Читать книгу: «Нувола»

Глава 1. Крольчиха в шляпке

«Почему?»

Пушистые лепестки ушек вздрогнули и навострились, уловив нарастающий шум.

«Почему кролик?»

Шум приближался. Приближался к её норе.

«Это не жизнь. Одно сплошное выживание. Да и как только кроликам удаётся выживать в этом сыром осеннем лесу? Каждый день холодает всё больше, еды всё меньше. И что ещё хуже: для кого-то еда — они сами. Волки, лисы, совы и… Кто ещё может вести за мной охоту? О-ох, будто жителей деревни было недостаточно!»

Неведомый зверь остановился у её укрытия, да так резко, что в нору посыпались тухлые листья и комья чернозёма. Её сердце заколотилось — но не от страха, а от раздражения. Она с таким трудом вырыла эту нору минувшей ночью... Её белоснежные лапки стали серыми от земли! Что за бессовестный хищник посмел всё испортить?

— Лис! — донёсся отчаянный писк с поверхности. — За мной охотится лис! Помогите!

«Что поделаешь, лес полон лис, — подумала крольчиха. — И всем им, как ни крути, тоже надо выживать...»

— Может, уже угомонишься, малявка? — фыркнул лис. — Посмотри-ка вокруг, перед тем как я откушу твою визгливую голову. Кого-нибудь видишь? То-то же. Все звери и птицы прячутся от меня в своих норах, дуплах и гнёздах. Никто из них не осмелится рискнуть жизнью ради жалкого мышонка.

«Но этот лис — другое дело. Он не голоден. Он просто тот ещё ★★★★★¹».

— Ты просишь помощи у слабых беззащитных созданий, — зловеще произнёс лис и поднёс остроносую морду к оцепеневшему от ужаса малышу. — Таких же, как ты сам.

— Да съешь ты меня уже! — пискнул мышонок.

— Только попробуй.

— Что-что? — лис подмёл листья роскошным шафрановым хвостом, обернувшись на голос из норы. — Мне не послышалось?

— Нравится обижать маленьких беззащитных зверьков, да? — укоризненно спросила нора. — Только на это и способен?

— А ну-ка повтори… — прорычал лис.

— Проблемы со слухом? — с издёвкой спросила нора. — После того, что случилось в курятнике фермера Морриса два дня назад?

— Откуда ты можешь знать о том, что случилось на ферме Морриса? — занервничал лис.

— Так я угадала — это был ты! — торжествующе воскликнула нора. — Дружище, да в лесу сейчас только и разговоров, что о лисе, которого петух…

— Закрой пасть! — ощетинился лис и сунул голову в нору по самые уши.

Мышонок услышал удивлённый возглас:

— Крольчиха?

И нора взорвалась. Лис взвизгнул от боли и умчался прочь, облизывая место, где раньше был его нос.

Выбравшись на поверхность, крольчиха понуро оглядела то, что осталось от её убежища.

— Ну вот, опять, — пробормотала она, но тут же вспомнила про мышонка и подступила к пожухлым малиновым зарослям, из-под которых доносилось горькое попискивание.

Мышонок плакал, свернувшись в тёмно-бурый дрожащий комок.

— Эй… — крольчиха прикоснулась к нему лапкой.

Мышонок подпрыгнул и юркнул в малину. Теперь безутешный плач доносился уже оттуда.

— Малыш, лис убежал и ещё не скоро выйдет на охоту, — заверила его крольчиха.

— Он нашёл мою колонию... — жалобно пропищал мышонок.

— Кто-нибудь ещё выжил?

Вместо ответа мышонок слезливо пискнул. Крольчиха сочувственно опустила уши и устремила задумчивые красные глазки на редкие холодные соломинки восхода, сумевшие вырваться из-под сизой тучи, предвещающей грозу.

— Идём со мной, — решительно сказала она.

— Куда? — потерянно спросил мышонок.

— Домой, — ответила крольчиха.

— Но твой дом разрушен… — напомнил мышонок, показавшись из зарослей.

— Эта нора? — усмехнулась крольчиха. — Я вырыла её наспех, чтобы переждать ночь, а наутро вернуться в мой настоящий дом, если только…

— Если только что?

— Ничего, — буркнула она.

Крольчиха была белой и пушистой. Но мышонок заметил, как она помрачнела.

— Эй, ты там, наверху, — донёсся хриплый шёпот из другой норы неподалёку. — Так что случилось с лисом на той ферме?

Всё вокруг стихло. Казалось, весь лес был заинтригован.

— Спросите у кур, — сказала крольчиха.

И отправилась в путь вместе с мышонком под неодобрительное, но тихое-тихое «У-у-у».

***

Мышонок шёл за своей спасительницей безмолвно и опасливо. Свалившееся на него несчастье было гораздо больше, чем он сам, но тревога предостерегала его, что поддаваться горю не следовало: следовало прислушиваться к малейшему шороху — ведь на него в любой момент мог кто-нибудь напасть. Тень от падающего кленового листа казалась ему парящим ястребом, мельтешившая в сухой траве куропатка — хорьком, а журчание ручья — шипением щитомордника.

— Меня зовут Ну́вола, — сказала крольчиха как бы невзначай. — А как зовут этого грустного мышонка? Ммм?

— Скуро, — буркнул мышонок.

Нувола понимала, что разговоры с ней вряд ли принесли бы ему утешение. Но утешать мышонка она не собиралась, ей и самой сейчас было непросто. Она обратилась в кролика. Она не знала, что стало с её домиком прошлой ночью. Ей было необходимо говорить о чём угодно и с кем угодно, лишь бы не думать об этом.

— Вот что я тебе скажу, Скуро, — голос крольчихи стал серьёзным. — Этот гадкий лис наговорил тебе ерунды. Ты вовсе не жалкий. Ты очень храбрый мышонок.

Скуро посмотрел на крольчиху непроницаемо тёмными глазками, в которых, тем не менее, отчётливо читалось: «Издеваешься?»

— Я… — смутилась Нувола, но тотчас же нашлась: — На твоём месте я бы точно убежала при первой же возможности. Не стала бы следовать за странной белой крольчихой, способной дать отпор лису.

Скуро промолчал. Он не мог не согласиться с тем, что Нувола была странной. Она одолела лиса, которого даже медведи обходили стороной. Да ещё и таким неожиданным образом! Кроме того, он несколько раз видел, как Нувола пробовала ходить на задних лапах. Получалось у неё не очень.

«Либо это бешенство, либо Нувола — фамильяр ведьмы, которая живёт в нашем лесу», — подумал Скуро.

— Сколько тебе лет, Скуро? — спросила крольчиха, тщетно пытаясь найти неподозрительную тему.

— Сколько мне лет? — растерялся Скуро. — Мне недавно исполнилось четыре…

— Четыре года? — покачала головой крольчиха. — Такой маленький, а уже пережил столько лишений…

— Мне четыре недели, — нахмурился Скуро.

Нувола не обратила внимания на его замечание. Она подняла уши и села на задние лапы, превратившись в напряжённую белую струну. Она пристально смотрела в одну точку. Скуро — на линию, что тянулась через мостик, гнущий деревянную спинку над резвящимся на окатанной гальке ручьём. За мостом, на поросшем папоротником берегу, рос дуб, да такой огромный и пышный, что мышонок не сразу заметил дом, гнездящийся меж его корней. Исполин, расколотый надвое молнией, склонялся своей лучшей половиной к крыше в форме слухового рожка. Бирюзовые от патины медные чешуйки черепицы топорщились от ропота округлых известняковых стен. Нувола знала причину их недовольства: вчера ночью в дом нагрянули незваные гости. И, судя по вьющемуся над трубой белому дыму, уходить они не спешили.

— Мой домик цел. Я думала, они его сожгут… Что же они задумали? — настороженно прошептала Нувола. — Решили дождаться моего возвращения?

Воздух укутался в оглушительный раскат грома.

— Скуро! — позвала мышонка Нувола, не обнаружив его поблизости. — Ау?..

— Не приближайся ко мне, фамильяр, — донёсся голосок Скуро из-за булыжника у моста.

Крольчиха недоумённо склонила голову набок.

— Кто-кто?

— Взрываешь норы, ходишь на двух лапах, говоришь странные вещи… — мышонок поёжился под тяжёлыми каплями дождя. — Ты прислуживаешь ведьме!

Крольчиха усмехнулась и всплеснула передними лапками:

— Что ж… сдаюсь. Ты меня раскусил. Но почему ты прячешься? Неужели боишься моей хозяйки?

— Матушка рассказывала, что ведьма забирает мышат из нор, если они себя плохо ведут. А потом готовит зелья из их шкурок!

Если бы гром не приглушил безудержный зловещий хохот Нуволы, Скуро тут же бросился бы наутёк.

— Не обижайся, малыш, но твоя матушка была той ещё сказочницей, — сказала крольчиха, запыхавшись от смеха.

Скуро хотел возразить Нуволе, но... вспомнил другие рассказы матушки. О маленькой мышке, которая не слушала матушку и выпрашивала у белки орешки: белка рассердилась и отгрызла мышке хвост. О мышатах, которые не слушали матушку и громко пищали: бурундук услышал их, засунул мышат за щёки и унёс в свою нору. О мышонке, который не слушал матушку и бегал под дубом: сойка уронила на непоседу жёлудь, и он умер. Страшные истории, на которых Скуро был воспитан, почему-то уже не казались ему такими правдоподобными. Вместе с тем самой неправдоподобной ему казалась история, в которую он ввязался сейчас.

— Взгляни-ка на это, Скуро, — сказала Нувола, когда они остановились у замшелой двери домика.

Крольчиха потопала задней лапой по дорожке из белого вещества, уже начавшего таять под натиском растущей у входа лужи.

— Соль! — прыснула со смеху Нувола. — Её рассыпали жители деревни. Недотёпы, они всё ещё верят, что от ведьм можно защититься с помощью подобной ерунды.

— Чем жителям деревни насолила ведьма?.. — робко спросил мышонок.

— Я как раз собираюсь расспросить их об этом поподробнее, — со вздохом сказала крольчиха. — Они поджидают мою хозяйку в доме.

— Тогда, может, мы тоже её подождём? — попятился от двери мышонок.

— Она улетела в Литлпит за травами, — выкрутилась Нувола. — Пока хозяйки нет, я за неё. Следуй за мной. Тише мыши. Хорошо?

Скуро кивнул. Обогнув домик, мышонок и крольчиха прокрались через приоткрытую, не до конца выломанную заднюю дверь, негромко пожаловавшуюся хозяйке на покосившуюся створку.

Оказалось, что возвращения Нуволы ждал только один человек: детина, дремлющий у камина в её любимом плетёном кресле из ивовой лозы. Его звали Вилли Зудсторм. Или как он сам себя звал — Землекоп Вилли Зудсторм. Вилли любил ямы и любил их копать, но почти всю прошлую ночь ему пришлось закапывать тех, кто ему за это платил. И сейчас, даже во сне — возможно, самом безмятежном сне в своей жизни² — он крепко прижимал к себе лопату, которой ему было велено выкопать самую-самую глубокую яму для ведьмы, устроившей чудовищный пожар в деревне Гримснест. Отец Цистус — настоятель деревенского храма, до вчерашнего вечера управлявший сиротским приютом «Минотавр», — основательно подготовил Вилли к сражению с нечистой силой. Настоятель не пожалел соли и подарил Вилли красивое ожерелье из головок чеснока. Ещё отец Цистус вручил Вилли мелок, которым землекоп нарисовал круг на дощатом полу домика. Правда, Вилли не окружил им себя, а накорябал его рядом с креслом. И добавил к кругу лучики, чтобы он был похож на солнышко.

— Ох, Вилли, — покачала головой крольчиха. — Как они могли так с тобой обойтись? Бросили здесь совсем одного, оставили мне на растерзание...

— Ты прогонишь его, как злого лиса? — напряжённо спросил мышонок.

— Что ты, Скуро, — махнула лапкой Нувола. — Это же Вилли. Только взгляни на него, у меня лапа не поднимется причинить ему вред.

— Тогда что мы будем делать?

— Искать красную шляпку.

Поиски шляпки не клеились. В домике царил самый настоящий погром. Нувола то и дело отвлекалась и всхлипывала, подавленно осматривая руины некогда уютного жилища.

— Зелья, котелки… — вздыхала крольчиха, перебирая лапками клочки и осколки. — Растения, коллекция призраков… Любимый сервиз! Ох, Скуро, только посмотри, что они сделали с книгами! Не пощадили ни один свиток, ни один гримуар!

— Сокрушаешься так, будто все эти вещи принадлежат тебе, а не ведьме, — пробормотал Скуро, безуспешно высматривая шляпку в волшебном бардаке.

Сетования Нуволы становились всё более разгорячёнными, Скуро убеждался в том, что крольчиха что-то недоговаривала, а Вилли… нехотя просыпался: слух у него был чуткий, как у крота.

— Я этого так не оставлю! — плаксиво провозгласила крольчиха, окончательно разбудив Вилли. — Когда я верну себе прежний вид, жители Гримснеста поплатятся за то, что сотворили с моим домиком!

— Нувола, — пискнул Скуро, метнувшись за опрокинутый котелок, — обернись!

Но поглощённая обидой крольчиха не замечала приближения опасности.

— Неблагодарные! — причитала она. — Когда в следующий раз кто-нибудь из них прибежит ко мне за зельем от кровавого поноса, я просто возьму и… Ах!

Нувола едва успела увернуться от лезвия лопаты и, развернувшись в прыжке, приземлилась на груду израненных книг.

— Вилли! — вскрикнула крольчиха. — Это же я, Нувола! Помнишь, как я вылечила твою грыжу? А как спасла тебя от простуды прошлой зимой? Вилли?..

— Кроличий суп… — с аппетитом протянул Вилли, занеся лопату над головой.

Нувола отпрыгнула в сторону. Лопата обрушилась на растерзанный гримуар «De cavernis talpinis». Взметённые ударом страницы обратились в рой солнечных зайчиков и накинулись на обидчика. Вилли ревел и отмахивался от них, как медведь, потревоживший осиное гнездо, но его лопата была бессильна против неуловимых бликов. Их ослепительные всполохи облепили Вилли с ног до головы и стали последним, что землекоп увидел в своей жизни. Потерявшись в пространстве, он жалобно выл и метался по домику, пока не врезался в последний уцелевший шкаф с зельями, стоявший у камина. Лишившись чувств, Вилли рухнул на пол. Шкаф отдал последний салют из битого стекла и смешавшихся зелий — и низвергся на землекопа.

— Ох, Вилли… — сердобольно произнесла Нувола и отвела взгляд от печальной картины.

— Досталось ему... — тихо пропищал Скуро.

— Сейчас бы тарелочку кроличьего супа...

В домике повисло неловкое молчание. Снаружи сверкнула молния. Гром устало попросил её больше так не делать.

— Я хотела сказать, — нервно протянула Нувола под напором взгляда Скуро, — морковный суп был бы сейчас очень кстати.

Это была последняя попытка отложить необходимость объяснить мышонку всё, с самого начала. Крайне неудачная.

— Ты не кролик.

— Оговорилась, с кем не бывает!

— Ты не кролик! — повторил Скуро с твёрдостью, которой Нувола от него не ожидала.

— Я не кролик, — стыдливо признала Нувола. — Я ведьма. И я в большой беде.

— Ведьма... — трепетно вымолвил мышонок. — Ты же не...

— Я не буду готовить зелье из твоей шкурки, — упредила его вопрос Нувола. — Ты волен уйти, если желаешь. Или... узнать правду.

Она отступила в сторону, явив взору мышонка остроконечную шляпку из красного рами, притоптанную к полу отпечатками больших сапог. В следующий миг крольчиха шмыгнула в неё.

— Нувола! — крикнул мышонок ей вслед.

Он нерешительно заглянул под поля шляпы, но не увидел ничего, кроме пузатых складок ткани. Крольчиха исчезла.

— И где же она?.. — спросил Скуро. — Где правда?

— Тебе решать, — донеслось из глубины шляпки.

Глава 2. Мышонок в шляпке

Мышонка охватило замешательство. Все лесные звери, включая хищников, предпочитали обходить домик ведьмы стороной. Однако чутьё Скуро, коим были наделены все мыши, твердило ему, что один из хищников находился в непосредственной близости от него. И когда мышонок пробрался внутрь шляпы, чутьё недовольно шепнуло: «Я же говорило». Скуро медленно полз по бездонной тулье подкашивающимися от страха лапками. Нуволы и след простыл, и мышонок не мог отделаться от мысли, что ведьма одурачила его, чтобы скормить своему волшебному головному убору.

— Вот тебе и правда, — посетовал он на себя. — У лесного мышонка одна судьба: быть съеденным. Не лисом, так шляпой...

— Вообще-то она питается межпространственной молью, — прозвучал возмущённый голос Нуволы где-то рядом. — Ты чего так долго? Я уж думала, ты в лес вернулся.

Мышонока обняла мягкая непроницаемая темнота. Он попытался сделать ещё один шажок и, убедившись в том, что непреодолимая невидимая преграда не пропустит его вперёд, покорно отступил.

В глазах Скуро вспыхнули отражения белых искр, очертивших на внутренней подкладке шляпы контуры дверцы размером с заплатку. Дверца отворилась со скрипом многовековой замковой двери, пережившей не одну осаду, и, пропустив мышонка, захлопнулась у него за спиной, приняв размер, не удививший бы человека среднего роста. Но для Скуро дверь была столь исполинской, что мышонок едва не свернул себе шею, попробовав забраться взглядом на самую вершину массивной металлической рамы.

— Кхэм, — напомнила о себе Нувола.

Мышонок обернулся. На него смотрели две белые глянцевые туфельки с овальными носочками, одна из которых нетерпеливо постукивала по бордовому ковру.

— Выше, — подсказала ведьма.

Скуро пришлось встать на задние лапы, чтобы рассмотреть обладательницу высоких каблуков и пышного белоснежного кружевного платья, утяжелённого несколькими слоями рюш. Цвета боялись её, будто нетронутого холста: ни один не осмеливался притронуться к её коже, губам и, в особенности, кудрям, плотной тучкой вьющимся у неё над плечами. И лишь глаза цвета костяники, зияющие на припудренном восковой белизной лице, отличали её от ожившей мраморной статуи.

Пригласив Скуро в ледяную лодочку из ладони, Нувола посадила его к себе на плечо, и мышонок осмотрелся. О том, что они всё ещё находились в шляпе, напоминали разве что крылья межпространственной моли, кружащие вниз с деревянных нервюр низкого сводчатого потолка, да сладковатый травянистый аромат отвара мыльнянки, которым Нувола имела обыкновение мыть голову. Камин и небольшая чугунная люстра силились накормить каплевидную комнату тёплым светом, но большую его часть поглощали чёрные вельветовые занавески, скрывающие окна с видом на искажённое пространство-время. Напротив камина грелся стол из красного дерева, застеленный антрацитовой скатертью. Компанию ему составляли диван и два кресла, обитые чёрным жаккардом.

— Нравится моя шляпка? — самодовольно улыбнулась ведьма.

— Здесь всё выглядит иначе... — только и вымолвил Скуро.

— Здесь всё выглядит так, как мне хочется, — объяснила Нувола. — Ещё будучи маленькой, я заколдовала эту шляпку. Я часто пряталась в ней, когда моя грё... одна вредная фея заставляла меня учиться. Всё, что ты видишь в шляпке, — иллюзия.

Нувола щёлкнула пальцами, и из вороха искр перед ней возникло псише.

— Но здесь я могу быть настоящей, — повертелась перед зеркалом ведьма.

Шляпка задрожала и закачалась из стороны в сторону, на несколько секунд превратив комнату в гремящий мебелью маятник. Нувола и Скуро удачно упали на диван.

— Что это было?! — пискнул мышонок.

— Шляпкотрясение, — просто ответила Нувола. — Время от времени такое случается. К этому привыкаешь, как к качке на море. Просто представь, что мы в каюте, где нам ничего не грозит.

Скуро ничего не знал о море. Но он знал, что в каюте, на столе, появилось серебряное блюдце, полное семян, орешков, ягод и червячков!

Желудок Скуро замурлыкал.

— Угощайся, — сказала Нувола, опустив Скуро на стол. — Но помни мои слова про иллюзию. Еда не исключение. Как только мы покинем шляпу, ты снова проголодаешься.

Стоило мышонку прикоснуться к угощению — шляпкотрясение повторилось, заставив Нуволу вцепиться в диван, а Скуро — в скатерть.

— Ох и штормит её сегодня, — пробурчала ведьма.

— Нувола, — встрепенулось чутьё Скуро. — Твоя шляпка... куда-то движется?

— Так и есть, — сказала Нувола. — Шляпка умеет перемещаться по кротовым норам.

— Кротовым норам?

— Да, — кивнула Нувола. — Если мне нужно куда-то попасть, я прошу об этом шляпку, и тогда она исчезает в одном месте и появляется в другом. Если, конечно, хочет.

— И куда же мы... — серебряное блюдце вновь завладело вниманием мышонка, и, оборвав вопрос на полуслове, он набросился на еду.

— Туда, где меня расколдуют, — Нувола спрятала лицо в ладонях. — Боги... Это было так неожиданно. Я всегда ладила с жителями Гримснеста. И когда вчера ночью они обвинили меня в пожаре, я... — она стиснула свои кудри в кулаках и уставилась в потолок. — С чего они это взяли?

Скуро перестал жевать, ожидая, что ведьма скажет дальше.

— Вчера я отметила шестнадцатый день рождения в таверне «Ноздря орка», — пробормотала Нувола. — Я провела его одна, поэтому весь яблочный тарт достался мне. И весь эль, — не без удовольствия вспомнила ведьма, перед тем как снова нахмуриться. — По возвращении домой я была чертовски пьяна и тут же уснула. Проснулась только ночью, когда за дверью послышались гневные голоса жителей деревни. Они кричали, что... что я сожгла их дома, погубила много жизней... — Нувола взглянула на Скуро так пронзительно, что мышонок вздрогнул. — Я бы ни за что так не поступила! Ты мне веришь, Скуро?

— Я едва тебя знаю, — ответил Скуро, сыто умывая мордочку.

— Справедливо, — потупила взгляд ведьма.

— Но я уже не считаю тебя злодейкой. Злодеи не угощают мышей ненастоящей едой, — с благодарностью сказал Скуро.

При этих словах Нувола приободрилась, но мысленно пообещала себе, что когда-нибудь обязательно поведает Скуро о лабораторных мышах. Не сегодня.

— Когда я поняла, что происходит, — продолжила она свой печальный рассказ, — жители деревни уже пытались выломать дверь. В кромешной тьме я не нашла шляпку и кинулась к шкафчику с зельями. Я хотела принять зелье невидимости, — голос Нуволы истончился до комариного писка. — Но перепутала склянки! Вместо зелья невидимости выпила оборотное!

— Это плохо. Да?.. — промямлил Скуро, неумолимо погружаясь в сон.

Мышонок впервые увидел, как лицо ведьмы залилось краской.

— А ты как думаешь? Я, Нувола Уайлд, самая могущественная ведьма Фарпитсгейта, превратила себя в кролика! Да если слухи об этом поползут по стране, все эти завистливые невежды, смеющие называть себя ведьмами и волшебниками, поднимут меня на смех!

Нувола вдавила лицо в диванную подушку.

— Но сплетни — это ещё не самое страшное, — промычала она из-под всклокоченных кудрей. — Оборотное зелье очень мощное. Одной капли достаточно, чтобы обратить человека в какого угодно зверя на целый месяц. А я залпом выпила всю склянку! — ведьма издала мученический стон. — Если не найду способ расколдовать себя, лет сто проведу в таком обличье. Эти бесполезные лапы, этот нелепый хвост, уши... Какое унижение!

— Что же такого унизительного в лапах и хвосте? — осуждающе спросил Скуро сквозь сон. — И особенно в ушах...

— Не обижайся, Скуро, — тяжело вздохнула Нувола, отряхивая подушку от крыльев моли. — С ушами и хвостом я ещё могу смириться, но без рук мне не приготовить ни одного зелья. И ещё одна проблема: судя по тому, как вёл себя Вилли, все существа, чья связь с природой слаба, не понимают, что я им говорю. Хотя... они и прежде меня не понимали.

— Белые ушки... ба-бах... — пролепетал мышонок.

— Поэтому я обсуждаю свои проблемы с мышью, — тихо проворчала Нувола. — Кролик... Почему именно кролик?

— Шляпа? — прозвучал вопрос снаружи.

От голоса, который его задал, Нувола покрылась мурашками и подскочила на диване, а Скуро проснулся и прижал уши, превратившись в прежний ожидающий неприятностей комок нервов.

— Вы устроили весь этот шум из-за какой-то шляпы? — вопросил голос ещё раз.

Голос был женским. И низким, но наделённым такой истерической звонкостью, что от него инстинктивно хотелось держаться подальше, как от огромной весенней сосульки, готовой обрушиться на голову беспечного прохожего в любой момент.

— Но это та самая шляпа, госпожа Даст, — сказал робкий девичий голосок. — Вот, взгляните.

По кислому лицу ведьмы Скуро понял, что у неё не было ни малейшего желания покидать свою обитель иллюзий.

— Нувола, мы точно переместились куда надо? — прошептал мышонок, ощущая, как беспокойство снаружи нарастает с каждой секундой.

— Хотела бы я сказать, что ошиблась замком, — процедила Нувола и поплелась к выходу из шляпки.

Эта дистанция давалась ей тяжело. Каждый новый шаг Нуволы отчаянно желал оказаться на месте предыдущего.

Скуро начал переживать, что за пределами шляпы его не ждало ничего хорошего. Однако неутешительные догадки страшили его не так сильно, как перспектива остаться в красной пожирательнице моли в полном одиночестве. Мышонок не мог быть уверен в том, что шляпка не попробует разнообразить свой рацион мелким грызуном. Поэтому он бросился вслед за ведьмой и прошмыгнул наружу за секунду до того, как дверь затворилась за ним со ржавым и тяжёлым скрежетом.

Глава 3. Центелла

— Признавайтесь, чья это шутка?! — прогремела фея Центелла Даст, указывая на красную шляпку левым мизинцем с длинным и острым ногтем³.

Шляпка, окружённая двенадцатью мечами, съёжилась под лезвиями, словно последний боровик на чемпионате грибников.

— Это не шутка, госпожа, — опять указала на очевидное седовласая помощница Центеллы. — Это шляпка госпожи Уайлд...

Помощницу звали Ликвириция. Заострённые уши и крупные крылья были при ней, но на фею она походила отдалённо. Ещё каких-то двадцать лет назад, когда Ликвириция только начинала работать у Центеллы, её сиреневые глаза светились наивностью и энтузиазмом, а чешуйки её крыльев переливались нежным лавандовым оттенком. Теперь же лицо девушки было бледным, как поганка, а её крылья стали серым тяжёлым балластом, ссутулившим её некогда воздушную стать. Бедняжка уже не помнила, когда летала в последний раз. Или уверенно смотрела в будущее...

— Чепуха, — скрипнула Центелла, продолжая высматривать виноватых среди слуг и фей-мечниц. — Это чья-то проделка, это иллюзия! Нуволе прекрасно известно, что ей запрещено появляться в долине Байнемит.

«Как я ей завидую...» — подумала Ликвириция.

— На шляпку госпожи Уайлд запрет не распространяется, — заметила мечница Соррел.

Другие мечницы не смогли удержаться от смеха.

— Вот как?! — воскликнула Центелла, потушив искру хохота.

Она не могла допустить, чтобы обращённый к ней хохот разгорелся здесь — в превосходной акустике парадного зала.

— Мечница Соррел, я изгоняю тебя из отряда, — сказала Центелла. — И так будет с каждым, кто дерзнёт искать лазейки в правилах этого замка.

— Ну, раз моя служба окончена, то я, наконец, могу высказать всё, что думаю о тебе и твоём треклятом замке, — пожала плечами мечница, не заметив, как соратницы сгрудились у неё за спиной и сдвинули щиты в её сторону.

— Мечница Соррел, поверьте, вам не стоит этого делать, — перешла на предупреждающий шёпот Ликвириция.

— Почему же не стоит? — хладнокровно усмехнулась Центелла. — Давай послушаем.

Мечница наполнила лёгкие чистым горным воздухом, приготовившись обратить его в поток сквернословий.

— За те шестьдесят восемь лет, что я тебе служу, неблагодарная ты дрянь, я ни разу... — начала Соррел и застыла.

Первые несколько секунд слуги надеялись, что она подбирает слова пообиднее. Но Соррел так и не закончила свою мысль в этот день. Она закончила её спустя сутки. В лесу неподалёку от замка. И довела до истерики белку, которая прятала запасы на зиму в доспехах мечницы и приняла всё на свой счёт.

— Скука, — буркнула Центелла под огорченный гул, донёсшийся из разных уголков зала. — Следующий!

— Госпожа Даст, — легонько потыкала её по рукаву Ликвириция.

— Неужели больше нет желающих высказаться? — высокомерно прожужжала фея.

— Госпожа Даст!

— Какая жалость.

— Госпожа...

— Ну что тебе?! — рявкнула Центелла.

Ликвириция втянула голову в плечи и молча кивнула в сторону кролика, показавшегося из-под шляпы. Мечницы испустили возглас умиления.

— Что за нелепость?! — рассвирепела Центелла, на которую теперь никто не обращал внимания. — Эта ведьма белены объелась? С дуба рухнула? Я ей покажу. Эй, Рукколо! Позовите Рукколо!

— Я здесь, госпожа Даст, — отозвался главный повар, который наблюдал за сценой в зале уже несколько минут и, как и многие сбежавшиеся слуги, сожалел, что Центелла не позволила Соррел договорить.

— Запечь кролика в шляпе и отправить его этой несносной ведьме! — приказала Центелла.

— А мышь?

— И мышь! Какую мышь?

— Эту, госпожа Даст.

Если бы Скуро отвлёкся от удивления, вызванного обликом Центеллы, то, возможно, заметил бы, что все феи-мечницы взмыли под потолок. Феи, в большинстве своём, грызунов не боятся: сильная связь с природой и всё такое. Но после сорока двух войн с соседями Фарпитсгейта и эпидемий ю-мора и мра-мора, неизменно сопровождавшихся нашествиями крыс и мышей, многие феи-мечницы предпочли природе неприступный замок Центеллы. Он стоял в горах долины Байнемит, что жевала ландшафт северной границы государства Фарпитсгейт под боком у заснеженной страны Свартбайн. От замка веяло холодностью и тоской, но наличие двадцати с половиной котов-призраков делало его не самым плохим местом на многострадальной планете Микориза.

Хозяйку замка неплохой назвать было сложнее. Впрочем, надо было отдать ей должное: она неплохо сохранилась благодаря способности останавливать время. Спустя три тысячи лет Центелла всё ещё выглядела как девочка лет десяти, а в её взвинченном на макушке строгом изумрудном пучке не было ни одного седого волоса. Увы, по какой-то причине голос Центеллы был неподвластен её дару. Даже дуэт расстроенного контрабаса и пилы не смог бы передать скрежет его модуляций.

Но сейчас Центелла молчала: слушать её было некому. Заморозив время в зале небрежным взмахом руки, она подлетела к Скуро. Её белые глаза встретились с чёрными бусинками грызуна и не увидели в них ничего необычного. Лишь скучный первобытный... страх. Центелла сжала подол своего темно-зелёного платья в кулачках. Прозрачные стёкла её крыльев раздражённо затрепетали.

«Чтоб тебя, Нувола».

Время пришло в движение.

— Рукколо, стой, — несвоевременно сказала Центелла.

Повар прикоснулся к крольчихе.

Вслед за шипящим разрядом тока раздалось отрывистое «Ай!», затем громкое «бум». Потолок сотрясли беспомощные крики. Центелла закатила глаза.

***

Торопливое эхо каблучков Ликвириции едва поспевало за зелёным пучком Центеллы. Пучок парил в сторону своего кабинета, массивная дверь которого чернела в конце высокого тусклого коридора, спрятанного за мириадами портретов и гобеленов.

— Ликви, ты что же, до сих пор не пользуешься своими крыльями? — недовольно спросила Нувола, выглядывая из шляпки, которую помощница несла в руках.

От тряски ведьму начинало подташнивать.

— Да, госпожа Уайлд, — хмуро пробормотала Ликвириция, явно не желая развивать эту тему.

— Ты ведь знаешь, что происходит с феями, которые не летают, — прошипела Нувола. — Их крылья отваливаются. А без них феи стареют и умирают за считанные месяцы.

Скуро, утомленный перемещениями в шляпке и потому притулившийся у Ликвириции на плече, почувствовал, как помощница задрожала. Походка феи ускорилась. Мышонка неприятно изумила желчность, с какой Нувола сказала несчастной фее о её скорой участи. К его огромному сожалению, безответность Ликвириции только раззадорила ведьму.

— Ликви, как лишишься крыльев, подари их мне, — язвительно протянула она. — Из них я приготовлю редчайшие зелья! Обещаю, я отправлю тебе парочку склянок, чтобы скрасить твои последние деньки.

— Нувола, зачем ты так? — пролепетал Скуро.

— Следи за языком! — крикнула Центелла, развернувшись в воздухе и угрожающе нависнув над крольчихой.

— Посуди сама, Центелла, — усмехнулась Нувола. — Ликви крылья не нужны, такое добро пропадает, ты ведь знаешь, как сложно раздобыть этот ингре...

— Спасибо, госпожа Даст, — выдавила Ликвириция, всхлипывая на ходу.

— Не благодари, — пробурчал пучок.

В наступившем молчании до Скуро донёсся звон... нет, цокот... нет-нет, целый хор звуков, каждый из которых пел на свой лад лишь два слова, которые ни о чем ему не говорили: «тик» и «так». Какафония становилась всё громче по мере того, как дверь кабинета Центеллы становилась ближе, но стоило двери отвориться... каждая стрелка, шестерёнка, пружинка, автоматон — замерли, словно их никогда не приводили в движение. Песчинки песочных часов застыли в воздухе, вода в клепсидрах обратилась в лёд, а с солнечных часов исчезла тень. Мышонку было неведомо предназначение часовых механизмов, поэтому зловещее молчание, которым они встретили хозяйку замка, его нисколько не смутило. Однако его не оставило равнодушным их многообразие, заполняющее собой комнату до такой степени, что различить цвет обоев и половиц было невозможно.

— И так каждый раз, — простонала Центелла, подлетев к рабочему столу и опустившись в кресло. — Здесь собраны часы лучших мастеров Микоризы. Каждый из них хвалился своей работой и клялся, что уж их-то часы не остановятся. И всё же... — глаз Центеллы сдегка задергался. — Ликви, время.

— Одиннадцать часов сорок пять минут, госпожа, — отчеканила помощница.

Центелла обратила к Скуро обречённый взгляд.

«Сейчас она так похожа на Нуволу», — подумал Скуро.

— Это время, — сказала Центелла с видом, будто объясняет что-то очень важное.

— Да, я уже понял, — пропищал Скуро, спустившись на стол по тонкой руке Ликвириции.

— Вряд ли. Видишь ли... время... оно меня ненавидит. Мой дар злит его, не даёт ему покоя. Поэтому оно издевается надо мной так изощренно. Мой голос, эти бесполезные часы, неоправданные ожидания... Ликви, время.

— Одиннадцать часов сорок шесть минут.

— Хорошо, хорошо... — Центелла устремила тяжёлый взор на Нуволу, украшающую край стола рядом со стопкой свитков и букетиком эдельвейсов в серой вазе. — Ликви, ты думаешь о том же, о чем и я?

— Возможно, госпожа. Госпожа Уайлд похожа на чучело, госпожа.

— Она и в прежнем виде от чучела не слишком отличалась, — Центелла выдавила презрительный смешок. — Но я думала не об этом, а о том, что в моём замке стоит запретить одиннадцать часов сорок шесть минут. Большинство самых докучливых неприятностей случается в одиннадцать часов сорок шесть минут. Ты не находишь это странным?

— Извините, — решился вновь обратить на себя внимание Скуро. — Нувола застыла навсегда? Вы никогда её не расколдуете?

— Ты хочешь в этом убедиться?

— О нет, вы не так поняли, я просто...

— Как тебя зовут, малыш? — перебила его Центелла.

— Скуро, — пискнул мышонок.

— Итак, Скуро. Ты всё ещё говоришь со мной только потому, что тебе удалось заинтриговать меня. Поверь, это уже давно никому не удавалось. Но с этой секунды будь осторожен и выбирай слова: твоя дальнейшая судьба и участь Нуволы будут полностью зависеть от того, что ты нам расскажешь. Ты понял?

— Я... — растерялся Скуро. — Но я же не...

— Мне известно, что ты не её фамильяр, — брезгливо поморщила нос Центелла. — Тусклая шерстка, хилое тельце, худенькие лапки и этот голодный взгляд...

Центелла со скрежетом пододвинула к Скуро блюдце, до краёв наполненное кедровыми орешками. Скуро, не раздумывая, принялся за угощение, тут же позабыв едва нахлынувшую обиду.

— Нет, ты не её фамильяр, — покачала головой Центелла. — Да и после случая с Фридрихом она бы вряд ли решилась завести ещё одного...

— Бедный котик, — вздохнула Ликвириция.

— Призрак той его половины, что... кхм-кхм... с хвостом, до сих пор гоняет мышей и крыс в моём замке, — проворчала Центелла.— Что случилось с другой половиной, можно только догадываться, потому что Нувола наотрез отказалась поведать мне об этом.

Скуро ощутил, как еда начала соперничать с комом в горле. Сочувствие к коту он, разумеется, не разделял и ещё меньше хотел разделять кота в своём воображении, но воображение ему не подчинилось.

— Итак, почему моя грезница выглядит как зимняя шапка? — Центелла нетерпеливо забарабанила пальцами.

— Ваша грезница? — переспросил Скуро.

Но, получив в ответ лишь ядовитый взгляд, спешно вернулся к воспоминаниям о событиях этого утра. Мышонку казалось, что этих воспоминаний было больше, чем часов в кабинете Центеллы. Но, в отличие от часов, они тикали в его сознании, словно бомбы замедленного действия, готовые взорваться в любую секунду.

— Нувола... — начал Скуро и тут же расплакался.

— Ожидаемая реакция, — сказала Центелла, переглянувшись с Ликвирицией.

— Она спасла мне жизнь, — собрался Скуро. — А потом рассказала, что попала в беду. Что люди из деревни обвиняют её в пожаре, а в кролика она превратилась случайно, по ошибке приняв не то зелье. Она надеялась, что вы сможете ей помочь...

Мышонок умолк. Центелла и Ликвириция негласно присоединились к раунду игры в молчанку.

— Она спасла тебе жизнь? — проиграла Центелла. — Зачем?

— Думаю, она сделала это назло лису, который на меня охотился, — сказал Скуро. — Лис назвал тех, кто от него прятался, слабыми. Наверное, Нуволе это не понравилось.

— Хмм... Ничего нового.

Центелла поднялась из-за стола и подлетела к окну. Она всегда подлетала к окну, когда ей хотелось задать риторический вопрос горному пейзажу, выпендривающемуся перед её замком уже лет шестьсот.

«За что мне всё это?» — спросила она про себя.

«Я, типа, не знаю, — ответил пейзаж. — Но я красивый, правда? Зацени облака».

— С Нуволой всегда было непросто... — фея сложила руки за спиной и выбрала точку на горе, чтобы бесцельно созерцать её. — Пятнадцать лет назад дела привели меня в столицу Фарпитсгейта — город Олдпит. Накануне возвращения в долину Байнемит я решила провести тёплый осенний вечер в парке. Время воспользовалось случаем напакостить мне и сговорилось с непогодой: на парк обрушился ливень, — ротик феи искривился в грустную параболу. — Мои крылья быстро намокли, и взлететь у меня не получалось, а остановить стихию с помощью моего дара я не могла: мне предстояла долгая дорога домой, нужно было беречь силы... — брови Центеллы врезались в переносицу. — Замёрзшая и несчастная, я ковыляла по раскисшей дороге в полной темноте, когда неподалёку от меня вспыхнула молния. В тот же миг я услышала крик. Гром почти сразу заглушил его. Не знаю, почему я последовала за этим криком, но было в нём что-то... нечто...

Пучок Центеллы едва заметно покачнулся.

— Очень скоро я набрела на жертв той молнии: молодую женщину и годовалую девочку. Мать девочки — а я склонна полагать, что та женщина была её матерью, — и после смерти не выпускала дитя из объятий. Я была уверена, что девочка мертва. Она молчала, её кожа была бледной и холодной... Но когда я прикоснулась к её шее, чтобы проверить пульс, девочка заплакала.

Центелла прислонилась к окну широким лбом.

— Я забрала девочку, и вскоре мы спаслись от ливня в небольшом Храме Руссулы. Местный настоятель изрядно удивился, увидев фею с человеческим ребёнком на руках. А узнав о случившемся, вбил себе в голову, что у девочки второй день рождения. Что сама судьба привела нас в этот храм, поэтому ребёнка следует срастить с Высшим Мицелием. Так я и стала её грёзной: была согласна на что угодно в благодарность за тёплую одежду и горячий чай, — фея стиснула веки. — Если бы тот добрый настоятель знал, что сразу после ливня я оставлю Нуволу в сиротском приюте «Грустный мотылёк» при Храме Плеуротуса... В этом мрачном месте за городом, посреди лесной глуши... Чувствовала ли я вину? Конечно, я ведь не чудовище. Но навязанное материнство в мои планы не входило.

Центелла оставила на окне отпечатки лба и дыхания.

— Не смотри на меня так, Скуро... — хмуро проскрипела фея. — Вернее, посмотри на меня! За три тысячелетия моя магия достигла такой мощи, что держит время на расстоянии, но разум человеческого ребёнка не способен этого постичь. Я опасалась, что Нувола не будет относиться ко мне с должным уважением и, как видишь, не напрасно! — Центелла сердито фыркнула и скрестила руки на груди. — Нувола провела в приюте шесть лет, и да — за все эти годы я ни разу её не навестила. Ограничилась тем, что оплачивала её содержание и надеялась, что с ней хорошо обращаются. И вот, в самый разгар бабьего лета и эпидемии мухо-мора, — запрокинула голову фея, — приют сгорел, — уронила голову фея. — Из восьмидесяти сирот в живых остались трое, включая Нуволу. И эти трое не придумали ничего лучше, чем уйти в лес, кишащий хищниками! Благо одна из смотрительниц заметила их отсутствие, пока тушила пожар... Она сообщила о пропаже детей викарию Храма Плеуротуса, а тот немедля отправил мне мицелиограмму. Поиски грезницы отняли у меня не так много времени, как перелёт из долины Байнемит в волшебном ночном чепчике Ликви, — вздохнула Центелла. — Помогло заклинание обнаружения. Для его осуществления требовалось что-нибудь, что принадлежало Нуволе, и ей повезло, что у меня на руках был отчёт настоятеля храма о её успехах. Успехи были посредственными, — хмыкнула фея, — но принадлежали ей... Я нашла Нуволу в чаще на рассвете. Других детей поблизости не было. В рваной одежде, босоногая, она плакала рядом с дымящейся тушей медведя. Тогда-то я и убедилась в том, что Нувола — носитель фульгура.

— Фульгура? — прикусил язык Скуро.

— Фульгур... — прорычала Центелла, будто это слово весило пару тонн. — Это редкий паразит, которого крайне сложно отличить от обычной молнии. Почти все его носители умирают за доли секунды после заражения. Но если спустя несколько секунд в носителе всё ещё теплится жизнь, то фульгур начинает поддерживать и оберегать её пламя. Более того, паразит наделяет носителя чудовищным разрушительным даром! И прескверным характером.

— Вы хотите сказать... вы думаете, Нувола сожгла тот приют? И устроила пожар в деревне?

— Разве это не очевидно?

— Нувола уверена, что не делала этого, — насупился Скуро.

— Она никогда не умела признавать свою вину. Ликви, время!

— Одиннадцать часов пятьдесят четыре минуты.

— Запрещу... — прошептала Центелла себе под нос.

— Вы поможете ей? — с тревогой спросил Скуро.

— Помогу ли? Нет. Она навлекла на меня достаточно неприятностей, — сказала фея, покусывая длинный ноготь. — Его величество и Совет Чешуек будут крайне недовольны, когда узнают, что она вытворила... Я могу лишиться крыльев. Меня могут предать смерти подобно какой-то презренной фее-полукровке! Если только я не разберусь с фульгуром сама, как и предсказывала Ликви...

— Госпожа Даст, — пролепетала Ликвириция. — Насчёт моего видения — вы не совсем правильно...

— Решено, — оборвала помощницу Центелла. — Нувола останется замороженной до суда в Скиннидире.

— Нувола рассчитывала на вас! — возмущенно сказал Скуро. — Как вы можете так поступить с ней?

— Она понесёт наказание за свои преступления, — Центелла выкрутила подол платья в кулаке. — Какое разочарование... Сколько бы я ни пыталась научить её контролировать свои способности, она никогда не прислушивалась ко мне, никогда не ценила моих усилий. Вот и результат. Она опасна, Скуро. Её дар нестабилен. Фульгур должен быть уничтожен.

— А я?.. — попятился Скуро, приготовившись бежать. — Что вы сделаете со мной?

Личико Центеллы расплылось в снисходительной насмешке.

— Ничего. Я отпущу тебя в лес.

— Несмотря на всё, что я теперь знаю? — недоверчиво пробормотал Скуро.

— Ох, беда, посмотрите, кто узнал мои замыслы! — Центелла надменно хихикнула. — Неужели ты забыл, Скуро? Ты просто мышь. А я — фея. Мы, феи, живём долго. Очень долго. А ты, Скуро, очень скоро превратишься в пыль. Поэтому я могу говорить тебе всё, что душе угодно. Ещё орешков?

Шерсть мышонка встала дыбом.

— Ваша помощница... Её жизнь тоже ничего для вас не значит? — с негодованием спросил Скуро.

— При чем здесь Ликви? — подняла бровь Центелла.

— Ликвириция болеет. Но продолжает работать, продолжает служить вам! Разве вы не видите, как ей плохо? Или видите, но ничего не делаете, потому что Ликвириция слишком много знает?

— Скуро... осторожно... — с угрозой произнесла Центелла.

— Вы ничем не лучше... — Скуро набрал в лёгкие чистый горный воздух. — Вы ничем не лучше Нуволы!

Скуро увидел, как Центеллу заколотило от злости, и на мгновение почувствовал себя самым сильным мышонком на свете. Только на мгновение.

— Да как ты смеешь! — взревела Центелла. — Ликви, время! Я сделаю одолжение этому жалкому созданию, назвав ему время его смерти!

— Одиннадцать часов пятьдесят семь минут! — прокричала помощница, спрятавшись за огромными часами с позолоченным маятником.

Центелла взлетела к потолку. Её прозрачные крылья дребезжали, словно поддужные бубенцы, воздух вокруг них искажался в бурлящую рябь. Мышонок зажмурился. Направив на него левый мизинец с длинным и острым ногтем, фея провизжала плаксивым голосом маленькой обиженной девочки:

— Тебе и этой мерзавке — кры-ы-ы...

Скуро досмотрел самые яркие моменты своей короткой жизни. А потом приподнял уши и приоткрыл глазки. Центелла была неподвижна. Переполненное яростью лицо феи превратилось в пунцовую маску. Пряди, выбившиеся из её изумрудного пучка, делали его похожим на кактус. Законсервированная в континууме, в окружении безмолвных часов, Центелла производила жуткое впечатление.

— Что с ней? — спросил Скуро, мелко дрожа.

— Она остановила своё время, — негромко сказала Ликвириция, выглянув из-за часов. — С ней такое случается, когда она выходит из себя. Но совсем скоро госпожа Даст придёт в себя...

Приблизившись к Скуро неуверенной походкой, Ликвириция положила перед ним шляпку.

— Пока время на вашей стороне, госпоже Уайлд и вам, господин Скуро, нужно покинуть замок!

— Вы нам помогаете? — пропищал Скуро, изумлённый тем, что помощница Центеллы не подняла тревогу. — После всего, что Нувола вам наговорила?

— Госпожа Уайлд наговорила правду, — поблекла Ликвириция. — Я умираю. Госпожа Даст наняла меня помощницей, потому что я могу видеть будущее. Она надеялась, что мой дар позволит ей всегда быть на шаг впереди времени, которое она ненавидит всей душой. Но рядом с госпожой Даст мои способности постепенно угасают. Связь с природой тоже слабеет, а мои крылья... Вы и сами всё видите.

— Тогда почему вы служите ей? — спросил Скуро со смесью сочувствия и осуждения. — Она ужасна!

— Вы правы, — отвела взгляд Ликвириция. — Она ужасна, и госпожа Уайлд тоже. Они обе думают только о себе.

Ликвириция провела по уголкам глаз влажным мятым платком.

— Госпожа Даст ужасна, — в голосе помощницы проклюнулась решительность. — Однако её будущее ещё страшнее. Если я уйду от госпожи, то не смогу предотвратить его.

— Будущее Центеллы? Что вы видели?

— ...шк-к-к...

— Времени нет! — всплеснула руками Ликвириция.

Сняв с запястья неприметный красновато-коричневый браслет, фея надела его на шею Нуволы. Прежде чем отпустить браслет, Ликвириция протараторила:

— Господин Скуро, когда шляпа улетит в кротовую нору, волшебство госпожи Даст перестанет действовать на госпожу Уайлд. Передайте госпоже Уайлд, что крылья я оставлю при себе — магии в них всё равно почти не осталось — но этот браслет из кости дракона Суссурратора Болтливого позволит ей общаться с любым существом Микоризы.

— Боюсь, браслет ей не сильно поможет, — приуныл Скуро. — Но спасибо вам. Я обязательно передам Нуволе ваши слова.

Ликвириция оставила его благодарность без ответа и, запихнув Нуволу в шляпу со второй попытки, красноречиво потрясла головным убором перед мышонком.

— Вы больше не понимаете, что я говорю, верно? — опустил ушки Скуро.

Ликвириция нервно подметала воздух рукой, призывая мышонка поторопиться.

— Берегите себя, — произнёс Скуро, прежде чем последовать за Нуволой.

— Берегите себя, господин Скуро, — прошептала Ликвириция, когда шляпка исчезла со стола.

— ...ка! Что? Куда он подевался?!

— ...диент. Да ★★★★★!