Читать книгу: «Знак Огня 2»

Глава 1

— Давай-давай-давай! — торопил меня Никанор, — успеешь ещё выспаться-то! Самое же время для наших дел! Ночь-полночь! Волховать будем! Федька, клювом не щёлкай, тащи книги мои на задний двор! В беседку, под крышу неси! Головой за них отвечаешь! И лампу туда же тащи, керосиновую! И свечи! И посуду всю ненужную тоже! А ты, Тимофеич, травы сухие сюда, со всего посёлка, да быстро! И всё колдовское тож, что найдёшь, мало ли, пригодится! И пяток подручных вызови, посмышлёнее только, но пусть за оградой ждут, в дела наши не мешаются! Мы, может, гонять их сегодня будем по своим надобностям! В хвост и в гриву! А может, и нет! Но пусть стоят и ждут!

Дядька раздухарился не на шутку, глаза его сверкали решительностью и знанием дела, бородёнка грозно задралась вперёд, он спешил и боялся не успеть, но Федька с Тимофеичем сначала посмотрели на меня, и я им кивнул, мол, давайте потихоньку, а там видно будет.

— Пойдём! — вцепился в мою штанину Никанор, стоило лишь домовым убежать, — да быстрее ты, орясина! И кастрюлю вон ту захвати, у сарая которая, с крышкой! Сердце в неё положим, пусть ждёт своего часа, а то всю запазуху оно мне уже исщипало!

И я, подхватив одинокую, грязную, всю в пятнах облупившейся эмали кастрюлю с крышкой, что ждала своего часа тут, на улице, наверное, несколько лет, пошёл вслед за ним на задний двор, туда, где и стояла у нас беседка.

Федька успел приволочь сюда керосиновую лампу, и теперь она ярко светила по центру большого стола, но я перевесил её повыше и чуть сбоку, на специально предназначенный для этого крюк, и стало лучше, а на её место я поставил кастрюлю, вытряхнув для начала из неё мусор и протерев со всех сторон пучком травы, всё чище будет.

Никанор же без всяких сомнений заскочил с ногами на стол, мимоходом бросив ведьмино сердце в открытую посудину, кинул сверху громко брякнувшую крышку, не дав мне полюбоваться трофеем, и принял из рук почтительного к знаниям Федьки первую книгу, большую самую, ту, что была с дощечками вместо обложки и с замком, а потом и ещё две.

Я же сел на лавочку, опёрся спиной на стену и устало вытянул ноги под столом, тяжёлый был день, да стал наблюдать за ними обоими. Никанор справился с замком и завис над книгой, то лихорадочно её листая, то замирая над некоторыми страницами, Федька же серой молнией метался туда-сюда, от дома и до беседки, и стол наш как по волшебству заполнялся битой и выщербленной, но чистой посудой, и горящими свечами, и старую разделочную доску он притащил, сообразил же, и ножи, и пару ложек, а потом на столе стали появляться какие-то травы, от магазинного сушеного укропа с петрушкой, в пакетиках, до самодельных связок чего-то мне неизвестного, но душистого, и я понял, что к делу подключился Тимофеич.

— Весы нужны, — заметил его и Никанор, — точные! И не эти ваши новомодные, на батарейках, врут они много, а с коромыслицем! Аптекарские! Нам ошибаться сейчас никак нельзя! Есть такие?

— Есть, — немного подумав, припомнил старшина, — на пятой линии, у Александра, он охотник, он на них порох вешает и дробь, когда патроны снаряжает! Хорошие весы, старые, в ящичке сафьяновом! Вещь старая, надёжная! И коромыслице там есть, и штатив, и пинцет, а уж грузиков разных и не перечесть!

— Тащи! — бросил ему дядька, вновь утыкаясь в книгу, и Тимофеич исчез, а я почувствовал, как мне в руку осторожно тычется что-то горячее.

— Чай! — немного смущённо объяснил мне Федька, показывая на большую кружку, — без сахара! И шоколад ещё, его есть надо, а то дома у нас тепло, тает он!

— Спасибо, — поблагодарил его я, угадал же домовой, чаю выпить сейчас будет в самый цвет, — большое! Что бы я без тебя делал!

Довольный Федька, улыбаясь до ушей, умотал шустрить дальше, а я съел сразу же половину большой шоколадки, с изюмом и орехами, запил всё это дело чаем и тут же повеселел, ощутив приступ бодрости.

На столе меж тем возник большой плоский ящичек, похожий на сложенную шахматную доску, отделанный тонкой, чёрной кожей, а когда я открыл его, то увидел там прямо-таки ювелирные оружейные весы, и были они из тех времён, когда делали всё штучно и тщательно, и было там коромыслице, и чашечки, и штатив с пинцетами, а уж всяких разных грузиков в гнёздах было действительно много.

— Всё-всё-всё, — сказал я горестно завздыхавшему за моей спиной Тимофеичу, — не трогаю, закрываю уже. Сам будешь с ними возиться, если хочешь.

И я закрыл, от греха подальше, этот ящик, а старшина с Федькой меж тем быстро занавесили беседку снаружи моим одеялом и свежекупленным пледом, защитив её от ветра и от посторонних глаз, да уселись рядом со мной на перильцах, что шли по периметру беседки внутри, примерно на уровне моих плеч, справа и слева.

— Видел уже такое? — спросил я у Тимофеича, кивнув на занятого делом Никанора.

— Издаля только, — вздохнул тот, — да и то — пару раз за жизнь всего. С тобой вот ещё.

— А я ни разу, — подбодрил я Тимофеича, — зато теперь, чувствую, насмотримся. Как ты думаешь, чего он делает?

— Буквы вспоминает, — выдал свою версию старшина и была она, как мне кажется, недалека от истины, — наверное. Да и то сказать, даже если бы не горячительное, так тридцать лет же прошло, бездна времени, где уж тут всё упомнить!

— Неиспользуемые знания, — согласился я с ним, — утрачиваемые знания, так меня учили.

— Вы бы не умничали, — желчно бросил нам Никанор, не отрываясь от книги, — оба-двое! Лучше делом займитесь! Ты, Федька, перетолки в ступе вот этот корешок, — и дядька выдал ему обломок чего-то тёмного и насмерть высушенного, — настругай его только сначала на маленькие кусочки, волокна выбери, а остальное в мелкую пыль истолки, слышишь? А ты, умник, свесь этой пыли четыре дозы по шестнадцать золотников, да чтобы точно мне, понял?

И домовые слетели с перил, бросившись резать, толочь и взвешивать, а я заткнулся, чтобы никому не мешать, не стал даже спрашивать, сколько это в граммах, хотя хотелось.

— Будет сегодня волшебство, — наконец присел рядом со мной запыхавшийся Тимофеич, когда много чего было уже истолочено, взвешено и разделено на четыре части, — есть на это, значит, некоторая надежда. Не все мозги пропил, точно тебе говорю.

— Да заткнись ты уже! — взвился Никанор, — угомони его, Данила, не доводите до греха! Всё я помню, а что не помню, так на то и книги! Магия — дело серьёзное, а вы тут под руку мне балаболите, с мысли сбиваете! И вообще, двигайтесь туда, на дальний край, там свой чай пейте, там и шепчитесь! А ты, Федька, здесь будь!

И мы с Тимофеичем послушно пересели на дальний край стола, где было потемнее да поспокойнее, захватив с собою чай с остатками шоколадки, да и в самом деле принялись шептаться, косясь на занятых делом домовых.

— Слушай, — стал я пытать старшину вполголоса и даже ещё тише, — а магия — она какая бывает?

— Что значит — какая? — не понял меня Тимофеич, — и вообще, это я должен у тебя спрашивать, ты же маг!

— Ага, маг, без году неделя только, — отмахнулся я, — зато ты у нас волшебный по определению, с самого рождения, так что кого мне ещё спрашивать, как не тебя? Я в том смысле, какая она бывает — стихийная там, или рунная, белая или чёрная, лечебная, боевая, добрая, злая — какая? Разновидностей у неё сколько? У меня вот, например, к огню склонность — а у других что?

— Магия — она одна, — неожиданно влез в наш разговор Никанор и был он при этом предельно серьёзен, — и это не сила, не дар и не дух, вы, людишки, тут совершенно не при делах, это основное свойство нашего мира, самая его суть и основа! Сердце его! Причём свойство это трансцендентное, то бишь — непознаваемое! Не хватит ни у кого на такое мозгов! Объять такое никому ещё не удавалось, это ж богоподобное деяние! Так что пока не забивай себе голову, Данила, со временем объясню я тебе кой-чего, а пока рано!

— Транс… — попытался выговорить внимательно слушавший его Федька, — транс… цен…

— Транс-цен-дент-но-е! — по слогам выговорил Никанор, — запиши, чтоб не забыть! И вообще всё, что я говорю, записывай, ты же этой орясине в помощники метишь, не я!

— Так я букв не знаю, — горестно развёл руками Федька и чуть не заплакал от огорчения, — и цифры только две!

— Тьфу ты, бестолочь! — желчно сплюнул Никанор, — так он ещё и неграмотный!

— Научим, — и я заговорщицки подмигнул Федьке, чтобы приободрить совершенно упавшего духом домового, — недели не пройдёт!

— Ладно, — подвёл черту Никанор, — посмотрим, на что он годен! Грамота, Федя, это тебе не с тараканами воевать! И не мешайте мне, честью прошу, тихо сидите!

— Так мы и сидели тихо, — удивился я, — это ты сам чего-то влез.

Но Никанор лишь замахал в ответ на меня лапами, и мы с Тимофеичем, посидев минуты три молча, вновь принялись шептаться.

— Он прав, — тихо гудел мне на ухо старшина, — магия, это совсем не то, что люди про неё думают! Это суть, это основа, это то, на чём всё держится! Магия — это целый океан! Транс… такой вот он, в общем! Но большой! Всё в нашем мире им пропитано! А вы, люди, его не видите и не чувствуете, в большинстве-то своём! А кто чувствует, кому это дадено, тот пытается всеми силами и способами к нему прильнуть! И он даёт — кому нырнуть, своим стать, кому напиться вволю, кому глоток, а кому лишь капельку на темечко! А потому по-своему каждый и подходит-то! По разумению, по склонностям, по дару, по жизненным взглядам! А, и ещё от наставника многое зависит, но тут тебе повезло! Так что, Данило, всё тебе будет доступно, да не всё ты попробуешь!

— Это ещё почему? — удивился я, — если доступно, почему бы и не попробовать?

— Ну, не пойдёшь же ты по ведьмовской дороге, — охотно объяснил мне Тимофеич, — нет у тебя к этому делу склонности! И умертвием, как этот, что в лесу сидел, стать не захочешь, так ведь? А кое-кто всё бы отдал, чтобы на его месте очутиться! Только не таким глупым и случайным образом, а по уму чтобы, это лич называется, запомни! И кошек по ночам на перекрёстке пяти дорог мучать не станешь, со стыда ведь сгоришь, я же вижу!

— А кошек-то зачем? — оторопел я.

— А! — вновь вмешался в наш разговор Никанор, — дуры потому что! Не в кошках дело и не в дорогах! Там совершенно случайно подобралась уникальная комбинация скрытых, сопутствующих кошкиному мучительству и перекрёстку дорог факторов, но КПД при этом всё же очень низкий! Просто кто-то когда-то это сделал, по склонности к садизму или ещё почему, неважно, но получил отклик, и вот с тех пор много сотен лет кошки и страдают! А можно и без них обойтись, без них даже лучше будет! Но традицией это уже стало, ведьмовским обрядом, а они всё это ещё и масштабировали, на людей перешли, и получилось тоже! Совершенно случайным образом, но получилось! И разрослось всё это в целое направление, основанное на методе тыка в сторону зла, и не докажешь его адептам уже ничего!

— Ты его слушай, — подтолкнул меня локтем Тимофеич, — видишь, сколько умных слов знает!

— Папуас ты, — вздохнул в ответ Никанор, но ругаться на старшину не стал, потому что ясно чувствовалась в словах старшины гордость за премудрого дядьку, и был ещё при этом Тимофеич предельно искренен, — как есть папуас! И хватит меня уже отвлекать!

— Да мы же тихо сидим, — развёл руками я, — это ты сам всё никак нас в покое оставить не можешь.

— Ой, всё! — зло передёрнул плечами Никанор, и вновь уставился в свои книги, — молчите уже!

— Так что зависит всё от первоначального дара и от его направления, — совсем тихо забубнил мне в уши Тимофеич, — а ещё от силы количества! Это, стало быть, раз. Потом человек выбирает себе путь по душе, это два. И тут от характера всё зависит, от склонностей, от опыта житейского, от целей и желаний. А уж после этого как-то само собой определяется, каким именно образом он это дело делать будет, может, кошек тиранить пойдёт, может, людей, может, травки редкие собирать станет, или заклинания нашёптывать, или с духами общаться, или лечить кого ни попадя, или призывать кого, или в чистую силу окунётся, тут уже, Данило, всё от тебя зависеть будет, вот так.

— Понятненько, — задумчиво сказал я, — и это для всех так? Ну, чтобы все пути открыты, а дальше сам выбирай?

— Нет, — помотал головой старшина, — от направления первоначального дара зависит, от наставника и от собственных желаний, я же тебе говорю, ты чем слушаешь? Но можно и без дара, сложно, но можно, ведьма та, что сюда приходила, она ведь учёная была, а не рождённая, так ведь? То есть без первоначального дара, но ведьмой она всё же стала по собственному хотению, а наставница ей всего лишь помогла поклониться злу, обратить на себя его внимание, но закрылись с тех пор для неё многие дороги, остались только злоба, пакость и блуд.

— Ух ты! — удивился я, — то есть культивация работает?

— Чегой-то работает? — удивился не меньше меня Тимофеич, — какой такой культиватор? Он-то здесь причём, он же инструмент в сельском хозяйстве!

— Да я не про то! — досадливо зашептал я, — это у соседей наших через реку поверье такое есть, что, мол, если сильно упереться, то результат обязательно будет! А кто изнуряет себя сильнее всех остальных каждый день по много часов подряд, да ещё в течении многих же лет без перерыва, тот будет прямо царь горы и всех заслуженно победит!

— Если долго мучиться, — вновь громко влез Никанор, — что-нибудь получится! Но вот именно только что-нибудь, не больше! Дар нужен, Данила, дар первоначальный! И его развитие, а не просто упираться! Вот смотри: если взять тебя и начать бить каждый день в течении того же года, требуя, чтобы ты стихи писал, то через этот год ты, конечно, что-нибудь да напишешь. Рэп какой-нибудь этот ваш препротивный! Что кал еси и гной еси словесный, не больше! Но Пушкиным ты не станешь никогда, понял меня?

— Да понял, — пожал плечами я, невольно обидевшись за современных рифмоплётов, не всё там так плохо, как дядьке кажется, — но говорят же, что порядок бьёт класс, и не зря говорят, я так думаю.

— Пушкина побей, — желчно посоветовал мне Никанор, — его класс своим порядком! Спробуй! А я посмотрю! Да тебя, Данила, хоть тыщу лет битьём стихосложению учи, ничего путнего не выйдет!

— А вот и не знаю, — мне почему-то понравилось спорить с Никанором, и я не собирался так быстро его отпускать, — за тысячу лет я всю мировую литературу перечитаю, все стихи наизусть выучу, всё через себя пропущу и в конце концов что-нибудь, да и выдам.

— В том то и дело! — окончательно взвился дядька, он даже собственную книгу от себя отбросил, — выдашь ты, да! Чужих смыслов и чувств компиляцию ты выдашь! И не будет там ничего нового! А надо — чтобы своё, чтобы из глубины души, понял? Тысячу лет он упираться собрался! Ты ещё в литературный институт учиться пойди и диплом поэта получи, культиватор! Да Есенин в перерыве между двумя запоями, мимоходом, с похмелья, мог такое написать, что мороз по коже, что смеяться и плакать хочется, что боль в душе, а-а, блин, да что с вами разговаривать!

— То есть усердие не нужно? — поддел его я, — и упираться тоже не надо?

— Надо! — рявкнул дядька, — Обязательно надо! Тебе так вообще с утра до вечера, понял? Только чего ты меня путаешь, а? Чего ты меня с мыслей сбиваешь? И вообще, заткнитесь вы уже оба, ради бога! Ну невозможно же работать!

— Так это ты сам к нам лезешь, — напомнил ему я, — мы же просто шепчемся.

— Ну так шепчитесь о чём-нибудь другом! — рыкнул на меня напоследок Никанор и уткнулся в книгу, — не таком интересном!

— Эстет, однако, — совсем тихо выдохнул я в ухо Тимофеичу, — Пушкина знает, смотри ты! И Есенина!

— А это слово не ругательное? — настороженно спросил у меня старшина, — потому что Пушкина и я знаю! И все другие наши тоже! Ценим и любим! И других тож!

— Откуда? — удивился я, вот уж чего не ожидал.

— Ну так ведь радио, — объяснил Тимофеич, — раньше оно на участках целыми днями не затыкалось! Потом телевизор! А теперича интернет! И я так скажу тебе, Данило, что раньше было лучше! Тогда ведь передачи были, тематические, радиоспектакли всякие, любо-дорого послушать и приобщиться! Евгения Гранде, например! Жан Расин, Федра! Гоголь, Толстой! Радиокомпозиции Малого Театра, как сейчас помню! А теперича блогеры эти ваши, кто во что горазд, редко путнее что-то попадается, они ведь одна половина туповаты, вторая с придурью. Интересное бывает, не спорю, но вот чтобы познавательное и к тому же полезное, это уже нечасто. Хотя я про путешествия люблю смотреть, про садоводство с огородничеством, как дома строят и как машины чинят, очень оно мне нравится. Татарин этот смышлёный, что всю автоэлектрику превзошёл — уж такой он молодец!

— Этот да, — я вроде бы понял, о ком он говорит, — этот молодец. Но вот дар этот мой — откуда он? И почему в огонь уклон? У других так же?

— Да заткнётесь вы уже или нет! — вместо старшины в ответ мне взвился совершенно разъярившийся Никанор, — оба! Ты, Данила, думай хоть иногда башкой своей дурной, про что и у кого спрашивать! Он же тебе сейчас такого наплетёт, что я потом исправлять замучаюсь! Дайте мне пять минут, помолчите вы, успокойтесь, подготовьтесь к делу важному, начинать же скоро надо! А вы отвлекаете!

— Хорошо-хорошо, — выставил я ладони вперёд, — всё-всё, молчим уже, молчим, действуй давай.

У Никанора там и правда дело подходило к завершению, он нашёл всё нужное в своих книгах и сделал там закладки, да и Федька больше не взвешивал и не толок ничего, всё они уже смешали и разделили на четыре равные части в четырёх разных кружках, осталось дядьке только ещё раз пробежаться по приготовленному, увериться в своей правоте, освежить знания, да можно было и начинать, наверное.

И вот Никанор, гася сомнения, оглядел в последний раз дела Федькиных рук, удостоверился в их правильности, переглянулся со смотревшим на него во все глаза помощником, погрозил ему пальцем, да перевёл взгляд на меня.

— Некоторые травы, — медленно начал он, подбирая слова, — имеют, э… некоторые магические свойства. И не только травы, но и минералы. А их определённые смеси усиливают нужные нам свойства, и гасят ненужные. А потому смеси бывают разные, для каждого случая свои. Вот так, значит, дело и обстоит.

— Пока всё предельно ясно, — приободрил я замолчавшего дядьку, — дальше давай.

— Да пошёл ты в козе в трещину! — вспыхнул Никанор, — что тебе может быть ясно? Ты же дуб в магии, понимаешь, дуб, а если ты будешь сидеть с умным видом и поддакивать, то ничего не изменится! Хотя нет, изменится, был ты дуб, а станешь липа!

— Как образно, — я видел, что боится Никанор запороть дело, оттого и бесится, но решил всё же его одёрнуть, — дуб, липа. Это нормально, кстати. Но услышу ещё раз про козу и её трещину — не обижайся. Давай-ка с самого начала привыкнем обходиться без оскорблений, причём я сейчас не только за себя говорю, но и за Тимофеича с Федькой, понял меня? Чего ты вдруг замандражировал-то?

— То и замандражировал, — устало выдохнул Никанор, — руки у меня трясутся, не видишь, что ли? Мне бы недельку на восстановление, из штопора выйти, отдохнуть, травами отпиться, чаем с ромашкой хотя бы, а тут… Башка не варит совершенно, туман какой-то, мысли путаются, а сделать всё надо именно сейчас! Нельзя откладывать-то! Вдруг уже завтра с утра гости незваные пожалуют!

— Ну так соберись, — посоветовал я ему очевидное, — сконцентрируйся! Возьми себя в руки, а мы поможем! Ты только говори, что делать, и не спеши ни в коем случае!

— Только это и остаётся, — вздохнул Никанор, уселся на столе в позу лотоса, закрыл глаза и старательно задышал в медленном темпе, а потом начал на долгих выдохах говорить с нами, — слушайте… меня… внимательно…

И тут мы за эти его долгие выдохи узнали, что дело нас ожидает серьёзное. Творить волшбу будет он сам, но моими руками, а потому будут трудности, которые нам следует преодолеть.

Во-первых, нельзя изначально волшебным существам заниматься настоящим волхованием, им дозволено только то, что можно отнести к расовым особенностям. То есть доступна им только прикладная магия, если говорить коротко, к примеру, домовым разрешена бытовая, тем же лепреконам — финансовая, и всё на этом. А если они захотят чего-то большего, то платить за это будут не силой, но собственной жизнью, вот так. И в ограничении этом есть огромный смысл, ведь если бы не оно, то прижали бы давным-давно волшебные существа людишек к ногтю, ты в этом, Данила, даже не сомневайся. Вот бы вы где все у нас были, сволочи!

Во-вторых, будут мешать нам твои собственные, Данила, представления и предрассудки, твоё понимание того, как можно и как нельзя, хотя ты ничегошеньки же не знаешь! А потому задачей твоей будет выкинуть все мысли из головы, все до единой, нужно стать тебе инструментом, живой волшебной палочкой, понятно? Нужно тебе не рассуждать, а наблюдать, не думать, а действовать, и делать всё это без сомнений и без страха, без желания помочь, вообще без ничего!

В-третьих, раз каждый солдат должен знать свой манёвр, то слушайте сюда: делать мы будем здесь, в этом дому, Данилово место силы. Здесь у него будет якорь, и здесь он будет полный хозяин. В перспективе хорошо бы на весь посёлок замахнуться, но это ж сколько ведьм надо уконтрапупить, тем более что сила падает пропорционально кубу расстояния, а это очень много, это ведь даже не квадрат, так что пока обойдёмся тем, что есть, работать будем внутри ограды. Нам пока не об экспансии думать надобно, нам пока на месте усидеть хотя бы, не привлекая к себе внимание чужих, зорких и злобных глаз, нам бы в тишине и спокойствии ума и навыков поднабраться, вот что нам в настоящий момент требуется.

— Понятно? — открыл наконец глаза Никанор, и был его взгляд уверен и сосредоточен, а руки больше не тряслись.

— Да, — коротко ответил я за всех, а потом всё же добавил, — слушай, если жизнью платить, то, может, не надо? Тогда, может, что-то другое придумаем, не такое лихое, попроще?

— Нет, — сурово отрезал дядька, — не придумаем, точно тебе говорю. Ну не знаю я других способов! А насчёт жизни — так мне или сейчас десяток лет коту под хвост выкинуть, или нас всех съедят, через неделю самое меньшее, ты уж в этом не сомневайся. Вот дня через три начнут эту ведьму искать, и на нас обязательно выйдут, там ведь тоже не дуры, я вообще удивлён, почему их прямо сейчас здесь нет. Чем они там таким заняты, интересно? Хотя подожди-подожди, та ведьма, она ведь что-то говорила, что ищут тебя где-то в другой стороне, чуть ли не в Приморье, а ты, мол, здесь сидишь! Как так? Или помог кто?

— Да так, — пожал плечами я, не став пока рассказывать про тигру, про бабу Машу, долго это, да и не ко времени, — удалось ложный след забросить.

— Молодец! — похвалил меня Никанор, внимательно на меня посмотрев, — не совсем, значит, дурак! Ладно, об этом завтра, если оно для нас настанет только, а пока сади меня себе на грудь и чисти голову, чтоб ни одной мысли мне, а вы, охламоны, на подхвате будьте!

Я немного опешил, куда его сажать, на какую мою грудь, но Федька с Тимофеичем оказались сообразительнее, они тут же подхватили со стола Никанорову авоську, накинули мне её ручками на шею и связали их сзади верёвочкой, я даже опомниться не успел.

— Какая ты у нас, авосечка, хорошая! — приговаривал Федька, помогая старшине пихать Никанора в гнездо на моей груди, — всюду годна! Везде на пользу!

И вот уже через минуту я стоял, как дурак, с дядькой в авоське на груди, Никанор ещё тут же крепко ухватил мои ладони у основания в свои лапы, а почему как дурак — так я же старался не думать вообще ни о чём, только о собственном дыхании, и дышал я на четыре-семь-восемь, как учили, за что, кстати, удостоился одобрительного взгляда своего пассажира.

— К столу подойди, — тихо попросил меня Никанор без этой своей привычной язвительности и желчи в голосе, он тоже настроился и сумел выкинуть все лишние эмоции из головы, — сними крышку с кастрюли, возьми сердце в руки и ко мне поднеси.

Я совершенно механически подчинился, но не как живой робот, скорее, как первоклассник, что вот сидел на уроке с зажатым карандашом в непослушных пальцах и не знал, что ему делать, не получается же ничего, каракули только какие-то, но тут учительница накрыла его кисть своей ладонью, и вывела его рукой слово «мама», и понял он, как надо.

Никанор одобрительно хмыкнул и уже решительнее взялся за дело, а я дал в полное владение ему мои руки и силу, не стараясь угадывать и помогать, лишь следил за тем, что он делает, но не пристально, чтобы не помешать, а так, искоса и вскользь.

Сердце в моих ладонях, которые держал у основания своими лапами Никанор, засветилось неярким светом, ожило ненадолго, сопротивляясь сложнейшей волшбе дядьки, а потом вдруг распалось на четыре части, что-то у нас уже получилось, стало быть.

Но я сейчас следил не за этим сердцем, оно ведь было всего лишь ценным ингредиентом, не больше, а следил я сейчас за Никанором, изо всех сил стараясь быть невозмутимым, потому что действия его были пилотажем настолько высшим, что и не передать.

Я ничего не понимал, но сложность оценить сумел, это была работа настоящего мастера, без дураков. И смотрел я сейчас на Никанора так, как мог насквозь деревенский парень смотреть на действия гениального ювелира, например, да ещё в тот момент, когда он доводил свой шедевр до совершенства, то есть раскрыв рот и затаив дыхание, боясь чихнуть или кашлянуть под руку, чтобы только не помешать чуду.

Никанор в этот момент оперировал, наверное, несколькими переменными, а уж силы моей он в это дело вкладывал столько, что волосы у меня на голове совершенно самостоятельно стали дыбом. И не только моей силы, я с тревогой увидел, что из него самого прямо сейчас вытекало и вплеталось в волшбу что-то такое, без чего жить ему нельзя будет, и невольно забеспокоился, потому что поток этот был очень силён, и экономить на нём дядька не собирался.

Никанор это почуял и шикнул на меня злобно, и я постарался вновь ровно дышать и выбросить свою жалость из головы, ведь не дай бог сорвётся дело, всё же коту под хвост пойдёт, всё же зря будет, раньше нужно было переживать, теперь уже поздно.

Четыре части чужого сердца опустились каждое в предназначенную ему чашку, с мелко истолчённым сбором магических трав и минералов внутри, и принялся Никанор над ними колдовать, усиливая нужные свойства каждой части и гася ненужные, это я понять сумел.

А ещё я заметил, что резко ожил и проснулся наш дом, и заинтересовался он тем, что мы делаем, и обрадовался в предвкушении чего-то хорошего лично для него. И ему почему-то было виднее, он сейчас почему-то соображал во всём этом больше меня, он уже с восторгом и благодарностью примерял те обновки, что готовил для него Никанор.

А потом мы пошли вокруг дома с лопатой, и копал Тимофеич довольно глубокие шурфы у каждого из четырёх основных углов, копал быстро и сноровисто, чтобы затем я, встав на колени, бросил туда часть чужого сердца в чашке, да чтобы после этого Никанор, сидя на моей груди и пользуясь моей силой, смог начать колдовать и сливать в эту яму собственную жизнь, но взамен создавать что-то новое, доселе в этом посёлке невиданное.

Федька же быстро закапывал за нами, стараясь делать так, чтобы никаких следов, чтобы дёрн на место встал и чтобы не было рассыпанной земли, а я с каждой новой ямой начинал всё больше понимать, что происходит, да затем на последней, четвёртой, яме, вдруг понял всё доподлинно.

Этими сердцами Никанор сумел пробить брешь в оболочке обыденного мира, сумел сделать здесь, на участке, моё место силы, по-другому и не скажешь. Магический фон зашкаливал, но был этот фон родным именно для меня, только для меня, да для этих троих охламонов, и ещё для нашего дома.

Был я теперь тут, на участке, царь и бог, и шалел я от своих новых, неопробованных возможностей, а ведь ещё и Тимофеич с Федькой что-то получили нахаляву, но больше всех получил, наверное, всё же наш дом, а не мы.

Он теперь мог совершенно самостоятельно себя охранять и восстанавливать, но это ладно, это нормально, хотя и это для меня прежнего ни в какие ворота не лезло. Странным и необычным для меня было то, что дом наш сумел с помощью Никанора выхватить из сердца ведьмы все те фокусы, какими она владела, выхватить и обратить себе на пользу, а вот мне ничего из этого не досталось.

Теперь дом мог сам, по своему почину, или по моему приказу, делать как в тот раз, когда остались мы на дворе только я и ведьма, когда сумела она разделить мир на тот, что внутри ограды и на весь остальной, и не стало им тогда обоим друг до друга дела, когда забыл тот мир и все люди в нём обо мне накрепко, как будто и не было меня вовсе.

Или мог, например, в моё отсутствие, дом упереться и не пустить сюда никого из желающих, пусть даже и обладающих силой, а если в этот момент я буду здесь и помогу ему, то сковырнуть нас отсюда, наверное, сможет только тактический ядерный заряд.

Плохо только, что от ограды в сторону посёлка резко падали наши возможности, ну так пропорциональность кубу расстояния это очень много, что и говорить.

Но радоваться и овладевать новыми возможностями мы будем потом, потому что сейчас, такое ощущение, Никанор засобирался помирать.

— Ты чего это? — тихонько затряс его я, ведь выглядел дядька в моих руках откровенно плохо, краше в гроб кладут, побледнел он и осунулся, постарел даже, как после сильной болезни, и дышал он сейчас до того тяжело, с натугой, с хрипом проталкивая в себя воздух, что мы все перепугались, — ты чего это, а?

— Да не тряси ты меня, орясина! — чуть слышно возмутился Никанор, не открывая глаз, — и так тошнит, ты ещё тут, дуболом!

— А чего делать-то? — растерялся я, — как тебе помочь? Ты говори, я сделаю!

— Засуньте меня в нору какую-нибудь, что ли, — желчность и язвительность в нём всё же никуда не делись, хороший признак, — да дайте там сдохнуть уже спокойно, сволочи! И ничего другого мне от вас больше не надо!

— В баню его! — засуетился рядом Федька, — в баню, я знаю, я сумею выходить! Она тёплая ещё, ему там хорошо будет! В шайку надо положить, в деревянную, да прикрыть сверху двумя вениками, дубовым со берёзовым!

Федька с Тимофеичем, кстати, сумели здорово измениться за то время, что Никанор волховал, выше они стали оба, немного, но выше, да и солидности в них прибавилось, особенно в старшине, у того борода вообще заколосилась, увеличившись чуть ли не в два раза, и были это уже не прежние домовые, нет, теперь они стали кем-то большим, теперь они были ближе к Никанору, чем к своим оставшимся за оградой сородичам.

И мы понесли Никанора в баню, со всем почтением понесли, как раненого на поле битвы героя, он ещё бурчал и возмущался по пути, и крыл нас разными не совсем приятными словами, но мы пропускали это между ушей, потому что хороший это был признак, да и заслужил ведь.

В бане я положил его в большую деревянную шайку, накрыл поданными мне двумя вениками, и успокоился Никанор, и затих устало, так что мы с Тимофеичем на цыпочках вышли во двор, а вот Федька остался, чтобы следить и ухаживать за болезным.

— Не, ну ты видел? — вцепился в меня Тимофеич, стоило нам только закрыть за собой дверь, — видел? Да я теперь знаешь что? С Федькой вместе! Да мы теперь знаешь какие? Да мы теперь ого-го! И ты тоже! И дом! Это же чудо было! Чудо самое настоящее! Место Силы! Эх, жаль, всего одна ведьма попалась! Четыре было бы в самый раз!

— Чудо, — согласился я, усаживаясь на лавочку, чтобы осмотреться. Правы они были насчёт места силы, ведь теперь здесь, за оградой, настроенный только на меня магический фон зашкаливал, огненная стихия вообще цвела и пахла, без полноценного отопления зимой обойдёмся, наверное, и стало мне тут подвластно многое, прямо руки чесались проверить. Теперь-то никто меня здесь врасплох не застанет, а даже если и застанет, ему же хуже будет, кем бы он ни был, хоть главная ведьма, хоть две, сожгу на раз. — Только Никанор за это, видел, чем заплатил?

— А-а! — неожиданно для меня легко отмахнулся Тимофеич, — выправится! Никуда он не денется! Тридцать лет коту под хвост, зато десять на дело! И не переживай ты так за него — мы, волшебные существа, своего сроку не знаем! Мы можем и пять лет всего прожить, и пятьсот — от вас всё зависит! От судьбы! И ещё, давай я, пока Никанор на ноги не встал, сюда перееду, а? Потом-то он меня выгонит, конечно, но мне бы успеть ещё хоть чуть-чуть этой благодати ухватить! Пока новорожденная она, пока чудо свежее! Видал, какая у меня борода стала? И я сам, я ведь теперь не просто так, я ведь теперь ого-го!

— Давай, — согласился я, — раз на пользу, почему нет. Дом большой, всем места хватит.

— Тогда побегу собираться, — резко соскочил с места Тимофеич, — как раз тайные пути опробую! Я же теперь мигом обернусь, чихнуть не успеешь!

— Какие ещё тайные пути? — устало удивился я, — не было ж ничего такого?

— Да вот! — схватил Тимофеич меня за рукав и собрался было уже потащить куда-то в простенок между гаражом и забором, — иди, покажу! Мы теперь, и ты тоже, можем отсюда и в посёлок, и в лес, на все четыре стороны и без всякого палева! Не увидит никто и не почувствует!

— Слушай, давай завтра, — не пошёл никуда я, усталость вдруг накатила такая, что даже вставать было лень, — спать хочу, сил нет.

— Ну, ладно, — с сожалением отпустил мою руку старшина, — да только такое знать надобно сразу!

— Ну вот ты и знаешь, — я всё же встал с лавочки и отправился в дом, — хватит нам пока тебя одного. И это, когда вернёшься, не греми ничем, пожалуйста, потише будь, хорошо?

— Понял! — кивнул мне уже из-за угла гаража Тимофеич и исчез, а я перестал его чувствовать, действительно, какие-то тайные тропы тут у нас образовались, но разбираться с ними будем завтра, на свежую голову, пока же мне хотелось только одного — спать.

Глава 2

— Ну, как там Никанор? — первым делом с утра поинтересовался я у Федьки, стоило мне только продрать глаза.

— Дядюшко спит, — обрадовал меня домовой, ожидавший моего подъёма в коридоре, в комнату он тактично не заглядывал, — сил набирается. И вообще, в доме у нас к добру всё, хозяин! Худа нет!

— Вот и хорошо, — я с удовольствием потянулся, пожмурился в солнечных лучах, потом одним рывком вскочил, натянул на себя тренировочные штаны и босиком отправился умываться, — вот и ладненько! А в посёлке что?

— И в посёлке всё хорошо, — семенил за мной следом Федька, — Тимофеич же всю ночь здесь пробыл, а потом, до зари ещё, туда пошёл, прямиком в народ, ценные указания раздавать! Говорит, что ты позволил ему на два дома жить! Здесь и там!

— Позволил, да, — вода в уличном умывальнике была до того освежающей, что мигом выгнала из меня остатки сна, — а тебе что, жалко, что ли?

— Нет! — затряс головёнкой Федька, — я добро помню! Просто дядюшко Никанор, как очухаются, могут быть недовольны!

— Да ладно! — я даже рассмеялся, — ну надо же! Недовольны, смотри ты! А чем это, интересно, они-с будут недовольны-с больше всего — мной, этим моим решением или Тимофеичем?

— Не знаю, — насупился Федька и совершенно серьёзно ответил мне в тон, — всем-с!

— Его проблемы, — я наклонился и легонько щёлкнул домового по носу, — дому хозяин я, Федя, мне и решать, понял?

— Понял! — он засиял и поднял на меня глаза, — потому как нужен нам здесь Тимофеич! Он умный, он добрый, он знает, он много видел! Ты уж заступись за него перед Никанором!

— А-а, — сообразил я, — вот ты о чём. Хорошо, заступлюсь в случае чего, не переживай.

— Спасибо! — заспешил Федька, — а то ведь опасения меня снедают! Что не справлюсь я! Ладно в прошлом дому, там просто всё было, а здесь ведь не так! Здесь ум нужен! И опыт! А ну как в лужу сяду, тебя подведу? Или снова в клубочек свернусь и глаза закрою, как в тот раз, когда ведьма та пришла нас убивать? Ведь сомлел я, от страха сомлел, упал и не соображал ничего! Стыд-то какой, хозяин! Если б не дядюшко Никанор! Если б не он!

— Так и я сомлел, — утешил его я, — и тоже не соображал ничего, ужас-то настоящий был. Действительно, если б не Никанор, неизвестно, чем бы дело кончилось. Хотя вру, это как раз известно, м-да.

— Да ладно! — страдающий от мук совести домовёнок ахнул и уставился на меня широко раскрытыми глазами, — ты тоже? Как так?

— А что ж я, не человек, по-твоему? — усмехнулся я, — до сих пор же, как вспомню, так поджилки и трясутся!

— Ты не просто человек, — горячо возразил мне Федька, — ты маг! Огненный! И прочие колдовские пути для тебя не закрыты, я же вижу!

— Так и ты уже не просто домовой, — напомнил ему я, — ты мой помощник. Если всё получится, хранителем знаний станешь, по Никанорову пути пойдёшь.

— Да как же! — Федька резко остановился даже уселся на ступеньку от внезапного осознания перспектив и от своей к ним неготовности, — я ведь не знаю ничего! И не умею тоже! По хозяйству только!

— И я не знаю, — снова утешил его я, — и насчёт умений недалеко от тебя ушёл, тоже так, по хозяйству больше, можно сказать.

— А как же нам быть? — поднял на меня взыскующие глаза Федька, — и что делать?

— Во-первых, — я присел рядом с ним на ступеньку и даже чуть-чуть подтолкнул его локтем, чтобы немного растормошить и приободрить, — не отчаиваться и не плакать ни в коем случае, понял меня? Мы теперь не просто так, как Тимофеич говорит, мы уже почти что банда! И дом у нас не просто так, ведь крепость у нас теперь, а не дом! Во-вторых, учиться нам надо, Федя, наперегонки просто, в этом наше спасение, так что, вот когда наш учитель очухаются, так сразу и начнём.

— Мне раньше надо, — подскочил Федька и горячо затараторил, — грамоте! И цифрам! Чтобы, когда дядюшко Никанор в себя придут, я уже грамотный был! Чтобы никого не задерживал! Чтобы писать мог! И считать! Когда начнём? Давай сразу после завтрака, а?

— Во-от! — одобрительно протянул я, — вот это правильный настрой, вот это я понимаю! А начнём сегодня, но не после завтрака, уж извини. Букварь нам нужен, Федя, тетрадки с карандашами, и всё это где-то надо нам взять. А в местном магазине букваря не было, точно помню, хотя насчёт тетрадок не уверен, должны быть.

— А без них никак? — не отступался домовёнок, — ну, палочкой на песке хотя бы!

— Да можно, — в сомнениях пожал плечами я, — но не будем. Я вот сейчас почему-то Никанора понял, когда он на меня с Тимофеичем вчера ругался, помнишь? По науке надо к делу подходить, с умом и системно, а не просто так. Нет, я-то могу начать тебя натаскивать, но букварь, Федя, писали люди поумнее нас с тобой, с ним-то уж точно быстрее будет. Да и без тетрадок как?

— Да где ж его взять? — развёл руками Федька, но не впал в отчаяние, а начал что-то деловито соображать, и это мне очень понравилось, — у Тимофеича поспрошать надобно, вот что я скажу тебе, хозяин! Ну не может на дачах не быть букваря! Сюда же столько лет люди всё своё старьё из городских квартир тащили! Книгами старыми некоторые чердаки забиты просто, точно знаю! В мешках же стоят! Не любят люди старые книги выкидывать, зазорно это у них, чтобы книгу, да на помойку! Попросим Тимофеича, он клич по линиям кинет, к обеду уже и найдём! А карандаши с тетрадками свистнем у кого-нибудь, нам ведь не для баловства, нам для дела надо!

— Ого! — уважительно покосился на Федьку я, — деловой ты какой у нас, оказывается! Но свистеть пока ничего не требуется, давай я сначала в магазин схожу, а вот насчёт букваря действуй. И учебник по математике за первый класс попроси ещё поискать, тоже нужен. Арифметика называется, если я ничего не путаю.

— Хорошо! — подскочил домовёнок на ноги, — букварь и учебник, а тетрадки пока не надо! Понял! Я побегу?

— Беги, — разрешил я, и Федька дунул без оглядки куда-то в ту же сторону, что и Тимофеич вчера, он ввинтился в щель между сараем и забором и мгновенно перестал мною ощущаться здесь, на участке, зато я с удивлением почувствовал его далёкое присутствие где-то там, вдалеке, уже на первых линиях.

— Тайные пути же! — сам себе с укоризной сказал я, вставая с места, — вчера ведь Тимофеич показывал!

Но пути эти быстро вылетели у меня из головы, потому что их место заняли совсем другие мысли. И дело было вот в чём — я только сейчас сообразил, что, пока Никанор не очухаются-с, сидеть мне тут, на участке, без дела и без смысла, да Федьку грамоте учить. Нет, так-то оно хорошо, конечно, но теперь, после первой победы и после преображения дома в моё место силы, начал меня немного побирать какой-то бес.

Да и вообще, глупо будет уже надеяться отсидеться тут втихаря, не отсвечивая, не после вчерашнего только, следует признать, что время поджимает, и поджимает отчаянно. День-два, и выйдут на нас, и надо быть к этому готовыми. Продуктов надо закупить в расчёте на долгую осаду, хорошо хоть дрова теперь не нужны, я сам теперь дрова, но не это главное, больше обычного голода беспокоил меня голод информационный, ну не привык я вот так, как в прошлом веке, одним радио обходиться, тем более что и его у меня тут не было.

Мне нужна была связь, связь и интернет, вот что мне было нужно в первую очередь, телефон мне был нужен, ноут ещё, принтер попроще, на всякий случай, вдруг букварь не найдём, так хоть скачаю его и распечатаю, удлинитель промышленный настоятельно надобен, а лучше два, а ещё лучше три, попрошу у той же Ольги Собакиной подключиться за деньги, она поближе, ну, или придётся по ночам электричество воровать, хоть и не хочется.

И всего этого я в наших дачных магазинах не видел, но зато я знал, что километрах в пяти от нашего поворота, если ехать по трассе дальше, есть ещё одно село, центровое такое, главное в округе. И вот там жизнь кипела, там и дома пятиэтажные были, и улицы настоящие, и площадь, и было там множество магазинчиков, рассчитанных как на проезжающих, так и на своих, на местных.

И ещё — я как-то раз, когда мимо ехал, остановился там пирожок купить, и вот в память мне врезалось, что среди многочисленных стоянок для большегрузов, кафешек и ремонтных мастерских, коими это село было повёрнуто к трассе, так вот, среди всего этого там имелся и комиссионный магазин, и был он довольно-таки большим.

Я тогда съел прямо на улице довольно посредственный пирожок, запил его там же купленным лимонадом, полюбовался между делом в окна комиссионки на выставленные в них остатки былой роскоши, на все эти подержанные телефоны и бэ-ушные ноуты, простенькие принтеры и навороченные фотоаппараты, да и поехал себе дальше, не думая о том, что через пару-тройку лет вот оно мне и пригодится.

В общем, прикинул я, нынче мне с самого утра один путь — в это село, и хорошо бы провернуть всё это побыстрее, пока тучи на горизонте не сгустились, пока время у нас ещё есть.

Федька отсутствовал, Тимофеич тоже, Никанор же всё ещё валялся в отключке, так что я быстро и решительно оделся, поставил дом на сугубую охрану, то есть не простую, а с отводом глаз, это я уже умел, вдруг соседей нелёгкая занесёт, теперь как занесёт, так и дальше пронесёт, да и что тут уметь — попросить надо просто повежливей, вот и вся хитроумная магия, а дальше дом уже сам, да и тронулся в дальнюю дорогу, набив карманы большей частью оставшихся денег.

Тайная тропа для меня тайной не оказалась, стоило мне только зайти в щель между сараем и забором, как всё сразу стало понятно, вот отсюда я могу рвануть на первые линии, вот отсюда на последние, вот отсюда прямиком на берег Амура, а вот отсюда, из последнего, четвёртого отнорка, открывался путь в тот самый чахлый лес, из которого можно было по тропинкам пробраться в районный центр.

И были эти тайные пути сейчас очень кстати, ведь не хотелось мне привлекать к себе внимание, особенно на обратной дороге, вдруг заметит кто да начнёт удивляться, чего это, мол, новый жилец какие-то вещи в коробках из лесу в дом таскает.

Тайная тропа подхватила меня, стоило только сделать шаг, и вот я уже в несколько судорожных прыжков оказался среди нескольких кривых ёлок, что росли довольно далеко от моего дома, но рядом с которыми начиналось заброшенное и заросшее дикой травой поле с такой же заброшенной и заросшей дорогой, но по которой до райцентра было рукой подать.

Людей рядом не было, крупных животных тоже, моё новое тигриное чутьё меня не обманывало, во всяком случае, увижу и учую я кого-нибудь много раньше, чем он меня, так что, выломав себе небольшую палочку, заросли травы раздвигать, я прогулочным шагом двинулся в сторону райцентра, стараясь только не пачкать лишний раз туфли и не цеплять репья на одежду.

До первых жилых улиц мне удалось добраться довольно быстро, я ещё приветливо улыбался всем немногочисленным встречным-поперечным на пути, мол, ничего такого, перед вами простой городской и от этого немного придурошный дачник, которому приспичило прогуляться по округе, подышать свежим воздухом, только и всего.

Дороги по мере приближения к трассе становились всё лучше, вот уже пошёл асфальт, вот появились тротуары, и вот я уже стоял у того же самого киоска и снова покупал себе пирожок, решив в этот раз обойтись без лимонада.

— С рисом и печенью, — попросил я пожилую продавщицу в окошке, оглядываясь по сторонам. За прошедшие два-три года тут, кстати, всё как-то поблекло, что ли. Прибавилось мусора, пооблупилась краска на стенах, уменьшилось праздного народу, а вот обещанных мне Тимофеичем цыган было неожиданно много, и были они не такими весёлыми, какими я привык их видеть.

У нас-то, на центральном рынке, они чувствовали себя как рыба в воде, резвились да хохотали, а вот здесь три унылые тётки в пропахшей застарелым потом мешковатой одежде безнадёжно зыркали по сторонам в компании четырёх щеголевато одетых мужиков.

Озирались они, конечно, не просто так, жертву себе искали, но народу тут было маловато, а те, что были, интереса у цыган не вызывали — сплошь местные, видимо, а потому трогать их было опасно.

Грустное это было зрелище, прямо скажем, душераздирающее зрелище, наверное, точка притяжения мимо проезжающих переместилась куда-то дальше по трассе и место перестало быть рыбным, это бывает, ну да ладно, кому сейчас легко.

— Двести пятьдесят, — обрадовала меня тётка из киоска, и я отвлёкся на неё, совершенно неожиданно против своей воли недовольно хмыкнув. Фигасе, четыре пирожка на тысячу, за что такие деньги, это же не шаурма, да и мы не в аэропорту. Понятно, упадок, но совесть тоже надо иметь, тем более, был бы тот пирожок большим, а то ведь на половину ладони всего.

— Держите, — я протянул ей пятисотку, дождался сдачи и недовольно поморщился от внезапно обдавшей меня удушливой волны, состоявшей из запаха едкого пота и чего-то ещё, но столь же неприятного.

— Ай, молодой, красивый! — запела справа от меня подскочившая ко мне цыганка, пытаясь одновременно и впериться мне в глаза, и заглянуть в карман, — дай, погадаю, всю правду скажу!

— Себе погадай, — я застегнул карман, взял в руки пирожок, и мы впились друг в друга взглядами, она — пытаясь профессионально меня продавить, а я — злобно и одновременно с большим интересом, ведь теперь я всюду искал магию, ведь вдруг то, что о них говорят, вдруг всё это правда? А будет наглеть — прижгу ей что-нибудь в районе подхвостицы, пусть побегает.

— Себе нельзя, — растерянно и в некотором испуге пытаясь отвести от меня глаза, вдруг неожиданно честно призналась она, делая шаг назад, — грех это, и грех большой. Мы себе не гадаем, вам только.

— Ну, считай меня своим, — пожал плечами я, откусив сразу половину довольно вкусного пирожка, — все люди братья, а некоторые даже сёстры. Ты ведь что-то увидела, правда? Вот и иди себе, не доводи до греха, только уже совсем другого.

От неё и в самом деле веяло чем-то таким, что роднило её с той ведьмой-риэлторшой, с которой мы вчера схлестнулись, но было этого самого очень мало, на донышке души прямо, и было оно каким-то приземлённым, что ли, приземлённым, тупым и жадным, а может, это она сама такой была, чёрт её разберёт.

И, в подтверждение моей догадки, она, снова кинув взгляд на мой пухлый карман, отступила ещё на шаг, но не пошла себе тихонько подобру-поздорову, как я ей и посоветовал, а принялась призывно махать рукой кому-то из своей компании, не желая отпускать меня просто так.

От пристально наблюдавших за нами цыган к нам рванула ещё одна тётка, постарше, вслед за ней медленно попёрлись и все остальные, и я мысленно выматерился, поняв, что сел в лужу с размаху, что наломал дров, что лопухнулся — но слова не важны, а важно то, что здесь и сейчас, при самом худшем раскладе, уже через пятнадцать минут могут оказаться те, кто ищет меня в Приморской тайге.

И я впился глазами в подбегающую тётку, бросив на землю пирожок, и дал ей себя почувствовать, попытался дать ей себя рассмотреть, как тогда, с бабой Машей, но получилось плохо, потому что вместе с ощущением огня и силы от меня в её сторону вдруг полетел яркий образ того, как я хватаю её за жирную шею тигриной лапой, быстро сворачиваю одним движением, а после зачем-то тащу бездыханное тело на соседнее низкое, но раскидистое дерево.

Тётке этого хватило, она замерла как вкопанная шагах в трёх от меня, а после принялась тихонько пятиться назад, одновременно подавая знаки руками за спину своим, чтобы встали на месте, чтобы не подходили.

И они послушно, хоть и недоумённо, замерли на месте, а она пошурудила трясущейся рукой у себя где-то в недрах многочисленных юбок, потом вытащила, едва не уронив, оттуда телефон, и принялась кому-то звонить, искоса поглядывая на меня.

— Кому? — просто стоять и ждать было нельзя. — Ты кому звонишь, подруга?

— Старшей, — быстро ответила она, чем вызвала недоумение среди своих, с чего это она вдруг решила мне отвечать, да ещё с такой кроткой готовностью, — шувани. Она как ты, только наша.

— Дай сюда, — я в мгновение ока, на пределе своих новых сил, рванул к ней и выхватил телефон левой рукой, прислонив его к уху, быстро получилось, очень быстро, как будто кошка мышку ловит, такого я даже сам от себя не ожидал, чего уж говорить о них.

— Э! — опомнившись, возмущённо выкрикнул самый молодой цыган и метнулся в мою сторону, чтобы тут же выхватить от меня мощного леща справа, и снова ловко и быстро получилось, по-кошачьи прямо, разве что только когти не выпустил, хотя мог.

Бил я открытой ладонью, но парню хватило, ударил-то от души, не думая, и цыган закатил глаза, и завалился мешком на асфальт, а ко мне рванули остальные мужики, и быть бы небольшой битве, и неизвестно, чем бы всё это закончилось, но та тётка, у которой я выхватил телефон, вдруг пронзительно заверещала во весь голос что-то на своём, да так отчаянно и звонко, с таким предельным надрывом, обращаясь именно к своим соплеменникам, что они оторопело остановились, нехотя подчинившись её воплям, в недоумении глядя во все глаза то на неё, то на меня.

— Вот и правильно, — одобрил я их действия, прижимая к голове телефон, — а то я вам, ромалы, всю чавелу сейчас разобью. Здоровья хватит, не сомневайтесь.

— Э! — снова начал было ещё один мужик, но в этот момент гудки в трубке закончились, и чей-то сонный голос на незнакомом языке что-то недовольно проворчал мне в ухо, нужно было отвечать.

— Привет! — быстро, но чётко и тщательно проговаривая слова, ответил я, — ты, говорят, шувани, да? А я твой новый сосед, очень приятно познакомиться, и я чего звоню-то: ты, если не хочешь себе врага лютого заиметь, ты укороти своих, хорошо? Ты скажи им, что они меня не видели, и сама тоже помолчи хотя бы пару дней, ладно?

— Ты кто? — голос в трубке налился настороженностью и тревогой, — где Тамара? Ты почему с её телефона звонишь? Ты полиция, что ли?

— А это она тебе сейчас сама объяснит, мне некогда, — и я сунул аппарат в руки смотревшей на меня во все глаза цыганке, не забыв наставить и её, причём так, чтобы меня было слышно и на том конце провода, — только ты, Тамара, уж постарайся, хорошо? Ты шувани своей всё так объясни, чтобы она поняла, чтобы дошло до неё, с гарантией, я ведь про врага не просто так ляпнул. Серьёзно всё, Тамара, ты же видишь это во мне? Видишь? Скажи, я могу тебе доверять?

И цыганка с готовностью кивнула, осторожно приняв из моих рук телефон, она постаралась не прикасаться ко мне, она чего-то боялась, и я с некоторым облегчением выдохнул.

— Ладно, бывайте, — кивнул я остальным, — за мной ходить вам не надо, а надо вам постоять тут и послушать, чего шувани скажет. Ясно?

Но ответом мне послужили только довольно злобные и недоверчивые взгляды, но тут начал приходить в себя и что-то мычать пострадавший, он отвлёк их на себя, и я рванул в комиссионку, оглядевшись по сторонам.

По пути пришлось заговорщицки подмигнуть замершей, прижавшей ладонь ко рту продавщице в киоске, лихо кивнуть сидевшему поодаль какому-то деду бомжеватого вида, что показывал мне большой палец, а больше никого поблизости не наблюдалось, и у меня немного отлегло.

Комиссионка была открыта, покупателей же не было, лишь пожилой продавец сидел и играл в какую-то стрелялку на широченном, метра полтора в диагонали, мониторе с ценником, и делал это он до того увлечённо, что мне пришлось бесцеремонно постучать костяшками пальцев по прилавку.

— Прям вот так срочно? — недовольно спросил он, стягивая с головы наушники, — посмотреть сначала не хочешь?

— Нет, — огорчил его я, — а прямо вот так, проездом потому что. Давай, быстрее со мной разберёшься, быстрее обратно играть засядешь.

— Ладно, — проворчал он, поднимаясь, — чего тебе?

Я перечислил, чего мне, и настроение его мгновенно улучшилось, потом ещё вообще взлетев до небес после того, как я сказал ему, что платить буду наличными. И он забегал, и он завертелся, и вскоре уже передо мной на прилавке лежали: абсолютно новый с виду телефон, два модема, маленький и большой, планшет с ручкой, нам с Федькой буквы рисовать, мощный ноут, хороший такой, с огромным экраном, компактный принтер с запасным картриджем, мышка и клава, ну не люблю я встроенные, наушники, пачка бумаги, куча зарядок к этому всему, провода для коннекта, пара флешек, тяжёлый бесперебойник, даже промышленный удлинитель нашёлся, правда, один всего, хоть и в целых сто метров длиной.

— Ноут вещь, — уверил меня продавец, укладывая мои покупки в картонную коробку, — свежий совсем. Я не поленился, обслужил его нормально. И всё, что нужно, на нём тоже есть, спасибо ещё мне скажешь. И телефон хороший, двух месяцев его не протаскали, я же всех местных знаю, меня не проведёшь. Так что владей на здоровье и ещё заходи.

— Зайду, если что, — кивнул я, со вздохом расстегнув карман с наличными, многовато по итогу вышло, — не подскажешь, где здесь симку купить можно?

— Так в салоне связи же, — пожал плечами продавец, обматывая коробку скотчем, он даже ручки для моего удобства из него намотал, — тут рядом, с другого торца дома, ну, или у цыганвы. Разницы, по большому счёту, нету никакой. В салоне даже ещё хуже, там могут под шумок на тебя пару, а то и десяток лишних навесить и ничего не сказать. Бывало уже, знаешь ли. Чего им неймётся, не понимаю. Хотя понимаю, но неужели это того стоит? В нынешних-то условиях? Ведь могут так за жопу взять за такие фокусы, что не обрадуешься. С другой стороны, не берут же, как будто специально не берут, вот и думай.

— Спасибо, — поблагодарил я, — буду знать. Держи деньги и считай давай.

Продавец пересчитал наличные и расплылся в улыбке, не иначе, месячную норму сделал, а я схватил за ручки коробку и, кивнув ему на прощанье, вышел на улицу, снова к цыганам, ведь без симок всё это добро, по большому счёту, смысла не имело.

Плохо, конечно, что я испортил с цыганами отношения, а может, наоборот, хорошо, да и для настоящих торгашей такие мелочи помехой для коммерции не являются, так что посмотрим, настоящие они или нет.

А вот на улице никого искать мне не пришлось, и я удивлённо уставился сначала на дежурившую у крыльца комиссионки цыганку, ту самую, что первая ко мне подскочила, потом осмотрелся по сторонам и понял, что она тут одна, оставили за мной следить, остальные же куда-то убежали, вот и хорошо.

— Сим-карты давай, — с места в карьер начал я, вперившись ей в глаза и поддав огня, стесняться и скрывать уже было нечего, — и не говори, что нету, я всё вижу. А будешь врать, прокляну так, что шувани не поможет. Вши смертные заедят, гнид могильных напущу, этого хочешь?

— Н-не надо, — испуганно отодвинулась от меня она, — какие тебе?

— А у тебя разные, что ли, есть? — удивился я, поняв, что говорит она про операторов связи, — ну, всех по одной давай, что-нибудь, да заработает.

Цыганка начала копошиться в одежде, отвернувшись от меня всем телом, а потом, когда уже я начал приплясывать на месте от нетерпения, развернулась и сунула мне пяток карт, выкатив без всякого стеснения и боязни такую цену, что я снова закряхтел недовольно, совсем как в тот недавний раз, когда пирожок покупал, сговорились они все тут, что ли, но спорить было не к месту, да и грабить её мне совесть не позволила, хоть и захотелось почему-то. Тем более что принялась она меня заверять, что товар первый сорт, на месяц оплачен, останусь доволен, к гадалке, гм, не ходи.

— Только следить за мной не надо, — предупредил я её, передавая деньги, — здоровее будешь. Ясно тебе, красна девица?

Она что-то пробурчала недовольно, видно было, что ей и хочется, и колется, а потому я, плюнув на её терзания, рванул вдоль по улице в глубину посёлка, понадеявшись на свои ноги.

И зря, кстати, я оставил её просто так, нужно было её прижечь легонько хотя бы, нужно было заставить её проникнуться, потому что, стоило мне выбраться на окраину, как я заметил за собой погоню.

В мою сторону по просёлку, прыгая на ухабах, летел автомобиль, и был это «Марк» второй, тот самый, что пацанского вида и на заднем приводе, а потому я свернул с дороги и рванул в лес по раскисшему лугу, держа коробку перед собой обеими руками. Кстати, раньше я уже несколько раз остановился бы передохнуть, теперь же я мчался по полю со своей ношей легко и свободно, как мог бы бежать мой тигра с косулей на спине, и я уже надеялся уйти, но вот дальше пошли кусты какие-то колючие, валежник пошёл, ямы да канавы лесные, и мне пришлось сбавить скорость, чтобы не побить драгоценную оргтехнику.

За спиной завизжали тормоза, захлопали двери, и пять человек рванули вслед за мной, и стали они меня нагонять, потому что бежать по проторенной дороге через непролазные кусты много легче, чем бить эту самую дорогу, да ещё и с объёмной коробкой в руках.

И вот так мы забежали примерно метров на сто в лес, а потом я резко и быстро, но бережно поставил коробку на сухое, а сам нырнул в другую сторону, потому что мне по ушам стеганул хлёсткий звук выстрела, да и справа от меня, совсем рядом, прожужжало что-то очень маленькое и опасное.

— Э! — совсем как они недавно, возмутился я во весь голос, — вы там обалдели, что ли?

— Не боись! — со злобным ржанием утешили меня откуда сзади, но совсем уже близко, — это травмат! Как раз для таких дел! Но бьёт, как кувалда, хочешь попробовать?

— Мушку спили! — посоветовал я весельчаку, поняв, что мне сейчас придётся повертеться, и смогу ли я вывезти этих пятерых, это прямо вопрос. Ощущения говорили, что да, смогу, что медленные они, что не любят они лес, не понимают его, а я в нём теперь как родной, что огонь мне поможет и магия на моей стороне, что я уже не тот, что вчера, но опасения были, да и травмат этот — кто поручится, что нет у них чего-то более серьёзного? Убивать не хотелось, совсем не хотелось, подставлять свою шкуру тоже, вот же принесла нелёгкая, ведь совсем же чуть-чуть осталось и убежал бы я, но тут меня ещё раз окликнули.

— Слушай! — обратился ко мне крепкого вида мужик, таращась на мою коробку и не замечая меня, хотя я был к нему ближе, — мы не будем тебя грабить! Мы хотим тебя с собой взять! Нам шувани приказала тебя ей представить в целости и сохранности, понял? Съездишь в гости, она на тебя посмотрит, а там и видно будет! Выходи, не бойся, бить не будем! Нас пятеро, ты один!

Они рассыпались полукругом и пошли медленно вперёд, и прятаться уже было бесполезно, нужно было действовать, и я примерился рвануться к тому, кто был с пистолетом, остальные-то, все как один, держали в руках телескопические дубинки, их можно оставить на потом, но тут я против своей воли подпрыгнул на месте, да и остальные тоже, и было им даже хуже, чем мне, один вообще обделался по-маленькому.

Низкий, громкий рык пронёсся по лесу, и было в нём столько холодной злобы и мощи, столько силы и непреклонной воли, что цыганам мгновенно стало не до меня, хотя я стоял в самом центре их полукруга. Они начали испуганно переглядываться между собой, посматривая и на меня тоже, они одновременно ждали продолжения и молились всем богам, чтобы его не было, но тут огромная тигриная туша просквозила сквозь кусты рядом со мной, дав себя рассмотреть всем желающим и исчезла снова, одарив нас на прощанье ещё одним мощным рыком, от которого уже всем цыганам, кроме одного, самого крепкого, того, что говорил со мной, стало откровенно плохо.

— Уходите, — тихо посоветовал я сбившимся в кучу мужикам, — уходите, только медленно. И это, стрелять даже не думайте.

— А ты? — главный цыган удивил меня до глубины души, не ожидал я от него, — давай с нами! Заест же одного! И помочь некому будет! Вместе надо, вместе!

— Нет! — вдруг прямо-таки завизжал один из мужиков на меня, — не подходи! Пусть один идёт! Один! Куда хочет! Только не с нами! В другую сторону! Пусть его одного! Его едят! Выстрелю, если подойдёшь! В рожу тебе прямо выстрелю!

Башка его дёрнулась от мощного подзатыльника, которым наградил его старший, но верещать он не прекратил, да и остальные в их компании были с ним согласны.

— Валите уже, — скривился я, поняв, что если бы это был не мой тигр, тут бы мне и конец, — а то вдруг он голодный сильно и меня одного ему мало будет.

— Не взыщи, — развёл руками главный цыган, виновато на меня глянув, — сам видишь, какой народ.

— Да валите уже, — повторил я, и они, сбившись в кучу и подвывая от страха, толкаясь и мешая друг другу, рванули по своим следам обратно, с каждым шагом прибавляя в скорости. И до того шустро они рванули, что уже через минуту примерно взвыл еле слышно мотором «Марк», взвыл и понёсся куда-то, а я остался один.

— Пришёл, — сказал я выскочившему передо мной довольному тигру. Был он тощим и исхудалым, и шерсть его огненная кое-где висела клочьями, но был он доволен и горд собой донельзя, ведь выполнил он всё, о чём я его просил, да и сейчас оказался он тут как нельзя кстати, а потому я обхватил его за шею и крепко прижал к себе, — пришёл, рожа полосатая! Ох и вовремя ты, ох и вовремя!

Глава 3

Утром следующего дня я сидел в кресле на крыльце дома и смотрел на то, что творится у нас за оградой. Было ещё темновато, но сумерки быстро заканчивались, край солнца был готов вот-вот показаться над тем берегом, и немногочисленные петухи тоже уже пропели, но ничего их пение изменить, как я понял, не могло, сказки всё это.

Сидел я ровно, откинувшись на спинку кресла, с самым наглым видом расставив ноги пошире и демонстрировал менспрендинг на максимуме, у нас это называлось — ядра проветривать, чтобы всем видно было, какой я абьюзер, и оловянными, нахальными глазами пялился на ту кавалькаду машин, что совсем недавно припарковалась за моим забором, на все эти понтовые, белоснежные Лексусы и Мерседесы, да на их хозяек. Благо, дом стоял на возвышении, хорошо получалось, сверху вниз этак.

В правой руке у меня была большая кружка с чаем, левой я поглаживал лежащего рядом со мной тигра, которому мы вчера на общем собрании дали имя Амба, и справа же тёрлись рядом со мной Никанор, Федька и Тимофеич.

Домовые не струсили и не дали заднюю, они были готовы пойти до конца, они преисполнились решимости, но мозги они мне поколупали вчера знатно, особенно Никанор с Тимофеичем.

Федьке же тогда было на мои дурные подвиги наплевать и до лампочки, его занимал только Амба, он смотрел на тигра во все глаза, замерев от восторга, и чуть слышно приговаривал, что, мол, такого кота, всем котам кота, ни у кого ещё на хозяйстве не было.

А вот Никанор с Тимофеичем в тот момент не церемонились, они ругали меня ругательски, от души, они то перебивали друг друга, то горланили в унисон, они старались пробрать меня до печёнок.

Но я с ними не спорил и не оправдывался, я и сам понимал, что накосячил с этими цыганами конкретно, и потому вскоре они, выдохшись и сбросив первую злобу, начали с тем же пылом готовиться к осаде.

Вчера меня несколько раз гоняли в магазин, запасаться всем необходимым в расчёте на долгое сидение, и я послушно бегал туда-сюда по посёлку с небольшой тачкой в руках, в которую и грузил купленное, не обращая никакого внимания на косые и удивлённые взгляды со стороны.

И покупал я по заранее составленному Никанором и Тимофеичем списку, эти двое вдруг крепко спелись между собой на фоне внезапной опасности, хоть это было хорошо.

Ещё мы привели в порядок подвал, высушили и вычистили его, отремонтировали все лари и полки, натаскали в ящики свежего песка, а потом заполнили их сначала теми продуктами, что покупать мне запретили.

— По десятку больших картошек с хозяйства, а лучше по два, из свежего урожаю, — наставлял Тимофеич своих подданных, — по морковке или по луковке, смотрите сами! По кочану капусты с линии да по банке солений, пришла пора, други, платить князю оброк! Перед лицом смертельной опасности! Надо показать, что не только он для нас, но и мы для него! Что вместе мы! И надо делом это доказать, делом! В нашем случае продуктами! Только берите там, где это не в тягость, где это незаметно будет, ясно вам? Ну и сами ещё смотрите, что притащить можно, лишним не будет ничего!

Я не лез в эти дела, стыдновато было, но домовые постарались и, в память о том, что я для них сделал, к вечеру забили подвал полностью, Федька там пластался единолично, не жалея ни себя, ни подносителей. Хотя насчёт подносителей вру, благодарил их Федя от души, да и я им кланялся в некоторой смущённой, но настоящей благодарности тоже, это они сами не жалели ни себя, ни вверенного им имущества.

Картошка, морковка, лук, чеснок, капуста, редька, тыква и прочее, что может долго храниться, яблоки и груши, соленья да варенья, компоты и засоленная зелень, сало и кедровые орехи, короче, маловат подвал оказался, особенно когда мы потащили туда честно купленные консервы и крупы, масло и сгущёнку, соль и приправы, чай, кофе, конфеты и всё остальное прочее, в общем, вышло у нас подготовиться основательно и крепко, хоть и вздыхал Федя о том, что нет у нас ни морозильного ларя, ни холодильника, но вздыхал не совсем искренне, потому что — ну куда ещё больше-то?

А потом, уже ближе к ночи, когда все основные приготовления закончились и посёлок затих в неясной тревоге, меня отправили спать, мол, утро вечера мудренее и дальше они сами, а оргтехнику свою потом разберёшь, не к спеху оно, хотя вот он, Никанор, позвонил бы куда следует, да вот беда, за давностью лет забыл он номер и не записал даже, ну не думал он, что это ему пригодиться может.

Я не стал спрашивать, кому он там собрался звонить, в сон рубило неимоверно, завтра, всё завтра, тем более что это самое завтра наступило практически сразу же, стоило мне только завалиться на матрас.

— Вставай, — сегодня меня за ногу дёргал лично Никанор, — вставай, Данила, гости у нас. Да не суетись ты, дурья твоя башка, нет им сюда хода, я тебе сейчас всё объясню и покажу, а ты наглым будь, наглым и спокойным, понял? Нет у них уже методов против нас, опоздали они, руки у них коротки и в носе не кругло! В крайнем случае, на год тут засядем, а через год ты у меня отсюда таким выйдешь, что всем чертям тошно станет, ясно тебе? Вот и соответствуй!

Вот я и соответствовал, то есть сидел с самым наглым видом, на который был только способен, расставив ноги в шортах пошире и, лениво прихлёбывая чай, смотрел скучающим взглядом на незваных гостей, да слушал Никанорову лекцию, которую он начал непонятно почему с цыган, хотя почему непонятно, это ведь они меня и сдали, не побоялись же моих угроз, не восприняли их серьёзно, и спускать это, по Никаноровым словам, было никак нельзя, ведь у них, у детей Ночи, долгая память и неотвратимое воздаяние очень ценились.

И та самая шувани, сиречь цыганская ведьма, которая была тут же, она ведь сумела меня рассмотреть, и она чего-то сбледнула с лица, когда я лениво отсалютовал ей кружкой с чаем, мол, здравствуйте вам.

Вообще видеть лично меня да заглядывать за ограду могли, как я понял, всего пара-тройка человек, да и то с усилием, остальные же немногочисленные гостьи тёрлись вдоль забора, ощупывая его и иногда шипя от боли в обожжённых пальцах, ну это их дом прижигал по своей воле, когда ведьмы сильно увлекались с ощупыванием в поисках прорехи. Но обстановка от этого была самая странная, прямо как в фильме «Вий», не хватало только этой самой главной образины да его повелительного крика: «Поднимите мне веки!»

— Потешный народ, — обличающе тыкая в цыганку лапой, отчего она вообще задёргалась, гудел мне в ухо Никанор, — раньше был. Нужный даже, а вот сейчас нет, и путь свой они теряют.

— Как это? — удивился я, — чем это они могут быть полезны? Чушь же несёшь!

— Не скажи, — не согласился со мной не только Никанор, но и Тимофеич, — раньше, когда этих ваших интернетов с телевизорами не было, был от них прок, и была польза. Приедет, бывало, табор в село, и начинается: веселье, гадания, песни и пляски, жизнь-то у обывателя в те времена была скучная да короткая, а тут такое! И кузнецы они были хорошие, и коновалы, да мало ли! Да и потом, при Советской власти уже, где можно было, допустим, дачнику тех же крышечек жестяных для закаток купить, а? В магазинах-то нету! А они по пяти копеек же продавали, а то и по десяти, притом, что сами брали за копейку! Или пакетов целлофановых, ярких, с ручками, за рубль-целковый, или вообще всего того, что в дефиците было? И путь у них был свой, может, не такой добродетельный, но весёлый же!

— Ну, может быть, — пожал плечами я, — раньше-то. Но кому сейчас нужны коновалы с кузнецами?

— Во-от! — наставительно поднял лапку уже Тимофеич, — поменялась она, жизня-то! Да быстро так! А они свой путь не поменяли! Бесполезны стали их умения, что тысячу лет выручали, остались им только гадания да злодеяния мелкие! Или на работу иди, как все, но тогда ты уже не цыган, в первую очередь для своих же, или это!

— Да не в том дело! — досадливо плюнул Никанор, — хотя и в этом тоже! Вот что ты лезешь, Тимофеич, вот что ты меня сбиваешь, а? Но в чём-то ты прав, тысячи лет их традиции выручали, вот они и держатся за них, вот и доверяют безмерно! Но жизнь-то изменилась, а они нет! И самый главный корень их бед, он же основная их скрепа, это отношение к детям! Ну не дают они детям образования, нет у них такого стремления! Наоборот, даже за вред почитают! Их путь — замуж или женитьба лет в пятнадцать-четырнадцать, и всё по новой! Как говорится, фигак, фигак — ещё хомяк! Какое уж тут образование? А вот были бы они, как евреи, то ещё неизвестно, кто бы сейчас, как говорится, мировой закулисой рулил!

— А магия? — все эти цыганские особенности были мне до лампочки, кроме одной, — магия у них есть?

— Есть, — подтвердил Никанор, — но она такая, как бы тебе сказать… В гадания и привороты свои они сами не верят, это для них всего лишь инструмент по отъёму средств у доверчивого населения, не больше, так что вся магия у них про деньги, за деньги, ради денег и о деньгах, вот, и ни о чём больше. Не то, что у нас!

— А у нас? — уцепился я за Никанора, — у нас как, вот по максимуму? Мы-то к чему стремимся?

— По максимуму, — задумался дядька, — можно и по нему. Но ты учти, я сейчас буду чужие слова повторять, слабоват я в по-настоящему высоких материях-то. Но слушай, если хочешь, говорил как-то мой прежний хозяин с другом со своим, а я уши грел, и говорили они, например, о таком: у отмеченных огнём есть исчезающе малая вероятная возможность перейти на высший уровень, чтобы стать энергетической формой жизни и жить там, где люди жить не могут, например, на поверхностях звёзд или в космосе. И что путешествовать они тогда смогут от звезды к звезде, и для них самих такой путь займёт лишь одно мгновение, потому что по какой-то там теории, время для них остановится.

— Ты чего несёшь-то? — сказать, что я обалдел, это ничего не сказать, — ты это сейчас всерьёз, что ли?

— Ты спросил, я ответил, — захихикал Никанор, — но видел бы ты сейчас свою рожу!

— Ладно, — и я глотнул чая, переводя дыхание, — с этим потом, если доживём. А сейчас чего мы ждём?

— Кворума! — важно объяснил дядька и добавил в основном для самого младшего домового, — кворум, Федя, это когда собираются все заинтересованные стороны, без которых вопрос не решить. А не только эти ведьмы злокозненные. Сейчас-сейчас, и часу не пройдёт, как набегут сюда те, кому положено, вот тогда и будем разговоры разговаривать.

— Кто набежит? — Никанор, конечно, сумел вселить в меня некоторую отчаянную уверенность в своих силах, ещё дом помог, но лишние гости, не знаю, вот как-то я к этому ещё не был готов.

— Тут такое дело, — помолчав, начал дядька, — всё, что с тобой случилось, я ведь этому не поверил даже спервоначалу-то. Ладно, времена круто изменились, признаю, но не настолько же! Люди и мы, магические существа, мы ведь давно вместе живём, и есть издревле установленный порядок, в котором хватает места всем. И есть те, которые за этим порядком следят, от государства поставлены, да строго! Целый отдел при каком-то там управлении КГБ СССР! Церковь, опять же, может за задницу взять в случае чего, но это редко бывает, это уже когда совсем из ряда вон. А твой случай, Данила, говорит нам о том, что где-то что-то сломалось в налаженном ходе вещей и событий. Такие как ты, Данила, есть товар штучный, все наперечёт, и я поверить не могу, что ведьмы просто так, без чьего-либо молчаливого согласия, тебя захомутать сумели.

— Коррупция? — предположил я.

— Оборотни в погонах! — поддержал меня Тимофеич.

— Не знаю, — развёл руками Никанор, — но из ваших россказней понял я только, что стали ведьмы в этих краях себя слишком вольготно чувствовать, а так быть не должно! Власть во все времена себя бережёт и давно знает, кто такие ведьмы и с чем их едят и к себе слишком близко их не подпускает! У властей, Данило, насчёт этого племени иллюзий нету! Услугами пользуются, да, а если что не так — то запросто могут и новую инквизицию устроить! Церковь, опять же, рядом с властью стоит — а у них с ведьмами разговор короткий! Так что с тобой, Данила, фигня какая-то приключилась, мутная и непонятная, говорю же. Плохо, что я на тридцать лет из жизни выпал, да и Тимофеич, по сути, недалеко от меня ушёл, не знаем мы нынешних раскладов.

— Значит, есть всё же какая-то служба, — задумался я и вспомнил, — да и баба Маша что-то говорила про НКВД, не про КГБ.

— Это раньше было, — просветил меня Никанор, — вывески меняются, суть остаётся. А ещё раньше они при Охранном Отделении числились, а до того при Тайной канцелярии, а до него Преображенский приказ был, а до всего этого Приказ тайных дел, а что перед ними имелось — я уже и не знаю, но что-то да было, точно тебе говорю.

— А я тебе рассказывал! — влез Тимофеич, — про товарища капитана! Помнишь?

— Помню, — кивнул я ему и перевёл взгляд на Никанора, — это вот туда ты позвонить хотел?

— Да, — подтвердил мои мысли дядька, — но, если рассудить здраво, то смысла в этом нет, как и веры им тоже. Местному отделению, я имею в виду, потому что всё они там про тебя знают, не могут не знать. Так что будем сидеть тут в осаде, на посулы и соблазнения, от кого бы они не исходили, не откликаться, да ждать варягов, и как бы не из самой Москвы, потому что местным, напоминаю, веры нет.

— Ты ещё про церковь говорил что-то, — напомнил я ему, — с ними как? Может, к ним обратиться?

— А! — махнул рукой Никанор, — для них что наш брат, что ведьмы эти, разницы никакой, ты-то ещё ладно, а вот мы… Да и местные попы — чего они могут-то? Это сюда надо чернеца настоящего, причём как бы не из самого Валаама или Соловков, но ради тебя, Данила, он к нам не поедет, ты это пойми и на них не обижайся.

— Понятненько, — я и не думал обижаться, с чего бы мне, — а чего вообще мы ждём? О чём разговаривать с этими варягами будем, чего добиваться?

— О! — воздел палец вверх Никанор, — зришь в корень! Расклад такой, смотри: ты не знаешь ничего, я из жизни выпал на тридцать лет, Тимофеич тут сиднем сидит и толку от него мало, про Федьку я вообще не говорю, так что не знаю я! А потому — будем корчить из себя обиду великую! Точнее, ты будешь, не я! Будешь им напоказ не доверять, это пусть они тебя сами уговаривают, пусть сами всё объясняют, а я тут, за плечом твоим, да и ты, Тимофеич, тоже, будем слова да смыслы улавливать! Оговорки запоминать, взгляды оценивать! И в первый день не соглашайся ни на что, нам понять всё нужно, понять да разобраться что к чему, поговорить в тишине, прикинуть, что да как, а потом уже и соглашаться! И требуй, требуй себе это место, весь посёлок требуй, до самой до трассы, понял? Это ведьмам укорениться нигде не дают, а тебе положено! Это я тебе говорю точно!

— Понял, — кивнул я, — не соглашаться, требовать и не доверять, с этим я, пожалуй, справлюсь.

— Смотри на всех, как на врагов, — поддакнул мне Никанор, — тогда не пролетишь. Доверие, Данила, его заслужить надо! И смотри, сворачиваться уже начинают, лахудры модные, они-то думали, налетят сюда, быстро-быстро схомутают дурака и концы в воду, а теперича, видишь, задёргались, заспешили, не иначе, едет кто другой сюда! И цыганка, гляди, боком-боком на лыжи становится, неуютно ей уже здесь! У-у, рожа алчная, лепрекона на тебя нет!

Последние слова он выкрикнул во весь голос, адресуясь к той самой шувани, и она его услышала, и вздрогнула снова, да и вообще весь её вид говорил о том, что напрасно она сюда приехала, что хочется ей побыстрее отсюда исчезнуть, и не видеть ни меня, ни своих подруг, а ещё пуще того, кто может сюда приехать.

— Причём здесь лепреконы? — заинтересовался я.

— Да не любят они цыганву эту, — пожал плечами Никанор, — люто не любят, магия-то у них одна и та же, на деньги да на золото. Конкуренция, стало быть! Но там, где лепреконы сидят, там цыган нету!

— Вот как, — и я запомнил этот факт, всё одно в ближайшее время Коннору звонить придётся, и про ремонт машины узнавать, и свои обязательства подтверждать, вот и поспрашиваю его заодно насчёт этого, узнаю, так сказать, из первых рук, а там и видно будет, ведь угрозы свои нужно подтверждать делом.

— И это, — заволновался Никанор, — смотри, все сваливают, а вон та, главная самая, остаётся! С подругой со своей! Наглые какие! Врать в глаза будут, что не при делах они, а сюда приехали, чтобы только тебя успокоить! А жену твою, по своеволию которой всё, мол, и произошло, они уже сами наказали, может быть, даже уже и до смерти! Так всё и будет, точно тебе говорю! Я это гадючье племя знаю как облупленных!

— Да? — не сказать, что во мне осталось что-то доброе по отношению к Алине, скорее, это во мне сейчас по старой памяти какое-то сожаление колыхнулось, но разбираться в своих чувствах я не стал, сложно это всё, да и не ко времени.

— А ты крикни! — подзадорил меня Никанор, — главной крикни, Катерина Петровна её зовут, побеси её, побеси, глядишь, и ляпнет она в ответ сейчас, при своих, тебе чего такого, чего при других поостережётся-то! А нам теперь каждое слово ценно! И отношения испортить не боись, хуже уже всё равно не будет!

— Кать! — подумав, гаркнул я во весь голос, обращаясь к той женщине, на которую указал Никанор. Кстати, она сама, её подруга, да ещё исчезнувшая уже от греха подальше шувани, вот только эти трое и могли видеть меня, остальным-то приходилось ограду шатать, — Катюха! Как дела, как жизнь пожилая? Бьёт ключом? По тайге-то всё это время сама бегала или другие отдувались? И это, спасибо тебе за ту риэлторшу, очень нам она пригодилась, сама видишь! На доброе дело пошла! Не вся, запчастями, но пошла!

— Мальчик! — услышали меня все, а ещё, кроме нас, никого тут не было, так что Катерина Петровна не стеснялась ничего, но всё равно, тон её был спокойным, даже насмешливо-холодным, хоть и чувствовалась в нём такая злоба, что не только я, а даже и Никанор поёжился, — глупый маленький мальчик! Я ведь не забываю ничего! Не забуду и твои слова! Ты спрятался здесь и думаешь, что всё уже кончилось, что ты спасён, потому что в домике? Запомни, мальчик, я умею ждать, не сейчас, так через несколько лет ты осмелеешь, ты высунешь наружу свой поганый нос, ты допустишь какую-нибудь ошибку, и вот тут мы с тобой поговорим!

— Врёт! — даже как-то уважительно прошептал мне в ухо Никанор, — да как ловко-то! Вот ведь паскуда опытная! Ты понял, Данило, что это она твою бдительность усыпляет? Что, мол, сейчас она уйдёт, сейчас будет безопасно, а вот через несколько лет, если встретитесь, вот только тогда — у-у-у! На самом-то деле они попытаются прихватить тебя, то есть нас, в течении ближайших трёх дней, ну, или недели, самое большее! Потому что через год ты у меня с ней на равных говорить будешь, да какой год, через полгода, я ведь ни себя, ни тебя жалеть не буду!

— И не надо, — таким же шёпотом согласился с ним я, — ты смотри, гадина какая, у меня аж волосы дыбом встали!

Мне и в самом деле стало немного зябко, но даже не от страха, нет, а от внезапного осознания того, что эта самая Катерина Петровна, она ведь не как моя Алина или её подруги, она — это что-то из ряда вон совершенно, потому что и сила её и злоба были просто нечеловеческими я только сейчас это понял и ощутил.

— Да ладно тебе, Кать! — пересиливая себя, отчаянно-нагло крикнул я в ответ, — нормально ж сидели, чего ты начинаешь? Алина моя как там, кстати? Подруги-то её подохли, это я знаю, а вот жена моя как?

— Алина… — задумчиво ответила мне верховная, и эта задумчивость мне очень не понравилась, — Алина. Что ж, давайте попробуем с Алиной. В конце концов, это её вина, ей и исправлять. А ну-ка, девушки, времени мало, все в круг, да быстро!

Ведьмы засуетились, и я напрягся, потому что начали они готовить что-то совершенно мне непонятное, что-то чертить, какие-то огромные фигуры, на соседнем пустыре, слева от моего дома, и встали они в круг, а потом я совсем ошалел, когда увидел, как две самые крепкие ведьмы вытащили из припаркованной поодаль машины Алину, и была она крепко избита, и еле она шла, и был её взгляд совершенно потухшим и безучастным, хотя, стоило только нашим глазам встретиться, как снова вспыхнула в ней такая дикая по отношению ко мне ненависть, что даже Амба поднялся со своего места и мощно рыкнул в ответ.

— О-о, — растерянно прокомментировал всё это дело Никанор, — крепко их припекло-то! И я не знаю, Данила, что именно они тут затевают, не специалист, знаю одно — ничего хорошего нас не ждёт! Редко такое бывает, чтобы они, ценой жизни одной из своих что-то делали, но если уж такое случалось, то была это такая погань, такая погань, что и не передать! Проклятые места тогда получаются, Данило, гиблые, к жизни не способные, или вызвать они могут кого-то такого, что кисло нам придётся!

— Что делать будем? — спросил у него я, потому что сидеть и спокойно ждать окончания ритуала не хотелось совершенно.

— Делать… — прошептал мне в ответ Никанор, не отводя глаз от ведьм, — да, делать! Нельзя ждать, нужно им помешать, нужно спасать, Данила, твою бывшую суженую! Хотя туда ей и дорога!

И я был с ним согласен, тем более что я уже это место считал своим, и дать им испоганить его было мне как нож острый, как я потом домовым в глаза смотреть буду, да и Алину почему-то с одной стороны не жалко, туда ей, как сказал Никанор, и дорога, а с другой стороны что-то свербило меня по старой памяти, во всяком случае, это не они должны были её наказывать, да ещё так, чтобы мне же хуже и стало, а я лично, причём вместе с ними со всеми.

— Минутку! — Никанор кинулся в свои книги, он начал лихорадочно их листать, что-то выискивая, а я, вручив Федьке кружку с чаем, чтобы хоть чем-то его занять, встал со своего места и покрутил головой, чтобы размяться перед боем, чтобы отбросить сомнения.

— Давай, княже! — вот Тимофеич, хоть и пребывал в опасении, вот он верил в меня на все сто, — покажи им, где раки зимуют! Ты можешь, я знаю! А мы подмогнём! Давай тут такой пожар устроим, чтобы из города видно было!

И я кивнул ему, мол, так всё и будет, хотя мне бы его уверенность, и начал тянуть силу из дома, начал открываться ей на полную, чтобы бить огнём наотмашь, чтобы во всю мощь, и ведьмы заметили это, и забегали, и потащили Алину быстрее, подчиняясь отрывистым командам своей старшей, и вот оно уже почти началось, но тут же всё и кончилось, прерванное несколькими резкими автомобильными гудками.

Снизу, с главной улицы, подъехал и встал поперёк дороги битый жизнью зелёный уазик, причём встал он так, чтобы всех подпереть, чтобы никто уехать не смог, а потом хлопнули двери, и наружу из него выбрались два человека.

Отсюда, издалека, лиц их мне было не рассмотреть, да даже если бы и рассмотрел, к чему они мне, ведь я никого не знаю, но вот ведьмы были в курсе, кто это, потому что их разочарование было таким явным, таким отчётливым, что я не выдержал и выдохнул с облегчением.

Один из приехавших остался у машины, а вот другой пошагал к нам, решительно и быстро, боясь разве что только не успеть, потому что больше ничего он не боялся.

Ведьмы, кстати, тоже не стали суетиться, хоть и поймали их на горячем, чего уж тут, так, стояли и злобствовали да сверлили приближающихся мрачными взглядами, разве что только одна Алина выдохнула с не меньшим облегчением, чем я.

— Ну, здравствуйте, что ли, — и подошедший мужик поприветствовал нас всех скопом, — вот это мы вовремя, вот это мы молодцы! Семь часов на самолёте, потом на машине, и вот мы здесь! Чего же вы нам не радуетесь, Екатерина Петровна?

Глава 4

Подошедший мужик был уже в годах, но при этом крепок и основателен, а ещё он был спокоен и улыбчив, и не одними губами только, глаза его улыбались тоже, то есть чувствовал он себя на диво уверенно и по-хозяйски.

И рожа у него была самая что ни на есть харизматичная, вызывающая доверие, напоминающая чем-то хитрого и основательного кулака из крупного села, что всех в округе насквозь видит, вот только одет он был не по-крестьянски, одет он был в дорогущую пиджачную пару, разве что без галстука, да в не менее щеголеватые ботинки. И сидело всё это на нём как влитое, нигде ничего не топорщилось и не оттягивалось, но носил он это так, что чувствовалось, причём чувствовалось отчётливо, что это для него всего лишь удобная одежда, а не чтобы пыль в глаза пустить.

И швейцарские часишки на его руке были для него всего лишь удобным и надёжным инструментом, что не подведёт в любой ситуации, вот поэтому он их и таскает, а не для того, чтобы кого-то ими поразить.

Короче, атмосферный был мужик, властный и улыбчивый от осознания своей силы, а потому я спустился к нему, к воротам, потому что отсиживаться на крыльце будет уже глупо.

— Роман Владимирович, — представился он мне, — Игумнов. Прибыл сюда из Москвы, в командировку, по делам службы. То есть, в основном, только из-за вас, Екатерина Петровна! Слышите меня? Ну и ради вас, Даниил Николаевич, тоже.

— И опоздали лет на пять, — начал я с места в карьер показывать свою обиду великую, как о том мы и договорились с дядькой, но мужик меня уже не слушал, он совершенно обалдевшими глазами уставился мне за спину, но не тигр его поразил, как я самодовольно уже было подумал, а кое-кто другой.

— Никанор! — ахнул командировочный, — ты ли это? Ты как здесь? Ты откуда? Ты вообще, ты что здесь делаешь? Ты же погиб тридцать лет назад вместе с Димой!

— Роман Владимирович? — рядом со мной материализовался Никанор, и был он по-настоящему счастлив, — ой, радость-то какая! Данила, это он! Это он! Это друг, ему можно верить! Это ж сам Игумнов!

— Да погоди ты! — отмахнулся мужик от попыток Никанора мне его представить, — я ведь искал тебя! Первые годы так совсем! А ты здесь! Ты почему не дал о себе знать? Что вообще с тобой случилось?

— Болел он, и сильно, — выступил робко из-за моей ноги Тимофеич, спасая замявшегося было дядьку, — мы его до смерти израненным подобрали! Магическая контузия! Мало что помнит! А первые тридцать лет так вообще в беспамятстве пребывал, от ран великих! А мы его выхаживали! Его только недавно князь из смертного сна вытащить сумел! Чтобы взять себе в наставники! Чтобы от зла отбиться!

— Да? — неподдельно удивился Игумнов, глядя на Тимофеича, — хотя нет, ересь же какая-то. Ладно, потом поговорим, а пока знай, рожа твоя мохнатая, что я очень рад тебя видеть! И не я один, вот я нашим расскажу, что ты жив, вот обрадуются! Ну, кто помнит тебя, конечно.

— Проходите, — я открыл калитку, не через забор же нам перекрикиваться, и пригласил мужика внутрь, в свои владения.

Тот вошёл и первым делом подхватил Никанора на руки, и потискал его радостно, не забыв осмотреть на предмет следов от бывших магических ран, ничего не нашёл, снова удивился, но развивать эту тему не стал.

— Так что, — отбился от него Никанор, — вот мой новый хозяин, — представил дядька уже меня своему знакомому, — это по его душу к нам ведьмы пожаловали.

— Хозяин? — заинтересовался Роман Владимирович этим определением, — не ученик? Ты настолько в него поверил? А не поспешил ли ты, Никанор? И вы меня извините, Даниил Николаевич, но это как раз тот вопрос…

— Да, — перебил его Никанор, — настолько. Да ты сам посмотри, Роман Владимирович! Вот же он, перед тобою стоит! Нет в нём зла и нет гнили! Дурак, правда, каких поискать, но это дело поправимое! А силы, силы в нём сколько! Так что пошёл я к нему в услужение по собственной воле, по-другому было нельзя, мы как раз в тот момент ведьму гнали! И загнали, и убить сумели, а сердце её на дело пустили!

— Кстати, — мужик первый раз за всё это время цепко посмотрел мне в глаза, — наслышан уже о ваших подвигах, Даниил Николаевич! Троих там, одну здесь, и это в вашем положении! Очень, знаете ли, впечатляет, может, и прав Никанор…

— Добрые люди помогли, не сам, — вспомнил я бабу Машу, а потом глянул на Тимофеича, — да и здесь вот он выручил, нашёл мне наставника. А ещё и зверь у меня есть, он тоже много мне дал, силой своей поделился, повадками да решимостью, прежний я ни за что бы не справился.

— Зверь удивительный, — поддержал меня Игумнов, — редкая удача. Вообще всё, что с вами произошло за последнее время, Даниил Николаевич, это прямо какое-то комбо! Ну да ладно, это мы обсудить успеем, а пока предлагаю вот что: я сейчас всех лишних отсюда выгоню, двух-трёх только оставлю, а потом мы все вместе и поговорим о делах наших скорбных, уж очень мне информации не хватает. Я, знаете ли, приехал сюда порядки наводить, вот с этого и начну. И полномочия у меня на это есть, и силы, чтобы их подтвердить, тоже хватит, не сомневайтесь. Что они здесь затевали, кстати?

— Жертвоприношение, — тут же наябедничал Никанор, — одну из своих замочить хотели, причём в наказание, причём вот жену его бывшую, и всё это только чтобы до нас добраться. А что именно готовили, прости, Роман Владимирович, не разобрал.

— Да? — тут же подобрался Игумнов и, развернувшись, окинул уже затёртые следы каких-то фигур на земле тревожным взглядом, а потом рванул туда, коротко бросив нам на прощание:

— Ждите!

И мы стали ждать, а Никанор принялся, раз уж время есть, просвещать нас насчёт этого самого Игумнова.

— Я ж вам говорил про КГБ, — радостно начал он, — помнишь? Я ещё звонить им хотел, только номера не знал, а хотел я звонить именно Игумнову этому, и никому другому! Роман Владимирович — он, Данила, сейчас на знаю, но раньше был он заместителем самого главного там по ревизиям, учёту и контролю. Силовик, другими словами, и крови не боится. Как говорится — еду, еду, не свищу, а как заеду — так и всё, сушите вёсла, кина не будет, электричество кончилось.

— Да? — посмотрел я другими глазами на Игумнова, но спросил совсем про другое, — но чего-то не слышал я никогда раньше про такую службу, в шутку даже.

— Потому и не слышал, — начал объяснять дальше Никанор, — что пуще всего от обычного населения берегут они свою тайну. Не дай бог кто из людей ляпнет где что-то такое, тут же цепляются, идут по цепочке и обязательно выясняют, кто это из нас такой языкастый, а дальше по обстоятельствам, но всегда сурово до предела. Вроде бы глупая жестокость, ненужная, но это элемент подчинения, понимаешь? Для всех, каким колдуном бы ты не был! И нет в этом правиле исключений, все его соблюдают! Так что молчи, Данила, и считай, что тебя предупредили!

— Понятно, — кивнул я, — и что, большая служба?

— В том-то и дело, что нет, — скривился Никанор, — людей не хватает! Ведь маги же все, блин, личности! У каждого самомнение до небес, потому что свой путь, свои перспективы, да и зачем им это, по большому счёту? Вот и идут туда калечи разные, что силу потеряли, надорвавшись, или много от зла претерпевшие, таких больше всего, или такие вот, как Игумнов, что любят справедливость больше всего на свете! Его стихия, кстати, свет — всё равно что у чернеца какого соловецкого, но не мягкий свет, как у них, а безжалостный, увидишь ещё, не дай бог! Так что мало там народу, в Москве-то ещё ладно, там хватает, а вот в больших городах по два-три человека на область или на край сидит, в малых так вообще никого. Мой прежний хозяин, Дмитрий-то, он, хоть с Игумновым и дружил, закадыки были, не разлей вода, но на службу к ним не шёл, как ни просили. Помогал по мере сил, но не шёл, потому что — своих тайн хватает! Мы ведь только-только, понимаешь, на прямую дорогу встали, только-только от пирога силы откусили и прожевать сумели, нам часов в сутках не хватало и дней в неделе, мы и спали-то урывками, потому что пёрло, потому что получалось у нас, какая уж тут служба?

— А звание у него какое? — влез в разговор Тимофеич, которого так в своё время поразил неизвестный нам товарищ капитан.

— Какое хочешь, — отрезал Никанор, — один раз видел его генералом, другой раз адмиралом, и каждый раз документы у него в порядке были!

— Оно так, — завздыхал огорчённый таким легкомысленным отношением к званиям Тимофеич, — оно конечно! Вот только звание — его ведь заслужить надо!

Но я уже их не слушал, я смотрел туда, за ограду, во все глаза, да и Амба напружинился, хоть и производил он сейчас впечатление всё того же расслабленного, огромного кота, разве что кончик хвоста его выдавал, потому что там, за оградой, время приветствий кончилось.

Игумнов согнал всех, да там немного-то для него и было, человек пятнадцать, в кучу перед собой, поставил во главе их ту самую Катерину Петровну, и теперь умудрялся нависать над ними над всеми, задавая неприятные, я это даже отсюда видел, вопросы и требуя немедленные на них ответы.

Один раз, когда его попытались заигнорить, контуры его тела засветились, и я понял про безжалостный свет, потому что стало больно глазам, как от пойманного зайчика электросварки, хоть и был мой огонь роднёй его свету.

Но я-то проморгался, а вот Катерине Петровне резко поплохело, и забыла она про игнор, хоть гонору в ней и не убавилось. Но Игумнову до её терзаний не было дела, так что он, нагнав ещё раз жути на всех, схватил главную ведьму за руку и повёл к нам, к моим воротам, причём так повёл, что видно было, не переступай она послушно ногами вслед за Игумновым, то потащил бы он её по земле, и сил бы хватило.

— Вот! — остановившись у ворот, сказал Игумнов, всё так же улыбаясь, — позвольте представить вам Екатерину Петровну, даму приятную во всех отношениях, если бы только не антисоциальный образ жизни и мутные цели. Не поверишь, Даниил Николаевич, но у неё к тебе имущественные претензии! Говорит, ущерба ты им много нанёс! В личном составе, в движимом и недвижимом имуществе! В ресурсах ещё — искали-то тебя по тайге с вертолётами ведь!

— Отчего же? — ухмыльнулся я, переглянувшись с Никанором, — нанёс, да. Жалко только, что всё это было в ответ и неосознанно, так бы больше нанёс.

— Да какой ответ? — непрошибаемым тоном ответила мне главная ведьма, усмехаясь, — обычная мужланская агрессия, с катушек слетел, едва силу почуяв, голову потерял, вот и вылезла вся его сущность на свет. И ещё, моё слово против его равно, а я скажу так, и ты выслушаешь: жили они с Алиной душа в душу, правда, не знаю, как именно, свечку не держала, но он с ней как сыр в масле катался. И зла ему никто не желал и не делал! А искали его потому, что квартиру он сжёг, девочек убил — так что голова его наша по праву и ты в это дело, ярыжка, на его стороне лезешь зря! Раз уж ты за справедливость, то давай, наводи, я только за!

— Нагло, — помолчав, признал Игумнов, потому что я потерял дар речи, — вот за это я вас и люблю, вот этим вы меня всегда восхищаете, без шуток.

— Да какая наглость? — совсем не картинно удивилась Катерина Петровна, — законное требование! Убийства, поджоги — он ведь совсем, — и тут она резко ткнула в меня пальцем, — с катушек слетел! Я в своём праве, я требую справедливости, и ты должен, понимаешь, должен мне её предоставить!

— Заявление писать будешь? — прищурился Игумнов.

— А хоть бы и так! — прямо в лицо ему разулыбалась женщина, — право на это у меня есть!

— Чего ты добиваешься? — прямо спросил её Игумнов, — ведь если я начну копать…

— Копай, — легко разрешила ему она, — зла ему мы не делали, а всё остальное домыслы. Есть только агрессия, убийства и поджоги с его, — снова ткнула она в меня пальцем, — его стороны! Елену убил, сердце её на свой дом пустил, это ведь даже доказывать не надо, ты же сам всё видишь!

— Да она первая! — возмутился я, сбитый с толку такой наглостью, слов мне не хватало, да и что тут ещё скажешь?

— Что первая? — ехиднейшим образом поинтересовалась ведьма, — мимо проезжала? Она ведь не знала про тебя, она по делам своим ехала! А он — напал, убил, сердце вырвал, машину её себе в гараж загнал! Совсем совести нет! А ведь у неё дочка малая без матери осталась! Как мне ей в глаза теперь смотреть, что сказать, чем утешить? Тем, что московские ярыги его под свою защиту приняли? Мол, так вам, ведьмам, и надо, убивай вас теперь, кто только не пожелает? Вне закона нас объявить хочешь? По всей стране? А сил хватит ли?

— Машину не отдам, — буркнул я совсем невпопад что-то из недавних домашних заготовок про обиды великие, — что с бою взято, то свято.

— Вот! — снова ткнула она в меня пальцем, — вот! Такие же, как он, таксистов из-за машин убивают, тоже ни о чём же не думают! А потом ещё и на суде веселятся! Но я требую не суда, я требую, чтобы ты сейчас, ярыжка, между мной и ним вставать не смел! И ждать, пока ты что-то там накопаешь, я не буду, мне он нужен сегодня, сейчас! Потому как дело ясное! А если ты всё же встанешь между нами, то это будет означать, что контора ваша баланс больше не блюдёт, что уже не над нами она, что чью-то сторону она приняла! И все сегодня же про то узнают! И все мои сёстры потребуют от вас ответа!

— Да вы совсем тут, на отшибе, — Игумнов был поражён меньше моего, но и ему хватило, удивлён он был донельзя, он не верил тому, что происходит, — нюх потеряли? Ты соображаешь, что и кому говоришь? Меня забыла, в себя поверила? Или грибов поганых с утра навернуть успела? Очнись, Катя!

— Я-то соображаю! — Катерина Петровна уже не оправдывалась перед ним, она нападала, и в своей лютой, холодной злобе она уже не боялась ничего, — и я возьму его сердце сегодня же, сейчас! Возьму по праву! А если ты встанешь между нами…

— Погоди! — перебил её Игумнов на полном ходу и, уже больше не удивляясь, потому что предел был достигнут, присмотревшись к ней, выдохнул, — так ты что, биться со мной собралась, что ли? Катя, ты совсем с ума сошла?

— Я! — начала было она, но всё испортил Никанор, он серой тенью шмыгнул на забор, поближе к остальным ведьмам, потом на крышу сарая, и оттуда уже ловко и метко запустил мелким камушком в грудь моей бывшей жены.

Алину больше никто не придерживал, она стояла на коленях, уронив голову и закрыв спутанными волосами избитое лицо, и весь вид её говорил о том, что она уже не здесь, что она уже не ждёт и не хочет ничего, лишь бы быстрее всё кончилось, но хлёсткий удар камнем добавил боли и сумел вырвать её из смертного забытья, она вскинулась тревожно и пугливо, как забитая, трусливая собака дёргается от ещё одного злобного хозяйского пинка, готовая визжать и прятаться, но Никанор сумел захватить её внимание.

— Покайся, дура! — проверещал он во всё горло, — защиты проси, защиты! У московского гостя проси, он даст, он сможет! В обмен на правду! Без обмана! Про Данилу и про все дела ваши! Отрекись от своих, сейчас самое время! А то ведь смерть лютую примешь, и дня не пройдёт! Ведь не простит тебе никто ничего, и ты сама это знаешь! Давай, дура, не тормози! Ну же!

— Защиты прошу! — Алина сообразила, она всегда быстро соображала, и подхватилась, и глаза её сверкнули жаждой жизни и злобой ко всем вокруг себя, и она сумела прохрипеть, прежде чем к ней кинулись и заткнули рот, — слово и дело! По древнему праву! Защиты! Всё расскажу! Всё!

— Принимаю тебя под свою руку! — Игумнов проревел это так, что даже Амба отпрыгнул, — а кто помешает нам, тот умрёт!

А потом я упал на траву, сбитый с ног волной чужого удара в открытую калитку, закрыть её нужно было, закрыть, и били-то не по мне, били по Игумнову, но мне хватило, а потом он ударил в ответ и я зажмурился, но даже сквозь сомкнутые веки безжалостный свет ослепил меня, и потерял я, где верх и где низ, и бил мне по ушам чей-то озверелый, всю душу вынимающий вой, и вспомнил я, как нужно вести себя при близком ядерном взрыве, то есть улёгся ничком, пятками в ту сторону, головой в другую, и сунул руки под грудь, прижав ладони к лицу, сумев ещё каким-то макаром сгрести под себя Федьку с Тимофеичем да прижав их животом к земле, а вот Никанор с Амбой остались без моей защиты, и оставалось мне только надеяться на их большой жизненный опыт, надеяться и верить, что сумеют они вывернуться и выжить самостоятельно.

Но даже так, лёжа на земле задницей в сторону битвы, ощущал я всем телом два огромных, от земли до неба, яростных столба, один света, другой тьмы, и всю силу их, и только теперь до меня дошло во всей предельной ясности, кто я, и кто они.

А потом нечеловеческий вой зашёлся на одной злобной, вытягивающей всю душу бессильной ноте, и истаяла тьма, и понял я, что свет победил.

Но всё равно, вставать сразу я не стал, выждал ещё секунд пять, для верности и чтобы прийти в себя, чтобы вытряхнуть из головы весь этот ужас и хоть немного очухаться.

И подняться-то я сумел, лишь цепляясь за кресло, потому что здорово меня штормило, но даже так я быстро осмотрелся и с облегчением выдохнул, потому что и Амба, и Никанор, и даже Алина были целы.

Никанор прыгал рядом с Игумновым, он всё ещё был в бою, он тряс кулачками и что-то пронзительно выкрикивал в сторону уцелевших ведьм, Амба рычал в ту же сторону и яростно бил хвостом, а вот моя бывшая сумела проползти на карачках от того места, где она сидела, до нашей ограды и сунула она так же, на карачках, голову и плечи в какие-то кусты да так и застыла, пытаясь хоть немного спрятаться, всё тело её била крупная дрожь и выходить она не спешила.

Зато к нам спешил тот самый мужик, что приехал с Игумновым, он заливисто и зло матерился, даже здесь слышно было, но это он выражался в сторону уцелевших ведьм, что поднимались сейчас с земли и так же, как и я, ничего не соображали.

— Два — ноль! — Игумнов на корточках ковырялся в том, что осталось от Катерины Петровны и ещё от кого-то, — чистая победа! Это мы удачно зашли!

Он поднялся, повернулся ко мне и я увидел в его руках два сердца, и были те сердца не в пример больше и ярче того, что мы пустили на дом.

— Не-не-не! — улыбаясь, сказал он кинувшемуся и что-то зашептавшему ему дядьке, а после показал на меня, — он сам говорил, что с бою взято, то свято! Ты пойми, Никанор, мне не жалко, но московский офис обустраивать тоже надо! А такие трофеи мощные раз в половину века бывают! Да и не по чину вам!

— Да я и не претендую, — ответил я Игумнову, отмахнувшись от яростно уже на меня что-то зашипевшего и недовольного дядьку, — я ведь участие принимал только тем, что выжить пытался.

— И у тебя получилось! — обрадовал он меня, — но теперь ты понял, надеюсь, всю глубину наших… глубин? Понял, что к чему? Понял, что тебе учиться надо, учиться и ещё раз учиться, а не ведьм дразнить?

— Да, — и мне пришлось с готовностью кивнуть, — понял. Понял, что я пока никто по сравнению с вами, что сначала учёба, а потом всё остальное.

— Ну, в крайности не впадай, — посоветовал мне Игумнов благодушным тоном, пряча сердца в поданную ему Федькой чистую, и нашёл же где-то, кастрюльку, — ты у нас далеко не никто, особенно по среднестатистическим меркам. Просто таких как я, больше нет, да и Катя была совсем не из последних, вот и случилось у неё головокружение от успехов.

— Тогда землю! — перебил нас недовольный Никанор, — в посёлке, всю! Нам во владение! И в окрестностях тоже! От большой дороги и до болота в одну сторону! И от Амура до чужих полей в другую! А весь лес тоже наш!

— Да ради бога, — легко пожал плечами Игумнов, — если удержите!

— В смысле, во владение, — не понял я, — это вы что, это вы нам сейчас какую-то бумагу выпишите?

— Да какая бумага, Даниил Николаевич! — разулыбался Игумнов в ответ на моё запоздалое разрешение называть меня просто Данилой, — бумага — это по-новомодному, а у нас по старинке же всё! Я вот сейчас в городе объявлю, что посёлок твой весь, потом Москва это подтвердит, и будет это значить только то, что ты получишь право убить любого незваного гостя в этих границах без последствий для себя, вот и всё! У нас, Данила, в ходу не бумаги, а тот самый, старый смысл слова владение. Я же говорю — если удержите!

— Ну да, — подтвердил Никанор, — без бумаг! А только князь в своём месте — владыко! А ведьмам места не дают!

— Не дают, — согласился с ним Игумнов и, посмотрев на действия своего помощника, что согнал сейчас всех уцелевших ведьм в одну послушную кучку, развёл руками, — а на сегодня, друзья, наверное, уже всё! Извини, Никанор, дела ждут! Ни минуты свободной нет! В городе порядок навести надо, там ведь тоже ребусы, в местном нашем отделении не то, что ни души не оказалось, или там документов с компьютерами, а даже и стулья ведь вынесли, занавески сняли, один ветер по голым стенам гуляет! Очень мне интересно знать, куда и почему они делись, да сумею ли я их догнать. А потом дальше двигать надо, на север, там тоже что-то неладное творится, так что нужно ехать, друзья, нужно ехать.

— Да как же! — возмутился было Никанор, но Игумнов его быстро осёк.

— Что как же? — устало спросил он дядьку, и тот замолчал, — что как же? Ты же сам видишь, сила есть, но ничего больше нет! Всё в твоих руках, друже! Давайте, сидите тут тихо, учитесь, развивайтесь, только сильно не наглейте, а я через год-два к вам приеду, посмотрю, чего удалось добиться, там и видно будет. Ты, Данила, — и он перевёл взгляд на меня, — не обижайся, но для тебя пока это лучший выход. Да и удача какая — самого Никанора в наставниках заиметь! Ты это осознай и сумей этим воспользоваться, вот и будешь молодец!

— Уже, — искренне ответил ему я, — уже осознал. И, на будущее, чем смогу, всегда помогу, вы ведь сегодня даже не жизнь мне спасли, а что-то большее.

— Да! — вспомнил Игумнов что-то, а потом полез в карман пиджака и вытащил оттуда визитку, — про будущее! Если вновь за задницу возьмут, звоните по этому номеру, это мой личный, а мне скинь свой, для порядка.

— Сегодня же, — уверил я его, — сообщением! Просто старый уничтожил, новый ещё не приобрёл.

— Вот и договорились! — улыбнулся мне Игумнов и повернулся к открытым воротам, где уже, переминаясь с ноги на ногу, ждала его, опустив глаза, Алина, — ничего, кстати, друг другу сказать не хотите? На прощанье-то?

— Да нет, — пожал плечами я, — да и что тут скажешь? Тут надо или долго, или никак. Да и неохота что-то, если честно.

— А ты? — спросил он мою бывшую, и та метнула на меня быстрый, непонятный взгляд, но тоже замотала головой, мол, нет у неё для меня слов тоже, — ну, как хотите. Ладно, до свидания всем, берегите друг друга, и всё у вас получится! Я в вас верю!