ее Эльза, собирая в пучок ее развязавшуюся косу. Арпийка не могла и не хотела говорить, молча переносила страдания, понимая, что дальше будет хуже. Акха многое уже знала о Миином даре, и расплате за него, но не стала выдавать чужой тайны, чтобы не пугать Эльзу раньше времени.

Двинулись в путь, но не прошло и десяти минут, как Чиар заметил впереди небольшую группу всадников. Они были далеко, и разглядеть их оказалось не просто. Поднявшись на холм поросший высоким кустарником они быстро скрылись из виду.

– Каратели белого братства, – услышал он позади себя голос Аля и вздрогнул от неожиданности. С проворством кошки томен вскарабкался на стоящее рядом дерево, и, приложив ладонь ко лбу козырьком, принялся осматривать окрестности. – Свернем прямо здесь. По пустырю идти опасно. С конем намучаемся мы конечно в этих зарослях, но выхода нет.

– Не сочти за дерзость, светлейший, – попытался возражать толстяк. Может, это просто еще одни заблудшие тарийцы, или простые охотники? Я не заметил на них белых плащей.

– Если б мы были с тобой одни, то могли бы дать бой, – будто не услышав его, произнес Аль. – Они не очень то осторожны. Третий день с коней не слазят – выдохлись. Можно было бы зайти со стороны вон тех деревьев. Я бы снял из лука двух трех… Ну и ты, может, парочку. Потом в лес, и ищи нас. Но с этой обузой, – он кивнул в сторону детей, – далеко не уйдем: догонят. – Спрыгнув с дерева, поднял оставленный на земле лук и отряхнулся. – Охотник ты не плохой, но глаз уже не тот. Все в белых плащах, только они от пыли и грязи серыми стали. На плечах пламя вышито. Каратели.

Чиару ничего не оставалось, как согласиться с томеном. Вернувшись к остальным, свернули с пустыря, и стали быстро углубляться в лес. Будто поджидая их, от ветра заколыхались высокие густые кроны. Лес наполнился странными звуками, напоминающими заунывный девичий стон.

– Слышите, – первым обратил на это внимание Эламир. – Пытают кого-то что ли?

– Ветер разгулялся, – оглянувшись, ответил ему толстяк.

– И что?

– Я поняла, – задирая кверху лицо, сказала Акха. – Вот почему этот лес называют стонущим. Наверное, этому должно быть какое-то объяснение?

– Древожор, – бросил ей через плечо Чиар. – Только у нас такая тварь водится. Мне десять было, когда дед меня в первый раз сюда с собой взял. Меня оставил птицу охранять, а сам ушел. Тут ветер поднялся, да не такой как теперь, а то был настоящий ураган, деревья с корнем выворачивало. Как застонут эти бабы ото всюду. Я в дупло спрятался, глаза закрыл, а открыть страшно. Кажется, тысяча ведьм меня окружило, и руки свои костлявые тянут. Дед через два дня только вернулся. «Не бойся, – говорит. – Древожор все это, – говорит. – Древожор».

– Никакой древожор так стонать не может, – возразила ему Эльза. – Это Мартеника стонет. Мартеника и души обманутых ей соперниц. Я читала о них в свитках минойского летописца Исхаира. Он много путешествовал и много видел. Десять тысяч лет назад на этой земле стоял мир Пиалонов. Ты тут живешь, а я и-то больше тебя знаю.

– Я их не видел, – ответил Чиар. – Козлов, оленей тут полно. Рысь, волк, кабан, заяц, у лунного утеса бобры, а если гусей с Крылатого озера поднять, неба не видно, а вот Пиалонов не водилось. Не было у нас Пиалонов.

– Это народ такой древний, – объяснила Эльза. – Этот лес раньше еще больше и страшнее был. В этот лес обманутые мужья привозили своих неверных жен, привязывали к деревьям и оставляли. А началось все с Мартеники.

Владыка Валента выслеживал в этих местах тигра людоеда. С ним был отряд верных гвардейцев и с десяток лучших охотников, – Эльза, рассказывала без остановок, будто читала. – Ретивый жеребец Валенты всегда выносил его вперед. Тигра загнали в горы, бежать было некуда, и он бросился на первого попавшегося, и этим первым оказался владыка. Зверя убили, но он успел ранить Валенту. Тигриные когти занесли под кожу заразу. Раны стали гноиться, распространяя зловонье.

Нужен был лекарь, но помощь владыка получил только через неделю, когда добрались до рыбацкого поселка. Его спас знахарь, которого местные звали червяком: он все время копался в земле, выискивая какие-то корешки. У знахаря был сын, а у сына дочь – красавица Мартеника. Она так понравилась Валенте, что он решил забрать ее с собой. Червяк умолял оставить ее, и говорил, что она принесет ему несчастье, но владыка не послушал.

У Валенты была жена Аллоха, и он сделал Мартинику своей любовницей. Не первой и не последней – с ними он не церемонился, и когда надоедали, просто отдавал замуж за какого-то из своих вардов.

Через год он уже искал ей замену. Но Мартеника не собиралась так легко сдаваться, она влюбилась в Валенту, и ради своей любви готова была на все.

Его выбор пал на шестнадцатилетнюю Сапфиру, дочку торговца редкими животными. Мартеника подружилась с ней, их часто видели вместе на прогулках. Но Сапфира вдруг заболела неизвестной болезнью и умерла. А потом умерла одна из прислужниц его жены, Таяна. А потом нашли зарезанной Зойю – его бывшую любовницу. А еще через месяц, жена первого советника, оказалась задушенной в собственной постели; по слухам и она любила построить глазки любвеобильному Валенте. На совпадение это уже не было похоже. Стоило владыке обратить внимание на какую-нибудь женщину, как с ней случалось несчастье.

Мартиника обвинила во всем Аллоху, к тому же пустила слух, что жена владыки изменяет ему с молодым поединщиком по имени Алехард, победителем последнего рыцарского турнира. Слух дошел до Валенты, когда он, его жена и еще полторы сотни душ свиты были на охоте в этом самом лесу.

Алехард по просьбе Мартиники оказывал Аллохе всяческие знаки внимания, и даже предложил сопровождать во время всей охоты. Бедный Алехард и не догадывался в какую историю она его впутала.

Валента узнал об измене в ту самую минуту, когда жена и поединщик остались наедине. Уверенный в ее неверности он приказал найти их, высечь и привязать спинами к одному дереву. Через несколько часов после этого сердце его сжалилось, он хотел их отпустить, но было слишком поздно, Аллоха умерла.

«Тогда и этого оставьте, – приказал он гвардейцам, – Он хотел побыть наедине с моей женой, что ж, пусть наслаждается приятным обществом»!

Никто так и не посмел снять Алоху с дерева. Когда Валента отправился в обратный путь Аллехард умолял не оставлять его на растерзание лесным зверям и придать быстрой смерти, но владыка не оказал ему такой чести. Он был зол, и по возвращении первым своим указом повелевал всем впредь поступать с неверными женами так же как он. И с той минуты лес застонал, и стонет по сей день.

Вопреки всем надеждам Мартиники она так и осталась для него всего-навсего забавой. Через три месяца Валента взял себе в жены одну из дочерей владыки западных земель. Мартиника устроила ему сцену, но он сказал, что никогда и не думал жениться на ней, и что она давно ему надоела, и может возвращаться к своему деду и его червям, когда пожелает.

Но Мартиника не вернулась в свой рыбацкий поселок. Дело в том, что в нее давно был влюблен двоюродный брат Валенты по имени Сваер. Пообещав свою любовь и преданность, она уговорила его сделать переворот. Сваер рискнул и Валента оказался в темнице. Ожидался суд, на котором ему должны были вынести смертный приговор. Тем временем Сваер женился на Мартинике.

Гордость отвергнутой любовницы была удовлетворена, но она слишком любила Валенту, чтобы дать ему погибнуть. Несколько раз она спускалась к нему в темницу, в надежде услышать слова раскаяния. Она готова была броситься к его ногам, если он признается, что осталась хотя бы часть той любви, которая пылала в них совсем недавно. Но Валента был вызывающе холоден и презрителен.

Но перед самой казнью, попрощавшись он все же окликнул ее. «Я ничего не забыл, – трогательно сказал он. – Все мои женщины, вместе взятые не любили меня так, как ты одна. Восседая на троне в ином мире, я буду скучать по тебе».

Мартиника не в силах совладать с собой бросилась к нему в объятия.

«Я умру вместе с тобой! – кричала она. – Ни с кем кроме тебя не хочу и не буду! Только ты один! Всех других я презираю!»

Долго они не выпускали друг друга из объятий. Они целовались страстно, как когда-то, плакали и смеялись. А потом пришел Сваер, и велел отвести ее в Стонущий лес, и привязать к дереву как того требует закон. Она предала клятву верности и заслужила наказание.

Когда ее увозили из города, она услышала, что верные подданные Валенсы освободили владыку, и он вернул себе трон.

Под городскими воротами ее ржавая тюремная повозка чуть не столкнулась с позолоченной, кибиткой. На ее стальных бортах были отчеканены летящие навстречу друг другу голуби. По старому вызову, который просто забыли отменить, в город въезжала дочь владыки западных земель.

Мартинику увозили все дальше и дальше в лес, но вдогонку за ней так никого и не выслали. Валенса не отменил приговора. Он был слишком занят восстановлением власти, и приехавшей к нему новой молодой женой.

Когда Мартинику привязывали к дереву, она будто обезумела, и кричала, что ни о чем не жалеет. И все что сделала, она сделала во имя любви, и если бы пришлось выбирать, то поступила бы точно так же. Она кричала еще долго. Даже, когда исполнители отъехали на двадцать кругов, они слышали ее голос. Ветер стал заглушать его. Мартиника слабела, и со временем ее крик превратился в стон. И с тех пор она и сотни других приговоренных женщин оглашают этот лес стоном, напоминая о своей боли и утрате.

Ветер разыгрался еще сильнее, на верхушках деревьев трещали сучья и шелестела листва, но внизу в подлеске оставалось тихо и спокойно, как на морском дне во время шторма.

– Мда… легенды, – выдохнул Чиар, с усмешкой покачал головой. – Кто их только придумывает, эти легенды? Никакие Пиалоны здесь никогда не жили. Это Дикие земли. Мертвый город есть, но он на Юге. А Дикие земли потому и дикие, что никто здесь городов не строил и земли не пахал. Бабы убивают, душат – да откуда им взяться? Сюда еще их тащить. Гулящим и дома можно всыпать. А убивать не станут. Если всех убивать, кто же рожать будет? А сюда не повезут… Не, не повезут… Сюда и охотники не забредают, потому что далеко.

– Кто же тогда это по-твоему стонет? – уперев руки в бока, спросила Эльза.

– Не кто, а почему, – ответил толстяк.

– Почему?

– Я объяснял почему. Птому что древожор. Вот, смотри, – сказал он, наклонившись, поднял с травы трухлявую палку и глухо постучал по своей ладони. Вместе с трухой на руку упало несколько маленьких черных жучков.

– Вот он, видишь, усами шевелит… – произнес он, поднеся ладонь к лицу Эльзы.

– Ну и что? Да я его раздавлю и даже тогда стона не услышу. На сковородку если горсть бросить, может еще и запищат, может даже полопаются, может и громко, но ведь звук все равно не тот.

– Видишь, палка вроде целая, а внутри пустая. – Толстяк приложил ветку к глазу и посмотрел на Эльзу, как в подзорную трубу.

– Ну.

– Здесь много деревьев таких. Древожор сердцевину выедает, внутри пустота получается. А вот через эти маленькие дырочки ветер просачивается. Как ветер разыграется, так и дерево стонать начинает. – Он высыпал усатых, щекочущих кожу жучков на ладонь Эльзы. Она была немного обескуражена простым объяснением Чиара, и похоже, впервые не знала, что сказать.

– Потому что древожор, – с грустью повторила она его слова, трогая усачей пальцем.

Эламир догнал ее сзади, встал рядом, и тоже с интересом принялся разглядывать в общем-то ничем не примечательных насекомых. Но у этих, в отличии от других появилось имя, и это делало их особенными.

– Не расстраивайся, – сказал он Эльзе. –Твоя история выглядит гораздо правдоподобней.

Верхний ярус леса почти беспросветен, наступление темноты заметили не сразу. Надо было срочно приготовить что-то для ночлега. На земле спать опасно и Чиар стал рубить молодые осины, чтобы поднять их и закрепить на широких ветвях высокого раскидистого дуба. Две параллельные равноудаленные от земли ветки служили идеальной опорой для будущего лежака. Чиару понадобилось больше десяти осиновых стволов. В качестве веревки он использовал дикий вьюн и гибкие ветки жимолости. Дети нарвали папоротника, который должен был послужить настилом, но лежать на нем было жестковато и Эламир принес конской гривы – травы, которая в изобилии росла на полянах, но попадалась и здесь на редких открытых участках леса.

Аль с братьями тем временем отправились на охоту. Судя по гусиному гоготу где-то поблизости должно было находиться озеро. Скоро Нирон вернулся за сумкой. В камышовых зарослях у края воды они наткнулись на множество гнезд с гусиными яйцами. Их запекли в наскоро разожженном костре. Приготовив ужин, огонь сразу затушили; его могли заметить белые плащи, которые рыщут в округе, да и хищников Стонущего леса, по опыту Чиара, огонь вовсе не отпугивал.

От долгого пути гудели ноги и ломило спины. За день прошли огромное расстояние, и в предвкушении скорого отдыха усталость заявила о себе в полной мере. Остатки сил ушли на то, чтобы подняться на дерево и завалиться на лежак. Почти все уснули одновременно, только Эльза не могла сомкнуть глаз. Из темноты, то издали, то прямо под ними трещали сучья, суетливо топали легкие копыта и мягко осторожно ступали тяжелые лапы. С приходом ночи жизнь закипала в лесу, как еловый чай на огне. Лес грозно рычал и трусливо вскрикивал, стрекотал где-то в траве, проносился над землей и взмывал в небо, широко размахивая черными крыльями.

Эльза вспомнила свою мать и сестер. Вспомнила, как отец укладывал ее спать в мягкую постель, гладил волосы и рассказывал какую-нибудь забавную историю: про то, как сын Киграха боится лошадей, или про новых щенков с псарни, которых стала кормить свинья, или вспоминал про давние походы, и про то, как встретил маму. Эльза с трудом сдержалась, чтобы не заплакать, но уже знала, что от этого будет только хуже; она научилась сдерживать себя, вспоминать не то как умерли самые дорогие ей люди, а то, как они жили. А если не получалось, вспоминала ромульских солдат, и тогда вся ее грусть сменялась злостью, и уже не хотелось плакать, хотелось бить, царапаться и кусаться.

Во сне, ежась от холода, болезненно вздохнула Мия. Эльза придвинулась к ней, обняла одной рукой, и, чувствуя ее тепло, начала засыпать.

Следующий день ничем не отличался от предыдущего. Была усталость, назойливые слепни, деревья, и колючие, похожие один на другой кустарники. Вдобавок ко всему появилась жажда, до самого вечера не попадалось ни ручейков ни рек.

Казалось, что они идут по кругу, монотонный, предсказуемый пейзаж и привычный шум притупил чувство опасности. На привале Эльза на секунду отошла в сторону и чуть ни столкнулась с огромным по два метра ростом медведем. Она оказалась в каком-то шаге от него и вдруг замерла, боясь глотнуть воздуха или пошевелиться. Медведь стоял боком, и пытался выдернуть что-то из кустов, погрузив в них голову и передние лапы.

Эльза простояла так, наверное минуту, пока ни почувствовала, как кто-то очень осторожно коснулся ее руки. Голову повернуть было страшно, она медленно отвела взгляд, но даже это движение показалось слишком громким. За плечом оказался Акрон; он сделал шаг, так чтобы она могла его видеть.

– Отродье, – еле слышно прошептала девочка. Акрон жестом показал, чтобы вела себя тихо, и потянул на себя. Ноги ее не слушались, но горец приложил усилие, и она попятилась, не спеша, шаг за шагом на прямых ногах.

Когда они сравнялись, Акрон встал между ней и медведем, и все так же осторожно, почти не отрывая ног от земли, стал отступать, подталкивая Эльзу спиной.

Выскочив из зарослей, не разбирая дороги, они понеслись прочь, и бежали долго, пока ни поняли, что мчатся куда-то не туда. К счастью, до них донеслось ржание измученного слепнями Холода, оно и послужило ориентиром, по которому можно было вернуться к своим.

Глава 17

Только на четвертый день Чиар и Аль привели детей к Лунному утесу – огромной скале возвышающейся над широкой бурной рекой. Если забраться на вершину утеса, то можно увидеть как река извиваясь серебристой змеей уходит вдаль. В нескольких кругах, за ней сквозь деревья пробивается синь Крылатого озера. Необычное, почти сказочное место. В небе кружатся целые облака белых гусей, а на далекой поляне копошатся дикие кабаны, в тени дубов и кленов отдыхают лоси.

Сверху видно как сильно отличается лес, простирающийся по обе стороны реки. Справа он зеленый, с вкраплениями красной дикой яблони и желтой груши, а слева черный, беспросветный, цельный как каменная твердь.

У подножья скалы, в высокой траве паслись стреноженные кони. Все черные, холеные с коротко подстриженной гривой.

«Харпский смерч, дорогой конь» – отметил про себя Чиар. Взобравшись на холм он увидел несколько палаток, и сидящих у костра мужчин. Его интересовало какого цвета у них плащи, но из-за жары все они разделись до пояса. Крепкое телосложение и большой рост выдавало в них гвардейцев, но все же Чиар не стал рисковать, и прежде чем обнаружить себя, подозвал к себе Аля.

– Орлы, – с гордостью произнес томен, когда поднялся наверх и узнал своих верных телохранителей. – Лучшие из лучших. Сам отбирал. Жалко, что в последнем бою их со мной не было. Может и Леман бы уцелел. – Сунув в рот пальцы, он громко свистнул. Люди у костра всполошились. Несколько гвардейцев, цепляя к ремням мечи, и облачаясь на ходу в кольчугу, двинулись им навстречу.

Мальчишеская улыбка вдруг исчезла с лица томена, он снова стал хмурым и взрослым.

– Ничего не боятся, – сплюнув на траву, произнес он. – Даже дозорных не выставили.

Слева со стороны леса донесся топот копыт, через секунду из-за холма показался всадник.

– Светлейший! – крикнул он, останавливая разогнавшегося скакуна. Подъехав достаточно близко, на ходу спрыгнул на землю. – Живой!

– Спишь! – с упреком крикнул ему Аль. – В другой раз сам вас перебью. Как вы будете защищать своего владыку, если даже себя уберечь не можете?!

Всадником оказался рослый длинноволосый парень, с мясистыми руками и привлекательным добродушным лицом. Холодный тон Аля не смущал его. Он был рад томену, это читалось в каждом движении и мимике.

– Я видел тебя светлейший! – слегка запыхавшись, оправдывался он. Казалось, от полноты чувств он готов был обнять томена, но этикет не позволяя ему сделать этого. – Я держал тебя на прицеле, как только вы вышли из ущелья… И вел пока не узнал. Слава богам! – не в силах сдержать радости, воскликнул он. – Ты жив! С утра до ночи мы просим духов света уберечь тебя и твоих верных слуг.

– Это Верес, – сказал Аль Чиару. – Его еще называют скуловророт. В кулачном бою ему нет равных.

Молодой гвардеец смущенно улыбнулся.

– Их нет, – холодно сказа ему Аль. – Все, кто были со мной, погибли. Вы молились за мертвых. Остались двое Мейрис и Таер. Это был не равный бой. – Томен сделал глубокий вдох. – Но мы дрались беспощадно.

– Конечно, – вдруг погрустнев, произнес Верес. – Они уже пируют с великими мужами в замке славы. Но ты жив светлейший, значит боги все еще с нами.

Глава 18

За несколько дней проведенных здесь гвардейцы успели обустроиться. Сделали несколько столов, сколотили лавки, поставили навес, который укрывал их от дождя и солнца, огородили лагерь не высоким забором с заостренными кольями. Во всем была чистота и порядок.

Впервые за последнюю утомительную неделю дети почувствовали себя защищенными. Все гвардейцы были молоды и как-то непривычно добродушны. В Диких землях детям встретилось не мало людей, но тех, кто желал им добра, можно сосчитать на пальцах.

Хозяева лагеря смотрели на них с любопытством, без стеснения заговаривали, предлагали помощь, и угощали жареными каштанами.

– А они молодцы, – признался Эламир Акхе. – Они мне нравятся. Такие дружные, и нас так хорошо встретили…

– Конечно, – ответила она без улыбки, – ведь нас привел Аль.

– Ну и что?

– Ничего, но если Аль сейчас прикажет им нас повесить. Эти добрые ребята потащат нас во-о-он к тем елям…

– У тебя плохое настроение? – спросил Эламир. – Зря. Мы вышли сухими из воды. Радуйся тому, что дышишь и видишь солнце. Если не забыла: мы могли бы остаться в той пещере вместе с Кирсом.

– Мия болеет, – с грустью произнесла Акха. – Не получается радоваться, когда знаешь, что кому-то плохо.

– Я тоже все время о ней думаю, – признался Эламир. – Что с ней происходит Акха? Ты ведь знаешь, скажи мне.

– Скоро сам все увидишь. Боги ничего не дают даром. Тот, кто хочет спасти чью-то жизнь, должен быть готов расплатиться за нее собственной.

– У них тут даже вина нет, – услышал Эламир за спиной и оглянулся. Чиар стоял в шаге от него, и, сложив руки за спиной, с недовольным видом разглядывал палатки. – Представляешь, не пьют вина, – теперь он пожаловался Акхе. – Говорят, от него ноги слабеют и голова болит. Представляешь, от вина у них голова болит. Врут, конечно. Для себя-то припрятали…

– У них в самом деле нет, – ответила девочка, по привычке трогая колючие волосы на потемневшем затылке.

– Ну конечно, – бросил он с иронией, и отмахнулся.

Среди рослых мускулистых гвардейцев толстяк чувствовал себя не в своей тарелке. Эти люди не питали к нему неприязни, они предложили ему чистую одежду, и еду, но он отказался. Все никак не мог понять, что же его раздражает, но понял, только, когда один из них случайно наступил ему на ногу. Сапог, который отдавил ему носок, стоил половину его годового жалованья. Чтобы приобрести к нему пару, Чиару потребовалось бы служить целый год. За кожаные штаны с посеребренными клепками можно было взять трех удойных коров, продав ремни с золотыми креплениями для клинков и ножей можно купить двух молодых кобыл, а за харпского скакуна можно просить небольшую ферму с хорошим домом, сараями и живностью.

Детям богатого разбалованного Юга никогда не понять нужд отдаленных провинций. «Мы будем оберегать их границы, тарийцы и белые плащи сожгут наши дома, превратят нас в рабов, а эти вместо того, чтобы помочь купят себе штаны из кожи синего ящера и сапоги с каймой рубинового бисера».

– Отдыхай, скоро мы позовем вас за стол, – подмигнул ему стройный голубоглазый блондин с девичьими чертами лица. – Алдая делает рис с мясом и жареным луком. Такого вы еще не пробовали. Она взялась постирать кое-что из наших вещей, но скоро вернется. Она все приготовила, нам осталось только поставить на огонь.

– Я не голоден, – холодно ответил Чиар. Блондин явно намеревался завязать с ним разговор, но Чиар был не в настроении, и, быстро отвернувшись, прогулочным шагом отправился в сторону реки.

Аль тем временем разместился на скамье под навесом, и развернувшись от стола в сторону костра внимательно слушал отчет Рихара – старшего из своих гвардейцев. О его доминировании говорил изумрудный глаз на сверкающей золотом рукояти его двуручного меча.

– Савой, кто такая Алдая? – Аль отвлекся на того самого блондина, когда он сел на один из свободных стульев в углу стола.

– Это презабавная старушка, светлейший, – поспешно ответил он. – Мы встретили ее два дня назад. Два месяца уже блуждает по лесу и не может отсюда выбраться. Мы встретили ее у Черных дубрав. Она жила на Юге, в новых деревнях. На краю черного леса, в трехстах кругах отсюда.

– И как она здесь оказалась?

Савой передернул широкими плечами.

– Она искала своих детей и заблудилась. Ей повезло: немного бы отклонилась на запад, уже бы не выбралась. Хорошо, что нас встретила. Мы обещали отвести ее на Юг… Если ты не против, светлейший, – добавил он, приложив руку к груди. – Она взялась нам готовить, и обстирывает. Добрейшая душа; она десять лет жила в плену у степняков из желтых земель. Каждый вечер у костра рассказывает нам про их набеги, про то, как они пытают врагов и казнят отступников. Полезные истории – после таких в дозоре не уснешь, – посмеялся он.

– В лагере не должно быть посторонних, – строго, сказал Аль.

– Светлейший, если прикажешь, мы прогоним ее, – виновато произнес Савой.

Томен не ответил, снова отвлекся на Рихара.

– Белые плащи вам попадались?

– Здесь не нет, – ответил он. – За лесом у рыбацких поселков наткнулись на шатры Белого братства. Они видели нас мы их, но в бой вступать не стали. Они всегда действовали разрозненно, а тут… никогда не видел столько карателей вместе. Но нам было не до них, по вашему приказу мы искали Лемана. Узнали, что он собирает вольнонаемников из деревень, но на место сбора не успели. Опоздали всего на день. Мы знали, что он будет нападать на один из тарийских отрядов, но на какой именно?.. Два дня наблюдали за ударной колонной, они ушли в Схалу, но Леман так и не объявился. Ничего не оставалось, как возвращаться и ждать вас.

– Вот так просто взяли ушли, – Аль задумчиво побарабанил пальцами по столу. – Там были только тарийцы? – спросил он. – Наемников из Схалы не видели?

Рихар отрицательно покачал головой.

– Рыбаки говорили, что паук собрал на юге не малое войско, но через наши границы они так и не перешли. Думаю, Ротрик просто дал тарийцам коридор, но чтоб держать их в узде, чтобы его попутно не грабии, пустил за ними свою армию.

– Паук не выполнил условий мирного договора. Пропустил через свои земли наших врагов.

– Ему ничего не стоило остановить их, – согласился гвардеец. – Просто, не захотел. Кто знает, что у паука на уме? И есть ли у него этот ум? За мир на северных границах мы платим ему золотом. Может золота у паука накопилось слишком много?

– Золота много не бывает, – ответил Аль. – Принесите карту, покажите мне подробно ваш маршрут, и где была их головная колонна…

Выдвигаться в Харпу решили утром. На ночь для детей в центре лагеря поставили отдельную палатку. В качестве постелей использовали гамаки. Не хитрая конструкция в виде трех вкопанных в землю палок и натянутой

между ними рыбацкой сети.

Дальний от входа достался Мии. Когда ее занесли, она сразу отвернулась к стене и уже не поворачивалась. Эламир пытался за ней ухаживать: хотел снять с нее обувь и укрыть плащом, но она прогнала его. Рядом с арпийкой осталась Акха. Мия принимала помощь только от нее, не хотела, чтобы ее видел кто-то еще. Черты ее лица затвердели, веки, щеки и губы будто покрыли воском; лицо теперь больше походило на маску или застывшую мину покойника. Руки и ноги почти не сгибались, кожа на них стала бугристой, ломкой, как высушенное на морозе белье. До самой ночи Акха просидела возле Мииного гамака, не отходя ни на шаг. Мия подошла к черте, о которой знали только они обе.

По просьбе Эльзы Велес принес ей связку камыша и с десяток метровых лозин. Они понадобились ей, чтобы сплести лукошко, которое она обещала Акхе.

– Что с вашей подругой? – спросил Велес, наблюдая за тем как Эльза умело переплетает между собой широкие камышовые листья. Она уже привыкла к его вниманию. Аль приказал ему следить за детьми, выполнять все их просьбы и не выпускать далеко из лагеря. Велес был рад стараться, он оказался на редкость любопытен, и имел привычку задавать много не связанных между собой вопросов.

– Мия заболела в пещере, – ответила ему Эльза. – Она родилась в солнечном Мире. Наверное, ей нельзя было так долго находиться под землей. Ее могла укусить там летучая мышь. Это хуже всего. В древней Шиохе жил очень богатый вард по имени Перемей. Его невеста боялась темноты, и даже, когда на нее падала простая тень, ей становилось плохо. Он вытащил ее из огненной лавы, спас, когда тонула в море, отбил у стаи голодных волков, и вывел из пещеры, которая была огромным лабиринтом. В пещере его укусила летучая мышь, и он, как все мыши стал бояться солнечного света. Он остался в пещере, а она снаружи. С тех пор они не могли быть вместе. Нашли себе кого-то другого. Их потомки находят себе мужей и жен, но всегда думают о тех с кем им быть нельзя. Эламиру нравится Мия, – подытожила она. – Жалко, если ее укусила мышь.

– Понятно, – сказал Велес. – А зачем на вас охотятся белые плащи?

– Одноглазый сказал им, что мы ведьмы и колдуны. А белые плащи сжигают ведьм и колдунов на кострах, – сказала Эльза, умело оплетая камышом каркас из согнутой в виде овала лозы. – А я вот читала, что люди ходят по кругу из мира в мир. Так говорили Закры. В мире мертвых, считают мертвыми нас, а мы думаем, что умерли они. Но на самом деле нет никакого мира мертвых. Мы умираем здесь, а там рождаемся заново. Умираем там и рождаемся здесь. Тех, кто сохранили память о том мире, назвали ведьмами. Их боятся. Но то, что они могут вовсе не опасно. Вот Рурк говорил: можно взять веревку, чтобы задушить человека, а можно вытащить ей кого-то из колодца. Знание это веревка.

– А где ты научилась плести такие корзины? – спросил Велес.

– А я увидела рисунки в одной книжке, попробовала и у меня получилось. Старая была книжка. У нас таких корзин никто не делал, а потом вся Анва с такими ходила. Я научила, – Эльза с гордостью показала на себя пальцем.

– А почему одноглазый решил, что вы ведьмы и колдуны? – не отставал Велес.

– Потому что это так, – произнесла Эльза, не отрываясь от своего занятия.

– А чего ты можешь такого, чего не могу я?

– Я могу говорить с человеком на его родном языке, А кха может рассказать о чем ты думаешь.

– Это не трудно, – усмехнулся он. – Все думают об одном и том же. И я много языков знаю, что ж я – колдун?

– Может быть, – предположила Эльза.

– Видела сколько у нас коней? – перепрыгнул он на новую тему. – Там два моих. Увидишь белое пятнышко возле заднего левого копыта – это значит мой. Дам тебе одного. Они у меня спокойные. Ездила когда-нибудь?

Девочка кивнула.

– А рыбу ловить умеешь? – спросил он. Хочешь, научу.

– Я умею ловить. Я ловила ее руками в камышах. А ночью из глубины приплывала плоская рыба. Я ловила ее на открытой воде с факелом и пикой.

– А хочешь научу делать ловушки на зайца?

– А я умею, – ответила она. – Нужно на веревке сделать петлю и привязать ее к дереву. Заяц в нее лапой попадет и сам себя затянет. Мы возле Акареи много зайцев поймали. Потом, даже отпустили нескольких.

– Понятно. А хочешь, я расскажу тебе, как Сапфы на слонах воевали?

– А я знаю. У Кворлака было шестьдесят слонов. Его войско переплыло на них через Радужное море. Они захватили Рею и Атрополь. А когда пришла армия Черса все слоны заболели крапивницей и задохнулись. Войско Сапфов сбросили в Радужное море. Кворлак утонул вместе со своим последним слоном.

– Понятно. А хочешь научу тебя как в лесу опредеить, где север , а где юг?

– А я умею. Надо чтобы было солнце. Еще нужна палка и два камня. Так делал Тиол из войска Марлока, когда они шли на западные земли. А потом пошли дожди, и целый месяц не было солнца. Тиол сбился и завел войско в болота Западного простора. Там они потеряли половину своей армии и вернулись с позором. Поход прозвали Бесславным.

– Понятно. Ты все знаешь, да? А ты знаешь пятьдесят шагов на пути к сердцу женщины?

– Конечно знаю. Их описал Тавр из города Туров. Сначала было семьдесят шагов на пути к сердцу замужней женщины. Но после того как Владыка Манс отрубил головы Тавру и своей жене на Площади возмездия, книгу переписали. Изменили название и убрали двадцать пунктов.

– Понятно. Значит я тебя ничем не удивлю?..

– Ничем, – улыбнулась Эльза, виновато пожав плечами.

– Хорошо, – сказал Велес, задумавшись. – А ты знаешь историю про собаку людоеда? Она жила в Верге, это маленький город на востоке Харпы. Она ходила вокруг стен молельного дома, который был в лесу, и убивала всех, кто пытался выйти из ворот. У нее в заложниках оказалось сорок духовников. Без воды и еды они стали умирать. Сначала по одному, а потом по двое и трое они стали прыгать со стен, и разбегаться в разные стороны. Но никто так и не добрался до города. Эта собака была умнее их, и сожрала всех. Она придумала одну хитрость… Ну что, слышала эту историю?

– Неа, – призналась Эльза. – Расскажи…

Глава 19

Тучная пожилая Алдая пришла под вечер. Она появилась со стороны реки. Поднималась долго, тяжело с остановками. Савой помог донести до лагеря корзину с отстиранными синими плащами, натянул между деревьями веревку, и помог их развесить.

– Хороший мальчик, – хвалила она рослого мускулистого гвардейца, всякий раз, когда он перебрасывал плащ через веревку и старательно распрямлял, чтобы не оставалось складок. – Вот и у меня старший сын Митра, тоже очень хороший мальчик был. Всегда мне помогал. А младший не такой. Младший вот никогда не помогал. То на реку без спроса пойдет, то в город подастся, а-то и в лес. В лес, – повторила она, вздохнув, посмотрела на край Черного леса. – А разве можно в лес ходить, когда мать говорит, что нельзя?.. А он все равно ушел. Два дня не было. Митра пошел искать, и тоже не вернулся. Митра хороший был. Всегда помогал. Митра, это старший мой. От него жена в прошлом году ушла. Она мне никогда не помогала. Бесполезная была, и болела часто, не то, что Митра. Старший который. Тот, который первый родился. Вот тот здоровый был, и помощник хороший. А младший нет… Младший, куда хуже был. Тоже родной, но Митра это совсем другое… А я смотрю, вас больше стало, – сказала она, заметив сидящих у костра братьев горцев и Эльзу. – Маленькие совсем. На руках мяса мало, на ногах мало. Как только выживают такие? – Встряхнула последний плащ, и, встав на цыпочки, стала вешать его сама. – Больше людей, значит и готовить больше. А кто еще пришел? Плохо если много пришло. Когда мало – плохо, а когда много, еще хуже. Если еще кто-то придет, дети мои испугаются. И к чему же тогда все старания мои?

Алдая говорила много, и часто несвязанно, и большую часть того, что говорит, Савой пропускал мимо ушей. «Старушка чего-то сильно испугалась в этом лесу, – думал он, – вот и заговаривается». В каждом рассказе она неизменно возвращалась к своим детям. Только все истории были разными. Рассказывала, что ее дети живы и сейчас охотятся. Или вдруг начинала плакать и говорила, что дети утонули во время паводка, и она сама их хоронила. Потом рассказала, что они убежали в лес от деревенского старосты, а она пошла их искать, и заблудилась.

– Сын владыки, светлейший томен Аль вернулся, – сказал ей Савой. – Завтра отправляемся в Харпу. Может, и твои уже давно дома.

– Нет их дома. Зачем им дома быть, когда я здесь?

Алдая не понравилась Алю. Искоса наблюдая за ней он заметил, что у нее бегают глаза, вся она какая-то не спокойная, говорит сбивчиво, противоречиво, будто что-то скрывает. С молчаливого согласия гвардейцев она взялась их обстирывать и готовить, но взглянув на ее мужские красные руки, с желтыми мозолями и такого же цвета ногтями, Аль понял, что ужинать со всеми он сегодня не будет.

С наступлением темноты Алдая рассыпала в три большие серебряные миски обещанное Чиру незабываемое блюдо. К удивлению толстяка ужин и в самом деле удался. Мясо хорошо потушилось, рис получился жирным, с неповторимым вкусом и запахом. Алдая заправляла его травами и семенами, некоторые из которых росли только по ту сторону реки, возле озера.

Аль любил шумные застолья, и почти не ругал своих подданных за некоторые вольные высказывания и не всегда удачные шутки. В этом он подражал всегда бесшабашному и веселому Астаеру, с которым почти полгода прожил на Восточной границе. Войны Астаера отличались особой дисциплиной, но каждый вечер садились за стол, ужинали, потом ссорились и устраивали между собой поединки. Астаеру нравилось ссорить их, а потом мирить. Это была игра давно сыгравшихся актеров. Стоило хозяину загрустить и верные подданные начинали трясти друг друга за грудки, вспоминать какие-то обиды, бороться и ломать мебель.

«Да что вы за люди такие?! – возмущался повеселевший эрл. – Опять затеяли драку, да еще и за столом! Разнимите их. Вы не армия, вы овцы. Дайте им плети, пусть секут друг друга, пока не заблеют!»

И сегодня за столом не молчали. Гвардейцы ругали вероломных тарийцев, возмущались предательством Схалы, грозились в ближайшее время расправиться с белым братством, хвалили Лемана за бой в ущелье, вспоминали павших товарищей, и мечтали поскорее вернуться домой.

Акха так и не пришла к столу, и Эламир сам отнес ей ужин. Мия даже не повернулась. «Акха, она ведь не умрет?» – в очередной раз спросил Эламир. «Ей будет легче, если ты уйдешь» – ответила Акха, и показала рукой, чтобы он вышел.

Когда Эламир вернулся к столу, гвардейцы заметно поутихли, все слушали Алдаю. Аль сидел напротив нее, и, делая вид, что думает о чем-то своем, ловил каждое слово.

–…лет пять уже, – говорила она, – а может и больше… Точно больше: Митра тогда еще и женат не был. Духовный отец сказал: идет с Юга нечестивец, несет с собой зло и проклятье. Забрал с собой полдеревни и глубоко в лес увел, и стали мы в лесу жить. Лес нас кормил и одевал. Я Митра и младший мой. В землянке жили. Сыро там было и крысы бегали. Потом Митра женился, но жена его была ленивая и болела часто. Такому как Митра не такая нужна. Я ее прогоняла, а она все равно приходила.

Но нечестивец и в лесу до нас добрался. Человек от него сказал, чтоб возвращались, что деревня наша больше стала, что нам всем дома поставят и коней дадут, и семян дадут и земли дадут, будет старикам лекарь, а детям учитель. Что читать их научат, а тех, кто самым умным захочет стать, в Харпу заберут. И он все говорил, говорил, а духовные отцы сзади подкрались и петлю на шею бросили. Так он в той петле пол лета болтался, а потом веревка сгнила, он упал, и зверье его доело. И нечестивец больше никого не посылал. Вот так и жили. Митра, старший мой, дом хотел поставить, а я ему помогала. А младший ничего делать не хотел. Он сладкий корень есть стал, и в Черный лес стал за ним ходить. Мог неделю лежать и не вставать, а потом встанет, и за корнем пойдет. Плохой был сын, а так совсем пропал. Когда я у степняков жила таким уши обрезали и холостили, чтоб больше таких не рождалось. Митра совсем другой был. Хороший был мальчик. Но жена ему совсем дурная досталась, все болела. Умерла она. Наверное, год уже, как умерла. А потом по деревне слухи пошли. И все бояться стали. А потом паводок был, младший в землянке лежал и встать не мог, потому что корень жевал. А Митра хотел вытащить, так оба и утонули. И я их похоронила. А потом охотники наши из леса вернулись, все искусанные. И опять слухи рассказывали, и всем опять еще больше страшно стало.

– Не поймешь тебя, – перебил ее рассказ Велес. – Как же ты за ними в лес пошла если они утонули?

– А как пошла… Да вот так и пошла. Ходить то я умею. Это младший мой, как корня объестся, так совсем ходить не мог. А я много ходить могу. Я когда со степняками жила, так мы по два дня ходили. И даже ночью шли, и никто не садился. Особенно, когда война. То мы за кем-то гонимся, то за нами бегут. А бывало и так, что за одними гонимся, а от других сами убегаем.

– И давно ты уже по этому лесу бродишь? – спросил Аль.

– Ой давно сынок, – покачала головой Алдая. – Как заблудилась, так и брожу. Люди редко попадаются, и тех мало. Когда много плохо, и когда мало тоже плохо.

– Так все-таки встречала людей… – удивился томен. – Чего же с ними не осталась?

– Да как же я с ними останусь? Оставаться ведь уже и не с кем. И я ведь за детьми пришла. Куда они туда и я.

– Дети? – уточнил Аль. – Они ведь утонули.

– Утонули, да, да… – подтвердила она. – Ведь паводок был. Младший мой с земли так и не поднялся. Я Митре кричу: «Оставь его!», а он не послушал. В первый раз меня не послушал. Оба и утонули, Правильно ты сказал. Все так и было.

Склонившись над столом Аль придвинулся к ней.

– Ты чего мне голову морочишь? Объясни мне, если людей встречала, почему с ними не осталась?

– Не встречала, никого не встречала, – воскликнула она, всплеснув руками. – Это еще до степняков, когда на севере с бродягами жила, вот тогда много людей встречала. А одного, особенно встретила, крепкого такого, светленького. От него и Митру понесла. Тяжелая жизнь была, кочевая.

Аль снова отодвинулся, уперся спиной в ствол дерева, постучал пальцами по столу.

– А почему много людей плохо, и мало людей плохо?

– Много людей, много врагов, – раздумывая, ответила она. – А мало людей, мало…

– Мало кого? – поторопил ее Аль, заметив, что она замешкалась.

Только сейчас Алдая обратила внимание, что он не притронулся к еде.

– А вам что, ужин не понравился? – спросила она.

– Мало людей, мало кого? – настоял на ответе Аль.

Старуха заметно заволновалась, стала смотреть по сторонам, будто в поисках поддержки, вздрогнула, когда в костре щелкнуло дерево; светлячки искр взмыли к густым еловым кронам.

– Такой рис степняки меня научили готовить,– сказала она. – У нас такой не делают. Такого вам никто не приготовит. У степняков только больные со всеми не едят. Нельзя отказываться. Ведь мы едим, и добрые духи с нами едят. Попробуйте.

– Не ответишь, значит, – сказал Аль. – Много людей, много врагов,– повторил он. – А мало людей…

– А мало людей, мало еды, – раздался из темноты голос Акхи. Через секунду пламя осветило ее лицо, задумчивое, мрачное. Не отрывая взгляда, она смотрела на Алдаю. Старуха чувствовала это, чужой взгляд колол в затылок, как раскаленная игла, и все же она не обернулась.

Повисло гробовое молчание. Эламир вдруг встрепенулся, там в темноте за широкими спинами гвардейцев двигалось что-то объемное и зловещее. Вокруг было тихо, но видение кричащего, жестокого, непредсказуемо будущего уже охватило сознание порока.

– К оружию! – неожиданно крикнул он, попытался вскочить, но вместо этого свалился со скамьи: ноги не слушались. Несколько гвардейцев упали рядом, трое устояли, но чтоб не рухнуть, ухватились за край стола. Руки их по прежнему оставались сильными, но с ногами творилось что-то неладное.

Растерянная улыбка на лице Алдаи сменилась гримасой злости, широко открыв рот, она издала писклявый, режущий уши вопль.

Савой сидел по левую руку от нее, но не успел и дернуться; Алдая выхватила нож из ножен, болтающихся на его поясе, размахнулась и всадила лезвие ему в грудь. И еще раз, и еще…

– Их много! – успел крикнуть Эламир, прежде, чем его голос заглушил нарастающий ор десятков, сотен голосов. – Эльза, Нирон – под стол!

Гвардейцы схватились за мечи, ощетинились, готовясь к схватке. Кто-то, стоя на коленях, кто-то смог подняться, опираясь на ветки деревьев, копья и крышку стола.

– Ведьма отравила нас! – крикнул Чиар, пытаясь дотянуться до старухи рукой. – Тритонов выкормышь! Это сладкий корень, сейчас и руки отнимутся!

Аль бросился к ней, выхватывая свой короткий острый клинок. Томен единственный, кто не притронулся к еде, и мог уверенно стоять на земле. Он замахнулся, но стремительная, вопящая тень вынырнула из мрака и сбила его с ног. Схватившись, они покатились к костру. Аль чувствовал, как чьи-то зубы пытаются прокусить кольчугу и скрежещут о стальную пластину защищающую грудь. Первой мыслью было то, что на него бросилась огромная горная кошка, но, когда смог отшвырнуть своего врага в пламя, увидел обглоданное человеческое лицо, с разинутой почти беззубой пастью, и красными, лишенными век, глазами.

– Голодные! – с отвращение крикнул томен, вонзая клинок в отверстие в котором должно было быть ухо. Проткнув голову насквозь, вскочил на ноги, но его атаковали снова. Он еле успевал отбиваться, но больше не падал.

Теперь они были кругом. Аль почувствовал себя личинкой в кишащем муравейнике. Сначала они бездумно бросались на него, и увернувшись, он мог полоснуть лезвием по незащищенной шее, или всадить в блестящий череп один из своих ножей. Теперь же они плотно окружили, и отскакивали в сторону при каждом его выпаде. «Они быстро учатся, – заметил Аль. – Они могут думать, и они боятся…Боятся, потому что живые, и умирают так же как и мы…» Томен уже не видел своих гвардейцев, но знал, что дела их плохи. Голодные легко сбивали с ног тех, кто мог стоять, и бросались сверху по трое и пятеро, не давая опомниться. Почти все гвардейцы оказались погребены под кучами злобных, безжалостных существ. «И не люди и не звери, – думал он. – Это гораздо хуже, отвратительней и опасней». Справится с ними, было невозможно. Их слишком много, и с каждой секундой становилось еще больше. Выглянула луна, в ее свете черепа искрились, как поднятые со дна морские блохи.

Аль заметил, что и среди них есть свои смельчаки и трусы, и атакуют они так же как любая звериная стая. Достаточно решиться кому-то одному, и лавина зубов и костей погребет его под собой. Водя мечом из стороны в сторону, он показывал черту, перешагнув через которую любого из них ждет смерть. И они понимали, понимали, как окружившие льва гиены, или дикие псы, кружащие вокруг опасной добычи, попавшей в капкан охотника.

Один из голодных вскочил на стол, и, оттолкнувшись, перелетел через плотное кольцо собратьев, налетая на Аля сверху, но томен успел отойти в сторону, и отсечь ему голову. Толпа подалась к Алю, но окровавленный меч, снова заставил их отступить. Аль вдруг расслышал знакомый голос. На секунду, в окружающей его толпе образовался просвет, и томен увидел Эламира, поднимающегося по стволу дерева. Цепляясь за сухие сучья, на одних только руках, он поднимался все выше. Добравшись до ветки, которая могла выдержать его вес, перегнулся через нее, и, вытаскивая из-за пояса топор, стал бить по головам голодных, которые карабкались следом.

– Я слышу! – кричал он Алю. – Держись! Я их уже слышу! – Но Аль не мог разобрать этих слов. Скорее всего Эламир просил о помощи, но сейчас он и сам в большой опасности, кольцо сужалось, и отбиваться становилось все труднее.

Как только Эльза услышала предупреждение Эламира, то сразу нырнула под стол. Братья тут же последовали за ней. Нирон завопил ей в ухо, заглушая тупые удары дробящих кости мечей, и обезумевшие крики голодных. Один из них схватил Нирона за ногу, но кто-то из гвардейцев отсек схватившую его цепкую, переплетенную жилами кисть. Голодные тут же бросились на обидчика, облепили, как разъяренные осы, и утащили в темноту.

Под скамьей показалась оскаленная безносая голова, челюсти сомкнулись в сантиметре от Эльзы, но кто-то схватил людоеда сзади, и вытянул обратно. Он пытался вцепиться в землю и оставил за собой борозды с воткнутыми в них ногтями. Через секунду Эльза увидела, как чей-то меч рассек его голову надвое, отделив верхнюю часть от нижней.

Что-то грузное и хрипящее залезло под стол. Нирон завыл сильнее прежнего, Эльза не сдержалась и тоже завопила от страха, но вовремя опомнилась и вцепилась в рот неуемному горцу, чтобы и он замолчал. В существе, пробравшемся к ним, она узнала Чиара.

– Бесстрашный, ты?! – крикнула девочка.

– Не верещи здесь! – крикнул он. – Они хорошо слышат! Вот того дохлого тащи сюда! За ним можно спрятаться!

Но голодные уже услышали, их худые тела протискивались под врытыми в землю лавками, и в проемы между бревнами сидений и крышкой стола. Чиар метался между детьми на четвереньках, круша людоедам черепа, обрубая, тянущиеся из темноты руки. Пятерых убитых, смог затащить под стол, используя их тела, как барьер.

– А где Аха?! – закричала Эльза. – Бесстрашный надо спасти Акху! Она ведь там одна! Они убьют ее!

– Не могу, – тяжело дыша, ответил толстяк. – Выдохся… Выдохся, даже дышать трудно… – Меч выпал из его рук, Чиар попробовал взять его снова, но пальцы не сжимались. – Сладкий корень, – процедил он сквозь зубы. – Старая ведьма… Подними… Подними меч, Эльза.

Эльза потянулась, но ее опередил Акрон. Взяв его в правую руку, левую он протянул своему брату, но тот отрицательно покрутил головой, отодвинулся и спрятал обе свои руки за спину. Из-за его плеча, из темноты, сверкнул чей-то глаз, Акрон ударил мечом, вонзая лезвие во что-то мягкое и скрипучее. К хору истеричных воплей прибавился еще один; раненый голодный откатился от их убежища, и, обезумев от боли, вскочил на стол. Его вопль еще можно было отличить, но он неожиданно оборвался. А еще через секунду все голодные замолчали одновременно. Это произошло так быстро, неожиданно, что Эльзе и братьям показалось, что они оглохли. Откуда-то издали донеслось конское ржание. Послышался шум, которого раньше не было; он нарастал, приближался, как сходящая с гор лавина.

– Прикройся им, как щитом! – послышался приглушенный голос Эламира. – Пригнись Аль! – и через миг, по крышке стола забарабанили десятки барабанных палочек, и вновь заголосили голодные, но это был уже не тот угрожающий вопль, это был крик отчаяния, страха и боли.

– Это град! Град пошел! – воскликнула Эльза. – Они боятся града! – Возле ее головы, из крышки стола выскочил наконечник стрелы. Чуть левее, и воткнулся бы прямо в темя. Чиар с трудом поднял потяжелевшую руку, и обломал наконечник, там, где он крепился к древку.

– Это не град. Это стрелы.

И снова заржали лошади, только теперь они были совсем рядом. «Сюда примчался целый табун» – подумала Эльза. Она услышала, как кони врезались в толпу голодных, сшибая их грудью, и топча копытами. Из-за выстроенных Чиаром баррикад, не получилось разглядеть то, что происходит на улице. Но их было хорошо слышно. Они были слева и справа, а один, судя по звону в ушах, даже умудрился вскочить на стол. А потом Эльза расслышала крики всадников, лязг и глухие удары мечей рассекающих жилы и кости.

– Конница, – радостно прошептал Чиар. – Наша конница. Не знаю кто – Тот который знает, или тритон, но кто-то помогает вам. Я поставил бы последний цейлон на то, что эта ночь будет для нас последней. Но похоже вы молитесь нужным богам. Брошу я своих. Мои-то старые стали, ничего не слышат.

Голодные стали затихать, их голоса удалялись. Вся эта безумная, галдящая свора отступала. Всадники преследовали их. Ржание коней и человеческие голоса уносились все дальше. Но теперь можно было расслышать, как под завалами мертвых тел хрипят и стонут умирающие люди и недобитые голодные. Где-то вдалеке завывала Алдая. «Мирта! Мирта, мой мальчик» – повторяла она, давясь от слез.

– Эламир! – громко крикнула Эльза. – Акха! Мия! Эламир, где вы? – Она попробовала оттолкнуть загородившего проход мертвеца, но толстяк остановил ее.

– Подожди, мы не знаем, кто там. А если это белые плащи? Слышишь, они добивают этих тварей.

– Аа! – завопил голодный совсем рядом, но следом раздался хруст дробящейся кости, и он затих.

Кто бы это ни был, но это были люди. Если бы Ромульские солдаты догнали Эльзу, то закололи бы ее пиками, или зарубили клинками, белые плащи, скорей всего сожгли бы на костре, но страшнее того, что сделали бы с ней голодные, она и представить не могла. Самое страшное отступило: в панике, вопя от ужаса, неслось к Черному лесу, надеясь скрыться в его беспросветной, непролазной чаще. И от осознания того, что худшая участь миновала, Эльза решила, что опасность прошла вовсе, и волнение о себе сменилось волнением о других. Она подумала о погибших гвардейцах, об Эламире, о девочках, вспомнила даже вредного Аля, и тихо заплакала.

– Эламир! – снова позвала она сквозь слезы. – А-кха!..

– Слышишь, воет, – простонал Чиар. – От корня отойду, придушу старуху.

– Эльза! – отозвался кто-то с улицы. Девочка не узнала голоса. По шуму стало понятно, что кто-то пытается разгрести завал из мертвецов, под которым они оказались погребены. Показался, усыпанный звездами, небесный просвет. Сквозь щели проник свежий, чистый воздух, напоминая спасшимся, каким неописуемым гнилостным смрадом им приходилось дышать все это время.

В просвете появился силуэт, Эльза кажется узнала этого человека, но испугалась произнести его имя, чтобы не ошибиться, не спугнуть мимолетное видение. Рядом с ним чиркнула искра, и вспыхнул факел, освещая сосредоточенное, рассеченное глубоким шрамом лицо.

– Леман! – крикнула Эльза. – Ты вернулся за нами! Я знала, что найдешь нас! Всегда знала!

Это был он. В самом деле он. Может быть, у него не так ярко блестели глаза, может, из-за ранения в движениях не было прежней силы и уверенности, но все-таки это был эрл Леман.

Он отшвырнул еще несколько костлявых тел, освобождая проход для детей и Чиара. Эльза бросилась к нему, и повисла на шее, прижавшись лицом к холодной кольчуге.

– Конечно нашел, – с теплом в голосе произнес Леман. Снял перчатку и провел рукой по ее волосам. – Вас трудно не найти. Если кого-то режут или грызут, значит и вы где-то близко. Посвети, – сказал он высокому, сплошь покрытому доспехами войну, который держал факел. Тот вытянул руку и осветил выбирающихся из укрытия горцев и Чира.

– А где остальные? – озабоченно спросил Леман.

– Здесь только братья и я, – снова заплакала Эльза. – Мия осталась в палатке, а Акха стояла возле костра, вон там… А потом все закричали, и Эламир крикнул: «прячетесь!» И мы спрятались. – Она оглянулась по сторонам, будто надеясь увидеть, кого-нибудь из них, но вся земля была устлана голодными; над ними, с мечами в руках стояли воины в черной кольчуге; лучники выискивали своих раненых, а чуть в стороне переминались с ноги на ногу кони, неся на себе облаченных в тяжелые доспехи всадников.

– Мы найдем их, – обнадежил ее Леман, но в голосе его не было уверенности. – Помогите Чиару, – сказал он кому-то. – Не может выбраться, кажется ранен…

– Он не ранен, – сказала Эльза. – Их отравила та старуха. Я совсем немного попробовала, и-то ноги как ватные.

– Чиар, старик! – воскликнул кто-то из воинов, помогая ему подняться. – Бесстрашный, не уж-то это ты, плетью по ушам?! И чего торопились? Если б мы только знали, что ты здесь! Похоже, опять помешали твоей битве?

– Карэн, – с усмешкой произнес толстяк, признав давнего знакомого. – Ну надо же, кого тритон спьяну притащил. Вы не вовремя. Я только начал входить во вкус. Посмотри кругом, половину этих тварей я сам переколол.

– Ого, и это сидя под лавкой! Плевками что ли сшибал, плетью по ушам?

– Под лавкой самые опасные прятались, залез, чтоб выгнать, а тут вы…

Карэн добродушно посмеялся.

– А мы вчера с Белым братством сразились. С полсотни порубали, плетью по ушам. Эх, тебя с нами не было, никто бы не ушел.

– А то…

– А эти, тебя хоть не укусили? – спросил Карэн. – Нельзя, чтоб кусали. Приехали домой, а у нас ужас, что творится, плетью по ушам. Думал врут, а потом смотрю, нет, точно – в сарае спит. Главное овец всех задрал, плетью по ушам. Я его вилами, а он на меня. Сильный оказался.

– Сколько вас? – спросил толстяк.

– Здесь сотня, – ответил Карэн, – и столько же в горы ушли за белыми плащами. Догонят, не догонят – не знаю.

– Как эрл собрал вас так быстро?

– А чего нас собирать, плетью по ушам? Тарийцы ушли, думали, на том и конец, а не тут-то было. Мертвяки по лесу шастают. По ночам никто не спит, по две-три семьи в домах собираются, и ночь пережидают, плетью по ушам. А тут пришли плащи – их тьма. Шатров понаставили – плюнуть некуда. Говорят: у вас бабы одни родятся, потому что бабы ваши ведьмы. Будем их священным огнем карать. Святой Габриэл сам отбирал, плетью по ушам. И мою ж тоже выбрал, представляешь? сжечь хотели. Она ведь у меня лопоухая. Что делать – не знаем. Кто ж против духовников пойдет? Испокон веков они у нас… А тут эрл вернулся. С нами Тот который знает, не отрекся, плетью по ушам. Узнали что Леман в Больной деревне, при смерти. Плащи эрла сильно посекли. Два дня в горячке, ну ничего, отошел. Мы к нему: «Что делать, светлейший?» Понятно, что Эмистан Армию пришлют, но это когда будет… Сотню с двух гарнизонов снял, ну и нас тоже набралось. Ох и врезали мы Габриэлу, плетью по ушам. В горы ушел. Может, в этот раз не выскочит? Хорошо бы, но… Пять лет Леман за ним гоняется… Не ухватишься, скользкий как заячий дрючок, плетью по ушам…

– Ищите детей, – громко приказал Леман. – Мальчишку и двух девчонок. Они должны быть живы. Посмотрите в завалившихся палатках. Скачите к реке. Скачите в лес. Ищите у холмов, обыщите окраину Черного леса. В сам лес не суйтесь. Этих тварей там еще много. Эламир! – позвал он громко. – Акха!..

– Эламир со мной, – донесся знакомый юношеский голос из темноты. Над местом побоища, уже горело с десяток воткнутых в землю факелов. Их количество быстро росло. Возле спешившихся всадников появился Аль. Ступал тяжело, качаясь из стороны в сторону, нес на плече потерявшего сознание Эламира.

– Светлейший!

– Светлейший томен! – зашептались всадники. Увидев его, все как один замерли в почтительном поклоне.

– Болваны! Помогите ему кто-нибудь! – крикнул Леман, и сам поспешил к Алю на встречу.

Прежде чем к томену подоспела помощь, он опустился на землю, и положил Эламира рядом. Сил совсем не осталось. Он был весь забрызган чужой черной кровью и липким гноем. Темные краски придали выражению лица мрачности и даже злобы.

– Он чуть не упал с дерева, – сказал Аль Леману, – Звал меня. Я свистнул Холоду, и он смог к нам пробиться. Я еле забрался на него, думал, меня стащат. Подобрал Эламира, и… Все-таки вырвались, но… – Аль оборвал свой рассказ, пытаясь отдышаться.

– А где конь? – спросил Леман.

Томен покачал головой.

– Нету…. Нету больше Холода. Нас догнали…Среди этих тварей есть очень быстрые… Очень… – повторил он глотая слюну. Кто-то из лучников протянул ему мех с водой. Аль вытянул пробку, и принялся жадно хлебать, проливая за шиворот.

– Ты девочек видел? – спросил Леман.

Аль снова отрицательно покачал головой.

– Акха бежала в палатку. Я видел, как она бежит в палатку… – Поведя уставшим взглядом по лицам окруживших его людей, тихо произнес: – А где моя гвардия? Живые есть?

– Трое, что были со мной живы, – сказал эрл. – Я отправил их в горы за Габриэлом. Здесь почти всех перебили. Двое еще дышат, но…

– Кто?

– Рихар и Велес, – сказал лучник, который передал томену мех с водой.

– Их покусали эрл, – виновато произнес, стоящий позади эрла Карэн.

– Я знаю, – сказал Леман. – Аль, мне жаль, но они уже не с нами. Мы уже видели такое. Эти твари заразили их. Болезнь передается, через укус, как бешенство. Нам придется оставить их здесь.

– Я никого не оставлю, – гневно возразил Аль.

– Эрл, – Карэн не сильно дернул Лемана за рукав.

– Я знаю, – снова произнес он. – Аль, до утра они будут в бреду, потом весь день станут прятаться от солнца, а к вечеру уйдут в лес. Каждый зараженный пополняет ряды наших врагов. Все что можем для них сделать, это убить. Конечно, если они об этом попросят. Выбор за ними, но скоро их охватит безумие, и я не хочу, чтобы в этот момент, кто-то из моих людей оказался рядом.

– Митра! – со стороны Лагеря снова донеслись рыдания Алдаи. – Митра, сынок…

Аль поднял голову, скрипнул зубами от злости.

– Они не безумны… Слышишь эту ведьму? Она привела голодных. Они ее не тронули. Они все понимают. – Томен вытянул руку, и ему помогли подняться. – Где она? Где эта тварь?

Алдая не пряталась, не убегала; она сидела в окружении трупов голодных, и держала в руках срубленную и расколотую надвое голову одного из них. Заметив Аля, она стала улыбаться и звать его рукой. Похоже, старуха не совсем понимала, где находится, и просто радовалась знакомому лицу. Нужен был кто-то, кому можно пожаловаться на свою беду.

– Митра! Мой сынок Митра. Старший мой, хороший был помощник, – говорила она, протягивая ему голову, и пытаясь соединить две половинки вместе. – Младший корень жевал, не смог подняться. А Митра его оставить не смог, оба и утонули. Говорила я ему: оставь его! Оставь! А он не послушал. Не послушал меня Митра! А ведь такой послушный был! Они в лес потом ушли, оставили меня, а я ведь как одна? Как я без них? Они неделю не ели. Даже больше не ели. Слабеют они когда не едят. Он так хотел есть, а вы его убили. Убили моего Митру… Старшего моего! Уж какой помощник был. Младший никогда не помогал. Он все корень жевал и в землянке валялся, а старший не такой…

– Ты убила Савоя, – проговорил томен сквозь зубы, вытянул из ножен испачканный черной кровью клинок.

– Я убила? – удивилась старуха. – Когда убила? Нет, это я когда со степняками ходила, вот они убивали. Поймают кого-нибудь и убьют, а потом вещи его на еду выменивают. Я сама видела. Ведь детей кормить надо. Как же не убивать, когда дети есть хотя.

– Ты привела их к нам. Ты зарезала Савоя. Томен Аль Басил приговаривает тебя к смерти. – Он занес клинок, но опустить его на шею старой женщины оказалось труднее, чем думал.

– Я привела? А, да я привела. Митра мне всегда помогал. А как же я не помогу, когда он мое счастье. Ведь первенец мой. А помощник какой! А то, что он таким стал, так ведь может и лучше, что таким? Ну как бы я одна? А то, что зарезала – не правда. А даже если и правда, то может быть, конечно и зарезала. Точно зарезала. Степняки тоже баранов резали, много резали. Я сама видела. А как не резать, ведь надо есть…

Аль слушал ее, пытался разозлить себя, но не получалась. «Сумасшедшая, – думал он. – Просто безумная старуха».

Он легко бы убил ее в бою, но исполнить роль палача не смог. Острие клинка ткнулось в землю, томен выронил его, и, чувствую разочарование и пустоту, пошел прочь.

«Митра! Митра!..» – продолжала завывать позади него Алдая.

Глава 20

Тела восьмерых гвардейцев положили на два соединенных вместе стола. Рихар и Велес снимали со своих мертвых товарищей браслеты, обувь и одежду. Их готовили к сожжению.

Аль, опустив голову сидел на скамье, рядом с ними.

Акха и Мия потерялись. Их искали повсюду. Эламир пришел в себя и принял участие в поисках. Несколько раз он проходил мимо Аля, и долго не решался подойти, но после того, как Велес повалился с ног, появился повод, и он помог ему подняться.

– Может, им лучше лежать? – спросил Эламир у Аля. – Они ранены.

– Это их братья, – ответил Аль. – Они хотят все сделать сами. Так они прощаются.

– Ты опять спас меня, – сказал Эламир. – Я хотел, сказать спасибо, и… Мне очень жаль твоих друзей. Такими можно гордиться. Они показались мне хорошими, добрыми людьми. Это правда, они все мне сразу понравились. И воинами они оказались умелыми и мужественными. Просто нас было меньше. Мне очень жаль, Аль.

Аль не поднял головы, но он провел по щекам ладонью, и Эламир понял, что он плачет. Сейчас он не был похож на томена. Перед Эламиром оказался просто мальчишка, подросток не многим старше его, потерявший что-то очень близкое и дорогое. И сейчас, может быть впервые, у него появились вопросы о жизни, смерти и справедливости. Вопросы, которые он никогда себе не задавал.

– Когда я выехал из Харпы, – тихо сказал томен, – рядом со мной было двадцать человек, готовых отдать за меня жизнь. Теперь их осталось пятеро. И двое из них скоро превратятся в существ, которых мне когда-нибудь придется убить.

Вдали вспыхнуло пламя; огонь быстро разгорался, освещая собравшихся вокруг него воинов. По старому обычаю победители сжигали тела своих врагов в огромном костре.

Эламир заметил Лемана, Эльзу, которая теперь всюду ходила за ним, и неразлучных братьев горцев. Все они сидели в повозке с провизией, одну из которых, часом ранее пригнали несколько бородатых крестьян, и наблюдали за огнем. Леман ждал вестей о девочках. Эльза знала, что он обо всем узнает первым, и с нетерпением ждала всадников, которые каждые десять минут докладывали ему о результатах поиска.

– Я думаю их скоро найдут, – сказал Аль Эламиру, будто прочитав его мысли. – Эта ваша лысая, вовсе не дура. Быстро сообразила что к чему, вернулась в палатку, забрала эту вашу Мию, и убежала вместе с ней. Задняя стенка в их палатке разрезана. Не разорвана, а аккуратно разрезана ножом. Голодные ножей не носят. Так что скоро появятся, не переживай.

Толпа возле костра заволновалась.

– Уберите! Уберите ее! – закричали сразу несколько голосов.

Привлеченные шумом Аль с Эламиром поднялись со скамьи.

– Это Алдая, – сказал Эламир. – Зрелище будет не из приятных. – Сам он отвернулся от огня и, заткнув уши, стал смотреть в темноту.

Воины пытались оттащить Алдаю от огня. Старухе несколько раз удавалось вырываться; она подбегала к пламени так близко, что у нее загорались волосы, и пыталась вытащить из огня чье-то тело. Костер разгорался стремительно, и в какой-то момент она поняла, что ей это уже не удастся.

– Митра! – крикнула она в последний раз, и с разбегу бросилась в огонь. Раздался крик. Душераздирающий крик сгорающего в пламени человека. Аль опустил глаза, Эламир сильнее сжал уши.

Ветер дул с севера, унося густой въедливый дым костра на Юг, в сторону реки.

Солдаты, которых привел Леман не спали больше двух суток, и по мере того как угасал большой костер, они разбредались по поляне, и, готовясь ко сну, разжигали множество маленьких.

– Нашли! Нашли! – вдруг донеслось откуда-то издали. Со стороны Крылатого озера из клубов дыма выскочило несколько всадников на взмыленных высоких жеребцах. Леман спрыгнул с повозки, и поспешил к ним на встречу. Ретивый боевой конь, чуть не сбил его с ног, эрл вовремя уклонился и схватил его за узду.

– Где? – с нетерпением крикнул Леман. – Где они, Тимох?

– Плохие новости эрл Леман, – предупредил его всадник, слезая с коня. – Мы нашли только одну, и…

– И что? – тревожно крикнула Эльза.

– Она мертва, – ответил он, переводя сочувствующий взгляд с девочки на эрла. – Мы нашли ее в камышах. Эти твари добрались до нее. Одни кожа да кости. Из нее будто высосали все соки.

– Этого не может быть, – с трудом сохраняя самообладание, проговорил Леман. – Ты ошибся. Это не она. У этих детей есть свое предназначение, и, по крайней мере, до тех пор, пока они его не выполнят, никто из них не умрет.

– Это арпийка, – уверенно сказал Тимох. – Я был с вами, когда мы отбили их у тарийцев. Я узнал ее. Я дважды бросал ее в реку, когда вы велели их помыть. Ее, и вот эту. – Он показал рукой на Эльзу. – Помнишь, как хотела вырваться, и укусила мня за палец? – спросил у девочки, и снова посмотрел на Лемана. – Сейчас ее принесут. Я не думаю, что детям стоит смотреть на это.

– Они повидали всякого, – сказал Эрл, взглянув на Эльзу, а потом на стоящего слева от него Эламира. – Вид смерти их не пугает. Пугает только осознание утраты. И если ты прав, они уже никуда не денутся от этой потери.

Тимох шагнул к нему, и, встав на цыпочки, потянулся к уху.

– У нее внутри – там, – он показал на свой живот, – ничего нет.

– Где – там? – не понял эрл.

– Ну там, – он повторил свой жест. – Потроха сожрали тритоновы дети, нечисть безмозглая. Жрут нашего брата, не давятся.

– Это плохо, – покачал головой Леман. – Только я знаю, что это не она. Пойдем на встречу твоим солдатам, посмотрим, кого вы там нашли…

– Лис и Маер остались с ней, – сказал Тимох. – Мы не знали, во что ее положить. Я прискакал за плащом…

Глава 21

Леман ни на секунду не сомневался, в том, что Мия жива. Несколько лет назад подсолнухи принесли ему книгу с зашифрованным текстом. Он не был членом их ордена, и не раз потом задавался вопросом, почему выбрали именно его. Книга написана на древнем саптийском. В ней говорилось о расцвете и упадках великих Миров. Рассказывалось о достижениях, завоеваниях и неизбежной гибели человечества. Тот, кто мог попытаться что-то изменить, должен был обладать почти неограниченной властью, редчайшей удачей и таким же умом. Леман же судил о своих способностях гораздо скромнее.

Книга испещрена формулами позволяющими исчислять даты, события и имена. Леман долго бился над шифром, но трудности только разжигали любопытство, и в конце концов смог подобрать ключ.

Книге больше пяти тысяч лет, но кроме событий далекого прошлого, в ней описывалось настоящее, и будущее. Неурожаи, наводнения, бунты, массовые казни, распад Пятигорья, столетняя война, правление шестерых, мудрые советники, безумные владыки, гибель Харпы. Будущему, увы, отведено всего несколько страниц. Но битва будет проиграна. Леман знал и об этом. Днями и ночами он продумывал комбинации в поисках выхода, и однажды решил: «Шанс у нас все-таки есть». Он придумал решение, когда увидел двух дерущихся в банке пауков. Об этом в книги уже ничего не было. Но чем дольше смотрел на них, тем сильнее в нем росла уверенность. «Шанс у нас все-таки есть». Как только произнес это вслух, сомнений не осталось. Он начал действовать.

На последних пожелтевших страницах, среди прочих имен Леман нашел свое, дату рождения и смерти. Он знал, что никогда не сможет до конца доверять этой книге, но почти все предсказанное в ней сбывались, а значит надо было менять представление о мире в котором живешь, принимать сверхъестественное как данность, узнавать в нем своих врагов, и искать союзников. И шестерых Леман уже нашел. Каждому из них еще предстоит сыграть свою роль, и Роль Мии далеко не последняя. Хочет Леман того или нет, она просто не может сейчас погибнуть.

Когда Леман увидел ссохшееся, буквально разорванное на части тело девочки, то не смог поверить своим глазам. Ее было трудно узнать, но эту черную длинную косу не отличить от других. Сшитое из цветастых лоскутков платьице, стоптанные сапожки, и завядший цветок в волосах. Мия любила втыкать бутоны в свои волосы.

– Не может быть, – вдруг потеряв голос, произнес эрл. – Она не может умереть… Не может…

Аль привез Эльзу и Эламира на мощном, с мясистыми, как у быка, ногами жеребце. Свою уверенность, в том что Мия и Акха найдутся живыми, Леман передал и детям, но подъезжая, они разглядели его хмурое лицо и поняли, что произошло что-то ужасное. Шрам, который рассек его левую щеку от глаза до подбородка, еще не зажил и теперь начал кровоточить.

Аль спрыгнул с коня, и хотел помочь Эльзе, но девочка быстро слезла с другой стороны, и бросилась к растерзанной Мии. Точнее, к тому, что от нее осталось. Стоя возле нее на коленях, Эльза громко плакала, а разыгравшийся ветер качал отзывчивые деревья Стонущего леса и плескал из стороны в сторону волны речных камышей.

Эламир тоже не смог сдержать переполнявших его чувств, хоть лицо его и оставалось непроницаемым, но из глаз потекли слезы. Он присел рядом с Эльзой, и взял в свои ладони, почти невесомую ссохшуюся руку Мии. Только сейчас он признался себе, что любил эту девочку. «Если бы я когда-нибудь раньше рассказал ей об этом, то все пошло бы по-другому, – винил он себя. – Мы меняем будущее, каждым своим словом. Как глупо было не сказать ей. Или хотя бы надо было сделать для нее что по-настоящему значительное, что-то доброе, радостное.

«Бедная Мия, – думала Эльза. – И ее нельзя спасти. Никого нельзя спасти, – Мы идем по протоптанной дороге. Кто же придумал такой злой, несправедливый мир?»

А потом, Эламир услышал детский плачь. И этот плачь, не мог слышать больше никто, ведь его еще не было, он появится, только через минуту. Мальчик поднялся, протер кистью под глазами и стал смотреть в сторону теряющейся в камышах тропы.

– Не может быть, – все еще не мог поверить в случившееся Леман. – Она не может умереть… Не может! – крикнул он со злостью.

– Вы правы эрл, – Очередной порыв ветра донес со стороны реки немного охрипший девичий голос. – Не может… Не в этот раз.

Леман стал смотреть туда же, куда и Эламир, и скоро из темных камышовых зарослей вынырнул человеческий силуэт. А потом раздался тот самый детский плач.

– Акха! – крикнул Эламир еще до того, как в небе вспыхнула луна, и осветила очертания ее фигуры и контуры лица.

Все дети, кроме разве что медлительного Нирона, стремглав бросились к ней. Эламир и Эльза хотели обнять Акху, но она, выставив локти, слегка уклонилась в сторону.

– Осторожней! – предупредила она, прижимая к груди маленький матерчатый сверток. – Ребенка раздавите.

Сверток в ее руках захныкал, и Эльза, которая была совсем рядом, чуть не вскрикнула от удивления.

– Что это? – испугался Эламир от неожиданности, и сделал шаг назад.

– Эх ты, герой, – посмеялась Акха. И хоть она не показывала вида, но была сказочно рада видеть всех их живыми и невредимыми. То, что друзья смогли пережить эту ночь, оказалось настоящим чудом. Акха сердечно волновалась за каждого.

– Видели Мию? – спросила она у растерянной Эльзы.

Это напоминание снова заставило Эльзу заплакать. «Ничего… Ничего еще не знает!» – с ужасом подумала она.

– Мия, Мия, она… Мия.. – еле слышно срывалось с дрожащих губ.

– Посмотри, – произнесла Акха, и протянула ей вдруг смолкшего ребенка. – Видишь, она тебе улыбается.

– Это что?.. Это… Это откуда? – принимая у нее совсем крошечного, только родившегося человечка, пролепетала Эльза. – Кто это Акха?

– Это Мия, – ответила она. – Ее дар возвращать к жизни умерших. За это она расплачивается собственной жизнью, и рождается заново.

Глава 22

Арпия не была частью Пятигорья. Она принадлежала к Желтым Мирам востока. Это край бесконечных степей, где пасутся стада буйволов, диких коней и сайгаков. Огромная река Ниол разделяет Арпию на нижнюю и верхнюю. Нижняя испокон веков занималась земледелием, и животноводством, в небольших городах верхней Арпы, жили ремесленники, и торговцы.

В этом Мире главенствуют женщины. В нем нет владык, но есть эфионы – правительницы, которые передают свою власть по наследству старшим дочерям.

Мия была третьей дочерью эфионы Нарии, прозванной «кровавой». Сама Нария была второй дочерью, но ее старшая сестра Одра, была признана незаконнорожденной. Первого мужа их матери обвинили в измене Миру и заговоре против собственной жены. Его казнили, их совместную дочь отдалили от дворца, и отдали на воспитание родному дяде. По сути это было заточение. Одра не могла покидать замка, и даже во двор и сад выходила под наблюдением, в строго отведенное время. Однако, она смогла сбежать, и Нария была уверена, сестра сделала это с единственной целью: вернуть себе «чашу власти», и уже заключает союзы с врагами.

Не все считали, что Нария правит по закону, и в любой дворцовой сплетне, ей мерещились заговоры, всякое неповиновение пресекалось с особой жестокостью. За время ее правления казнили более десяти тысяч человек. Нария видела тайное желание подорвать ее власть, когда на турнирах гибли ее любимцы, когда фермеры жаловались на налоги и неурожай, и даже, когда торгаши дрались из-за места на рынке. Одра –призрак старшей сестры виделся Нарии наяву и приходил во сне, отравляя даже самые светлые мгновенья жизни.

Мия лишь третья дочь Нарии и ей вряд ли суждено стать эфионой. И при всех прочих «наместники бога» лишь в крайнем случае позволили бы ей взять в руки «чашу власти». Она родилась в ночь второго звездопада, и «говорящие с вечным» увидели в этом плохое предзнаменование.

Однако, и крайний случай возможен, и Мию воспитывали, как будущую эфиону, приучая принимать решения, руководствуясь лишь разумом. Учили жертвовать мелкими фигурами в угоду крупным. Учили быть сильной, и циничной, ибо люди никогда не пойдут за добрыми и слабыми.

Воспитанием Мии занимался учитель Регви, пожилой низкорослый мужчина с худощавым лицом и маленькими злобными глазками. Регви имел полную власть над девочкой, мог наказывать розгами, лишать еды и питья. Мать никогда не вмешивалась в процесс обучения: будущая эфиона должна рассчитывать только на собственные силы.

Читать и писать ее учили отдельно, но одну неделю в месяце она проводила в «доме слова», места где обучались дети зажиточных горожан.

Мия должна была придумывать наказания провинившимся ученикам, и если дети не исправлялись, то наказывали ее. Для экзекуций Регви уводил Мию в отдельную комнату.

Утро начиналось с того, что Регви прочитывал список учеников, которые не справляются с программой, отвлекаются, или дерзят учителям. Мия должна была определить им степень наказания, и объявить каждому лично. Когда Мия входила в аудиторию, дети замирали, дрожа от страха, ожидая, к кому же она подойдет.

– Ромун, сын Эрвины – говорила она, – вчера вместо того, что слушать новую тему ты смотрел в окно. Мия дочь Тарии (никто не должен был знать, что она дочь эфионы) выносить тебе наказание десятью ударами плетью и лишение воды на сутки. Если подобное повторится, я удвою наказание. Иллая, дочь Айяны, ты опоздала на занятия, и решила только треть вечерних задач, Мия дочь Тарии, приговаривает тебя к пяти ударами плетью по пяткам, и трехчасовому стоянию в соленой бочке. Улина, дочь Мирты, ты осмелилась перечить учителю. За твою дерзость Мия дочь Тарии, приговаривает тебя к трехдневному голоданию в погребе…

Не Мия определяла провинившихся, но дети быстро возненавидели ее. Регви был доволен. «А теперь смотри, как они будут заискивать перед тобой, – говорил он. – Скоро ты узнаешь, что такое лесть. У тебя появятся друзья, а потом, когда я лишу тебя власти и сделаю такой же как все, ты узнаешь чего они стоят. Когда ты вырастешь и станешь править, вокруг тебя будут кружить завистники и предатели. Все они будут друзьями, но когда станешь слабой, ударят тебя в спину. Я не зря ем свой хлеб. Я подготовлю тебя, ты узнаешь, чего стоят люди. Ты станешь настоящей эфионой. Слава о тебе пойдет по всем Желтым мирам».

И, как обещал, Регви назначал для учеников новых судей, и требовал от них объявлять наказания для Мии. Старые друзья, как-то незаметно откололись от нее. Теперь они искали расположения новой власти. Осталась только Лика, девочка, которую Мия посчитала настоящей подругой.

«У эфионы не может быть подруг, – говорил Регви. – Есть только подданные. Все они продажны. Просто у каждого своя степень терпения. Ты не поняла последнего урока, и за это я лишу тебя еды на три дня». Через три дня Регви придрался еще к чему-то, и продлил наказание.

– Я умру от голода, – пожаловалась ему Мия.

– Не умрешь, – ответил Регви. – Я ведь не запретил тебе просить еду у других детей.

– Здесь не принято делиться.

– Я знаю, – ответил наставник, – но через три дня я дам тебе тройную порцию еды. И ты сможешь их отблагодарить.

Три дня Лика делилась своей едой с Мией. Порции итак были малы, и девочки постоянно испытывали чувство голода. Через три дня Регви, обвинил Мию в лености и продлил наказание еще на неделю.

– Но ведь я обещала Лике, что скоро все кончится, и я отблагодарю ее втройне! – возмущалась она.

– А ты скажи ей, что я тебя обманул, – учил наставник. – Она скорее всего обвинит тебя в моей лжи, и мой обман станет для нее поводом отказать тебе. Так мы раз и навсегда решим вопрос с дружбой.

Но Лика не обиделась на Мию, и, вопреки прогнозам Регви, обещала поддерживать всю следующую неделю.

– Она настоящий друг! – с радостью объявила Мия о своей победе. – Она сказала, что будет делиться со мной, даже если станет падать в обморок от бессилия.

Регви ничуть не возмутился.

– Это прекрасно, – сказал он. – Значит ты нашла себе настоящую подругу. Такую, которой можно пожертвовать самое дорогое, которой можно довериться без оглядки.

Два раза в месяц учеников на несколько дней отпускали домой. После разговора с Мией Регви объявил, что все, кто сочувствует провинившимся, в этот раз не увидят своих родителей; они останутся в «доме слова», будут заниматься посадкой деревьев в саду, и уходом за клумбами.

Через несколько часов наставник остановился возле двери Мииной комнаты, и услышал, что она плачет.

– Значит, Лика отказалась от тебя, – сказал он сопереживающим тоном, и шагнул внутрь. – Мия стояла у окна и смотрела на улицу. Он подошел к ней, и упираясь плечом в оконную раму, тоже стал смотреть во двор, но, не найдя там ничего занимательного, повернулся к девочке.

– У эфионы не может быть друзей, есть только союзники, и все они временные, – в его интонации снова появились назидательные ноты. – У всякого союза есть своя мера терпения. Лика сломалась на родителях. Я лишил ее всего одного свидания, и та, которой ты готова была доверить жизнь, отказалась от тебя. Когда ты станешь у власти, твои враги постоянно будут испытывать меру терпения твоих союзников. Поверь, они легко найдут их слабые места, и тогда ты пропала. Мы слишком зависимы от тех, кому доверяем. Если уж ты делаешь ставку на кого-то одного, то этим одним, можешь быть только ты сама.

Однажды ночью Мия услышала, как кто-то топчется возле ее двери. Выглянув в коридор, она увидела крохотного белого, с серыми пятнами, кролика. Шаги того, кто его подбросил осторожно поднимались вверх по ступеням. Девочка тайно оставила кролика себе. За каких-то пару дней, страшно к нему привыкла.

Ушастый имел небольшой дефект, он приволакивал заднюю лапку, однако передние работали исправно, и он часто барабанил ими по полу, мешая спать.

Как-то раз Мия не застала кролика в своей комнате. Он оказался среди десятков других, в большом вольере, на заднем дворе «дома слова». Вокруг клетки толпились дети и учителя. Было шумно, но раздался голос старшего учителя, и все прочие голоса стихли.

– Каждый год мы отбираем у наших поваров десять кроликов, и устраиваем кроличьи бега – говорил он. – Остальных мы сегодня увидим за ужином. Выбирать себе бегунов будут лучшие ученики нашего дома. Я назову их имена. Того, чей кролик прибежит первым, мы освободим от работ по саду. Вы, – обращался он к детям, – будете выполнить любое его желание по первому требованию. Тот, чей кролик прибежит последним, будет месяц работать в саду, и выполнять все ваши просьбы. Мия дочь Тарии, – позвал он Мию. – Ты выбираешь первой.

Только сейчас Мия поняла, что этот зверь появился у нее не случайно. И кролик, всего лишь часть обучения Регви. Никто не возьмет кролика с поломанной лапкой, а значит либо его зажарят повара, либо его возьмет она, и он прибежит последним, и ей придется унижаться, и выполнять просьбы каждого ученика «дома слова». Так Регви хотел отучить ее от жалости. Показать, как велика и несправедлива бывает расплата за нее.

«Он думает, что все знает про меня! – со злостью сказала себе Мия. – Хочет, чтобы я стала жестокой, как мать. Что ж, когда я стану эфионой, он первый узнает, какой я могу быть жестокой».

Мия подошла к вольеру и стала выбирать. Узнавший ее пушистик, сам лез в руки, но Мия несколько раз оттолкнула его, и выбрала одного из самых больших черных кролей, которые там были.

Схватив его за уши, прижала к груди, чтоб не вырвался, и отойдя в сторону стала искать глазами Регви. Наставник, конечно был здесь и наблюдал за ней. Он был немного обескуражен выбором ученицы, но встретившись с ней взглядом одобрительно кивнул, и направился в ее сторону.

– Я знаю, тебе сейчас больно, – сказал он, проведя рукой по ее длинной косе. – Но, твой выбор, говорит о том, что ты научилась…

– Предательству? – перебила его девочка.

– Ты научилась делать ставку на сильного. Сильные помогут тебе удерживать «чашу власти». Сворачивать им шеи, когда они начнут задирать свои головы слишком высоко, я научу тебя позже.

Мия еще надеялась, что кто-то из детей возьмет пушистика, но никто не обратил внимания на больного, зажатого в угол кролика, когда сильные резвые кроли сами просились в руки.

– Я тебя ненавижу! – крикнула Мия своему наставнику, когда осознала, что ее любимец обречен. Регви только посмеялся.

– Это твой выбор Мия. Но ты еще можешь передумать. Только посмотри, какой он жалкий… Я видел, как повара точили сегодня ножи, они отрубают беднягам шеи, словно это стручок морковки. – Наставник и в самом деле, хотел чтобы она передумала. Мия должна была пройти урок унижения за свою жалость, чтобы не повторить подобной ошибки в будущем. Теперь же, наоборот, она будет всю жизнь винить себя в смерти любимца, и чтобы искупить вину, начнет проявлять жалость там, где не следует. – Подумай еще, – повторял Регви. – Подумай хорошенько…

– Я подумала, – резко ответила девочка. – Я сделала выбор.

– Твоя мать думает, что ты слишком добра для эфионы, но я буду рад сообщить ей, что она ошибается.

– Она ошибается, – согласилась Мия. – Скоро я попрошу ее казнить одного злобного коротышку, и она увидит, как выросла ее дочь.

Регви понял, что девочка угрожает ему, но только посмеялся на это.

Кроль, которого выбрала Мия пришел первым, но она не стала дожидаться поздравлений: ей хотелось уйти до того как «палачи» придут за пушистиком и остальными несчастными зверьками. Она закрылась в своей комнате, не выходила весь день, и не откликалась на требовательный стук наставника.

Ночью снова кто-то подошел к ее двери. Мия дождалась, когда шаги стали удаляться, и выглянула в коридор. Перед ней сидел ее пушистик, и, завидев ее, принялся стучать лапами о деревянный пол. Девочка взяла своего любимца на руки, и прижала к груди. Она была счастлива, как никогда, но что-то все-таки скребло внутри. «И все же, кто кому преподал урок? – думала она. – Я преподала его Регви, или Регви преподал его мне?»

Не смотря на бесконечное противостояние с наставником, Мия привыкла к нему. Даже когда его не было видно, она чувствовала его присутствие где-то рядом. Но, чем старше она становилась, тем больше он давал ей свободы. Она же в свою очередь чаще прислушивалась к его замечаниям. В бессмысленных, на первый взгляд советах был скрыт холодный расчет и богатый жизненный опыт.

– Зачем эти бусы на твоей шее? – спрашивал он. – Почему ты одела на пальцы эти кольца?

– Я, моя мать и старшие сестры принимали послов из миров Желтых земель, – отвечала Мия. – Они привезли подарки. Мы с сестрами сразу одели их.

– Будущая эфиона не должна так поступать, – говорил он. – Все что ты одела красиво, но бессмысленно. Сними это, и спрячь в одну из своих дальних шкатулок.

– Но почему? – возмущалась Мия. – Почему моим сестрам можно, а мне нет?

– У твоих сестер свои наставники, – спокойно отвечал Регви, – и их воспитание, не моя забота. Твои сестры хоть и старше, но запомни, место эфионы – твое место! Не поддавайся на искушения, будь мудрой. Кольцо, которое ты носишь на левом мизинце подарил тебе советник владыки Лариота. Лариот хочет чтобы мы сократили подати за проезд по нашим землям. Мы на это не пойдем, нам это не нужно. Убери это кольцо. Мы принимаем, но не носим его подарков, и ничего ему не должны.

Браслет на твоей руке подарок Харвина. Харвин хочет взять в жены твою старшую сестру. Это не выгодный жених. Этот союз доведет нас до войны. К тритону Харвина и его браслет! И бусы, которые ты напялила, подарок владыки, который хочет примкнуть к нашему торговому союзу с Харпой. Мы еще только думаем нужен ли он нам. И для его бус время еще не пришло. То, что ты надела – политическая безвкусица. А вот тот серебряный гребень, который отвергли обе твои сестры, очень пошел бы твоим темным волосам. Это подарок нашего Восточного соседа Роллада. Мир на Востоке нам нужен сейчас как никогда.

«Никогда ничего не проси сама, – учил ее Регви, – для этого есть советники. Кто бы ни шептался позади тебя, кто бы что ни говорил слева и справа, не оглядывайся и не поворачивай головы. Ходи прямо, смотри только вперед. Дойдешь до трона, возьмешь в руки чашу, и только потом вели привести тех, кто осмелился подать голос в твоем присутствии. Если это советник, выслушай его. Остальным руби головы без промедления. Даже если это друг. Даже если это близкий по крови родственник. Тем более, если это родная сестра. Будь жесткой. Подданные должны знать: любого, кто бросит тебе вызов, постигнет кара. Помни – ты будущая эфиона, ты олицетворении власти, ты хранительница «Чаши власти». Терпи боль, не заискивай, не делись, не доверяй, не обижайся, не отвечай на вопросы, но спрашивай. Наблюдай, требуй, поощряй, наказывай…»

О своем даре Мия узнала в пять лет. Тогда, она сама не поняла, что произошло. Ее старшая сестра Атилина ловила и сушила бабочек. Сначала она топила их в ореховой настойке, потом клала под стекло, чтоб придать правильную форму крыльям, а затем увешивала ими ковры в своей спальне.

Мии всегда хотелось посмотреть на ее коллекцию, но Атилина никого не пускала в свою комнату. Мия выжидала, и однажды подгадала момент, когда сестра окажется на прогулке, и вся прислуга будет занята уборкой на верхних этажах.

Бабочки поразили Мию не столько своей красотой, а они были прекрасны, сколько своим количеством. Они были повсюду: они сидели на потолке, они облепили стены, они качались на цветах, они заняли кресла и обсели мягкие игрушках, с которыми Атилина не расставалась, не смотря на все запреты наставника.

Самая большая, и самая красивая из них была подколота к оконной шторке, такой же пестрой, как ее крылья.

Мия смотрела на бабочку как зачарованная, потом не удержалась, сняла с булавки, согрела теплом рук, поднесла к губам и дунула. Девочка сделала это непроизвольно, просто ей так захотелось, но бабочка вдруг замахала крыльями, вспорхнула, и стала кружить вокруг Мии, вокруг комнатных цветов, потом метнулась к распахнутому окну и вылетела на улицу.

Мия взяла в руки еще одну бабочку, и эта, через несколько секунд тоже вспорхнула с руки. Мия поспешила затворить окно, а потом с интересом и радостью наблюдала за творением своих рук.

В коридоре закашляла прислужница, надо было срочно удирать из комнаты, пока ни вернулась сестра и ни обнаружила пропажи. Но Мия уже не могла остановиться; она вдыхала жизнь в розовых, в синих, в желтых, в зеленых, во всех бабочек, какие только попадались на глаза. Десятки, сотни их кружили по комнате. А потом она услышала шаги сестры, и спряталась за дверью.

Атилина шагнула в спальню, и остановилась, вид оживших бабочек поверг ее в ужас. Какое-то время она не могла пошевелиться, а потом закричала так громко, что на псарне завыли собаки. Стрелой перепуганная девочка выскочила из комнаты.

Бесшумно, на цыпочках Мия последовала за ней, еще раз взглянула на созданный ей порхающий хаос, улыбнулась, и притворила за собой дверь.

На следующее утро Мия не смогла подняться с постели. Она пролежала в бреду два дня, и только на третий, к вечеру дела ее пошли на поправку.

Тогда она не придала значения своей болезни, и через какое-то время вдохнула жизнь в выброшенного из гнезда вороненка. Птенец снова начал дышать, но Мию после этого почти неделю мучил жар, она не могла принимать пищу и воду. Кожа ее пожелтела, а лицо стало покрываться морщинами. Но обошлось и в тот раз. Здоровье вернулось к девочке; она дала себе слово, что больше никогда не будет вмешиваться в дела жизни и смерти, и тут же нарушила его. На следующий день ее собаку затоптала лошадь. Мия не смогла расстаться с любимым псом, и совсем скоро он, как ни в чем не бывало, снова бегал по двору, лаяла и лизала ей руки.

Но чем дальше она заходила, тем опаснее становились болезни. Оживив пса восьмилетняя девочка на глазах стала превращалась в старуху. Придворные лекари не слышали, как бьется ее сердце, одни пророчили ее скорую смерть, а другие утверждали, что она уже умерла. За свой дар Мия расплачивалась физическими страданиями. Что ж, она выздоровела и тогда, но в сердце появилась ноющая пустота, которая уже никогда не покидала ее.

«Чем они больше, тем больше они высасывают из меня жизни, – заметила она. – Если когда-нибудь, я вытащу с того света человека, то умру. – Стоя перед зеркалом Мия давала себе клятву: – Никогда! Никогда! Никогда, ты не станешь этого делать».

Раз в десять дней наставники отчитывались перед Нарией о состоянии здоровья ее дочерей. Во всем, что происходит с Мией, она обвиняла Регви.

– Болезнь появилась по твоему недосмотру, – говорила ему эфиона, восседая на троне, с силой сжимая в руках «Чашу власти». Справа и слева от нее сидели советники. Сидели смирно, с опущенными головами, боясь навлечь на себя гнев рассерженной владычицы. Регви слушал, приклонив колено. От так согнулся и сжался, что казался ей почти карликом.

«У него хорошая репутация, – думала про него Нария, – но он так тщедушен и бледен. Кого сможет воспитать этот маленький человек?» – Запомни Регви, – говорила она. – Если моя дочь умрет, я похороню тебя вместе с ней. Она слишком много времени проводит на воздухе. Слишком много лошадей, слишком много собак. «Говорящие с богом», говорят, через животных в нее проникает нечисть. Всюду таскается с этим кроликом, избавься от него. Ей пора повзрослеть. Пусть чаще бывает на людях.

Наставник слушал, не поднимая взгляда.

– Ты услышал меня, Регви? – спросила Нария. – Пусть кролика убьют при ней. Люди убивают. Она должна быть к этому готова.

Он положил руку на грудь и поклонился еще ниже.

– Убирайся, – приказала она. – Смотри в оба глаза, но если она снова заболеет, значит, глаза тебе больше не нужны.

– Оставь мне пушистика, – умоляла Мия наставника. – Он так привязался ко мне. Он даже не пытается убежать. Гуляем по саду, а он прыгает за мной.

– Мы выпустим его в кукурузном поле, – говорил он. – Кролики любят кукурузу.

– Ты же знаешь, что он там не выживет. Оставь его мне, и когда я стану эфионой, сделаю тебя первым советником, и подарю все артели на золотом острове.

Регви усмехнулся. «Ни за какое золото, не купишь себе новой головы».

– Эфиона не знает привязанности, – ответил он. – Эфиона принимает решения только с точки зрения вреда и пользы.

– Какой же вред может принести маленький кролик?

– Если ты не будешь выполнять решений совета, то и совет не станет выполнять твоих решений. Сейчас ты ниже их, покажи свою покорность, чтобы потом приводить ее им в пример. Все свое ты возьмешь в свое время.

– Все равно, что там решил совет, я спрячу его, и скажу, что прогнала.

Регви отрицательно покачал головой.

–Я ненавижу тебя! – крикнула Мия. – Ты делаешь мне только больно! Я знаю, тебе это нравится! – Одна подняла пушистика, прижала к груди, а потом передала наставнику. – Он больной. Он не выживет в поле. Не хочу, чтобы он мучился: убей его сразу.

Этот разговор происходил в саду. В последний раз взглянув на питомца, Мия отвернулась от него, и решительно направилась в дом. Она решила, что больше не выйдет сегодня из своей комнаты. И завтра не выйдет. И будет сидеть там целую неделю…

– Мия! – окликнул ее Регви у порога. – Я оставлю его у себя. Хоть это и не правильно. Я позволю тебе навещать его раз в месяц. Но это должно остаться между нами.

Девочка задумалась, потом кивнула.

– А как же быть с правилами? Ведь желание совета закон!

– Будущей эфионе, часто придется менять законы, – ответил он, почесывая кролика за ухом.

Глава 23

Опасения Нарии оказались вовсе не напрасны. На севере Арпии объявилась ее старшая сестра Одра. Несколько влиятельных семей поддержали ее притязания на «Чашу власти». Начался раскол. Ежедневно Нария получала дурные вести о новых предателях среди знати, и целых военных гарнизонах переметнувшихся на сторону сестры. Армия мятежницы росла, но была еще не достаточно велика, чтобы вступить в бой. Кровники поддерживали Нарию. Двоюродные братья, во главе западной армии отправились на север, и после нескольких удачных сражений взяли войска Одры в плотное кольцо. Остался один решительный удар, но оба брата командующих под разными предлогами, вдруг остановили наступление. Кто-то отравил Нарию, и им стало это известно. В случае смерти правящей эфионы, войска, сохранившие ей верность, могли перейти на сторону Одры, и тогда их армии оказались бы между двух огней. Теперь все зависело от того, сможет ли Нария побороть свой недуг.

Нария почувствовала себя плохо на дне рождения своей средней дочери Далы. Легкое головокружение сменилось колющей болью в затылке, упадком сил, и непрерывными рвотными спазмами. Почки ее отказали, и белки глаз стали желтыми, как спелые лимоны. На дне бокала, из которого она пила вино обнаружили осадок «каменной пыли» – редкого, но очень сильного яда. По приданию горцам хватило одной чаши, чтобы отравить им целую реку, и вынудить жителей долины, покинуть свои дома.

Чувствуя, что силы покидают ее, Нария приказала привести к ней дочерей.

– Собирайтесь в дорогу, девочки мои, – говорила она, лежа в постели, с трудом узнавая детей. – Атилина, ты старшая, и вся ответственность за сестер лежит на тебе. Вы отправляетесь к своему дяде Ролану, и его жене Нагде. Она правящая эфиона, и вам надо во всем ее слушать. – Нария закашляла, и не могла остановится, почти минуту. – Я думала, что проживу еще долго, и не приняла закон о регентстве. Я погубила вас, дети мои… – произнеся это, она заплакала, и тогда Атилина взяла ее за руку, и попробовала успокоить:

– Все будет хорошо, все будет хорошо мама…

– Молчать… – прошептала мать пересохшими губами. – Молчать, глупая девчонка. Тебе не хватает двух лет, чтобы стать эфионой. Вам придется прятаться два года. И если Нагда плохо вас спрячет, моя сестра Одра убьет вас. Убьет вас всех. Дала, Дала запомни, если с Атилиной что-то случится, то ты предъявишь свои права на «Чашу власти», через пять лет. Ролан может предать тебя… Если так, беги от него, прячься и пять лет, не открывай своего имени. Через пять лет зайди в любой знатный двор, объяви о себе и покажи знак на плече. Друзья найдутся быстро. Мия, Мия подойди ко мне и дай свою руку. Если не получится у Атилины… Слушай меня, если не получится у Атилины и у Далы, то о своих правах ты сможешь объявить только через восемь лет… Восемь лет… Все… идите… идите… Наставники уведите… уведите их… Мне плохо…

Девочек увели, и стали собирать в дорогу. Мия выглянула в окно и увидела, что возле дворца: под стенами, в садах и во дворе собралась огромная толпа черни. Подтягивались, оставившие свои посты пешие и конные солдаты. Толпа волновалась. Стража еще пыталась сдерживать ее натиск, но рано или поздно лавина погребет их под собой. Это вопрос времени.

Мия все еще стояла у окна,

когда услышала крики и плачь доносящиеся из покоев эфионы. По коридорам забегали, раздался звон бьющейся посуды и столовых приборов. «Похоже, наша прислуга начала нас обворовывать» – с равнодушием подумала она.

– Нам пора, – услышала Мия за спиной голос Регви. – Я собрал все ваши вещи. Мы уйдем через черный ход. С нами двадцать верных солдат. Ваши сестры уже ушли. Мы решили, что вырваться порознь нам будет легче, и…

Мия даже не оглянулась.

– Скажи наставник, – прервала она его, – откуда в нашем городе столько дикого нищего сброда? Как много грязных некрасивых людей. Как они смогли собраться вместе так быстро?

– Такие всегда приходят первыми, – ответил Регви. – Им нечего терять. Они только и ждут возможности урвать свой кусок.

– Какой кусок? Чего они хотят?

– Городская беднота, воры, пьяницы и попрошайки хотят ограбить дворец: опустошить винные погреба, унести картины, сорвать ковры, мебель, драгоценности. Солдаты хотят убить тебя и твоих сестер, чтобы выслужиться перед Одрой. Торговцы и ремесленники надеются заполучить «Чашу власти», чтоб передать потом новой эфионе. Если она смилостивится, то может быть, не отдаст город на разграбление своей армии.

– Как они кричат. Знаешь наставник, – только сейчас она оглянулась на него, – ты зря стараешься. Я не хочу быть эфионой. Я не люблю людей.

– Одного только этого достаточно, чтобы стать хорошей эфионой, – возразил ей Регви. – Однако нам пора идти, моя госпожа.

– Ты никогда не называл меня госпожой, – задумчиво произнесла Мия. – Моя мать умерла?.. Почему молчишь, отвечай…

Регви кивнул.

– Мудрейшей эфионы Нарии больше нет с нами, – кротко произнес он.

– Отведи меня к матери, – потребовала девочка.

– Нам пора идти, моя госпожа.

– Отведи меня к матери, – настойчиво повторила она.

Регви, хоть и назвал ее госпожой, но еще не привык подчиняться. Однако ничего другого не оставалось. Стиснув зубы, он почтительно опустил голову, и жестом пригласил следовать за ним.

В покоях Нарии было темно и холодно. Пахло рвотой, сладким дымом и топленым маслом. Похоже, перед смертью ее посещали «говорящие с богом», судя по шрамам на руках, делали кровопускание, и поливали пятки кипящим маслом. Но все было тщетно. Отравленные «каменной пылью» не выживают.

Перед смертью эфиона билась в агонии, ее подушка сбилась под шеей, голова оказалась закинутой, глаза закрыты, рот широко открыт, будто и сейчас она пытается кричать от боли.

Мия приказала оставить ее наедине с матерью. Наставник, охранники и прислужницы остались по ту сторону двери.

Вдруг разбилось большое мозаичное окно, в комнату влетел камень, расколол вазу, стукнулся о стену и упал к ногам покойницы. В спальню заглянул обеспокоенный Регви, но Мия прикрикнула на него, и он послушно затворил, оставив маленькую, еле заметную щель. В нее он видел, как Мия отдернула все шторы и впустила в комнату свет. Она раскрыла все окна, и сквозной ветер стал колыхать широкие листья комнатных цветов, свисающие с кровати покрывало и растрепанные волосы умершей. На ней была одета только широкая, длинная до колен, рубашка. Мия сняла с нее эту рубашку, и сама разделась до пояса. Склонившись над постелью прижала к своей шеи и груди голову и грудь матери.

Ветер, который вдруг разгулялся по комнате, уже не был похож на обычный сквозняк. От него стали слетать со стен картины, со скрежетом заскользили по полу резные тумбы, зеркальный шкаф и тяжелый дубовый стол. Пепельная тень метнулась по комнате, и сдвинула с места кровать. Казалось, еще секунда и весь дворец взлетит на воздух, но вдруг все прекратилось. Мия отстранилась от матери, тело покойницы задрожало, она вдруг согнулась и стала кашлять, выхаркивая черную тягучую жидкость, похожую на погоревшую еловую смолу. Кровь снова прилила к лицу женщины, члены стали послушными, с кожи рассосались рубцы. Эфиона Нария вернулась в мир живых.

Не прошло и получаса, как был созван большой совет. Начался он с десяти человек, но раз в пять минут стражники заводили все новых и новых участников.

Половина родовитых семей, на которых зиждилась власть Нарии успели покинуть город. Переодетых в женские платья советников, военных, и казначеев отлавливали на дорогах, отыскивали прячущихся в погребах, на пшеничных и кукурузных полях , на чердаках загородных домов. Все они боялись мести Одры. Остаться на ее милость было равносильно смертному приговору. Жизнь Нарии для большинства из них так же важна, как и собственная, но никто не мог поверить в исцеление эфионы, пока не увидел ее собственными глазами. На совет их тащили силой: все они думали, что их волокут на казнь.

Весть о выздоровлении владычицы разнеслась так же быстро, как и слухи о ее кончине. Бесноватая толпа в считанные минуты отступила от дворца и растворилась на улицах города, набиваясь в трактиры, заполняя ночлежки, и обсаживая ступени «божьих домов». Кое где еще вспыхивали драки, и слышался звон бьющихся окон, но городская стража быстро брала порядок в свои руки. Нарушителей спокойствия казнили на месте, их головы сажали на пики, венчающие кованый забор «дома правосудия», а тела сжигали за городом. На тех же пиках висели головы двадцати сотников, подстрекавших своих солдат к бунту. Тех, кто поддался на уговоры, и принял участие в штурме дворца, четвертовали на площади.

Миины сестры успели уйти так далеко, что и след простыл. Они вернулись домой, только через неделю.

Вскорости войска Одры были разбиты. Поверженная бунтовщица и кучка разрозненных отрядов успели скрыться в горах.

И все стало, как раньше, вот только эфиона стала еще подозрительней и кровожадней. Люди могли только догадываться о том, какая сила вернула ее к жизни. Никто не знал, что случилось в тот час, когда она и ее дочь остались наедине. Никто, кроме Нарии, наставника Регви и самой Мии.

То, что происходило с девочкой, больше не было тайной для ее матери и учителя. Этот дар мог накликать большую беду. «Говорящие с богом» не решились бы убить дочь правящей эфионы, но путь к «Чаше власти» ей был бы заказан. Всю оставшуюся жизнь она провела бы в «молитвенном доме» вымаливая прощение от сотворенного греха.

– Никому никогда об этом не говори, – требовал Регви. После оживления Нарии, он больше не называл Мию госпожой. Он быстро вернул себе былую власть, и снова заставлял подчиняться приказам и выслушивать долгие нравоучения.

– Не переживай, – обнадежила Мия, – никому не скажу. Тем более, в этот раз у меня вряд ли получится выжить. Помнишь охотничий домик в Озерном лесу? Отвези меня туда. Я не хочу умирать в городе.

И Регви отвез ее подальше от всех. И в этот раз болезнь протекала гораздо дольше и мучительней, чем в предыдущие. Мия уже не смогла выздороветь, она умерла и родилась заново. Вся ее плоть: кожа и кости ссохлись, превратившись в кокон, и внутри этого кокона оказался младенец.

Регви не верил в то, что происходит. Не верил, когда брал ребенка на руки, не верил, когда кормил из соски, не верил, когда через несколько дней она встала на ноги, а еще через два заговорила. Всего месяц ей понадобился для того, чтобы стать такой как прежде. Всего месяц, и ей снова было восемь. Развитие замедлилось, взяло привычный темп. Мия помнила все, что с ней было, но учиться ходить и говорить пришлось заново. У нее немного изменилась походка, с коленей исчезли полученные в детстве шрамы, на плече больше не было татуировки, руки держащей солнце, говорившей о ее принадлежности к правящей династии.

По городам Желтых миров гастролировал театр Золотых цепей. Нария велела Мии чаще бывать на людях, и когда театр приехал в Арпию девочка со своими сестрами, в присутствии охраны, отправилась на площадь смотреть на выступление. Арпийцы не понимали язык Пятигорья, и актерам приходилось говорить медленно и делать паузы для переводчиков, что часто выглядело довольно комичным, и только запутывало зрителей.

Среди актеров Мии запомнился один мальчик. Он играл сына богатого торговца, который клеветал на своего старшего брата, и строил ему козни, чтобы он не мог жениться на своей возлюбленной. Роль была отрицательной, но Мии этот мальчик понравился больше всех. Актеров часто одаривали серебром, но Мия не хотела быть похожей на остальных и велела принести ему самую красивую орхидею из оранжереи эфионы.

Мальчик заметно удивился подарку, но благодарно принял его и поклонился. На площади было слишком темно и слишком людно, чтобы он мог заметить Мию, но когда он поднял глаза, девочке показалось, что он смотрит именно на нее.

Театр приглашали еще в несколько знатных домов, Мия с сестрами в этих домах были желанным гостями. И каждый раз она дарила своему любимому актеру орхидею.

Как-то с сестрами, в присутствии наставников, она даже решила подняться за кулисы. Когда шли по узкому коридору, чувствовала, как дрожат колени и стучит сердце.

– Смотри-ка Эламир! – крикнул кто-то из-за колышущейся перегородки. – Твоя влюбленная дурочка опять подарила тебе орхидею. Серебро! Серебро нужно голодному актеру. Скажи, чтоб ей передали. Или пусть сахаром листья посыпает, а то ведь горькие, и горло сушат, я потом от них икаю…

Мия остановилась, лицо ее от гнева стало бордовым, а руки побелели.

– Я передумала, – сказала она сестрам. – Я не пойду к ним.

Регви усмехнулся на это.

– Мы уже , кажется пришли…

Мия отрицательно качнула головой.

– А я пойду, – сказала Атилина. – Там у них есть Берладон. Настоящий красавец. Это тот, который играл старшего брата. Хочу посмотреть на него с близи…

Театр выступал еще три дня, но Мия больше не приходила.

Прошло еще два относительно мирных года. Где-то еще вспыхивали бунты рудокопов и крестьян, где-то в горах пряталась Одра, подозреваемым в измене, как всегда, рубили головы, торговцам повысили налоги, но все это проходило мимо Мии. Регви учил ее верховой езде, учил истории, и ввел «философию политики» урок, который требовал особой сосредоточенности и отнимал почти все свободное время.

«Ты должна пресекать любой заговор еще в зародыше. Ты должна понять чего хотят окружающие, чего они боятся, что склоняет их за или против тебя. Ты должна видеть тех, кто ведет свою игру. Если интриган полезен тебе, но не верен, избавляйся от него немедля. Услуги таких игроков обойдутся тебе слишком дорого. Не пытайся их переиграть, это того не стоит. Твой палач должен трудиться, как мясник на скотобойне. Пусть точит топор по три раза на день. И тогда ты станешь эфионой, имя которой переживет само время».

Мии исполнилось десять, когда она увидела из окна своей комнаты «черного человека». Было темно, он стоял в саду под проливным дождем и смотрел прямо на нее.

Испуганная девочка позвала стражников, но его уже не было.

– Сюда никто не может проникнуть, – уверял ее Регви. – Во дворце сто человек одной только стражи, столько же охраняют стену и все, что за ней. Вся внешняя территория: парк, конюшня, бараки прислуги, и сад отлично просматриваются с башен. Охрана с собаками шастают туда сюда и проверяют на ощупь даже тень от деревьев. Никто не пройдет незамеченным.

– Но я видела, – настаивала Мия.

– Хорошо, – говорил наставник. – Если ты так боишься сада, то завтра мы выкорчуем все кусты и деревья, вроем двадцать столбов и к каждому подцепим огромного цепного пса людоеда – хочешь?

– Я не боюсь сада, – сердилась девочка. – Я боюсь того, что из него на меня смотрит.

– Хорошо-хорошо, – разводил руками наставник. – Я отправлю туда еще пять охранников.

На следующий день она снова увидела его.

В последнее время Мия, взяла себе привычку ходить на рынок и выбирать фрукты к столу. Ей нравилось находить что-нибудь новое, и удивлять своих сестер. Рядом с ней всегда были двое охранников, которым так же приходилось выполнять роль дегустаторов и носильщиков.

Когда она ходила между рядов, торговки переглядывались и показывали на нее взглядами. Мия привыкла к этому и уже не обращала внимания. Она как раз рассматривала какой-то экзотический фрукт, напоминающий огурец, только желтый, с кожей похожей на человеческую, когда вдруг почувствовала в груди холод, будто вдохнула морозного воздуха.

Черный человек стоял напротив, через несколько рядов от нее, и совсем не двигался. Покупатели и торговцы не замечали его: проходили мимо, обтекали, как разлившаяся река обтекает попавшееся на пути крепкое дерево. На нем был одет широкий черный плащ; глубокий капюшон почти скрыл лицо, оставив только злые тонкие губы и острый подбородок.

– Кто ты?! – крикнула Мия. – Что тебе нужно?! – но он даже не шелохнулся. – Приведите его ко мне! – потребовала она от своих охранников. Оба, почти одновременно сорвались с места, но в погоню пустился только один. К таким ситуациям они были подготовлены: нельзя оставлять девочку одну.

Черный человек не убегал, а уходил, будто прогуливался. Его темный капюшон то и дело мелькал в толпе, выглядывал из-за палаток торгующих тканями и коврами, или вдруг показывался на другой стороне рынка, в посудных и оружейных рядах.

Охранник мчался со всех ног, но так и не смог догнать его. Он даже повалил кого-то на землю, и сорвал чей-то пояс, но, все эти люди оказались не причем. Несколько раз он видел отражение «Черного человека» в зеркалах, но отражение, при всем желании, не схватишь за руку.

И все же он вернулся с чувством выполненного долга.

– Вот! – торжественно произнес охранник, протягивая Мии длинный черный пояс.

– Что это? – спросила девочка.

– Это его пояс, – ответил он с гордостью.

– Ты уверен?

– Без сомнений, моя госпожа.

– Ну что ж, – произнесла Мия, наматывая пояс на руку. – Вот этим поясом мы и утрем нос этому самодуру Регви.

Через два часа разгневанный Регви явился в Миину комнату с этим самым поясом в руке.

– В чем дело Мия? Эфиона желала видеть тебя на сегодняшней прогулке. Тебя ждут уже полчаса, почему ты здесь?

– Я не пойду гулять, и вообще не буду больше выходить на улицу.

– Почему, ты не здорова?

– Я не хочу выходить на улицу, потому что меня хотят убить!

– Черный человек?

– Да, Черный человек, – ответила она. – Тебе же принесли его пояс.

– Вот этот? – уточнил Регви, протягивая пояс девочке.

– Да. Посмотри какой он крепкий. Таким можно запросто кого-нибудь задушить.

– Запомни Мия, эфион травят, а не душат. За всю историю задушенных и с десяток не наберется. Лучше внимательней следи за тем, что кладешь в рот, это полезней для пищеварения и экономики. Похороны эфионы стоят не дешево. А это, видимо, лоскут оторванный от его плаща? – Наставник взял двумя пальцами, лежащий на столе белый, почти невесомый носовой платок.

– Именно так, – сердито ответила Мия.

– А это, наверное, его клинок? – Регви показал на столовый нож, которым Мия любила срезать кожу с яблок.

– Не веришь мне, да? – с обидой произнесла она.

– Мия, – сказал он, и сделал паузу, подбирая нужные слова. – Сейчас ты переоденешься и пойдешь гулять. К нам в гости приехали послы с Юга. Приехали со своими дочерьми и сыновьями. Вас будут катать на лодках, а потом ты покажешь гостям нашу замечательную оранжерею. В ней, конечно, не осталось ни одной орхидеи, но еще встречаются Адонтисы, Синие Кадарисы и Золотистые Розы.

– Не буду никому ничего показывать. Это не интересно.

– Твоя мама, будет очень рада, если ты найдешь общий язык с этими милыми и такими полезными нашему Миру детьми, – продолжал он. – И если ты все сделаешь правильно, то обещаю, что не стану мешать тебе развлекаться на утренних базарах, натравливая охранников на ни в чем не повинных безоружных горожан. Пусть отнимают у несчастных, и приносят мне любую одежду, вплоть до пропитанных потом портянок, и обмоченных подштанников. Только прошу тебя, выполни мою просьбу.

– Я не развлекалась! – с обидой выпалила Мия.

Наставник иронично покачал головой, потом подошел к открытому окну и выбросил в него пояс.

– Переодевайся, – снова потребовал он, оглянувшись. – Мы ждем тебя внизу.

Мия уже сама не знала, кого она видела и можно ли самой себе верить. Черный человек теперь мерещился ей везде. Когда ее катали на лодке она видела его отражение в воде, его силуэт виделся ей в тени леса, стоило повернуть голову, и казалось, только что он скрылся за кустарником или углом дома. Но в двух случаях она была уверена точно. Когда она ехала в карете, то увидела его в окне верхнего этажа старой гостиницы, в которой, как рассказывали ей сестры, каждый год вешаются жильцы. И еще он следил за ней из-за ограды «дома правосудия». Ограда была увешена головами разоблаченных накануне заговорщиков, и Мии казалось, он наблюдает за ней через их глаза.

Мия перестала жаловаться наставнику. «Как бы там ни было «Черный человек» уже здесь, – думала она. – Если я не могу предупредить зло, то остается только подумать о том, как пережить его последствия. Надо готовиться к худшему. Одно ясно, ничего хорошего, от его появления ждать не стоит».

И в этом Мия была права. В одном лишь ошибалась: подготовится к тому, что ожидало ее в ближайшие дни, у нее, бы все равно не получилось. Через три дня правлению эфионы Нарии придет конец. Улицы Арпии будут залиты кровью и завалены телами ее верных солдат. Представителей знати, чиновников, военных, всех на ком держалась существующая власть вырежут за одну ночь. Не пощадят ни членов их семей, ни даже слуг. Слишком долго Одра терпела унижения, слишком много обиды и ненависти накопила она за годы заточения.

Главнокомандующие восточной армией, двоюродные братья Нарии предали ее. Старшая сестра три года ускользала от расставленных ими сетей; они хотели отравить ее, подсылали убийц, и пытались подкупить кого-нибудь из окружения, но, в конце концов она сама купила их.

Одра была тонким психологом, и каждый вечер писала им письма. Верные ей люди гибли один за другим, и попадись она сама, каждый из братьев убил бы ее не раздумывая, но она писала, что не винит их, что во всем виновата подлая изменница Нария, которая окружила себя льстецами, бездельниками и интриганами. «Возле нее крутятся одни лишь ничтожества, – писала Одра одному из братьев. – Она боится держать возле себя людей сильных и умных, ибо «Чаша власти» дрожит в ее руках. Фальшивая эфиона может надеяться лишь на фальшивых слуг. Лишь они смогут принять ее лож, и цинично одурачивать народ, выдавая ее пороки и слабость за благодеяния. Самых достойных она ссылает на Север, под глупым предлогом поимки, якобы угрожающей ей, сестры. Сестры, у которой нет даже армии. Она боится держать тебя и Таркиеля возле себя, ибо вы слишком благородны, чтобы сидеть за одним столом с Тасселем, Лоудом и Митасами. Она выбрала их. Их она одаривает землями, титулами и замками, а вас изменница загнала в горы и болота, и придумает еще сотню предлогов, чтобы держать верных слуг Арпии на расстоянии.

Кстати, за десять лет «безупречной» службы, сын Тасселя получил Береговой замок, две сотни крестьян и харпийского скакуна – вороного грациозного, стремительного как смерч красавца. Боги! Боги! – как она слепа! За что она унижает вас?! Что такого сделал для Арпии этот выскочка Тассель?!

Я вспоминаю детство. Вспоминаю, как мы играли в саду и бросались яблоками. Помню, как твой отец, благородный Борис впервые посадил тебя на коня. Как уверенно ты держался в седле, мой любимый брат! Нет, не Тасселя, а тебя я представила на этом харпийском скакуне, и заплакала. Я рыдала, как пятилетняя девочка. Как бы я хотела увидеть тебя скачущим на этом прекрасном жеребце по белоснежной ромашковой поляне. Нет, ей не разлучить нас! Слишком многое связывает нас в детстве. Я слишком люблю тебя, чтоб позволить этой змее снова и снова ранить тебя своими ядовитыми укусами. Роунер, любимый мой брат, будь со мной! Нам надо, нам суждено быть вместе»!

Братья долго не отвечали, но Одра была настойчива. Она вспоминала детство, их игры, задор и юношескую смелость. Только два раза она видела братьев в детстве, и-то вскользь, но, проявляя чудеса памяти, рассказывала о каких-то клятвах, которые они давали друг другу, рассказывала, как в Таркиеля влюбились все ее подруги, вспомнила, как уговаривала их отца разрешить им учувствовать в турнире и, хоть им не было и десяти, их храбрость должна была позволить им победить. «Да, какими наивными мы были в детстве, – писала она. – Но мы всегда заботились друг о друге. Роунер, а помнишь, как я спасла тебя от дикой собаки?..»

Три года понадобилось Одре, чтобы посеять сомнение в сердцах братьев, а позже и разжечь в них яростную ненависть к сестре. Терпение и настойчивость, обещания, уговоры и лесть возымели свое действие: братья объединились с мятежницей и повернули свои войска на Арпию.

Роунер был тщедушен и труслив, а поэтому особенно жесток. Он прибыл в Арпию под предлогом посещения своего больного отца. В сопровождении должно было быть не больше двух сотен всадников, но в город вошла целая армия, где одних только лучников насчитывалось больше тысячи. Слишком поздно Нария заподозрила измену.

– Почтеннейшая эфиона, командующий восточной армией Роунер Анистер просит немедленно принять его, – объявил один из советников, найдя ее в саду у фонтана. В этот момент она принимала посла из Отии, и была сильно возмущена столь бестактным вторжением.

– Почему докладываешь ты? – спросила она. – Где мои координаторы?

– Я посчитал нужным, объявит вам об этом лично.

– В таком случае объяви Роунеру лично, что я приму его завтра.

Советник нерешительно потоптался на месте, но все-таки не ушел.

– В чем дело, Палиан? – спросила Нария, меняясь в лице. Она еще не услышала ответа, но, кажется, все уже поняла.

– Боюсь, Роунер Анистер будет настаивать на том, чтобы его приняли сегодня, – сказал он, и эфиона заметила радость на его лице, и даже торжество.

– Завтра, – повторила она.

–Достопочтенный Роунер Анистер привел с собой пятнадцатитысячную армию. Победоносных, закаленных в боях воинов, не раз усмирявших мятежный север. Половина из них окружили дворец, другая половина уже направилась в казармы городских гарнизонов. Хотите вы этого или нет, но вам придется принять нового главнокомандующего объединенных армий.

– Позови моих дочерей, – вернув себе самообладание, произнесла эфиона.

– Послушайте меня внимательно, – сказал он презрительной интонацией. – Пусть ваших дочерей зовут те, кого вы одаривали титулами и землями, а я вам не слуга. С этой минуты я этион верховного круга истинной эфионы Арпии «Одры справедливой». Если вы не желаете впустить сюда главнокомандующего по доброй воле, то он войдет сюда силой. Итак, что мне передать достопочтенному Роунеру?

– Схватите этого негодяя! – крикнула Нария, стоящим позади советника стражникам. Двое из них кинулись было исполнять приказ, но заметив, что никто кроме них больше не сдвинулся с места, остановились в нерешительности.

– Вы не слышали приказа? – спросила Нария. – Я четвертую вас всех! Ваши отцы, жены и дети заплатят за предательство!

– Они не сделают этого, – самоуверенно произнес советник. – Я лично набирал этих людей для вашей стражи. Ваше время ушло. Вы уже мертвы, госпожа. А живые не служат мертвым, и не боятся их угроз.

Эфионы не носят оружия, но отийский посол, который оказался рядом, был вооружен до зубов. И если золотые кинжалы на кожаном ремне были бутафорскими и цеплялись исключительно для красоты, то меч на его бедре вполне настоящий, и не раз спасал жизнь своему хозяину.

Посол не заметил, как меч выскользнул из его ножен. Он понял, что произошло, только когда увидел знакомую рукоятку, торчащую из груди упавшего на колени советника.

Эфиона умела обращаться с оружием, и убила его с одного удара, проколов сердце насквозь.

– Как видишь, не достаточно мертва! – прошептала она, толкнула советника ногой, и он повалился набок.

– Вы еще здесь?! – крикнула она стражникам, пока они не опомнились. – Живо к воротам! Или кто-то еще хочет испытать судьбу?! – Почти все подчинились, двое, так и остались стоять на месте. Быстро, но не бегом, пройдя мимо них, эфиона ушла из сада. Никто из предателей не решился ни схватить, ни остановить ее. Сейчас она могла думать только об одном. «Все потом… Все потом, – повторяла она про себя. – Девочки, сейчас главное спасти девочек… С ними позже… Со всеми этими позже… Сейчас главное девочки… мои девочки…»

В последний год Мия увлеклась цветами. Она выбрала себе место в оранжереи, где выращивала только орхидеи. Они были красивыми и долго не вяли, если оторвать от корня. Мии нравилось вплетать их в косу.

В оранжерее и застал ее Регви. «Госпожа!» – окликнул ее наставник, и только потому, как он к ней обратился, Мия догадалась, что случилось что-то страшное.

– Роунер и Таркиель предали нас, – сказал он быстро и громко. – Твоя тетка Одра уже в городе. Надо бежать! Надо бежать прямо сейчас. – Видя ее замешательство, он протянул ей руку. – Нет времени думать, просто слушай и делай.

– А как же мать и сестры?! – спросила она поднимаясь с колен. Платье внизу было испачкано землей. Руки тоже были грязными, и она хотела их отряхнуть, но Регви схватил ее за локоть и сделал больно.

– На это нет времени! – крикнул он, и потянул ее к выходу.

– А как же мать? – повторила Мия, следуя за ним.

– С твоей матерью все в порядке! Твоих сестер уже увели через подземный тоннель. Помнишь, как они убежали в прошлый раз! Даже мы не могли за ними угнаться. Ничего с ними не случится, а вот мы с тобой опоздали. Я слишком долго искал тебя. Если бы я знал, что ты здесь… Ты же говорила, что будешь спать.

– Я передумала, – виновато произнесла Мия.

– Передумала…

Регви потянулся к ручке входной

двери, но остановился. Из замка донесся шум, послышались крики, грохот мебели и звон стекла. На третьем этаже разбилось окно, из него вылетел окровавленный стражник, и упал на ступени рядом с Мией. Осколками стекла девочке порезало шею и плечо.

– Они внутри! – крикнул Регви. – В замок уже нельзя! – Секунду он раздумывал, как быть дальше. – Не стой! Не стой! – прикрикнул он, и потянул девочку к одноэтажным домам, где жила прислуга. – В тоннель нам уже не попасть. Попробуем уйти через город.

Они пробежали дома где жили садовники и конюхи, потом наставник потянул Мию по каким-то закоулкам. Мия никогда не была здесь, и удивилась тому, как много, оказывается, надо прислуги, чтобы обслужить такое маленькое количество людей. Скоро они оказались перед домом, в котором жили семьи поваров. Это было двухэтажное выбеленное бревенчатое строение. На его резную крышу, и деревянных белых голубей, которые всегда поворачивались в сторону ветра, Мия не раз смотрела из окна своей спальни.

– Сюда! – крикнул Регви, и выбил плечом запертую дверь. Они побежали по тусклому коридору. Мия с трудом поспевала за наставником. – У поварих полно детей, – говорил он. – У Миланы дочь и сын, у Цецелии тоже дочка… Где? Где их комнаты?!. Вот! – вскрикнул он, когда увидел вышедшую в коридор девочку.

Регви побежал к ней, и, отшвырнув в сорону, ворвался в ее комнату.

– Где?! Где твоя одежда?! – закричал он. Девочка была напугана, и только захныкала в ответ. – Перестань реветь! Перестань реветь! Где твои юбки? Где твои платья? Ты слышишь меня? Ты можешь ответить? – Рыская по шкафам и тумбам, повторял он. – Ты можешь ответить: где ты хранишь свои платья?!

Он вдруг замолчал, и поднял вверх палец. В дом ворвались солдаты. Их громкие голоса теперь слышались отовсюду, стук тяжелых каблуков эхом разносило по всему дому, и было неясно с какой стороны, они приближаются.