Читать книгу: «Немой»

.

Часть первая
История о войне и мире
Исповедь

Сегодня, сентябрьским днем, сидя на мокрой от утреннего дождя скамье под усыпанной золотом березой, я пишу свою последнюю исповедь.

В девяносто два года я помню каждое свое согрешение. О каждом писал. Каялся. А след греха все одно со мной оставался. Разве грех возможно искупить одной исповедью? Нет. Каждый день человек совершает духовное преступление. И мне было суждено всю мою долгую жизнь просить прощения у Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа.

И у Веры…

Я помню тот первый миг. Она спускалась по ступеньке кареты, глядела вниз. Ветер подхватил шарф с плеч княжны. Вера ухватила его за кончик, взглянула на меня. В тот миг я осознал, как прекрасна жизнь, как эта жизнь кипит в сердце…

Исповедаю аз многогрешный Иларион Господу Богу и Спасу нашему Иисусу Христу вся согрешения моя и вся злая моя дела, яже содеял во вся дни жизни моей, яже помыслил даже до сего дня.

Согрешил: перед Господом тем, что прежде Отца, Творца Нашего, с давних пор и по сей день, люблю женщину…

Глава 1

Немой упал на колено, провалившись в снег. Поправил офицера, висевшего на плече тяжелым мешком.

«Не останавливаться. Не сдаваться», – твердил про себя Немой.

За спиной слышалась ружейная пальба. Или она ему мерещилась? Уже два дня, как они бродили по снежному лесу под Молодечно. Декабрьский мороз обжигал легкие. Ноги проваливались в сугробы и цеплялись за гнилые ветки, так и норовившие стянуть истоптанные сапоги.

Немой дышал как загнанная лошадь, фыркал, брызгал слюной. Борода покрылась инеем. Волосы схватились сосульками. Шагал не оглядываясь, прячась среди деревьев. Боль крутила желудок, ломила спину. Упершись ногой в заледеневший пень, Немой повалил свою ношу на снег. Офицер упал на спину, раскидав руки в стороны.

Немой хотел закричать: «Вставай! Очнись, говорю!», но только истошно мычал сквозь сжатые от холода зубы. Взял товарища за грудки, тряхнул хорошенько, хлестнул худой ладонью по чумазой щеке.

– У-у, – загудел Немой. Замахнулся было еще раз съездить по лицу, но тот открыл глаза.

Немой крепко обнял его, растер ему руки, грудь, спину.

– Во-оды… – хрипло простонал офицер. – Во-оды…

Немой сжал в кулаке снег и провел влажной ладонью по губам товарища.

– Где?.. Где мы? – захрипел тот. – Схватили нас? – хрип перешел в болезненный кашель. – Немой… Ты только не уходи, не бросай… – выдавил офицер и замолк. Закрыл глаза и тяжело засопел.

Немой поднял товарища, и взвалил его на плечо. Побрел дальше, лишь бы не слышать вражеской пальбы, лишь бы вновь не угодить в смертельный капкан плена.

Сумерки опускались, начиналась метель. Не пережить им еще одной ночи. Вчера чудом нашли мерзлого зайца, угодившего в старый капкан. Сегодня кроме снега ни он, ни Лаврин ничего не ели.

Вечерняя синева среди обнаженных деревьев-коряг казалась гуще и плотнее. Ветер рассеивался, разбивался о черные стволы и путался в лысых кронах, гудел.

Немой больше не слышал стрельбу. Изредка выли волки, и доносился рев диких зверей. Правдой ли были эти звуки или обманом разума? А может, выла вьюга и ревел пустой, измученный голодом желудок? Иларион тяжело шагал. Останавливался и поправлял сползающее тело Лаврина.

«Спаси, Господи!» – молился Немой. – «Спаси! Господи!»

Он без сомнения верил, что Бог дает человеку те испытания, с которыми тот способен справиться. Трудности, которые выпадают на долю человека, необходимы, чтобы идти дальше. Испытание – как недостающая деталь в целостности жизни, без которого существование теряло всякую ценность. Эти знания и многие другие Немой усвоил в Павловском военном доме сирот, где жил и воспитывался в детстве.

В восемнадцать лет он впервые встретился с Наполеоновской армией. Еще при Аустерлице. Сколько минуло с тех пор! Сколько сражений он прошел со своим полком: Прейсиш-Эйлау, рейд в Швецию по мерзлому заливу. А теперь здесь сгинет – не на поле брани, а в лесах близ Минской губернии? Да не один. Нет, не бывать этому!

Нога опять провалилась по колено в снег. Лаврин свалился с плеча и мучительно застонал. Немой упал вперед, упёрся одной рукой в снег, а другой держал товарища, крепко вцепившись в рукав грязной форменной шинели.

Ледяная колющая боль пронзила тело. Плечо, на котором он нес товарища, онемело. Не осталось сил даже на злость. Отчаянью тоже не находилось места – только боль. Но Немой был готов нести товарища хоть до Смоленска. Домой. Пока сам дышит.

Он хорошо помнил то дело. На берегу Березины пленили и его и Лаврина. Река, схваченная по краям тонким льдом. Снег, смешанный с грязью. На западном берегу дышал густым дымом Стаховский лес. На восточном оставались толпы французов. Корпус под командованием Витгенштейна¹ заходил с левого берега к переправе неприятеля. Тысячи французских солдат под командованием Клода-Виктора Перрена встали в противоборство русской армии, закрывая собой безоружных, гражданских и одиночек.

Немецкие кавалеристы налетели на каре егерей Властова. Залп, другой, крики и ржание. Лязг металла и падающие кони. Схватка перешла в рукопашную. Пехотная дивизия Берга, в составе которой находился Немой, бросилась на помощь. Левый берег Березины покрывали сотни трупов. Пуля сбила кивер с Немого. Он пригнулся, прижавшись к гриве коня. Справа, захлебываясь кровью трясся в агонии молодой русский солдат. Слева ротмистр бился на саблях с поляком. На ротмистра со спины бежал малорослый француз с тесаком в руке. Немой погнал коня, перепрыгивая мертвые тела, выхватил из ножен саблю и полоснул нападавшего по груди. Рядом прогремел выстрел. Ротмистр схватился за плечо, выронив саблю. Иларион спешился и подхватил капитана под руку. Подозвал русских солдат и велел отвести ротмистра в госпиталь. Сам вскочил в седло и помчался к переправе. Там положил дюжину противников, но увлёкся атакой и не заметил, как отбился от своих. Последнее, что запомнил Иларион, – падение с коня. Очнулся Немой уже в плену.

О том, что происходило в это время на правом берегу Березины², много раз рассказывал Лаврин. Восемнадцатая дивизия под командованием адмирала Чичагова³ шла рассыпным строем по Стаховскому лесу. Маршал Ней использовал фактор неожиданности и беспечность русских, направив против них кирасиров. Разрозненные, ошеломлённые солдаты обратились в бегство. Александр укрылся за комлем расстрелянного в труху дерева, подкараулил всадника и воткнул штык ружья в бочину коня. Неповоротливый в тяжёлом доспехе, кирасир упал и запутался ногой в стремени. Обезумевшая лошадь затоптала насмерть своего наездника и упала сама. Александр выстрелил в другого кирасира. Но «медные всадники» быстро окружили русскую стрелковую цепь из тех немногих, кто не дрогнул и остался в строю. Французы принялись рубить всех подряд, но офицер с разноцветным плюмажем на шлеме и в жёлтой кирасе с вензелями дал команду прекратить бой, и оставшихся в живых солдат и офицеров взяли в плен. В том числе и Александра Лаврина.

На Березине французы сражались как в последней решающей битве. Отступая, сожгли мост⁴, возведенный ценой многих жизней. Отрезали путь Витгенштейну и разделили левый и правый фланги русской армии. Наполеоновская армия двинулась в сторону Вильно через Молодечно и Сморгонь⁵.

В плену Лаврин и Немой старались держаться вместе. Шли рядом в колонне, спали, прижавшись к друг другу, чтобы не замерзнуть. Делили все съедобное, что удавалось раздобыть по пути – хоть мороженный мосол убитой кобылы, что уже месяца два, как на обочине была схоронена, хоть зернышко, найденное под снегом.

Наверное, если бы не взаимная поддержка, сгинул бы Лаврин под пытками холода и голода. Наверное, сгинул бы Немой. Да от той же пули конвоира, решившего развлечься… Все эти «наверное» в облике надежды помогали сейчас Немому не сдаваться. Он обязан не себе, он обязан товарищу, которого увлек за собой.

Колючий ветер принёс звуки голосов. «Казаки, драгуны? А может, российская армия не отстает от французов. Гонит неприятеля с русской земли», – подумал Немой. Смахнул иней с бороды и усов, вскинул на ноющую спину Лаврина, ухватил его за руки. Пошатнулся. Упал на колено. Перехватил товарища половчее. Поднялся и побрел на звук голосов. Неподалеку должна быть деревня. Он помнил это наверняка.

Вдалеке, на заснеженной поляне, сверкнули огни костров. Послышался шум. Сквозь деревья виднелась возня. Немой остановился. Прислушался. Лаврин застонал, и этот болезненный стон размыл доносившиеся неясные звуки. Офицер шептал бессвязные, исковерканные до неузнаваемости слова. Немой опустил его на снег и сам присел. Понаблюдал за движением в лагере. Русские или отставшие от армии французы? В сумерках палаточный лагерь помутнел. Далекая деревня и вовсе спряталась в темноте.

Немой тряхнул головой. Что его держало до сих пор в сознании? Может, Ангел-хранитель помогал? Может, долг перед Родиной, перед товарищем?

Окажись он один, выжил бы? Заплутал бы давно, замерз у трухлявого пня. Мелькнуло воспоминание – первая гибель однополчанина. А потом сотни смертей. Почему же он, прошедший столько кампаний, сейчас сидит тут, еще живой? В темноте на лице Лаврина не было видно болезни. Только стоны и гнетущее бормотание терзали его измученные уста.

Русские крики и голоса зазвучали отчетливее. «Наши», – подумал Немой. Взял Лаврина на руки, как ребенка, и пошел вперед: «Будь что будет».

Когда он вышел из леса на открытую поляну и увидел в ярком свете костров солдат в родной форме, пришло к нему спокойствие, чувство выполненного долга. Силы, которые вели, заставляли каждый раз вставать, в один миг покинули измученное тело. Словно развеялись по ветру среди обнаженных деревьев. Пламя огней померкло. Сейчас они едва подрагивали как заблудшие светлячки. Фигуры солдат, спешащих к Немому и Лаврину, слились с ночной синевой.

Ветер утих. Мирно сыпал снег. Тишина. Вскоре пришла тьма, а с нею – покой.

Минувшие горькие события никогда не уходят. Они остаются навеки с тем, кто их пережил. Призрачные видения пропитывают и отравляют сознание. Немой хотел бы его исцелить. Но одно… То раннее утро он помнил, как вчерашний день.

Трехгодовалый Иларион Игнатьевич постучал в покои отца. Тихо вошел и сел на край кровати. Ждал, когда родитель проснется. Последнюю неделю старшему Невинскому крепко нездоровилось.

– Как всегда некстати! – говорил он сыну.

В непростые времена заботиться ни о старшем, ни о младшем Невинском было некому. Отец – простой солдат, имел лишь крестьянский родительский дом и небольшое хозяйство, заработанное предками за всю жизнь. Когда-то бабка и дед Илариона разводили овец, этим и жили – шерсть, мясо. За два года после смерти матушки отец почти все распродал. Пришла нищета.

Родная тетка Илариона прислала на время старого слугу в помощь, тот едва мог приготовить обед. Да и сегодня старика не было в доме – отправился к своей хозяйке с вестью от отца.

Вечером сонный и оголодавший Иларион спустился с высокой кровати. Обошел ее. Глянул на родителя и едва его узнал. Густая борода, впалые глаза, болезненно-бледный цвет кожи.

– Тятя? – позвал Ларион, теребя его холодную твердую руку. Мертвое тело неподвижно лежало на скомканной постели.

Ларион сел на пол подле кровати. Боялся глядеть на отца. Боялся плакать. Дышал тихо-тихо. Просидел так больше суток. Когда в комнату вошли старый слуга и тетка, Ларион был настолько напуган и замкнут, что перестал говорить и долгое время сторонился людей. Вид мертвого отца навсегда запечатлелся в памяти.

Тетка быстро сладила бедные похороны. Хотя сама далеко не бедствовала. По молодости удачно вышла замуж. Муж – купец. Семья жила в достатке, только своих детей не нажили. Чужих и вовсе не принимали. Поэтому после погребения решили отправить молчаливого Илариона в Гатчинский военно-сиротский дом, который только-только открылся.

Эти черные посмертные воспоминания часто приходили к Немому. С каждым годом он с новым ужасом переживал день молчания рядом с бездыханным отцом. Голос Илариона ушел вместе с отцом, но остался слух. Чуткий и тонкий. Слышал Немой не только сказанное, но и читал в лице говорящего чувства, спрятанные за словами.

В сиротском доме Иларион открыл для себя новые, духовные, двери и познавал жизнь с разных ее сторон. Учреждение, образованное Павлом Первым в злосчастном тысяча семьсот девяностом году, воспринималось Немым как некий божественный промысел.

Вначале Немой не замечал своего удручающего положения среди сверстников. Случались временами неприятности – смотрители наказывали розгами, но не было очевидного разделения по наследственности. Все же большая часть воспитанников были детьми простых солдат и разночинцев. Но после того как в тысяча семьсот девяносто седьмом году сиротский дом⁶ перевели из Гатчины в Петербург, численность дворянских детей возросла. Учили и обхаживали их со вниманием, которого не видели дети разночинцев. Тогда и пошло разделение. Это стало главным испытанием для Немого.

***

Осенний рассвет накрыл жгучей краской «итальянский двор»⁷. Ветер обдал холодом рыжую шевелюру деревьев, кусты и пожухлую траву. Сорвал несколько красных листьев и понес их к виднеющемуся вдалеке девическому корпусу.

Осень увлекала Немого ритмичной песней о величии мира, о его мудрости. Эту красивую песнь перебили мальчишеские голоса – смех, острые выражения, передразнивания. По дорожке к первому корпусу шли дворянские дети, здесь их называли «кадеты». Немой вздрогнул от порыва зябкого ветра. Время бежать на занятия, но не хотелось сталкиваться с нежеланной компанией. Иларион встал со скамьи и спрятался за углом дома, чтобы переждать, пока мальчишки пройдут. Прижал к груди листы писчей бумаги и зашептал недавно выученные молитвы о смирении.

Немой избегал кадетов. Старался не испытывать судьбу. Мало того что он сын солдата, так еще из-за немоты ему доставалось вдвойне. Иларион часто проводил время один, но иногда ему составлял компанию друг. Единственный. Они жили с ним в одной комнате и спали на соседних кроватях. Иван Семенович Левый называл Илариона «Немым». Иногда обращался по имени-отчеству – Ларион Игнатьевич, а в моменты радости или огорчения по фамилии – Невинский. Но официальные обращения давно стали чужды Илариону. Он привык к званию Немой и, когда слышал свое имя, фамилию или отчество, не всегда откликался.

Когда группа кадетов скрылась за дверью корпуса, Немой побежал к своему крылу. Занятия, верно, уже начались, а за опоздание назначалось наказание – три удара розгой.

По обычаю, учебное утро начиналось с Закона Божьего⁸ – любимой дисциплины Илариона. Под подушкой он хранил старенькую Библию, которую тетка положила в чемодан, когда отправляла Немого в Гатчину. С тех пор как изучил буквы, Иларион каждую ночь читал Библию, проговаривал вечерние молитвы, прятал священную книгу под подушку и засыпал с мыслью, что Бог рядом, оберегает. Что Он единственный ведает пути Немого, и все, что выпадает на его долю – это Божья воля.

Немой боялся дурных помыслов. Но в моменты отчаяния, когда кадеты дразнили его «калекой-немым», он злился и гневался. Думал порой: «Вот бы иметь возможность сказать обидчикам, что они трусы, что жестокосердие пагубно». Но позже, когда успокаивался, понимал – чтобы он ни сказал, все привело бы к большим неприятностям.

Вообще, слова для него стали тем святым Божьим даром – живым, ощутимым, о ценности которого Немой будет помнить всю жизнь. И он хорошенько подумает, какое слово произнести первым, если когда-нибудь представится такая возможность. Об этой возможности, об этом счастливом слове Иларион часто задумывался. В разном расположении духа приходили те слова, которые отражали его настроение. Тогда Немой оставлял эти мечты. Он верил, что нужное слово придет в момент, когда появится необходимость его произнести. И уверенность эта наполняла Немого надеждой.

Иларион поднялся по ступеням широкого крыльца и открыл половинку деревянной узорчатой двери. Пробежал переднюю. Поднялся по парадной лестнице, перепрыгивая через мраморные ступени. На втором этаже его встретил пустой широкий коридор.

Немой опустил голову и поплелся к учебному кабинету. Иларион не столько стыдился опоздания, сколько боялся порки. Он медлил. В мыслях свистели розги, хлеща по хребту. Немого секут при всех, и одногруппники тихо судачат: кто за здравие, кто с осуждением, мол, поделом. А если вдруг вздрогнет, то запрут в спальне на весь день, оставят без еды и воды, без возможности справить нужду.

С каждым шагом страх нарастал. Воздух уплотнялся и тяжелел. Стало трудно дышать. Глупец, он же знал, что так будет, но порой желание побыть наедине с любимой осенью затмевало разум. Она нравилась ему своим покоем, которого так не хватало в доме, наполненном мальчишками.

Метнулась смелая мысль: уж если придется заплатить душевной или телесной болью за минуты уединения, пусть будет так. Немой открыл дверь кабинета. Законоучителя⁹ не было. Мальчишки сидели за длинным деревянным столом и хихикали. Перед ними стояли несколько чернильниц, и перед каждым лежало перо. Учебников не было. Обычно законоучитель говорил о Боге, о сотворенном Им мире, о молитвах, о том, какую силу они имеют, а воспитанники старались поспеть за священником и записать хотя бы суть.

На уроке чтения выдавали две книги, воспитанники передавали их по кругу, читали по очереди. Арифметика – один учебник на двоих, бумагу и чернила экономили. Так и учились¹⁰.

Немой присел на край лавки и только положил листы на стол, как вошел законоучитель. В кабинете стало тихо, как будто никто не дышал.

Священник – высокий суровый человек с вытянутым лицом и густой бородой. Ее заостренный кончик доходил ему до груди. Законоучитель заговорил басом, пересказывая монотонно, как песнь, святые писания о десяти заповедях Божиих:

– И спросили у Господа Иисуса Христа, какая заповедь больше всех в Законе? И ответил Господь: «Возлюби Господа Бога Твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же, подобная ей: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки», – распевал законоучитель, и дыхание его не заканчивалось. – Любить Бога каждый должен прежде всего, ибо Он – наш Отец, Промыслитель, Спаситель, Творец. Благодаря Его благодати мы существуем, живем и движемся. И первая заповедь в Законе Божием гласит: «Аз есмь Господь Бог твой. Да не будут тебе бози инии, разве Мене».¹¹

Уроки о заповедях проходили тремя неделями ранее. Немой все тогда записал и заучил слово в слово, поэтому сегодня он так заслушался, что отвлекся от письма. Только губами шевелил, повторяя за законоучителем. От баса священника душа Немого гудела и трепетала в груди. Немой закрыл глаза и представил осенние сады, богатые яблоками, ягодами, грибами – все это благодать Божья. Представил пение птиц, улетающих на юг. Ветер, наполненный влагой, и землю, вспаханную под озимые, – все это благодать Божья…

– Иларион Игнатьевич! – вдруг обратился законоучитель. – Где записи ваши? Спите?

Немой, взял перо и торопливо обмакнул в чернильницу. Клякса плюхнулась на бумагу и расплылась в уродливое пятно. Он глянул на священника, заметил его строгий взгляд, и слова закрутились в голове басистым голосом учителя. Немой с волнением выписал все, о чем говорили сегодня и неделями ранее. Священник обошел воспитанников и склонился над Немым, вглядываясь в едва разборчивый почерк. Хмыкнул и вернулся к своему месту во главе стола:

– Недурно, ошибок много, грамоту учить надобно, а не зубрить. – Учитель нахмурился, оглядел учеников и продолжил свою чудотворную священную песнь.

Немой больше не отвлекался.

***

Очнулся Иларион в полевом лазарете¹², лежа на соломе, в окружении других раненых. Кто-то кашлял, кто-то во сне бормотал: «Господи, помоги!», кто-то болезненно стонал. Немой озяб в нательной рубахе. Он поправил на ногах старый армяк и повыше подтянул чужую шинель. Провел ладонью по груди – проверил фамильный перстень и крест, что висели на шнурке. Руку резанула боль. Правая нога и кисть были перевязаны. На плотной ткани бинта кровь засохла размытым пятном.

В лазарете хоть и было теплее, чем на улице, схваченной лютым декабрем, но холод все равно просачивался в щели у земляного пола, врывался в двери, когда санитары, врачи и легкораненые входили и выходили из лазарета.

Здесь, в санитарной части, оказывали первую медицинскую помощь. Тяжело раненых и больных отправляли в тыл на фурах развозных госпиталей. А тех, кого можно было быстро залатать, возвращали на фронт.

Немой огляделся. Искал Лаврина среди больных. Подошел помощник лекаря, принес постную похлебку и немного сухарей. После трапезы Илариона навестил главный доктор.

– Голубчик, как чувствуете себя? – спросил он. Фартук поверх его тулупа, перепачканный кровью, свидетельствовал о непрекращающейся работе. Раненые все время звали доктора. Просили микстур, снимающих жар, жаловались на боль. Доктор будто их не слышал. Склонился над Иларионом. Осмотрел глаза, потрогал лоб, попросил открыть рот.

– Вы, когда шли к нам, стерли обмороженные участки кожи, – доверительно и по-деловому объяснил доктор. – Оттого раны ваши открытые. Я их промыл раствором. Теперь пару дней необходимо понаблюдать. Хорошо, если пойдет гноение¹³, это будет означать, что вы скоро вернетесь в полк! Вы из какого будете, офицер? – спросил доктор. – Мундир ваш почистили, да только не восстановить его.

Иларион молчал, глядя по сторонам. Хотел увидеть и убедиться, что спасенный им Лаврин тоже в здравии.

– Чего молчите? – настаивал доктор. – Хоть имя назовите. Или вы немой? – хмыкнул он.

– Со мной был офицер, Лаврин Александр Константинович, где он? – слабо прохрипел Иларион.

– Ах, Лаврин? Александр Константинович? Так его повезли в Минск. Плох он, голубчик. У него жар был, я сделал все что мог. Надеюсь, успеют доставить до города. А там – как судьба распорядится. Нынче всем непросто. – Доктор подозвал помощника, велел подготовить тяжело раненых к перевозке и снова обратился к Илариону: – Вылечат вашего Лаврина. Не беспокойтесь. Так как к вам обращаться, офицер?

– Иларион Игнатьевич Невинский. Гродненский гусарский полк¹⁴, обер-офицер¹⁵ в составе пехотного корпуса генерал-лейтенанта Витгенштейна, – выдал он текст, давно заученный, как и военный устав. – Как же вылечат? Госпитали переполнены. Во всем недостаток. Домой его надо, в Смоленск. Родные стены помогут. Отец займется его здоровьем.

– Ах, ваше благородие, хорошо бы это, голубчик. Да развоз не только Лаврину нужен. Оглянитесь, каждый желает быть спасенным. А вам повезло, офицер. Пару деньков отлежитесь и свободны. Мы письмо вашему генералу направим. Сообщим, что вы нашлись.

Доктор хотел уйти, но Немой ухватил его за руку.

– Сообщите господину Лаврину, что сын его жив и скоро будет дома.

– Непременно, Иларион Игнатьевич. Вы сейчас отдыхайте. Лагерь долго тут не задержится. Французов надо гнать, а то засядут, как паразиты, придется выкуривать их, а нам и Москвы хватило.

Немой глянул наверх. Потолок палаты изгибался куполом. «Москвы хватило», – пронеслось эхом и осталось звенеть в сознании удушающей петлей.

Вспомнил Иларион битву на Березине, где он попал в плен. А дальше – бесконечный холодный путь. Как гнали их французы. Люди умирали на ходу, падали и больше не вставали. Трупы коченели и оставались незахороненными. Степь да поля. Разоренные деревни. Сожженные дома. Где раньше шли бои, встречалась мертвая скотина. И казалось, что она смердела до сих пор, разъедая стужу. Но не вонь отравляла воздух, а адское положение.

Когда французы делали привал около разоренных деревень, пленных запирали в загонах. Измученные люди молили о спасении, о пощаде. Обезумевших, слабых и больных конвоиры расстреливали. Наблюдение велось круглосуточно. Сбежать, казалось, невозможно. Впереди виделась только мучительная гибель.

В колонне пленных Александр шел подле Немого, на постоях – сидели рядом. Когда недруги собирались у костров, пленные жались друг к другу, силясь отогреть отмороженные конечности. Многие болели тифом или простудой. Любой мог заразиться, подхватив инфекцию. Любой мог умереть.

Вспомнив весь ужас, пережитый бок обок с Александром Константиновичем, Немой не хотел отлеживаться, когда Лаврин мог сгинуть в переполненном госпитале. Там смерть порой приходила чаще, чем на поле брани. Иларион должен доставить его домой, к родным.

Немой ослабил повязку на руке и поднял ее краешек. Ткань прилипла к свежим ранам на кончиках пальцах. Выдохнув, Ларион снова затянул повязку и огляделся. Его синий мундир лежал в изголовье. Иларион оделся, накинул шинель, которой укрывался. Она была велика, но выбирать не приходилось. Сапоги хоть и почистили, но их изношенный вид уже не исправить – подошва отставала от мыска, на ступне виднелись потертости, просвечивала стелька. В растоптанный сапог перевязанная нога влезла почти безболезненно, только неприятно пульсировала.

Доктор заметил собирающегося Немого:

– Голубчик, Иларион Игнатьевич, куда это вы собрались? Раны ваши еще свежие, как бы хуже не сделалось.

Иларион на это ему ничего не ответил, только спросил:

– Есть свободная лошадь?

– Ну как знаете, – доктор с сожалением вздохнул. – Пойдите в палатку к офицеру Грунько, может, найдется какая кобылка. В дальней стороне лазарета застонал раненый: «Доктор!» Остальные зашевелились на соломенных лежаках. – Сегодня должны приехать забрать тяжелых. Во сколько – сказать не могу. Вчера мело. Когда доедут, одному Богу известно. Вдруг свезет, и вас с собой возьмут, – доктор посмотрел на решительного Немого и покачал головой. – Идите через лагерь, к лесу, там спросите у солдат. Они подскажут, где найти Грунько.

Немой в благодарность кивнул. Хромая на больную ногу, вышел из лазарета. Зимний ветер принес запах костров, но дух санитарной палаты крепко держался в носу. Ларион поднял корявую палку и, опираясь на нее, побрел в сторону леса, куда указал доктор. Голые черные деревья на фоне зимнего дня казались еще уродливее, чем в тот вечер, когда он принес Лаврина.

Российская императорская армия и партизанские отряды шли по пятам Наполеоновских остатков – вели их к Неману. Немой хорошо помнил со времен Березины расположение императорских войск. Хорошо, что с тех пор прошло чуть больше двух недель. Хорошо, что он знал эти края. Удачное ли это стечение обстоятельств? Везение, забота Ангелов-хранителей, что армия была на постое. Если бы полк шел, подобрали бы их? Сколько нуждающихся, раненых солдат пришлось оставить в пути, бросить на верную смерть, потому что попросту не было возможности им помочь.

Он вспомнил рассказы о битве под Бородино. Как изможденные солдаты после дня сражения, в семь часов вечера спускались с холма к низине, к кустам сада, подальше от побоища, чтобы не слышать стонов умирающих, не чувствовать кровавое зловоние. Но даже вдали от поля смерти стоны сводили с ума. А с приходом темноты, когда солдаты разводили костры, наступало страшное.

Раненые ползли к огню, отдавая последние силы. Они просили о помощи, просили избавить от мук, от боли. Окружали выживших товарищей – мертвецы, пытаемые дьяволом, который запер их дух в покалеченном теле и не отпускал на покой к Вратам Небесным. Некоторые кончались и оставались глядеть стеклянным взглядом, прожигая совесть, веру и разум живых. Умирающие злились и ненавидели, умоляли и прощались с родными. Живые, находясь в окружении смерти, были готовы сгореть в пламени костра, только бы не видеть и не слышать этих мук. Они не могли помочь, не могли исцелить. Они сами нуждались в силах, в еде, в воде. Солдаты ждали дальнейших приказов. Возможно, с наступлением утра начнется новый бой, и кто-то из живых сегодня завтра станет таким же мертвецом. Но ночью, к счастью или к несчастью, пришел приказ отступать.

Ларион шел среди наскоро установленных палаток. Чужая шинель не грела. По морозному лагерю бродили часовые, охраняя батальон. Из палаток летели то смех, то ругань, то храп солдат. Лагерь гудел разноголосицей.

Перед Немым из палатки выскочил босой солдат в одной рубахе и с бутылкой вина в руке. За ним вышел десяток его товарищей.

– Отдай вино! – кричали они.

– Выпьем, когда французов изгоним с русской земли! – отвечал босоногий.

– Деревенский угостил всех нас, – вышел из толпы высокий парнишка в наспех накинутом на плечи мундире, – давай сюда!

– Еще чего! – не сдавался босоногий и, увидев Лариона, заговорил: – А тебе чего? Тоже вина? – и, поддразнивая, вытянул руку с бутылкой.

Ларион, не вникая в перебранку, спросил:

– Где найти Грунько?

– А, Грунько? Он там, – босоногий махнул на палатку, стоящую на краю лагеря. – Чего стоите, олухи! – закричал он толпе. – За мной, винцо разливать, да сухарями закусывать.

Толпа солдат, не дожидаясь слов благодарности от Немого и толкая друг друга, поспешила обратно в палатку.

Не успел Немой дойти до указанной босым винопийцей палатки, как из неё показался коренастый усатый мужик, одетый в суконный кафтан и высокие сапоги. На плече у мужика висела новенькая фризовая шинель. Он смотрел в сторону тихого леса и потягивал трубку. Ларион представился, соблюдая устав, и спросил о свободной лошади.

– Видишь, серая кобыла стоит у кормушки? Недорого отдам, она уже свое отслужила. В бою не помощник.

– Раз слабая она, отдайте так. Кобыла добрую службу выполнит – офицеру жизнь спасет.

– Даром не отдам. Знаешь, сколько скотины полегло за эту войну? То-то же, каждая кобыла на счету, даже слабая.

Больше Немой не разговаривал с Грунько. Привычка молчать, приобретенная от продолжительной немоты, научила не болтать попусту, не разбрасываться пылкими фразами. Иларион и сам не привечал людей, которые треплются ради внимания или выгоды. Не принимал он и того, что человек, используя речь, обманывал, оскорблял и преступничал.

Да и зачем напрасно время терять? Денег у него не было, и предложить Грунько нечего, разве что чужую шинель. А фамильный перстень за чахлую кобылу…

Невинский пошел обратно к санитарной части. Издалека увидел, как раненых грузят в будку лазаретной фуры развозного госпиталя. Припадая на больную ногу, Иларион прибавил шагу, зачерпывая сапогом свежевыпавший снег. Палка мешала, и Немой выбросил ее.

Кучер уже забирался на козлы, готовясь отъезжать. Иларион хотел крикнуть: «Постой!», но голос от спешки и слабости сел.

– Погоди, – прошептал Немой, съедая последние буквы.

На улицу вышел доктор, протянул кучеру сверток и отвлек разговором. «Вот он – момент удачи. Хоть бы поспеть», – подумал Ларион. Нога предательски пульсировала болью. Немой злился на себя, что из-за человеческой слабости, из-за обмороженных пальцев упустит возможность спасти товарища.