Читать книгу: «Башня Богов: испытание человечества»

Глава 1

Синяя листва колыхалась надо мной, нависая плотной шапкой, и я понял, что несколько секунд просто смотрю на неё, всё пытаясь вспомнить, каким этот лес должен быть на самом деле. По форме он оставался привычным, тем же сочетанием стволов, веток и крон… Лишь цвета… цвета кто-то перекрутил так, что глаза мои всё время цеплялись, не находя привычной опоры. Сквозь крону проглядывало лиловое небо, по которому тянулись редкие белые клочья облаков, отмеченные мной машинально так, как отмечают детали, когда вокруг слишком много странного.

Сильнее всего резали взгляд стволы. Красные, с гладкими тёмными прожилками, они бросались в глаза каждый раз, когда я отвлекался от мысли о том, насколько неестественным был их цвет.

И на этом фоне кровь смотрелась почти уместно.

Сначала я даже не сразу замечал её, посчитав чем-то естественным для этого неестественного и чуждого пейзажа. А она просто была там. Впитанная в кору и размазанная по ней, подсохшая тонкими бурыми дорожками, которые повторяли изгибы прожилок и местами расползались пятнами. Была.

Я проводил взглядом по этим следам и совершенно беспомощно пытался понять, где кончается древесный рисунок и начинается кровь. Но стоило лишь перевести глаза на траву, и всё становилось гораздо проще. На синем фоне кровь сразу выделялась.

Я шагнул дальше, ощутив, как трава под подошвой пружинит и сминается как обычно, и от этого стало ещё неуютнее. Я смотрел вниз и видел следы драки, потому что они читались в самой земле. Чуть впереди клочок травы вырвали с корнем, рядом торчали комки сырой земли. Левее она была прибита к почве так, что мне не хотелось задерживать взгляд, думая о том, что тут произошло. Между кочками тянулись рваные полосы, будто кого-то тащили на боку, и там синь уходила в грязный фиолет, где кровь успела перемешаться с влажной землёй.

Я наступил на этот липкий слой и ощутил, как подошва скользит по гладкой поверхности, как нога уходит на долю сантиметра. Чуть дёрнувшись, поймал баланс и застыл напряжённее, чем нужно, осторожно прислушиваясь то ли к собственному дыханию, звучавшему на фоне полной тишины особенно громко, то ли к потоку мыслей, который так и не успел обрести форму.

«Тут была бойня...» — я разглядывал стволы, по которым на высоте пояса и выше тянулись царапины и вмятины, кора местами была содрана до влажного слоя, а рядом валялись обломанные ветки, ещё не успевшие высохнуть. На синей траве темнели пятна и брызги, они ложились неровно и уходили в стороны, как следы рывков и разворотов.

Тела. Они лежали по всей поляне так, словно в момент кульминации случился удар, и живые фигуры, ещё секунду назад стоявшие на ногах, разлетелись в стороны, как щепки.

У них были человеческие черты, но людьми они при этом точно не являлись. Чтобы понять это, мне пришлось подойти чуть ближе, и мне стало видно, что руки у мертвецов длиннее, чем должны быть, а суставы устроены иначе, да и кожа имеет странный оттенок и фактуру.

Один из них уткнулся лицом в траву, и его ладонь, выброшенная вперёд, как крюк, уцепилась за мягкий грунт, будто он в последнем движении пытался удержать себя на месте. Другой распластался на спине и смотрел пустыми, уже неживыми глазами в синюю крону, а под затылком темнел расплывшийся след, который впитался в траву и расползся по её волокнам. Ещё несколько тел в причудливых, перепачканных кровью, одеждах — неестественными, деформированными позами довершали этот жуткий пейзаж.

Вся их группа полегла тут.

«Чёрт, да нахрена ж я вообще во всё это полез?» — мелькнула в голове закономерная мысль, но, казалось, что поздно было задавать этот вопрос. Да и ответить на него не мог ни я, ни кто-то из тех, кто лежал на этой поляне.

Ответа на эту мысль действительно не требовалось. Она продолжала крутиться, как заезженная пластинка.

Слева между деревьев что-то шевельнулось. Я поймал это движение краем глаза раньше, чем успел осознать, после чего резко повернулся. Взгляд мой поднялся, а плечи напряглись так, чтобы встретить опасность прямо, не дав ей ни лишней секунды, ни лишнего шага. Навстречу мне шёл один из таких же, и то, как он двигался, было достаточно человеческим. Достаточно, чтобы вызвать сомнение, которое в данную секунду было равно ошибке.

Я видел их кровь. Она была красная, как и моя, хоть кожа их отличалась разными оттенками.

Не успев решить, свой он или чужой, потому что они ещё не запомнил того, какой из оттенков не считывался как «враг», я замешкался. Они были то чуть серее, то зеленее, а в момент, когда приходится защищаться или нападать, оттенки сгорали в одно слово, и оно звучит просто — «опасность».

После этого слова, всё сводилось лишь к ставшей родной паре вариантов — «Бей. Беги».

Но я уже набегался вдоволь.

Стоп.

Хватит.

Чувствуя, как тело само выбирает линию, как ноги принимают стойку, как плечи собираются в одну задачу, и как дыхание становится короче, чтобы не тратить его на лишнее, я решил бить.

Только враг оказался не один. Второй показался через пару секунд, держась чуть дальше, и на нём красовалась подобранная с чужого плеча «броня», собранная без понимания, что к чему. Пластины торчали вразнобой, ремни перетягивали грязную ткань там, где им вздумалось, а металлические края стучали друг о друга при каждом шаге, выдавая его раньше, чем я успевал повернуть голову.

За ним вышел и третий. На нём была куртка вполне современного вида, такая, какую я видел у людей в моём городе, но видеть её на представителе этого чужого вида, было почти невыносимо.

Руками, уже привыкшими к боевым кинжалам, я приготовился к «танцу». Один клинок оставил ниже, ближе к бедру, второй вынес вперёд, чтобы перекрыть линию вероятной атаки.

Дистанция между нами сокращалась. Они не побежали, хоть количество было на их стороне, приближаясь почти вальяжно, отчего мозг мой, на мгновение, снова подбросил сомнение и заставил подумать о том, что они могли и не быть врагами.

Рывок.

Первый ускорился, и я, откинув колебания, двинулся ему навстречу, удерживая остальных на краю зрения, чтобы не дать им меня обойти. Мышцы включились сами, без внутренних команд, и лишние мысли стёрлись, отдав управление инстинктам.

Он пёр прямо на меня, не пытаясь сыграть хитрее. Длинные руки взвились, словно он собирался обхватить меня и порвать на части. Он прыгнул. Я не попятился. Отступить было бы проще, дать ему потерять равновесие и самому врезаться в неровности, но я выбрал другое. Сместился в сторону, пропуская его мимо.

Левая рука поймала нужную траекторию, зацепила остриём, инерция довернула корпус, а правая пошла вверх. Лезвие нашло горло там, где кожа была тоньше, и я ощутил короткое сопротивление, которое сразу исчезло. Тёплая кровь хлынула на кулак с зажатым оружием, брызнула на красный ствол рядом и потекла по коре, пересекая тёмные прожилки.

Он всё равно попытался удержаться и продолжить атаку, но тело дёрнулось, руки пошли вслепую. Я не стал ждать, пока он рухнет сам, шагнул ближе, толкнул плечом, окончательно выводя его из равновесия, и, когда он начал заваливаться, я вскочил на него.

Когда он завалился, я оттолкнулся, используя его как трамплин, и прыгнул.

«Двое. Осталось двое. А если там, за деревьями, есть ещё?»

Думать было некогда. Я видел второго, видел, как в его глазах отражается падающее тело первого. Он сразу всё понял и не дрогнул. Поза изменилась: ноги чуть согнулись, длинные руки поднялись. Он готовился ударить.

Я летел к нему. Воздух хлестнул по лицу, кровь на пальцах подсыхала и тянула кожу, рукояти норовили выскользнуть, и я сжал их крепче. Дистанция таяла. На его коже опять мелькнул этот странный отлив, серый или зелёный, и я снова не смог ухватить точный цвет. Меня это раздражало, но времени разбираться не было.

Синяя трава поднималась навстречу, готовая принять ноги сразу после приземления. В ушах свистело от неестественной скорости, лезвия отзывались тонким дрожанием в ладонях. Враг застыл, ожидая меня, и по ощущениям всё вокруг растянулось.

Всё перестало быть значимым.

Остался только он, его длинные руки и моя скорость, которая была моим преимуществом. Её должно было хватить.

***

Я натягивал на себя жёлтый костюм доставки, словно он был чужой шкурой, которую придётся таскать до самого вечера. Потёртая сумка в чёрно-белую клетку с номерком, повидавшая слишком много подъездов, стояла у стены. Я поднял её, прошёлся пальцами по молнии, проверил ремни и карманы, потом задержал взгляд на боках, протёртых почти до дыр.

«Пора менять. Ещё немного, и с этим хламом меня просто не выпустят на линию.»

У сервиса правила были простые, ему плевать на износ и на то, что срок службы по договору давно должен был кончиться. Перед клиентами я обязан был выглядеть так, будто форму выдали сегодня, а не два года назад, иначе влетит штраф, но, естественно, всё исключительно за свой счёт.

Но мне столько не платили.

Я потянулся за чашкой с чаем, на дне оставался один терпкий глоток. Движение элементарное, и всё же я умудрился его испортить. Дёрнулся привычно резко. Нога в самый тупой момент проскользнула по полу, рука задела чашку, та качнулась, чай плеснул на тумбочку и на пол, а я позорно растянулся в прихожей, ещё и пребольно приложившись локтем о край.

Ругаясь, я поднялся, задержавшись на зеркале, отражавшем тело, которое уже не тянуло таких резких движений.

Напоминал себе об этом каждый день утром, словно пытаясь убедить себя, а также после каждой такой осечки.

— Ты инвалид, понял? — зло прошипел я собственному отражению, указывавшему на меня пальцем. Лицо его, хоть ещё молодое и вполне себе семь из десяти, было искажено гримасой усталой злости и отвращения.

Вот тебе и бывший спортсмен.

Я выдохнул сквозь зубы и сказал вслух, тихо, чтобы злость не разлетелась по комнате.

— Мать твою, блин.

Сел, натянул кроссовки и с досады затянул шнурки сильнее, чем надо. Когда-то с этой ноги я мог крутить флип вперёд и назад, и тело слушалось охотно. Тогда тело моё не требовало постоянных напоминалок и контроля, оно само держало равновесие. Сейчас я думал об этом всегда, даже когда пытался сделать вид, что всё осталось прежним.

Я оглянулся на комнату. Пустые бутылки у стены не пытались прятаться подальше от глаз, им было всё равно, во что я превратился. Мелькнула мысль, что надо бы убраться, и тут же ушла в сторону.

«Я здесь почти не живу, я только ночую.» — Заготовка, заплатка, мой Flex Tape, которым я заклеивал брешь в обороне, когда мысль о том, чтобы привести свою берлогу в порядок, начинала проистекать. Работа курьером съедала время целиком, а на обычную, с графиком и нормами, меня не брали. Я понимал почему и не хотел проговаривать это вслух, потому также смахивал ненужные мысли в ящик.

Я натянул жёлтый плащ, закинул сумку на плечо и вышел. В подъезде всё было обычным. Ступени — пыльные, воздух — затхлый, двери — обшарпанные, окна — я в них не смотрел, чтобы не думать о природе происхождения оранжевых разводов на них. Во дворе сидела бабушка из соседнего подъезда.

Она приветливо кивнула.

— Здравствуйте, Евгений.

— Доброе утро. Как ваше здоровье, Екатерина Павловна?

— Ой да какое здоровье в мои-то годы, — добродушно отмахнулась старушка. — На смену?

— Угу, — коротко сказал я и уже продолжал идти.

— Ну беги, беги, — ободряюще бросила она мне вслед и вздохнула, когда я оказался спиной. — Эх молодёжь.

Я вышел со двора на привычный маршрут, тот самый, что каждый день ведёт с окраины к центру. По ощущениям город нарочито построил эту лестницу, чтобы напоминать, где чьё место. Остановка была рядом, только это «рядом» для меня измерялось одним, успею ли я на нужный автобус.

Он показался вовремя, как назло, в отличие от меня. Я увидел его и ничего не успел подумать. Тело сработало раньше.

Я сорвался с места. Первые шаги вышли почти правильными, и на миг мозг успел поверить, что я всё ещё тот парень, который может одним рывком вынести себя вперёд. Через секунду в ритм врезалась хромота, которую я старательно отрицал, когда внезапно начинал верить в себя. Темп сломался, движение стало рваным, и ноги едва снова меня не подвели, потому что я попытался бежать по старой схеме, а тело давно жило иначе.

Я всё равно продолжил, матерясь про себя и стараясь не устраивать цирк.

«Идиот. Сам виноват.» — ругал себя каждый раз за свои понты и упрямство, за своё привычное «да нормально».

Автобус, конечно, ждать не стал. Двери закрылись, и он поехал дальше, как и положено автобусу, которому было плевать на чужие трагедии. Я замедлился, остановился и несколько секунд смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Дальше в голове включилась бухгалтерия выживания.

«Сейчас будет маршрутка. Если я опоздаю на неё, я выйду на линию позже. Поздний выход значит меньше заказов. Меньше заказов значит меньше чаевых. А у нас за такое ещё и штрафы. Минус десять процентов от чаевых на весь день.»

— Пу-пу-пу… — Я выдохнул, крепче сжал ремень сумки и попытался успокоить дыхание. Вокруг мелькали обычные люди. Дядька говорил по телефону, девушка с пакетом, коротко взглянувшая в мою сторону, отец вёл ребёнка в начальную школу. Все куда-то спешили, и никто не знал, что я только что проиграл что-то важное. И это было правильно. Для них я просто парень, который не успел на автобус, один из многих.

Для меня это было другое.

В такие моменты память была особенно язвительной. Стоило остановиться и замереть, и она тут же подсовывала картинку, где я был совсем другим…

***

…Мне семь. Стадион давил размером, и я стоял у дорожек, где в нос била резина и холодил металл ограждений, так что дыхание на мгновение цеплялось за горло. Рядом были ребята старше — видно было по плечам, по шагу, по тому, как они держали спину и уже умели стоять так, будто им здесь самое место. Я — новичок, бывший среди них самый мелкий и костлявый. Хоть мне и было как-то стрёмно, но тренер сказал, что ноги у меня «ого-го».

Тренер не раздавал лишних улыбок и ободрений, кивнул и одним движением дал знак. Я вышел на старт, и в голове тогда не было никаких картинок будущих побед, блеска медалей, чужих слов поздравлений — ничего такого. Лишь линия под ногами, и простое желание добежать первым.

Выстрел.

Я сорвался и полетел вперёд. Дыхание держалось, ноги не ныли и не просили остановиться, они тянули дальше. Я нагнал старших, прошёл одного, другого, потом ещё одного, вырвался вперёд. Финишная черта подлетела, я пересёк её первым. Тот, кто шёл за мной, выругался от досады, кто-то на трибуне засмеялся, а один из соперников смотрел на меня так, словно в порядке мира появилась трещина.

Потом мне дали ещё дистанцию, и ещё одну. Я работал ногами сильнее, чем надо, восстанавливался быстрее, и уставал меньше, чем должен был. Сначала это выглядело удачей, потом талантом, а дальше начались проверки, о которых взрослые говорили деловым голосом, а я не понимал их. Врачи смотрели на цифры без радости, пересчитывали, задавали вопросы, снова и снова проверяли, и с каждым кругом в их голосах оставалось всё меньше живых реакций, но больше пластиковых улыбок и напускной вежливости.

Мне объяснили, что это была болезнь, редкая и странная, почти единичная. Мышцы развивались быстрее нормы, и поэтому я мог то, что другим давалось тяжело или вовсе не давалось.

У этой скорости была обратная сторона.

Мне требовалось двигаться постоянно. Не «надо бы», а так, что без этого нельзя было. Если я останавливался, всё откатывалось назад быстрее, чем у обычного человека, и это уже не походило на потерю формы. Начиналась быстрая атрофия, распад, словно организм умел быстро строить, но не умел сохранять.

Я слышал лишние для детского уха слова про суставы, деформации и риски, про режим и нагрузку, и, наконец, понял: движение требовалось мне не ради побед, оно было нужно, чтобы уже завтра не превратиться в развалину. Выходил странный дар. Мне давали скорость, силу и выносливость, а плату назначали простую и страшную.

Остановка становилась наказанием.

…Воспоминание оборвалось резко.

Я снова стоял на остановке, и маршрутки всё ещё не было. Я посмотрел на дорогу и вздохнул с раздражением. Мне не требовались ни жалость, ни чёртовы слова поддержки, мне нужно было, чтобы она приехала вовремя.

Глава 2

Маршрутка подошла через пару минут, хотя утро уже успело так основательно испортить мне день, что спасать там было, по сути, нечего. Впереди маячил период, похожий на длинную, бесцветную тянучку, подобную серому подмёрзшему асфальту под мокрым снегом. Несмотря на то, что было лето, в моей жизни наледь держалась круглогодично. И я шёл по такому асфальту, думая лишь о том, чтобы не поскользнуться и не упасть ещё раз, отбив себе пятую точку окончательно и бесповоротно, а не о прекрасном будущем, караулившем где-то за поворотом.

Поднявшись в салон, сразу протянул деньги, и водитель, узнавший меня, заулыбался и принял мятую купюру с пригоршней монет. Я часто попадал на него, отчего стал «своим парнем» для водилы, который даже имени моего не знал, но запомнил с первой встречи из-за моей привычки оплачивать проезд сразу.

— О, ты, — бросил он. — Как дела?

— Я, — ответил я, не вдаваясь в подробности, сделав вид, что не услышал вопрос.

Он взял купюры, коротко кивнул, и я протиснулся внутрь, скинув с плеча курьерскую сумку, которую, извиняясь направо и налево, пришлось пропихнуть в проём, потеснив ноги тем, кто сидел в переднем ряду. Вообще, люди с пониманием относились, ведь сами всё время пользовались услугами доставки, но пару недовольных взглядов я уловил, сбросив их незаметным движением плеч.

— Простите, — негромко сказал я в пространство, пряча глаза.

Сидящий впереди мужчина средних лет, нехотя, словно делая одолжение, сдвинул ногу так, чтобы сумка влезла ровно настолько, дав двери закрыться.

После хлопка двери, по салону пошла вибрация, и мы, чуть качнувшись, поехали.

Свободных мест, естественно, не оказалось, и, ухватившись за поручень, я встал так, чтобы не цеплять макушкой лампу на потолке микроавтобуса.

Внезапно, колесо поймало колдобину, и меня качнуло вправо так, что пришлось напрячь руку, державшуюся за поручень и ногу так, чтобы вернуть телу баланс. Колено сразу напомнило о себе неприятным ощущением, которое было далеко от границы владений боли, но я знал — это было предвестием. Граница никогда не обозначалась просто так, для виду.

— Отлично. Замечательно, твою мать, — прошептал я, пытаясь вспомнить о том, были ли у меня ещё болеутоляющие, которые позволяли унять то тянущее нытьё в суставе, которое ожидало меня вечером, после смены.

Пара таблеток в измятом блистере должна была остаться.

А может и нет.

***

Когда мне было восемнадцать, я уже был в олимпийской сборной. Со стороны это могло показаться победой, но в реальности это был режим. Жёсткий и тяжёлый режим, при котором тебе выдавали самое основное, а дальше приходилось цепляться самому. Режим был во всём.

Когда сверстники шли тусоваться, я шёл на тренировку.

Когда сверстники бегали за девчонками — я бегал за стрелкой секундомера, пытаясь её перегнать.

Когда сверстники отправлялись в клуб, я возвращался домой со стадиона в своей форме с пятью разноцветными кольцами, иногда довольный, иногда расстроенный. Всё зависело от того, что мне говорил тренер.

Зато форма была хорошая, качественная, но очень тяжёлая для пацана, успевавшего пробежать спринт за отведённый минимум, но не успевавшего жить ту самую пацанячью жизнь, за которой приходилось наблюдать со зрительского места.

Помимо бега, из-за моей особенности, приходилось двигаться ещё больше. Диагноз, оставленный мне в медкарте, требовал больше и больше.

Отец нашёл выход — сперва различные детские секции боевых искусств, а потом я сам как-то втянулся. Тхэквондо и муай-тай мне нравились. Когда тренер говорил мне всякое, если я не укладывался в его ожидания, я шёл в зал и колошматил там грушу от души, чтобы не загоняться. Бой позволял мне сбрасывать напряжение и зависть, расстройство от слов тренера и постоянно грустных взглядов матери, которая старательно прятала их за улыбкой, но я видел.

Друзей у меня не было, ведь я не мог уделять им достаточно внимания, как и врагов, ведь на них тоже не было времени. С участниками сборной команды тоже не получалось — постоянное соперничество было плохим удобрением для дружбы. А вот груша в зале была своей, ведь она не ныла и не жаловалась. Она будто бы говорила: «Давай ещё! Вот так, молодец!», когда я проводил серию ударов, хлёстким эхом разносившихся по залу.

Тем не менее, я всё ещё был пацаном и не мог избежать простых и понятных каждому желаний, которые хоть как-то приземляли меня на общий уровень, делали обычным.

Мне хотелось кроссовки, которые только вышли, и телефон, который не было стыдно достать в аудитории или раздевалке, хотелось перестать считать мелочь на проезд, хотелось, в конце-концов, снять себе жильё, чтобы жить отдельно. Хотелось самостоятельности и свободы хоть в чём-то.

Однажды тренер по капоэйро (да, им я тоже занимался пару раз в неделю), который всё время наблюдал за тем, как я двигался, схватывая всё на лету, попросил остаться после занятия. Мы немного поговорили за жизнь, а потом он внезапно предложил подзаработать на подпольных боях, и я согласился.

Я обещал подумать. И я думал об этом. Двадцатка за бой тогда показалась мне джекпотом, который буквально сам лез в карман.

Пару вечеров я представлял себе то, как могла бы измениться моя жизнь, окажись у меня такая работа.

На третий день я сам подошёл к нему.

— Давай сегодня, — сказал он. — Вечером нормальный движ будет.

По спине тогда пробежал холодок, но я согласился, и уже вечером тренер привёл меня в старый спорткомплекс на окраине города. Парадные двери уже были закрыты, внутри горел дежурный свет, и здание казалось пустым, хотя где-то в глубине работала вентиляция, и в коридорах оставались включённые лампы.

Мы прошли через служебный вход, который нам открыли изнутри, после короткого звонка и поднялись на этаж выше вслед за молчаливым охранником, у которого даже уши казались накаченными. В самом зале оказалось просторно и гулко. Лампы горели лишь над самим импровизированным рингом, выложенным из матов, отчего тот выглядел островком света, вырванным из полумрака.

Вокруг него стояли люди, немного, тесным молчаливым полукругом собравшиеся на границе света и тени. Лица их я не разглядывал, да и не было в них ничего интересного. Интереснее было подавить внутреннюю дрожь, которая начинала ощущаться.

Мне надо было победить.

Мы прошли мимо столика с водой и аптечкой. За спиной остался человек, следивший за выходом.

Тренер провёл меня вдоль стены и показал на лавку. Я снял кроссовки и носки, сразу надев фиксаторы голеностопа, которые взял с собой и прошёл в небольшую кабинку, которые, видимо, использовали для голосований на выборах, чтобы переодеться.

Когда я закончил и вышел, в углу площадки уже стоял мой соперник. Он казался старше и плечистее, но меня это не страшило — я прекрасно знал, как использовать массу противника против него.

На нём был такой же тренировочный шлем, как и у меня. Это было обязательно, что радовало. Хоть бой и был «подпольный», но тренер сразу сообщил, что там всё цивильно и без травм. Это успокаивало — наверное, потому я и согласился на такое, ведь ни за какие деньги не стал бы участвовать в чём-то заведомо опасном.

Тренер отошёл к столу, а я вошёл на ринг, кивнув сопернику, который ответил взаимностью. Мне бросили капу. Я поймал её, сунул в рот, затем надел перчатку, а вторую мне помог затянуть тренер, хлопнувший меня по плечу.

— Начинайте, — раздалось в тишине.

Я пошёл первым, привычно забирая центр. Вынес переднюю ногу в тычок, проверил дистанцию и тут же добавил джеб, чтобы закрепить. Соперник отступил на полшага, приняв касание, и сразу ответил лоу-киком. Удар лёг по бедру плотно, чуть стрельнув по нервам по всей ноге. Он не пытался сразу пробить — проверял, обозначал намерение.

Я запомнил.

Поменяв стойку, собрал руки выше и попытался навязать ему серию, чтобы забрать темп. Джеб, правый прямой, потом колено в воздух, когда он пошёл на сближение. Он не дал мне развернуться. Подснял шаг, врезал второй лоу уже ниже, и бедро на мгновение стало ватным.

Плохо.

Во время боя я никогда не думал, чтобы отдать все рычаги управления телу. Длинные мысли мешали реакции, тормозили.

Я превращался в механизм, фиксирующий касания и болевые импульсы, видящий место, где противник открывался. Долгие мысли возвращались позже, когда бой оставался позади.

Соперник начал работать проще и точнее. Отвечая на мои заходы короткими и прямыми сериями, уходил в сторону и снова рубил по ноге. Я попробовал пойти в корпус, пробить в печень, но он резко ушёл в сторону, а я лишь зацепил краем, и тут же получил ответный мидл в рёбра. Воздух выбило.

Среди наблюдателей прошёл возглас.

Он ударил ещё раз, добавив колено. Заблокировано. Потом ещё и ещё, уже когда я пытался шагнуть назад. Я отступал, блокируя его атаку. В голове было пусто, нога поднывала, и край матов оказался ближе, чем я рассчитывал. Кто-то у кромки сдвинулся, чтобы не мешать.

Он не открывался. Вообще.

Я продолжал отступать, пытаясь хоть за что-то зацепиться.

В какой-то момент я понял — он слегка подвисал, когда бил слева. Травма руки, или что-то ещё. Микрозазор в защите имелся — хоть я и дышал тяжело, но запас сил держал.

Два правых, один слева. Два правых, лоукик, слева. Он всегда заканчивал слева.

«Есть!»

Отбив двоечку справа, я ринулся вперёд.

Сейчас!

Он резко ушёл в сторону и мне в висок прилетел локоть.

Всё качнулось и я распластался на полу.

Я получил свою двадцатку за тот бой, хоть она и не казалась мне заслуженной.

Тренер сказал мне тогда, что я хорошо держался, да и дольше чем были сделаны ставки, потому всё было заслужено.

Но я так не считал.

Тем не менее, помимо денег я получил кое-что ещё — желание стать лучше и победить.

***

Маршрутка снова дёрнулась на яме, вернув меня в настоящее. Перехватывая поручень так, чтобы не завалиться, когда меня задели плечом на проходе, я переступил, ставя левую ногу аккуратно, чтобы хоть как-то успокоить колено, которое напомнило о себе.

Тот первый бой стал для меня трамплином, только я не знал куда. Я действительно стал лучше, обретя цель. За короткий, но яркий период, мне удалось победить, и даже не раз, но всё кончилось в каком-то подвале, куда меня пригласили, чтобы «показать класс, поучаствовать в настоящем бое с настоящими деньгами». Я согласился, не зная о том, что всё кончится сломанной коленкой, штифтами, двумя операциями и падением моей звезды.

Организм, который требовал от меня движения, оплачивал мне усердную работу быстротой реакции и крепостью мышц и связок. Он же безжалостно выбросил меня на свалку, когда я из-за алчности и, возникшей после пары побед, гордыни, попал в ловушку, как в том самом первом бою, когда я решил, что я всё просчитал и знаю «как надо».

Гипс и костыли превратили ногу в культю за считанные месяцы. Мне пришлось заново учиться ходить, ведь мышцы деградировали настолько, что я фактически стал калекой, инвалидом.

Полгода ушло на восстановление базовой возможности опираться на неё и не падать, потом полгода с тростью.

Всё.

Никаких беговых дорожек, никаких спаррингов. Я оказался без всего того, чему посвятил всю свою недолгую жизнь — сокращённым без выходного пособия двадцатилетним пенсионером без надежды и какого-то представления о том, что делать дальше.

Телефон завибрировал в кармане.

Достав его без спешки, я разбудил экран и пару секунд смотрел на значок приложения так, словно это был не ярлык, а рубильник, отключающий режим человека. Я ввёл пароль, дождался загрузки профиля и перевёл ползунок в положение «На линии». Экран мигнул, выдал статус и несколько подсказок, которые я смахнул в сторону, и почти сразу сверху вылезла карточка нового заказа. Бургерная в торговом центре, четвёртый этаж, забрать в течение двадцати минут. Я ткнул по уведомлению, и карта развернулась под пальцем, выдав маршрут с двумя перекрёстками, которые в это время суток уже начинали вязнуть, потому что центр жил своими привычками, и эти привычки не спрашивали, торопишься ты или нет.

Я поднял взгляд на окно маршрутки и прикинул, где мы сейчас. Нужное место было ближе, чем казалось, если не стоять в пробке, а срезать дворами. Дворы на карте выглядели кривыми нитками, но там хотя бы не было светофоров, которым было плевать на таймер.

Я пролистнул детали заказа, чтобы убедиться, что не перепутал адрес, и снова уткнулся в обратный отсчёт. Двадцать минут уже начали таять, и мне стало неприятно от того, как быстро приложение превращало время в давление.

Я наклонился к водителю, поймал его взгляд в зеркале.

— На следующей остановишь? — спросил я.

Он коротко кивнул, уже не улыбаясь, и глянул вперёд, туда, где дорога сходилась к перекрёстку. Маршрутка ещё раз качнулась, и я перехватил поручень повыше, чтобы не потревожить колено лишний раз, пока мы докатывались до остановки.

Наконец, мы остановились. Таймер сожрал целых пять минут, пока мы ползли к остановке. Открыв дверь, я шагнул наружу резче, чем хотел, потому что торопился, и нога поймала этот рывок сразу. Колено отозвалось тупым предупреждением. Я на секунду замер, делая вид, что просто пропускаю поток, и дождался пока неприятное ощущение разойдётся по суставу и перестанет дергать изнутри.

— Аккуратнее, — пробормотал я себе под нос, — акробат херов.

Маршрутка поехала дальше, и я остался на тротуаре с сумкой на плече и с телефоном в руке. На экране горел маршрут, и тонкая линия тянулась в сторону дворов, мимо детской площадки и пары подъездов, потом через арку, дальше вдоль гаражей, и уже оттуда к торговому центру. Я приблизил карту, чтобы увидеть, где именно начинается проход, потому что по памяти такие дворы могли заканчиваться запертой калиткой или забором, а бегать туда-сюда особо времени не было.

Таймер показал четырнадцать минут с мелочью. Я убрал телефон в карман, оставив вибрацию включённой, и пошёл, подстраивая шаг так, чтобы не загонять колено рывками. Сначала это получалось, пока я не подразогнался, и мне снова пришлось следить за каждым шагом, будто я снова шёл по той самой наледи.

Через минуту я вошел во двор с детской площадкой и лавками вдоль дорожки. На одной из лавок сидели двое подростков, по виду ещё не взрослые, но уже уверенные в том, что весь двор принадлежит им, потому что так сложилось. Один уселся на спинку, водрузив ноги на сидение, второй стоял рядом, держа в руке банку энергетика, и оба они проводили меня взглядом слишком внимательно, будто гопники искавшие приключений.

Я прошёл мимо, не поднимая головы, и сделал вид, что их нет, потому что у меня оставалось двенадцать минут, а любая задержка могла привести к штрафу.

— Эй, хромоножка, — догнало меня, когда я миновал лавку.

Я не обернулся, лишь сжал ремень сумки на плече и подумал лишь о том, как бы не сбиться с темпа.

— Смотри не упади, — добавил второй, и оба заржали. Тупо, мерзко.

У меня дёрнулось левое веко, но я шёл вперёд.

Да и отвечать им я не стал бы, даже не будь заказа, даже не будь хромоты — не моя весовая категория.

Оставив недружелюбный двор позади, я свернул за угол.

Спустя ещё минуту телефон снова завибрировал, напомнив, что он здесь главный, и я, не доставая его, мысленно прикинул остаток пути по карте, которую только что смотрел. Арка, потом короткий проход, потом двести метров вдоль дома, и дальше уже выход к торговому центру.

— Вроде успеваю, — кивнул я воображаемой карте.

Вытеснив из головы гнусный смех дворовых малолеток, я оставил в сознании лишь три вещи:

десять минут, оставшийся отрезок маршрута, и моя скорость, которой могло хватить.

Глава 3

Торговый центр возвышался надо мной коробом пластика, металла и глянцевой плитки «под мрамор». В отличие от меня, он явно был на своём месте — стоял уверенно и мощно, будто глядя глазами-окнами в своё будущее, которое он видел чётко. И не было у него ни смен, ни таймеров, ни коленей, которые нужно уговаривать терпеть ещё немного.

Я, вынырнув из дворов, сразу вклинился в поток людей у главного входа, где двери работали без остановки, впуская и выпуская всех, кто оказался в этой точке здесь и сейчас.

Телефон в кармане вибрировал коротко, напоминая, что он здесь начальник. Я, не вытаскивая его, просто сжал ладонью ткань, будто мог через неё прижать и сам таймер, и собственную тревогу, после чего свернул к боковому входу, где стеклянные створки выглядели чуть менее занятыми. Когда я спешил, начинал считать уже мгновения, которые можно было сэкономить.

Я шёл ровно, удерживая тот темп, который ещё не превращал ходьбу в бег, но был близок. Колено продолжало сигналить, но уже было не до него. Я понимал, что лимит был выбран, и оно ответит мне за всё вечером, потому было уже позволительно сказать простое: «потерпи».

Я толкнул стекло плечом и шагнул в полное ни-че-го.

Первая мысль, которая возникла, была полным отсутствием мысли. Абсолютной пустотой, которая бывает в тот момент, когда, наверное, видишь несущийся на тебя грузовик.

Я такого никогда не испытывал, но представлял, что могло бы быть в голове.

Ни-че-го, пусто. Никаких «А-А-А-А, боже, он сейчас меня собьёт», панических попыток отскочить, куда-то отпрыгнуть, а вместо крика ужаса или непонимания тупое «Э-э-э…». Я не мог говорить за других, но про себя знал точно — так и было бы.

Остекленевший неморгающий взгляд, пустота в голове и абсолютный паралич — мой личный набор человека в таком состоянии.

— Э-э-э…

Ни-че-го.

То есть, совсем ничего. Будто бы вместо торгового центра я попал в пустоту.

Ни тебе вывесок, завлекающих в кафешки; ни толпы людей, которая окружала меня мгновение назад; ни той музычки, которая играла на фоне; ни-че-го.

Лишь свет.

Ни одной лампы в этом ни-че-го не было, как и теней, или того, за что глаз мог бы зацепиться и дать возможность хоть одной мысли найти опору.

— Э-э-э…

Я поднял руку, чтобы перед глазами возникло хоть что-то материальное, нарушающее эту стерильную белизну.

Стало чуть лучше. Глаз зацепился, а за ним потянулись мысли.

«Это, наверное, служебный коридор, — подумал я, — или какая-нибудь зона ремонта, или склад, куда случайно оставили приоткрытую дверь, и где сейчас просто никого нет, потому что утро, смены, графики, всё такое. Остановись! Стой!»

Я отмер, насильно и с яростью затоптав поток бреда, который прорвался сквозь оцепенение.

«Стоп!»

— Какой ещё коридор, нахрен? — спросил я у себя, ведь никого рядом не было.

Взгляд скосился вниз, где должен был быть пол — ничего.

Вверх — ничего.

Назад, где должна была быть вращающаяся дверь — ничего.

Лишь всепоглощающая белизна.

«Нет, нереально», — тут же одёрнул я себя, потому что двери, люди, вывески, чёртовы торговые центры, да и весь мир, не исчезают, если ты не в кино и не в дурке. А я ни там, ни там не был. Я, вообще-то, был на смене, с заказом, с таймером, и мне нужно было просто забрать еду на четвёртом этаже, а не стоять в белой пустоте, как идиот, разговаривая с собой.

С открытым ртом я сделал шаг вперёд, короткий и осторожный, проверяя, есть ли у этого места опора.

Будто бы проверяя лёд на крепость, осторожно перенёс центр тяжести, чувствуя пол, но не видя его. Я не падал, а стоял — значит стоял на чём-то, значит там был пол. Всё это я проговаривал про себя, ощущая, как стучит сердце, разогнанное адреналином.

Шаг.

Ещё шаг.

Ещё неуверенный шажок.

Отсутствие визуальных ориентиров сводило с ума внутреннее ухо, начавшее подбрасывать мне финты, которые можно было назвать смесью головокружения и лёгкой качки. Я, пытаясь держать баланс, двигался, но будто бы стоял на месте, ведь в этой белизне я не видел результатов передвижения.

Меня вдруг прошибло нелепым, почти детским вопросом: а если я сейчас пойду дальше, я вообще куда-то приду, или буду идти вечно, как на беговой дорожке, которая не заканчивается?

Я остановился, выдохнул медленно, пытаясь вернуть себе нормальную последовательность мыслей, потому что всё это не могло быть настоящим.

«Что это? Почему? Как я сюда попал?»

Если это не настоящее, что было тем триггером, который запустил это всё? Есть ли где-то рядом дверь обратно, кнопка «вернуться», хоть что-то?

— Выпустите, — неизвестно к кому обращаясь, прошептал я, чувствуя, как по лбу пробежала капелька холодного пота.

И именно в этот момент, когда я ещё как-то держался за вопросы и пытался не сорваться в истерику, которая была уже где-то вот-вот, передо мной возник прямоугольник.

Он появился где-то на уровне груди, похожий на экран, и эта чёткая рамка сразу стала единственной опорой для взгляда, который жадно вцепился в это порождение безумия, в которое я был выброшен.

Мозг, цепляясь за привычку объяснять, не находил какого-то резона для этого, ведь у любого обычного предмета должна быть причина, место в мире и какое-то предназначение, но тут… Экран висел сам по себе. Не было никаких проекторов, дисплеев, ни-че-го. Белизна, я и этот чёртов экран.

— Это что, штраф за просрочку что ли?! — выпалил я, теряя себя, когда абсурд достиг пика.

Нет, абсурд был с самого начала, как всё это произошло, но вал неотвеченных вопросов, внутреннего напряжения, страха и раздражения, которое копилось годами, всё хлынуло разом, вылившись в сорвавшийся вскрик.

Я обычно не бил вещи, которые начинали сбоить. Не швырял зависший телефон, чтобы не доломать его окончательно. Единственное, что я мог колошматить — боксёрская груша в зале, но это было в прошлой жизни. С тех пор я не поднимал руку чтобы ей бить.

Но сейчас я психанул и ударил.

Прям в этот чёртов экран, будто… даже не знал почему. Просто ничего не оказалось рядом.

Кулак прошёл его насквозь, отчего тот лопнул снопом зелёных искр, заплясавших вокруг меня, словно рой пчёл.

— Э, что за?!

Я стал отмахиваться, но те не отставали, они лезли повсюду: в глаза, в нос, в уши. Будто бы в лицо прыснули из пульверизатора.

Я зажмурился и закашлялся, чувствуя их внутри носоглотки.

Спустя пару минут кажется, всё прошло. Я перестал размахивать руками и открыл глаза.

Передо мной висел экран.

На поверхности вспыхнули слова.

«Поздравляем! Активация произведена».

— Что? С чем?! — заорал на него я. Потом резко снизив голос, зашипел: — Какая ещё активация, нахрен?!

Стоп.

«А что, если я с ума сошёл? Что, если я там в центре машу руками и ору?» — я замер, ведь эта мысль показалась разумной. Семь из десяти по шкале адекватности.

«Курьер сошёл с ума, видит всякое, машет руками, орёт, пугая посетителей».

Вполне вписывалось в реальность.

«Статус: Игрок». На экране сменилась надпись, и я задержал дыхание.

«Вы первый участник Башни Богов».

— Какой ещё Башни?

«Вам доступны стартовые бонусы».

— Бонусы? Да вы охренели?! Выпустите меня!

Я сделал шаг назад, отступая от экрана, однако тот двинулся за мной, оставаясь передо мной на том же расстоянии.

Я повернулся боком, затем резко развернулся полностью и снова оглянулся туда, где должна была быть дверь, пытаясь выцепить край, угол или линию стыка, но, вместо двери, перед глазами продолжал маячить чёртов прямоугольник.

Пока я пытался обмануть систему и вертелся туда-сюда, я не смотрел на текст, который успел поменяться за это время:

«Вы хотите выйти?»

Под строкой висели две кнопки.

«Да».

«Нет».

— Да, чёрт тебя дери, ДА! — воскликнул я, не веря собственному счастью.

Это грёбаное ни-че-го наконец-то услышало то, о чём я мечтал всё это время!

Вот оно!

Выход!

Я ткнул пальцем в «Да» почти рефлекторно.

Экран исчез.

— Э, куда?

Следом появился другой. Он был яркий. Красный. Текст, который на нём был, пульсировал словно гирлянда.

«Внимание. При выходе из Башни Богов после активации стартовые бонусы будут потеряны. Также к вам будут применены штрафы.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Штрафы возможно несовместимы с дальнейшей жизнью. Администрация Башни Богов НЕ НЕСЁТ ответственности за то, что произойдёт вне Башни Богов.

Вы уверены, что хотите выйти?».

Холод бежал по коже, когда глаза скользили по тексту. Я перечитал его, задержавшись на вдохе, не веря. Ещё раз.

— Да что же это? Что значит «не несёт ответственности»? — прошептал я сдавленно, снова и снова читая предупреждение.

«Я же не хотел… меня же… что значит несовместимые? Кто несёт ответственность?! Что за бред такой? Они меня убьют что ли?!»

Ниже маячило ещё одно окно.

«Подтвердите выход».

И снова две кнопки.

«Подтвердить».

«Отмена».

Я замер, в нерешительности, тупо глядя на кнопки. Глаза то и дело скашивались на предупреждающее сообщение, которое выдернуло скатерть радости из-под вазы, которая упала и разбилась вдребезги.

— Я что… — сглотнул ком, — я умру, если выйду?

Никто не ответил. Лишь текст предупреждения мерцал рядом.

Я помахал рукой в воздухе, где висело предупреждение, чтобы, я не знал что — найти какую-то форму обратной связи, кнопку звонка в техподдержку, хоть что-то.

«Администрация не несёт ответственности», — маячило перед глазами. Экран оставался недвижимым. Не было там никаких техподдержек и форм.

Я медленно выдохнул, пожевав нижнюю губу, и вернулся глазами к кнопкам.

«Подтвердить».

Курьер во мне отчаянно протестовал — он не хотел получать штраф.

Человек во мне отчаянно сопротивлялся — он не хотел получать что-то несовместимое с жизнью.

Больше рядом никого не было.

Я ткнул в «Отмена».

Окно исчезло.

Экран вернулся к своему спокойному тону, и текст изменился так, словно он одобрил мой выбор.

«Отлично!»

Пауза.

«Вы — первый участник Башни Богов».

Пауза.

«Вам доступна стартовая процедура адаптации».

«Ваше тело будет восстановлено до максимально идеального для вашего возраста состояния».

Я прочитал это два раза, пытаясь прожечь ненавистный экран взглядом

«Идеальное состояние».

Слова, которые были даже выделены, я не совсем понимал.

Пахло какой-то магией и однозначно безумием — нельзя восстановить тело до «идеального состояния».

Будь такое возможно, я был бы чертовски рад, но сейчас радости от этой магической невозможной формулировки не было, потому что радость требует доверия, а доверия у меня к экрану в воздухе не было и быть не могло, зато подозрение появилось мгновенно, потому что слишком щедро, слишком прямо, слишком легко.

Появилась строка.

«Ошибка».

Потом ещё одна.

«Ошибка».

И ещё.

«Ошибка».

Они множились быстро и как-то истерично, заполняя собой пространство вокруг, появляясь в разных местах, накладываясь друг на друга, а я лишь отстреливал их мечущимся взглядом.

Когда их стало за сотню, окошки рассыпались красной пылью, растворившейся в воздухе.

«Идеальное состояние не распознано».

Я не успел толком понять, что значит это «не распознано», как следом вспыхнуло другое.

«Данный вид существ имеет другой стандарт».

У меня похолодели пальцы

Экран снова начал спамить.

«Ошибка».

«Ошибка».

«Ошибка».

«Примерное значение идеального состояния подобрано».

Я машинально шагнул назад, и тут же заметил странность, которая не успела оформиться в мысль, потому что тело отреагировало быстрее.

Нога поставилась легко, без привычного внутреннего предупреждения, и я почти успел удивиться этому факту, однако экран не дал мне задержаться на ощущении.

«Готовы получить первый бонус?»

Снова две кнопки.

«Да».

«Нет».

В тот момент я уже распрощался с прошлой жизнью. Я не знал, во что я попал, но, когда я отменил выход, в подсознании будто бы захлопнулась дверь и раздался шум запираемого замка.

К моменту, когда появились эти две кнопки, я уже не думал о том, что происходило со мной. Я знал, что жизнь разделилась на «До» и «После». То, что было «До» — я знал и помнил. Оно осталось за той захлопнувшейся и наглухо запертой дверью.

То, что ждало меня далее — неизвестность. Даже если я впал в какое-то трёхмерное безумие, оставаясь телом в смирительной рубашке, всё это было тем самым «После».

Выбора больше не было.

— Да, — сказал я вслух.

Экран никак не отреагировал на голос, и я, ругнув себя за автоматизм, ткнул пальцем в «Да».

Сразу стало темно.

Темнота накрыла меня резко, без прелюдий, когда мир сначала отъезжает куда-то назад, а мозг успевает как-то среагировать. Всё оборвалось одним щелчком, как лампа в подъезде, выключенная чужой рукой вместе с сознанием, не оставляя ни времени, ни объяснений.

«Тик».

А потом я снова стоял.

Словно секундная стрелка сменила деление.

Я снова стоял в этой белизне, словив ощущение, что я снова оказался в себе. Больше ничего, кроме чистой тишины в голове и лёгкости в теле.

Экран сменил текст.

«Бонус за участие в первой сотне посетителей Башни Богов — получен. Тело реструктурировано до идеального состояния. Поздравляем!»

«Готовы продолжить?»

«Да».

«Нет».

Я прищурился, хоть видел всё чётче, чем когда-либо, прислушался к организму по привычке человека, который давно научился читать выставляемый счёт сразу, пока он ещё не превратился в боль. Осторожно перенёс вес на левую ногу, ожидая знакомого тихого предупреждения, которое появляется раньше боли, однако сустав молчал, и эта его немота оказалась настолько непривычной, что я вернул вес обратно, повторил попытку и только потом сделал шаг, ещё один, чуть смелее, понимая по движению, что оно выходит ровным и мягким, без необходимости уговаривать ногу и просить у неё разрешения на каждый метр.

То, что мне показалось чуть ранее, было другим — адреналин и злость перекрыли стандартные ощущения. Наверное, я и стометровку смог бы пробежать в том состоянии.

Сейчас же тело было «новым», свежим, словно только из духовки достали.

Колено молчало.

Я был ошеломлён.

О радости речи не шло, ведь я знал, что цена была уплачена, но возможность ощутить то самое «новое», оказавшееся забытым уже старым — до хромоты, до перелома… я не верил.

— Да.

На этот раз экран с кнопками отреагировал. На основном появилась новая строка.

«Бонус за участие в первой полусотне — доступен».

Затем открылось окно с просьбой выбрать бонус, и ниже горели два пункта, «Дополнительная жизнь» и «Ответ на вопрос», а я, всматриваясь в эти слова, чувствовал, как прагматика постепенно вытесняет страх, потому что страх здесь ничего не решал, а решать, судя по всему, придётся постоянно, и если система уже показала, что умеет делать с телом, то притворяться сном становилось глупо.

— Ага… «Как пройти в библиотеку?» — усмехнулся я.

К чёрту ответы, если жизнь под угрозой.

Я поднял руку и нажал на «Дополнительная жизнь».

Появилось подтверждение.

«Вы подтверждаете выбор?»

«Да».

«Нет».

Смешно, подумал я без улыбки, потому что даже здесь нужен второй клик, и эта обязательная формальность слишком напоминала любые сервисы, которые не отпускают, пока ты не согласишься дважды, что сам принял условия, после чего я нажал «Да» и дождался сухих строк.

«Выбор принят».

«Дополнительная жизнь — активирована».

«Подготовка к первому испытанию».

— Ну что, Женёк… вечно тебе не везёт, да? Не получилось жить нормально, а теперь и не получится уже, — сказал я вслух, ощущая внутри мандраж, будто бы готовясь впервые прыгнуть с парашютом.

Никогда не гнался за дешёвым адреналином, но тот, видимо, гнался за мной.

И догнал.

Что-то изменилось в этой белизне. Я ощущал какой-то глубинный гул, который был похож на шум разгоняющихся турбин самолёта, которые набирали обороты перед тем, как пойти на взлёт.

Экран чуть подрагивал.

«Статус первого участника Башни Богов подтверждён».

— Ага. Пять раз уже.

Что-то явно происходило. Надписи продолжали меняться, но уже торопливо, будто бы наш «самолёт» действительно разгонялся и вот-вот оторвётся от земли.

Нажав на очередное «Да», я приготовился.

Глава 4

Белое пространство не исчезло сразу. Оно держало меня ровно и спокойно, как пациента перед кабинетом, где решается судьба. Экран висел передо мной на той же высоте, и плёнка под пальцами ощущалась так, будто я трогаю не воздух, а тонкое стекло, которому всё равно, верю я в него или нет.

Текст сменился, и на секунду я даже почувствовал облегчение. Я привык к тому, что в любой системе есть понятный ритм: вопрос, ответ, подтверждение, результат. С этим ритмом можно работать, даже если от него несёт чем-то чужим.

«Статус первого участника Башни Богов подтверждён».

Я прочитал это, и внутри шевельнулась глупая, почти детская радость — я сумел не сломаться там, где меня пытались сломать на первом же шаге. Я стал первым. Я не знал, что это значит. Я пока не понимал цену. Но слово «первый» всё равно ударило в голову, как короткий глоток чего-то крепкого. Или как гимн, внезапно зазвучавший над головой — мечта любого спортсмена, попавшего в олимпийскую сборную и идущего к победе.

Ниже, чуть меньшим шрифтом, появилась новая строка.

«Бонус первенства закреплён. Доступ откроется после прохождения первого этажа».

И тут же рядом с радостью появилось другое чувство, тяжёлое и обидное, как мокрая куртка на плечах. Бонус откроется после первого этажа. То есть ещё не сейчас. Получается, в этой Башне всё устроено так же, как у курьерского сервиса, только вывеска другая. Сначала докажи, потом получишь. Сначала выживи, потом награда. А если не выживешь, награда так и останется красивой строкой в системе. Но зато её тебе пообещали.

Я машинально перенёс вес на левую ногу и только тогда понял, что делаю это автоматически, не оглядываясь на колено и не перекашивая корпус, как раньше. Я стоял ровно. Тело держало меня так, словно я всё ещё был человеком, который не привык думать о связках и боли.

В это было настолько сложно поверить, что мой мозг на автопилоте стал искать подвох. Я провёл ладонью по бедру, словно проверял, на месте ли оно. От этого жеста стало стыдно — человек не должен проверять себя, как вещь после ремонта. Но я проверял, потому что слишком долго жил в режиме, где тело постоянно напоминало, что оно хрупкое.

Подвоха не было. Я не чувствовал ни дрожи, ни привычной тяжести в суставе. Это вызвало ещё одну короткую вспышку радости.

Экран, будто уловив, что я отвлёкся, выдал следующую строку.

«Перемещение в общий хаб участников подтверждено».

Под ней появилось короткое предупреждение:

«Внимание. Контакт с другими участниками — возможен. Конфликтные действия ограничены правилами хаба».

Я задержал взгляд на слове «конфликтные» и подумал, что это звучит смешно. Люди умеют конфликтовать даже в очереди за кофе, а тут их собирают в каком-то хабе, растерянных, ничего не понимающих, спешащих по своим делам и наверняка опаздывающих, как я. Ничего не объясняя, заметьте.

Да, в хабе точно будет весело. Прямо праздник.

Я поднял руку, чтобы ткнуть в экран. Никаких кнопок на нём сейчас не было, но мне, привыкшему к постоянному движению, требовалось делать хоть что-то. А в следующий миг белое вокруг дёрнулось, как картинка на старом мониторе, когда меняется источник сигнала. Воздух стал плотнее на долю секунды, и мне показалось, что мир сделал вдох.

Потом всё выключилось.

Нет, не так, как бывает после многодневного недосыпа, когда ты «моргнул» и вернулся. Здесь я никуда и не «уходил», только ощутил движение, как будто меня взяли за воротник и протащили сквозь узкую щель. Но ощутил не телом, а чем-то другим, расположенным в глубине грудной клетки.

И тут же понял, что я больше не один.

Хаб выглядел иначе, чем белая пустота. Здесь была форма. Здесь были углы и даже потолок, высокий, но вовсе не бесконечный. Свет с него лился хоть и ровный, но не стерильный, и ложился на остальные поверхности так, что можно было понять, где металл, где камень, где стекло. Пол под ногами, например, был каменный, гладкий и серый, с тонкими ровными линиями, похожими на швы между плитками. По кругу стояли колонны. Не декоративные, кстати, а очень даже функциональные, судя по лежащим на них балкам.

Вокруг стояли люди. В смысле, вокруг меня, а не колонн — каменные колоссы сами окружали разношёрстную толпу, собравшуюся в этом странном месте. Я быстро пересчитал присутствующих. Двадцать пять.

И вот тут, заметьте, хаб сразу показал, что он такое. Не просто комната — а базар. Настоящий базар из сломанных людей, которых выдернули из их жизней и свалили в одну кучу, как картошку в мешок.

Взгляд сразу зацепился за парня в спортивной форме, который стоял чуть отдельно и держал руки на поясе, будто готовился выйти на старт. Он явно пытался сделать вид, что всё нормально. Но его выдавали бегающие в панике глаза. Спортсмен, да? Ну конечно. Такие всегда думают, что физическая форма спасёт от любой хрени. Сейчас узнает, от чего она не спасает.

Мужчина лет тридцати, в офисном костюме, держал телефон так, будто хотел позвонить, и раз за разом давил пальцами на экран, но связи здесь, похоже, не было. Он шептал что-то себе под нос, и губы у него двигались чуть ли не быстрее мыслей. Офисный планктон, привыкший, что все проблемы решаются через техподдержку. Техподдержка тут не при делах, дружище. Сам теперь техподдержка.

Две девушки, бледные, обе в коротких куртках. Одна пыталась что-то говорить, но слова застревали в горле, и на выходе получалось что-то бессвязно-истеричное. Вторая просто молчала и, похоже, была уже далеко — в том месте, куда люди уходят, когда реальность нагло не совпадает с их картинкой мира.

Парень у колонны, старательно делающий вид, что ему всё равно. Он держался так, как держатся люди, у которых в жизни было слишком много драк и слишком мало разговоров. Тощий, жилистый, с пустыми глазами. Вот этот был опасен. Но не из-за силы — откуда она могла бы взяться в его тощем теле? Он был опасен из-за своего равнодушия ко всему и всем, кроме себя. Такие люди не дерутся — они убивают. И не потому что злые, а потому что им плевать. Это страшнее любой злости.

Женщина лет сорока, сжимающая сумку так, будто та могла её защитить. Она без остановки повторяла, что у неё ребёнок дома. Мать-одиночка, наверное. Или просто мать. Ребёнок дома — а её тут. И сумка с косметикой или кошельком ей не щит.

Парень с рюкзаком, который только что вышел из торгового центра. Он ещё не осознал, что шопинг отменяется. Что ассортимент тут другой. Что ценники — не в рублях.

И вот ещё — мужик, который уже орал, что это похищение, что это незаконно, что он вызовет полицию. Он орал громче всех, и в его голосе была не паника — была злость человека, привыкшего, что система работает на него. Не на тебя тут система работает, приятель. Тут система вообще ничья.

Я услышал, как в хабе растёт шум — люди начали говорить. Поначалу тихо, как в очереди к врачу. Потом громче. Кто-то спрашивал, кто-то ругался, кто-то смеялся нервным смехом, который всегда звучит одинаково и всех раздражает.

— Это квест? — спросил кто-то, и в голосе прозвучала надежда.

— Это похищение, — ответил другой голос, уверенный, будто его обладатель просто не допускал иного развития событий.

— Я в торговый центр шла… — тихо сказала девушка, и я услышал в её голосе злость. — В торговый центр. На шопинг. Я вообще не…

Она не договорила. Слова сорвались в пустоту, а девушка закрыла рот ладонями и затряслась в беззвучной истерике.

Я сделал шаг к центру, но остановился. Слишком выделюсь, сразу произведу впечатление, что хочу «взять слово». В таких ситуациях всегда находится кто-то, кто начинает командовать. Иногда это помогает, иногда просто ускоряет хаос. Но я становиться таким лидером как-то не собирался.

Экран снова обновился.

«Информация для первого участника. Награда первенства выдаётся после прохождения первого этажа. Награда фиксируется. Потеря возможна при неудаче на первом этаже».

На этот раз я ощутил только злость. Мало того, что все эти сообщения про награду формулируются так, будто речь о бонусе по карте лояльности, который сгорит, если ты не успел прийти в срок. Так ещё и количество однотипных сообщений про него начинает зашкаливать. Сколько можно одно и то же повторять? Я и так уже понял, что бонус этот — тупо замануха. И про «Потеря возможна» я тоже уже догадался.

Я поднял руку и ткнул в строку, просто чтобы посмотреть, что будет.

«Подробности награды недоступны», — тут же отозвался экран.

Конечно, недоступны! Это же прямо по методичке — дай человеку повод надеяться и не дай понять, ради чего он рискует. Прекрасная политика. Мой сервис точно бы одобрил.

Я опустил руку и решил изучить не людей, а место, в котором оказался — с людьми я ещё успею, судя по тому, как медленно они приходят в себя.

В центре помещения, названного хабом, была приподнятая, словно сцена, площадка. Вокруг неё толклись люди, и всё это пространство было окружено массивными колоннами. За колоннами были двери, которые я заметил и раньше, но особо не стал разглядывать. Теперь я понял, что зря, когда заметил, что на каждой из них был какой-то светящийся знак.

Слева от меня кто-то резко выдохнул.

— У меня экран… — сказал парень, молодой, с рюкзаком. — Он… Он спрашивает имя. Я должен только имя ввести или фамилию тоже?

— Не вводи ничего, — сразу подсказал ему голос, в котором явственно звучали панические нотки. — Это ловушка.

— Какая ловушка? — отрезал другой голос. — Ты где ловушки видел в белой комнате?

— В интернете, — огрызнулся первый. — Я в ТЦ шёл. А меня, получается, инопланетяне похитили? Или учёные для своих опытов? Я читал, они так делают, когда биооружие разрабатывают. И вышки так же тестировали. И ту дрянь, которую с химтрейлов теперь распыляют…

Я услышал это и едва сдержал ухмылку. Интернет. Кладезь всякой дряни, в которую удобно верить, когда жизнь не расстилает перед тобой красную ковровую дорожку просто за то, какой ты распрекрасный человек. Люди до последнего держатся за то, во что очень хотят верить, и отмахиваются от фактов. Даже тогда, когда своими глазами видят то, чего быть просто не может. Например, висящий в воздухе без всякой опоры экран.

Я посмотрел на свой экран. И с удивлением заметил вопрос и на нём:

«Идентификация участника. Введите имя».

Поле ввода было пустым. А под ним — две кнопки.

«Подтвердить. Пропустить».

Я не хотел вводить своё имя. Не из-за паранойи, что оно куда-то там утечёт — что в моём имени такого секретного? А из-за простого ощущения, что в этой башне оно станет сродни идентификационной метке.

С другой стороны, пропуск ввода имени тоже в некотором роде означал, что я заявляю о себе. Система ведь уже назвала меня «первым участником», определила мой биологический вид, подправила физическое состояние. Она и так знала обо мне достаточно, чтоб создать тот самый идентификатор. Так какая разница, будет он называться моим именем или бессвязным набором букв и цифр?

Я задержал палец над полем и всё-таки ввёл:

«Евгений».

В фамилии я смысла уже не увидел. В ней тоже не было ничего секретного. Просто мне показалось лишним и слишком официальным указывать ещё и её.

После нажатия кнопки «Подтвердить» экран коротко мигнул и выдал:

«Евгений. Идентификация принята».

Ниже всплыло ещё одно окно.

«Синхронизация статуса. Восстановление завершено. Дополнительная жизнь активна. Условие награды первенства — прохождение первого этажа».

Я едва не закатил глаза — опять эти бесконечные повторы одной и той же информации! И в то же время эмоциональные качели снова склонились в сторону радости — колено молчало, а надпись про завершённое восстановление подтверждала, что это не совпадение и не удачное стечение обстоятельств.

Конечно, не влезь я в ту историю с подпольными боями, оно бы молчало само по себе. Но что сделано — то сделано. Тогда я перестал жить и начал выживать, постоянно балансируя между своей болезнью, требующей непрерывных нагрузок, и этими нагрузками, убивающими меня ещё быстрее.

— Эй!

Я вздрогнул от неожиданности и обернулся на голос. Рядом со мной стоял парень примерно моего возраста, в тёмной куртке, джинсах и кроссовках. Лицо обычное, но взгляд цепкий.

Я узнал этот взгляд. Так смотрят те, кто быстро понимает, откуда приходит опасность.

— Извини… Я увидел твой экран — он пишет, что ты первый… — произнёс он тихо.

Я не ответил сразу. Не хотел привлекать внимание. Но парень говорил ровно, без истерики, и мне подумалось, что, возможно, ещё один человек, сумевший взять себя в руки и задуматься над происходящим, будет мне не лишним.

— Пишет, — кивнул я.

Парень выдохнул и чуть криво улыбнулся.

— Ну всё. Теперь тебя будут или ненавидеть, или просить помочь.

Он сказал это спокойно, будто речь о погоде. Я коротко кивнул — по сути, он был прав.

— А ты?

Ответ моего собеседника утонул во внезапно ставшем до невозможности громком гуле голосов. И тут же раздался голос, пытавшийся перекричать этот гул.

Я обернулся и увидел, что на площадке в центре стоит тот самый худой и опасный своим равнодушием парень и пытается перекричать толпу — видимо, он решил занять лидерскую позицию, от которой отказался минутой раньше я. Парень пытался сказать, что надо держаться вместе, что надо найти выход, что это всё незаконно. Но люди его не слушали. Страх в их головах звучал громче, заглушая всё остальное.

Одна женщина лет сорока сжала сумку так, будто та могла её защитить. Она без остановки повторяла, что у неё ребёнок дома. Кто-то пытался её успокоить, но получалось так себе.

Я смотрел на всё это и чувствовал себя одиноким, как никогда. Парень, спросивший меня про первенство, был единственным в этой толпе, кто смог взять себя в руки. Но доверять ему я пока что не мог — кто знает, может, в первом же испытании нам с ним придётся сражаться насмерть. Но и отталкивать его от себя не стал.

Вот узнаю правила — тогда и разберусь. А пока лучше не буду совершать непродуманные поступки.

Экран мигнул снова, причём не только у меня. И информация на нём заставила людей притихнуть. Не знаю, у всех ли надпись была одной и той же, но на моём экране появилось:

«До начала первого этажа: 00:02:00. Участники хаба будут распределены на стартовые точки первого этажа. Время на подготовку: 00:02:00».

Я почувствовал, как живот свело холодом. Две минуты. До чего? Что будет, когда они истекут? Что ждёт меня на стартовой точке?

Фиг знает. Но оставшееся время надо обязательно использовать. В конце концов, раз это место умеет считать минуты, то мне надо вписаться в эту систему. Вылетать из неё, так и не получив свою награду, что-то не хочется.

Я снова перенёс вес на левую ногу, чуть присел и выпрямился, как будто просто разминался, хотя на самом деле — проверял. Колено держало. Тело держало. Я почувствовал, как мышцы откликаются чисто, без боли. Это было странно приятно после многих лет вынужденной осторожности и контроля.

Снова кольнула досада от того, что моё тело могло быть таким и без белого пространства и бонусов за непонятные испытания. Все эти годы оно могло оставаться сильным и здоровым, если бы я сам, своими ногами, не пошёл туда, где за деньги платили телом, резиной пола и чужими ставками. Я сам решил, что контролирую всё. И проиграл.

Я сжал зубы и заставил себя сосредоточиться на настоящем. Две минуты неумолимо истекали, люди вокруг начали суетиться, хотя это слово здесь было не очень подходящим. Скорее, они метались в панике. Кто-то бегал к дверям и обратно, кто-то кричал, что они не открываются, и мы все обязательно умрём, кто-то просто верещал на повышенных тонах, впав в невменяемость. А кто-то пытался хватать других за руки в надежде не оказаться на стартовой точке в одиночестве.

Я стоял ровно и был сосредоточен на дыхании. Всеобщая паника действовала и на меня, но я должен был оставаться спокойным, чтоб не включить старую привычку «ускориться любой ценой». Сильно подозреваю, что сейчас цена сильно выше, чем в тех подпольных боях. Тогда я потерял здоровье. Теперь я рисковал и им, неожиданно восстановленным, тоже. Но не только им. Подозреваю, что в цену на этот раз входила ещё и моя жизнь. Дополнительная или основная — разницы я пока не видел.

Парень, который подходил ко мне, снова заговорил.

— Слушай… Евгений, да? — он произнёс моё имя так, будто проверял, правильно ли запомнил. — У меня экран пишет, что старт через минуту. Ты как думаешь, нас всех кинут в одно место или по разным?

Он говорил тихо, и я оценил, что мой собеседник, как и я, пытается собрать информацию для выживания вместо того, чтобы орать на весь хаб.

— Скорее всего — по разным, — ответил я. — Иначе эта толпа друг другу горло перегрызёт ещё до первого монстра.

Я произнёс слово «монстр» и поймал себя на мысли о том, что, вообще-то, не знаю, есть ли монстры там, куда нас отправят.

Парень коротко кивнул.

— Логично.

На экране пошёл последний отсчёт. Секунды сменяли друг друга, и каждая цифра выглядела одинаково равнодушно. Двадцать девять, двадцать восемь…

Я посмотрел на людей. На двадцать пять человек, которые пришли сюда по разным причинам и с разными жизнями. Я увидел страх и злость. Я увидел тех, кто сейчас будет искать жертву рядом просто для того, чтобы почувствовать себя сильнее, и тех, кто будет цепляться за чужую руку, чтобы не упасть.

Я не видел героев. Я видел обычных людей, которых вырвали из их привычной жизни, и теперь они пытались выжить, кто как умеет. Это было страшно от понимания, что сейчас с них слетят все ограничения морали и законов. И одновременно честно, словно тот самый естественный отбор, в котором выживают не сильные или здоровые, а те, кто быстрее остальных понимает, куда его швырнули.

В какой-то момент я почувствовал, как радость и злость внутри перестали спорить. Я первый. Я всё равно должен пройти этот первый этаж. Я получил здоровое тело, и я пока не знаю, какую цену придётся за него заплатить. Я получил дополнительную жизнь, но пока не знаю, сколько их ещё будет нужно. И пути назад у меня всё равно нет.

Экран мигнул, и сверху появилась новая строка, крупнее.

«Начало первого этажа: 00:00:10».

Люди вокруг гомонили и суетились, но слова уже не имели ни веса, ни значения. Я сделал вдох. Медленный. Глубокий. Такой делают перед стартом для того, чтобы собраться.

Когда на таймере оставалось ещё три секунды, в голове у меня мелькнула мысль, короткая и злая, что раз меня решили восстановить, то я нужен устроителям происходящего живым. Значит, у них есть планы на меня, и я сейчас, соответственно, в системе, которая считает меня ресурсом.

Это было мерзко. Но и полезно. Это можно было использовать. Главное — вовремя разобраться, как.

За секунду до старта белый свет на дверях вспыхнул с ослепляющей силой, а воздух вокруг стал плотным и вязким, как кисель.

Единица сменилась нулём.

Мир коротко, болезненно дёрнулся, и хаб с людьми, их страхом и шумом просто перестал существовать.

Ну что, начнём играть в вашего раба?

Глава 5

Ответить было некому.

После нуля мир не дал ни паузы, ни объяснений. Ощущение было таким, будто меня за воротник схватили невидимые, стальные пальцы и с чудовищной силой протащили сквозь узкую, ледяную щель. Но ощутил я это не кожей и не мышцами. Рывок прошёл где-то глубоко внутри, в самой грудной клетке, там, где сердце на долю секунды просто перестало биться, сбившись с ритма от этого насильственного перемещения.

Первым, что вернулось после рывка, была опора. Я не видел её, но ощущал, как подошвы кроссовок погружаются в нечто мягкое, пружинящее. Я опустил взгляд и замер.

Трава. Синяя.

Не голубая, не бирюзовая, не какой-то там неоновый оттенок из дешевого киберпанка. Густая, насыщенно-синяя трава, которая выглядела так, будто кто-то решил перекрасить мир в один цвет, просто чтобы позлить тех, кто привык к реальности. И от этого стало не по себе. Только что под ногами был холодный серый камень, а теперь я в лесу.

Лес был неправильным. Слишком неправильным, чтобы я мог просто принять его как данность. Стволы деревьев вокруг меня были красными. Не коричневыми, не серыми, не рыжими — ярко-красными. Гладкими, с тёмными, почти чёрными прожилками, которые тянулись вверх, как вены на вздутом предплечье. Они возвышались вокруг меня, как колонны в каком-то чуждом, враждебном храме. Листва сверху была такой же синей, как и трава, и сквозь неё проглядывало лиловое небо.

И только облака — белые, пушистые, совершенно обычные — напоминали о том, что где-то всё ещё существует мой мир. И этот контраст между нормальными облаками и безумным лесом бил по глазам сильнее любой вспышки. Казалось, что кто-то взял привычный пейзаж и наложил на него кривой фильтр, забыв поправить цвета.

Я не двигался несколько секунд. Тело сработало на автопилоте, возвращая меня в режим, который я оттачивал годами. Я замер, затаив дыхание, оценивая опору под ногами, распределение собственного веса, ритм сердцебиения и расстояние до ближайших красных стволов. Это был старый рефлекс из спортзала и подпольных боёв — когда выходишь на новое покрытие, будь то татами, ринг или грязный пол в подвале, тело сначала «пробует» поверхность, ищет зацеп, прежде чем дать полную нагрузку.

Я осторожно, почти незаметно, перенёс вес на левую ногу.

Ту самую. Которая годами была моим личным проклятием. Которая предавала меня в самые ответственные моменты, заставляя хромать, когда нужно бежать, и сжиматься от боли, когда нужно нападать. Нога, которая превратила меня из олимпийского кандидата в курьера с вечно ноющим суставом.

Она молчала.

Я замер, не веря этому молчанию. Не тянуло. Не предупреждало знакомым тупым покалыванием. Не дрожало. Нога просто держала. Она была твердой, надежной, как скала.

Я медленно, очень осторожно присел, чувствуя, как мышцы бедра и голени работают синхронно, без привычного перекоса корпуса, без этой проклятой попытки перенести вес на правую сторону, чтобы облегчить страдания левой. Разгибался — чисто. Плавно. Без единого щелчка.

Внутри вспыхнула короткая, почти детская радость. Я на мгновение забыл, где нахожусь. Я просто вспомнил, каково это — не думать о каждом своем шаге. Каково это — не вести бесконечный внутренний диалог с собственным коленом, умоляя его не вылететь прямо сейчас.

Но радость была злой. Она была отравленной. Я тут же подавил её, потому что Башня не выглядела как благотворительный фонд, и я слишком хорошо знал, что в жизни не бывает бесплатных подарков. Особенно таких. Слишком хорошо, слишком чисто, слишком идеально. Значит, цена будет соответствующей. Система не просто «починила» меня — она создала инструмент. И теперь этот инструмент будет принадлежать ей.

Вокруг царила тишина. Но это не была та тишина, к которой привыкаешь в пустой квартире или в лесу за городом. Это была плотная, почти осязаемая тишина, в которой каждый звук обретал неестественную, гипертрофированную громкость. Моё дыхание казалось мне слишком шумным, шорох одежды о кожу звучал как треск бумаги, а стук собственного сердца в ушах напоминал удары молота.

И вдруг где-то далеко, за пределами моего зрения, раздался треск.

Ветка сломалась.

Я вздрогнул. Этот звук прозвучал не как случайное событие, а как предупреждение. Как кто-то невидимый, стоящий где-то за красными стволами, тихо сказал мне: «Ты здесь не один. И ты здесь не хозяин». Потом был ещё один треск, чуть ближе. И снова эта давящая, тяжёлая тишина, которая теперь казалась мне засадой.

Перед глазами возник экран. Тот же прямоугольник, та же тонкая, едва ощутимая плёнка под пальцами.

«Первый этаж. Зона испытания».

Ниже появилась строка:

«Участники распределены по разным точкам. Встречи возможны».

Я прочитал это и почувствовал странную смесь облегчения и тревоги. Распределены. Значит, я не в одной куче с остальными двадцатью четырьмя. Значит, мне не придётся слушать истерики, пытаться успокоить кого-то или, что ещё хуже, бороться за место в группе с теми, кто уже сошёл с ума от страха. Один — это нормально. Относительно. Я всегда лучше работал в одиночку, когда не нужно было подстраиваться под чужой темп.

Я двинулся вперёд. Медленно, максимально осторожно, стараясь ступать так, чтобы не хрустнула ни одна ветка, чтобы синяя трава не выдала моё присутствие. Я обходил красные стволы, стараясь держаться открытых пространств, но не слишком далеко от укрытий. Я инстинктивно избегал слишком узких проходов между деревьями. В тесноту заходить легко, а вот выходить из неё, когда за спиной кто-то есть, — всегда проблема. Это я знал из жизни. Это была одна из тех истин, которые вбиваются в голову кровью и синяками.

Через минуту я услышал голос. Человеческий.

— Эй... эй, подождите...

Голос был сорванным, хриплым, с надрывом. Так говорит человек, который бежал на пределе своих возможностей, который уже давно перешел черту выносливости и теперь пытается выдавить слова на последних, обжигающих остатках воздуха.

Я остановился и обернулся. Из-за деревьев вылетел парень. Лет двадцати, может чуть больше. Обычная куртка, джинсы, за плечами — тяжелый рюкзак. Он бежал так, будто за ним гналась сама смерть, и, увидев меня, резко затормозил.

Синяя трава пружинила и одновременно скользила, парень поехал в сторону, его ноги разъехались, и он чуть не рухнул, но каким-то чудом, в последний момент, удержал равновесие, смешно замахав руками.

Он смотрел на меня круглыми, расширенными от ужаса глазами. В этом взгляде смешалось всё: дикий, первобытный страх, безумная, почти болезненная надежда и даже какая-то глухая, неосознанная злость на то, что я стою здесь такой спокойный, в то время как его мир только что разлетелся в щепки.

— Ты... ты тоже... — он сглотнул, и этот звук был слышен почти отчетливо. — Тоже из... оттуда?

Я просто кивнул. Не хотел тратить слова. В этом месте время ощущалось как валюта, и я не собирался разбрасываться ею на пустую болтовню. К тому же, любой лишний звук сейчас казался мне неоправданным риском.

Парень сделал шаг ко мне, но вдруг замер. Его взгляд стал осторожным, подозрительным. Он вспомнил, что в этой новой реальности, где людей выдернули из их жизней и бросили в лесу с красными деревьями, люди могут быть не только спасителями. Он оценивал меня: мою позу, моё спокойствие, мою готовность. Я не осудил его. Это была самая честная и правильная реакция из всех возможных.

И в этот момент раздался звук.

Он донёсся из-за спины парня. Это не был человеческий голос, рычание зверя или крик птицы. Звук был слишком тихим, слишком контролируемым. Мягкое, скользящее перемещение по траве. Кто-то умел приближаться незаметно, сливаясь с тишиной этого проклятого леса, не оставляя за собой ничего, кроме этого едва уловимого шороха.

Парень медленно, почти механически, повернул голову. Я сделал то же самое.

Между красными стволами стояло существо.

Оно отдаленно напоминало человека — общие очертания тела, форма головы были знакомы. Но человеком оно не было. Руки были слишком длинными, неестественно вытянутыми. Суставы выгибались под странными углами, как будто кости в них были более гибкими или просто другими. Кожа имела странный, неопределимый оттенок: мой мозг метался между серым и бледно-зелёным, не в силах зафиксировать один цвет.

И от этого становилось по-настоящему жутко. Когда ты не можешь классифицировать врага, ты не можешь предсказать его действия. Для меня это существо было «ошибкой» в системе восприятия.

Существо не бросилось в атаку сразу. Оно остановилось в паре метров и просто смотрело на нас. Тяжёлый, оценивающий взгляд. Точно такой же, каким я изучал этот лес минуту назад. Оно не видело во мне человека — оно видело объект. Добычу. Или препятствие.

Парень рядом резко вдохнул. Этот вдох, короткий и судорожный, прозвучал в плотной тишине леса как выстрел из винтовки.

Существо мгновенно дёрнулось. Оно среагировало на звук с молниеносной точностью, сделав резкий, хищный шаг вперёд.

В моей голове вспыхнула ярко-красная табличка: «Опасно». Выбор был простым, автоматическим: бей или беги.

Парень выбрал бежать. Он резко дёрнулся назад, развернулся, и его рюкзак с глухим стуком ударил его по спине, окончательно сбив ритм дыхания и равновесие. Он сорвался с места, превращаясь в идеальную, шумную, паникующую добычу.

Я не побежал.

Не из-за какой-то великой смелости или благородства. Просто я помнил уроки из зала и подпольных боёв: нельзя отворачиваться от противника. Нельзя терять его из виду, даже если тебе кажется, что ты быстрее. Это была база. Парень сейчас был для этого существа приманкой, легким перекусом, который сам заманивает охотника за собой. А я, пока стоял на месте, оставался неопределенностью. Темной лошадкой. Если бы я побежал, я бы просто стал вторым блюдом в этом меню.

К тому же, без оружия, в этой тесноте между стволами, любая драка была бы рискованной. Мне нужно было использовать среду.

Существо ускорилось, решив, что я — более интересная и статичная цель. Я прижался спиной к красному стволу, чувствуя его гладкую, холодную кору. Я выбрал угол, выжидая момент, когда хищник войдёт в мою зону, когда его инерция станет его слабостью.

Когда существо уже было готово вцепиться мне в горло своими длинными пальцами, я резко пригнулся и сместился на полшага в сторону.

И в этот миг я ощутил это.

Восстановление не было просто «починкой» колена. Это было нечто гораздо более глубокое. Моё тело работало чище, быстрее и мощнее, чем когда-либо в моей жизни. Болезнь, которая годами заставляла меня двигаться, чтобы не развалиться, теперь превратилась в идеальный двигатель. Мышцы откликнулись мгновенно, без единого зазора, без единого сомнения. Я чувствовал каждую связку, каждый волокно, каждую точку опоры.

Это был подарок. И это была огромная угроза. Потому что если система дала мне такой инструмент, значит, она потребует за него соответствующую оплату. Она создала из меня идеального бойца для своих целей.

Развернувшись, я ударил.

Короткий, резкий выпад, в который я вложил всю массу своего тела и всю инерцию существа. Я схватил его за затылок и с чудовищной силой впечатал лицо твари в ствол дерева.

Раздался отчетливый, сухой хруст. Нос существа встретился с твердой корой.

Кровь. Тёплая, ярко-алая, по-человечески красная кровь брызнула на красный ствол, и я на долю секунды замешкался. Эта жидкость была слишком знакомой. Она была такой же, как та, что текла по моим рукам в подпольных боях.

Существо дернулось, пытаясь развернуться, издав странный, клокочущий звук. Но я не дал ему шанса. Я не чувствовал жалости, только холодный расчет и ярость. Еще один удар. И еще. Я буквально вбивал его лицо в кору, чувствуя, как под моими пальцами ломаются хрящи и кости. Тело работало с пугающей, механической точностью. Я не просто дрался — я уничтожал.

Тварь обмякла и медленно сползла по стволу, оставив за собой широкий красный след на красном дереве.

Я стоял над ней и смотрел на свои руки. Дыхание сбилось, но не от усталости — я почти не запыхался. От осознания. Я только что убил. Не человека, но живое, чувствующее существо. И то, с какой легкостью я это сделал, пугало меня больше, чем сам монстр. Моя эффективность была абсолютной, и эта абсолютность ощущалась как что-то чужеродное.

Парень не убежал далеко. Он стоял в десяти метрах от меня, бледный как полотно, и смотрел на труп расширенными глазами.

— Ты... ты его... — выдавил он, но слова застряли у него в горле, превратившись в хрип.

Я не ответил. Я медленно перенёс вес с ноги на ногу, проверяя колено. Оно молчало. Идеально. Я поднял взгляд на парня. В его глазах теперь читался не только страх перед монстром, но и страх передо мной.

— Двигайся сюда, — скомандовал я. Голос прозвучал уверенно, почти жестко, даже для меня самого. — Держись рядом. А то мало ли кого ещё встретим.

Парень послушно пошел ко мне, обходя труп по широкой дуге, словно боялся, что существо может внезапно ожить и схватить его за лодыжку. Я понимал его. Сам когда-то так же боялся в своем первом подпольном бою, когда мир вокруг сужался до одного противника и одного удара.

Экран мигнул.

«Первый этаж: контакт подтверждён».

Ниже появилась новая строка:

«Существа зоны активны. Встречи участников вероятны. Потери вероятны».

Я посмотрел на слово «потери». Теперь это не было сухой системной формулировкой, какой оно казалось до старта. Это были конкретные люди. Женщина с сумкой, которая плакала о ребенке. Парень, который сейчас трясся рядом со мной, едва дыша. И я сам.

Дополнительная жизнь, которую я выбрал в белой пустоте... Она была всего одна. Одна запасная попытка. Один шанс на ошибку. А сколько их понадобится здесь — никто не сказал.

Я поднял голову и услышал.

Где-то впереди, сквозь плотную, удушающую тишину леса, раздался крик. Человеческий. Резкий, полный первобытного ужаса, короткий...

И он оборвался.

Не затих, не перешел в стон, не превратился в эхо. Он просто оборвался, словно кому-то перерезали горло или раздробили гортань в середине слова.

Парень рядом со мной стал абсолютно белым, почти прозрачным.

— Там люди... — прошептал он.

Я кивнул.

— Да.

Впереди была тишина. И эта тишина была самым страшным ответом из всех возможных. Она означала, что кто-то только что перестал существовать.