Читать книгу: «Дневник депрессии»
Глава 1
Жизнь, которой не было
«Даже если с завтрашнего дня я больше не буду ощущать депрессию — я буду бояться. Потому что та черта, на которой я стояла, никогда не исчезнет из памяти.»
Запись из дневника: «Я еще жива?»
«Внутри — всепоглощающая пустота. Лишь иногда разум берет верх и тихо, почти пугливо, начинает подавать сигналы о помощи. Но то ли у меня нет сил, то ли желания — я просто не могу их услышать и что-то сделать.
Дни превращаются в недели. Недели — в месяцы.
Мысли начинают образовывать один сплошной ком. Они как наушники на проводе: ты перестаешь стараться их распутать.
Я забываю, что было вчера, и начинаю сомневаться — было ли оно вообще.
Думать становится сложно. Не то что рационально — просто думать. А именно это и отличает нас, людей, от тех, кто живет лишь инстинктами.
Так кто я теперь? Подконтрольная расстройством личности больная или все же человек, который имеет право на жизнь?»
Я в ремиссии уже три года. Именно с этих слов мне хотелось начать книгу. Но это была бы ложь. Я все еще ощущаю отголоски болезни — редкие, но все равно проявляющиеся симптомы. А иногда и вовсе ловлю влияние депрессии во всей красе.
Самое важное, что нужно знать о депрессии, — это болезнь, которая затрагивает тело, разум и саму биологию человека. Это не то же самое, что грипп — выпил таблетку и через пару дней снова в строю. Возможно, когда-то в будущем так и будет, но сейчас нужно отталкиваться от того, что есть. Депрессию нельзя просто переболеть и забыть. Но можно войти в ремиссию и жить полноценно. У многих получается с первого раза. Другие же могут сражаться с ней долгие годы. Я из второго числа с примесью первого. Разница лишь в том, что война прекратилась. Теперь я точно знаю, что со мной и как с этим можно жить.
Не могу сказать, что перекрестные схватки ожидаемы и повсеместны, ведь своими глазами видела людей, которые прошли лечение и остались в неизменной ремиссии уже после первых месяцев. Но также видела и тех, кто борется годами. Самое важное, что они не сдаются и, пусть через боль и отчаяние, пытаются снова и снова взять под контроль свою жизнь. Вы не представляете, какая сила заложена в этих людях. А также сколько труда им приходится выносить в этой постоянной борьбе.
Но, к сожалению, я знала и тех, кто не смог найти выход из этого круга и в конечном итоге решил перестать сопротивляться болезни и нашел другой способ сказать миру, что они наконец-то свободны.
Живя долгое время в депрессии, нельзя выйти полным победителем. Мало просто довериться пилюлям и жить так, как живут другие здоровые люди, которых эта напасть прошла стороной. Только спустя год после начала полноценной терапии пришло осознание: я все еще в депрессии, несмотря на все успехи, которые видела я и мои близкие. Тут смысл в другом: привычка находиться в подобном состоянии становится оплотом, и пропадает всякое понимание, каково это — быть обычным человеком.
Запись из дневника: «Я не псих. Я просто устал быть человеком»
«Порой ловлю себя на мысли, что это просто сон. Словно чья-то издевка, играющая на моих слабостях и страхах.
У меня случаются «хорошие» дни, но они все чаще становятся эфемерными. Потому что каждый трезвый день несет за собой чувство нереальности происходящего.
Еще вчера не могла сползти с кровати, а сегодня можешь дышать полной грудью и видеть небо над головой? Что это, если не шутка?! Ведь я точно знаю, что за этим обязательно придет удар под дых и цепи снова притянут меня к земле.
В голове постоянный хаос. Мысли летают и не могут соединиться в разумный, объясняющий мое состояние ответ.
Я просто хочу понять: я все еще человек или уже давно заперта в своей голове, а тело лежит где-то в палате, завернутое в смирительную рубашку?
Я боюсь. Боюсь, что снова наступит день, когда я начну умирать. Что снова окажусь той сломанной куклой, которая не нужна даже самой себе. Но больше всего на свете я боюсь того момента, когда снова захочу сама сделать шаг в иной мир.»
Страх не исчез. Я правда боюсь, что снова придет тот день, когда единственная открытая дверь станет моим концом. И это уже неизменно. Даже если с завтрашнего дня и до конца своей жизни я больше не ощущаю на себе депрессию — я буду бояться. Потому что та черта, на которой я когда-то стояла, никогда не исчезнет из памяти. Никогда не перестанет быть кошмаром. И никакими известными средствами данный факт уже не изменить. Но до этого «открытия» я долго и упорно верила, что медикаментозное лечение сделает всю работу за меня. Что теперь я здорова и ничего больше не толкнет меня под проезжающий поезд с отчаянием, страхом и паническими атаками. Я сложила всю ответственность на медицину и не думала, что придется работать над болезнью самой.
Сейчас я отправила осознание этого факта в графу «победа». Благодаря этому признанию я смогла начать учиться узнавать расстройство — пусть не с самых первых секунд, но и не доводить до крайности.
Депрессия протекает эпизодически. Сначала ты ничего не замечаешь. Мелкие изменения в характере и самочувствии можно запросто пропустить, придумывая все новые оправдания. Потом ты с головой ныряешь в уже позабытые ощущения. А точнее — в их отсутствие. Чувства снова начинают стираться из памяти. Даже приятные воспоминания исчезают. Все, что ты помнил, тускнеет и уходит без возможности однажды вернуться.
Но как солнце встает над горизонтом, так и человек после тяжелого депрессивного периода может начать чувствовать себя лучше. Снова появляется вкус к еде. Запахи норовят залезть поглубже в нос, словно ты в первый раз проходишь через куст сирени и слышишь его аромат. Встречи с людьми не кажутся обременительными. Работа — будь то по дому или по профессии — выполняется с небывалой легкостью.
Но потом снова случается откат. Ты, не заметив, как это произошло, лежишь в постели часами, смотря в потолок. Мыслей нет — они просто не производятся. Конечности будто прикованные лежат без возможности подняться вверх хоть на миллиметр. А в голове живет лишь один вопрос: когда же это закончится?
Запись из дневника: «Год, которого не было»
«Мне страшно. Я дрожу, вырывая волосы с луковицами. Царапаю свои руки, бью себя по ногам. Пытаюсь понять, где настоящее и где в нем сама я. Землетрясение в теле не уходит — оно накатывает снова и снова.
Я совершенно не помню последние семь месяцев своей жизни. Будто еще вчера я была на дне рождения друга в загородном доме. Но то был август, а сейчас на дворе март.
Я всегда великолепно управляла своей памятью. Могла вспомнить даже пустую болтовню, случившуюся несколько лет назад со случайным человеком. Точно могла назвать место, где в последний раз лежали ключи от дома. Помнила каждое событие, важное или нет, которое когда-либо случалось со мной. Но куда пропали семь месяцев?
Помню, как запиралась в ванне на полдня, чтобы почувствовать себя лучше, в маленьком закрытом пространстве, где нет никого, кроме меня. Помню, как вместо одного дня в неделю начала пить сначала два, потом три…
А потом. Точно что-то было потом, но уже то, что никогда не смогу вспомнить.
Сейчас не могу допустить даже мысль, что это была я. Всего этого не было в моей жизни! Я не могла такого говорить и думать. Это записки принадлежат сумасшедшему, лишенному рассудка человеку. Неужели это правда была я? Нет. Ну нет же! Нет? Кто-то другой завладел моим телом на эти чертовы семь месяцев. А я все это время спала в хрустальном гробу в ожидании принца, который разбудит меня поцелуем и выдернет из лап беспросветной тьмы. Тьмы, которая сковала мое сознание на все это время, в котором не было жизни. Не было моей жизни. И не было меня в ней.»
Терять целые месяцы, которые в итоге складывались в годы, — невыносимо. Это еще один кирпич в стену безумия. Конечно, дни сурка бывают у всех, но во время депрессии даже намека на то, что ты прожил день как всегда, просто не существует. Само временное исчисление пропадает как термин и ощущение. Будто тебя случайно засунули в капсулу и вынули оттуда спустя тысячу лет. Для тебя это была всего минута, а мир изменился настолько, что понять, где ты и кто ты теперь, становится невозможным.
Я теряла не только дни, но и близких, которые больше не могли выносить мое состояние. Теряла веру и надежду на то, что смогу справиться и выжить. В этот же список идет и здоровье, которое уничтожилось от длительных запоев, игнорирования еды и сна.
В конечном итоге пришла к тому, что смысла в том, что я нахожусь здесь, попросту нет. Ошибка нужна лишь для того, чтобы ее устранить, — последняя руминация, которая заставила меня делать то, о чем говорить запрещено. И только дневник помогал мне хоть как-то оставаться на плаву. Благодаря нему я могла бороться с безумием и ощущать, что еще не все потеряно и я смогу выиграть. Так я думала, и вера в это хоть как-то спасала меня в те годы.
Мой дневник насквозь пропитан отчаянием, страхами, отрицаниями и попытками докопаться до правды. В конечном итоге он стал голосом самой депрессии, которая так глубоко слилась с моим сознанием, что в итоге полностью выдворила меня саму из моего же тела. Ведь в этом водовороте непонимания, вопросов и безумств я начинала терять главное. Я теряла себя и теряла свою жизнь.
Я начала дневник по совету вожатой из лагеря. Тогда, будучи девятилетним ребенком, почти каждую ночь просыпалась от кошмаров. Не важно, что происходило днем, — ночью снова и снова оказывалась в поту с застывшим в голове криком. Студентка психологического колледжа предложила творческое решение: записать весь сон в тетрадь до мельчайших подробностей. Она объяснила, что пугающие мысли, выплеснутые чернилами на бумагу, исчезнут из головы навсегда. Поначалу я думала, что это глупость, и смотрела на эту девушку как на полоумную. Но обреченность и желание наконец-то выспаться взяли верх. К концу смены у меня была полностью исписанная тетрадь в сорок восемь листов и довольная улыбка. Кошмары ушли. Я могла спать спокойно и больше не бояться ночи.
Во взрослой жизни эта привычка не испарилась. Только вместо страшилок из воображения на листах оказывались такие же, но уже из жизни. Приучив себя забывать все, что выдала ручка, я благополучно запирала любую волнующую тему в легко закрывающийся дневник. И никогда больше не перечитывала, чтобы не возвращаться мыслями к тому или иному тяготившему меня происшествию.
Но чем старше я становилась, тем меньше была способна игнорировать то, что со мной происходит. Настроение менялось резкими скачками: вот я наслаждаюсь теплым солнцем, а через мгновение не могу сдержать злость — ломаю все вокруг и срываюсь на людей. Могу реветь часами из-за рядовой глупости, а потом лежать несколько дней, не подавая и капли жизни.
Постепенно все дошло до неминуемой крайности — я больше не могла позволить себе подобное существование. Больше не могла смотреть в глаза отражению в зеркале. Не могла выходить из дома и общаться с людьми. Не было сил, чтобы обслужить саму себя. И больше не могла жить, так как перестала быть человеком.
Мысли о смерти врезались в меня — в глаза, в руки, в ноги. Они были во сне и наяву в виде галлюцинаций. Я пыталась бороться, но выбрала путь аддикций. Алкоголь мне казался спасением, но этот «друг» сначала затянул обещаниями о лучшей жизни. Я снова начала спать ночами. Снова могла контактировать с людьми. И снова начала улыбаться и радоваться тому, что живу. Но как только почувствовала облегчение — упала вниз, растеряв всё пуще прежнего. Но все равно оставалась в запое в надежде вновь ощутить ту же благодать, что и в начале. Но то была лишь приманка. Обман, который еще больше подстегнул мой больной и уже практически полностью разрушенный разум к неизбежному концу. В конечном итоге я вышла на дорогу. Но водители — к радости моей нынешней — не захотели содействовать мне в попытке избавления от той, кого уже даже не было сил ненавидеть. Тогда единственная капля критического мышления, которая еще не махнула на меня рукой, дала два выбора: умри или заставь себя обратиться за помощью.
И вот мы вернулись к началу. К началу, в котором я не знаю, где именно зародился исток болезни. Не знаю, почему со мной это случилось. И не знаю, когда это наконец-то закончится. Но вот в чем точно уверена — обратно я ни за что не вернусь. Даже если депрессия попытается в очередной раз затащить в когда-то родной, проклятый лес, состоящий из симптомов и лживых доказательств. Ни за что больше не стану верить, что это и есть моя жизнь. Жизнь, которой не было.
Глава 2
Хомяк в шаре. Ангедония
«Я перестала участвовать в собственной жизни»
Запись из дневника: Пузырики
«Я погружаюсь на дно ванны. Глаза полуоткрыты, чтобы наблюдать, как из-за рта маленькими щекочущими губы пузырями выходит воздух.
Нет, сегодня я не умру.
Я задерживаю дыхание, чтобы снова ощутить… Чтобы снова начать чувствовать то, что я потеряла.
Я — на дне. Где-то сверху играет музыка, которая когда-то доводила до слёз. Сейчас она звучит приглушённо, издалека. Но даже когда вынырну — звук не станет ближе.
Я не заметила, когда это началось. Не могу вспомнить, когда пропал вкус, цвет и даже звуки. Они не уходили постепенно. Они просто однажды перестали существовать.
Вдыхаю до безумия любимый запах сирени — а он кажется однотонным. Словно я нюхаю не цветок, а просто воздух, в котором никогда и не существовал аромат.
Глажу кошку, а на ощупь её мягкая шерсть больше похожа на старые бумажные обои в пупырку, которые клеили на стены все семьи в своих маленьких хрущёвках.
Надеваю старый, но бездумно любимый жёлтый плюшевый свитер — а перед зеркалом стоит чёрно-белая ксерокопия, живущая в мире, где цвета ещё не придумали.
Я как будто на самом деле на дне. И с каждым днём погружаюсь всё глубже. Мозг играет с восприятием, удаляя всё то, что когда-то делало меня живой. Всё то, что когда-то заставляло меня жить.»
Тогда я думала, что во мне сломались заводские настройки. Что организм решил выкинуть всё лишнее, чтобы я не отвлекалась на настоящее и действительно важное. И всё равно, что это самое «лишнее» делало меня человечней и давало вкус к жизни.
Я долго не понимала, что то, что происходит, — не нормально. Что ощущать вкусы, слышать звуки, видеть цвета — это основа жизни. Но вместо того чтобы разобраться, я выбрала позицию: «Не болит — ну и ладно». Ведь если я дышу, вижу и слышу — значит, я в порядке. Хотя вопросы всё равно закрадывались.
Я всё чаще искала в памяти: «А как было раньше?» Записывала ассоциации. Проводила линии между тем, что было, и тем, что есть сейчас.
Запись из дневника: Помню
«Я помню, что когда чувствовала радость — по коже бегали мурашки, как от внезапного ветра.
Когда хотелось плакать — горло начинало зудеть.
Когда на улице мяукала кошка или гавкала собака, весело виляя хвостом — хотелось обернуться, увидеть их и улыбнуться.
Когда играла музыка — хотелось танцевать.
Когда что-то не получалось — хотелось обсудить или самой найти решение.
А когда наоборот всё выходило — хотелось ходить с гордо поднятой головой, распушая павлиний хвост.
Когда-то мне хотелось. Но та, что я есть сейчас, — больше ничего не хочет.»
Пока я искала ответ в себе, он всё время маячил на просторах интернета. В графе «основные проявления депрессивного расстройства», под именем Ангедония. А если по-простому — неспособность чувствовать удовольствие.
Сейчас, пройдя весь путь, я бы описала это так:
Ты берёшь в руку глянцевый прохладный плод. Подносишь к губам, закрываешь глаза и делаешь первый укус. Слух пронзает звонкий хруст. Твердость уступает, открывая влажное, белоснежное нутро, в котором каждый миллиметр отзывается пружинистой упругостью.
Сладость. Она первой обрушивается взрывом на кончике языка, расплываясь по всему рту. Капли ароматного сока остаются на губах…
Не успев начать жевать, обоняние нащупывает ещё кое-что. Аромат свежей травы, который тянется лёгкой незримой струйкой от шкурки яблока. И что-то ещё. Что-то неуловимое, что за секунду пробуждает давно забытое, но всё ещё волнующее сердце — воспоминание.
Для меня это раннее утро. Прохлада бьёт через росу по ногам. Бабушка — высокая, статная, совсем не похожая на других старушек. Она тянет морщинистую руку к ветке, срывает слегка красный плод, вытирает о хлопковую юбку и с улыбкой протягивает раскрытую ладонь. Ты хватаешь яблоко двумя ладонями, сглатывая слюну предвкушения.
Всегда любила это сочетание — кислое со сладким, хрустящее снаружи и мягкое внутри, этот запах, который ассоциировался с бодростью и чистотой. Ассоциация. Вот что придавало обычным вещам тепло и радость.
Но при ангедонии происходит сбой. В руке лежит глянцевое яблоко. Его прохлада — просто физический сигнал. Когда кусаешь, хруст, который всегда шёл с этим действием, становится глухим и невыразительным. А может, его и вовсе больше нет? Сладость и сменяющая её кислость — просто вкус. Я как будто облизываю поверхность стола, на котором когда-то лежало яблоко, а не сам фрукт.
А запах… Тот самый запах, который ещё недавно мог вытащить тёплые воспоминания из затворок души, сейчас не играет никакой роли. Раньше он был ключом к фотоальбому памяти. Сейчас ты можешь связать его с чем-то тёплым — но оно больше не цепляет. Больше уже не важно.
И так во всём.
Пересматриваешь дорогой памяти фильм — а он просто фильм. Один из многих. Начало заставляет зевать, середина надоедает, конца вообще нет. Зачем смотреть то, что проносится перед глазами пустым видеорядом?
Слушаешь музыку, которая отсылает к переломному моменту. Но вот последние аккорды — и ты просто махнув плечом переключаешь её, несмотря на то, что память ещё пытается уловить в аккордах те самые забытые чувства.
Встречаешь близких и знаешь, что должна радоваться…
Но ничего. Ты знаешь, что в каждом из этих случаев должна что-то ощущать — а внутри пусто. Ты знаешь, что тебе должно быть приятно, но это знание остаётся теорией. На практике ничего не происходит.
И в какой-то момент ты думаешь: а если это теперь навсегда?
Каждый раз, когда в моей голове возникал этот вопрос, мне становилось страшно. Страшно настолько, что жалость к себе наталкивала на ещё более ужасные мысли. Ведь в какой-то момент ты начинаешь верить — это навсегда.
Запись из дневника: Чёрная дыра
«Раньше я думала, что это благо — ничего не чувствовать. Мне даже нравилось, что внутри меня есть эта «кнопка» вкл/выкл.
Раньше я думала, что это изюминка, которая делает меня сверхчеловеком.
Раньше я думала, что это защита и сила. Каменной быть проще и лучше, чем той, которая каждый день размазывает себя по асфальту, горюя то по одному, то по другому.
Но я дошла до момента, когда обратного пути уже нет. Мой тумблер сломался. И обратно его уже не включить.
Раньше я думала. А сейчас я знаю: лучше ощущать непокидающую боль, чем эту пожирающую пустоту. Она словно чёрная дыра, которая когда-нибудь станет моим концом. Хотя когда-то я считала её спасением…»
Я долго пыталась понять это состояние. Сначала всё шло как обычно: «Я просто устала, перегорела, мне просто нужно взять себя в руки». Но чем дольше я жила с этим, тем яснее осознавала: слишком пусто для «лени». Слишком долго для «усталости».
Запись из дневника: Хомяк
«На меня надели защиту, как на хомяка. Огромный пластиковый шар. Заперли внутри и отправили в мир крутиться. И в этот шар не доходят запахи. Даже если тарелка с шашлыком стоит прямо рядом.
Музыка из динамиков пролетает мимо, едва касаясь пластика.
Шар со временем потерял глянец. Теперь я не вижу, что происходит у меня под носом. Ни начерченные мелом классики, на которых я и в бальзаковском возрасте нет-да-нет да скачу, как будто мне снова пять. Ни лица любимых людей, которые встревоженно смотрят на меня и не решаются спросить: «С тобой всё хорошо?»
Самое главное — не выбежать на дорогу. То ли от невозможности её увидеть. То ли от желания наконец снять этот мутный шар. Который уже давно не про защиту. А про то, как жестоко можно отнять у человека удовольствие жить.»
Когда чувства исчезают. Когда мир видишь как отражение в луже. Когда помнишь, что у всего есть цвет — но не можешь его различить. Это и есть ангедония. И в тот момент, когда самые базовые настройки мозга ломаются, всё остальное начинает разрушаться следом.
Глава 3
Еженочная порка. Бессонница и гиперсомия
«Я не просто не могу заснуть. Я боюсь спать.»
Запись из дневника: Я не знаю как…
«Мы тратим на сон почти половину жизни. Мне всегда казалось, что это несправедливо. В мире столько интересного, но вместо этого мы ложимся и становимся незащищёнными.
Я не люблю спать. Может, это обида на то, что я не способна на это. Может, разумное обоснование: пока я в неосознанном состоянии — теряю время.
Есть те, кто засыпает мгновенно. Так почему для меня это мучение? Почему, чтобы задремать, мне нужны часы? И почему после сна я чувствую себя ещё более уставшей?
За последние два года я сплю от силы два-три часа за ночь. Иногда — вообще не сплю. И ничего — жива же. Даже если я устала до полусмерти, мозг как будто назло начинает работать на всю катушку именно в тот момент, когда я решаюсь на сон.
Я устала от бессонницы. От сухости в глазах. От головокружения. От потери концентрации — я как будто в стеклянной банке. Но боюсь, что выберусь оттуда и не буду знать, как жить в мире, который забыл меня где-то позади.
Я не знаю — это со мной что-то не так, или мир давно сошёл с ума, живя в обмане, что всем нужно спать, чтобы продолжать жить.»
Анализировать себя было для меня одной из причуд, которые помогали оставаться на связи с внешним миром. Сейчас я понимаю, что это стало чем-то схожим с терапией. В настоящий момент я делюсь подобным с психологом. На первый взгляд философские размышления могут повлечь за собой ещё большие проблемы, если случайно свернуть не туда. Но тогда мне оставалось лишь продолжать писать.
Проблемы со сном начались в детстве. В восемь лет меня каждую ночь преследовали кошмары. Такие живые и пугающие, что даже днём я оглядывалась по сторонам.
Однажды вожатая застала меня плачущую, блуждающую по тёмным коридорам корпуса. Отведя меня за руку к себе в комнату, она долго и кропотливо расспрашивала о моей жизни и о том, что именно беспокоит в данный конкретный момент. Услышав, что уже как неделю я никак не могла заснуть из-за кошмаров, девушка достала толстую тетрадь и ручку. Она попросила детально, не пропуская ни единого момента, описать всё то, что виделось мне во сне. А потом ещё и ещё. За пару часов я умудрилась расписать на десяти страницах все ужасы, что не давали мне спать уже долгое время.
Я помню многое из того, что видела в детстве во снах. Один из них держится в памяти ярче всего: я бежала в густом тумане незнакомого прибрежного города. Бежала от красных горящих глаз и воя, который даже после пробуждения оставался в ушах ещё долгое время. Дальше деревянный пирс, который разваливался на ходу. На самом краю я всегда запиналась и падала на колени. А сзади рычание становилось ближе и ближе, пока затылок не ощущал на себе дыхание. Впереди только чёрное море, а за спиной он: бульдог с моноклем, больше меня в два раза. И два выбора — слюнявая пасть с жёлтыми клыками или броситься в воду. Так или иначе исход уже предрешён: смерть.
Но после того как я рассказала этот сон тетради, он больше не возвращался. Хотя и остался в памяти навсегда.
Шли годы. Тетрадей становилось всё больше. Кошмары начали соседствовать с мыслями о прожитом дне. О чувствах и переживаниях. Страхи, злость, непонимание и множество вопросов, на которые я сумела ответить только спустя много лет.
В подростковом возрасте сны исчезли. Но появилась бессонница. Три часа мучительного ёрзания, переминания с бока на бок — и так каждую ночь. Свет выключался, взгляд упирался в потолок. Фантазии о мирах, в которых было лучше, чем в жизни, но в которых мне никогда не удастся попасть.
Студенческая пора всё усугубила. Не спать по несколько дней подряд стало чем-то вроде нормы. Синяки под глазами и немного затуманенный взгляд — разве было когда-либо по-другому?
Врачи сваливали всё на усталость от экзаменов. Дежурно выписывали мне витамины группы Б и мелатонин. В тот момент это работало. Казалось, что всё закончилось и больше никогда не затронет меня. Показалось.
После университета — новый виток. Бессонница вернулась. Снова мелатонин — но стало только хуже. Препараты работали, но не так, как было в первый раз: теперь я не могла пошевелить ни единым мускулом. Без возможности моргать и говорить — так и встречала новый день. Пытка. Пытка для уставшего, израненного разума. И так много времени, чтобы ковырять себя, не давая ранам зажить. В этих моментах начала зарождаться ненависть к человеку, которого я видела перед собой каждый день в зеркале. И к тому, в котором мне теперь приходилось жить.
Запись из дневника: Еженочная порка.
«Одна мысль, что снова ночь и нужно идти спать, вгоняет в беспомощность и чувство страха. Это как в детстве: мама приходит с собрания, а я уже жду, обливаясь потом. Знаю, что наступит, как только закроется дверь. Сколько дней будет болеть попа. Но тогда я хотя бы знала, что это закончится.
Сейчас — подушка и одеяло. Они не устроят расправу. Но в полной темноте меня одолевают голоса. Я знаю, что это мои мысли. Но не могу сопоставить их с собой. Я не хочу себе зла. Но то, что сидит под кроватью, так и жаждет впиться клыками в бок.
Сценарий один на десять лет. Ложусь, закрываю глаза, надеюсь, что именно сегодня получится. Но нет. Телефон предательски насмехается, показывая на экране, что уже четыре ночи. А тело ноет от постоянного переворачивания из одной позиции в другую.
Поначалу всё начиналось просто: я ложилась и просто ворочалась минуты, а за ними часы, пока не усну.
После сон мог не приходить два, а порою и три дня кряду.
Потом уже недели проходили в постоянном гадании на кофейной гуще: смогу ли я сегодня заснуть или даже пытаться не стоит?
Сейчас всё хуже. Я не только не могу заснуть. Я — боюсь спать. С одной стороны меня одолевают мысли о том, какой смысл я трачу на это своё время, если всё равно всю ночь пялюсь в потолок? С другой стороны, страх снова и снова окунаться в горшок своих переживаний и назиданий. Ведь ночь — прекрасный обеденный стол для самоедства. Днём-то я постоянно занята и нет ни секунды на анализ, что в общем-то и хорошо. А вот как только выключается свет, я с ненавистью и тоской смотрю на свою кровать, идя к ней как преступник на плаху, не готовый потерять свою голову за то, что просто перешёл дорогу не тому чиновнику, при этом не сделав ничего плохого…
Страшно и больно от того, что этот «чиновник» есть ты сам. И ты сам заводишь гильотину и ждёшь расправы над самым ненавистным в мире для тебя человеком.»
Но я была упрямой. Топливом служила злость. Ломая тело, я вставала и заставляла себя жить. Качели продолжались: месяцы без сна — и столько же в беспробудном сне. Из двух зол бессонница нравилась больше — хотя бы давала иллюзию контроля.
Когда наступали дни безудержного сна, я ненавидела себя ещё сильнее. Сон мог длиться днями. Самый долгий — сорок шесть часов без единого пробуждения. Гиперсомия делала кровать врагом. Но вместо того чтобы разобраться, я просто начала бороться со сном.
И тогда начались галлюцинации.
Запись из дневника: Я хочу ещё.
«Я перестаю понимать, где реальность. Сон вышел за рамки сознания. Теперь, идя по улице, я вижу то, чего не может быть. Я бы ещё смирилась, будь это просто сбежавшие монстры из кошмаров. Но всё намного хуже.
Я стояла на светофоре и шагнула на красный. Визг стоящих сзади людей. Звук торможения и удар костей о металл проезжающей мимо машины на полном ходу. Начинаю задыхаться и падаю на асфальт, крича, как осёл, от нехватки воздуха. Чувствую, как кто-то тормошит меня за плечо. Взгляд в расфокусе. В голове орудует дрель. Меня рвёт прямо на куртку.
— Наркоманка, — обвиняют сверху. И я снова одна в шуме.
Сижу на бордюре перед тем самым светофором. Он отсчитывает красные секунды. Ещё секунду назад в меня влетела машина. Но вот я — целая. В ужасе, в прострации. Я не понимаю: это был сон или предупреждение? А может… желание?
Сегодня я вынесла одно: во мне ещё остались чувства. Я чувствовала страх. Теперь не могу перестать думать о том перекрёстке, о тех галлюцинациях и о том, как мне хочется туда вернуться. Но вот что именно я буду там искать — чувства или освобождение?»
Я боялась спать, потому что во снах видела тысячи способов умереть. Я боялась не спать — потому что видения преследовали и наяву.
Одним из прописанных мне препаратов стали нейролептики. У них много побочных эффектов. Но если я не принимаю их и пропускаю хотя бы один день — бессонница возвращается. И я вспоминаю те времена, когда месяцами не спала и видела галлюцинации. Тогда было хуже. Намного хуже.
И я выбираю побочки. Потому что бессонница — это хуже. А то, что идёт за ней, — до сих пор заставляет скручиваться от страха.
Глава 4
Тарелка останется полной. Потеря аппетита и гиперфагия
«Туалет ел за нас двоих.»
Запись из дневника: Кто кого?
«Я сижу и гипнотизирую тарелку. Или она гипнотизирует меня. Каждая попытка поесть оборачивается поражением. Как только ложка оказывается у рта — начинает тошнить. Запаха нет, вкуса тоже. Но тело протестует — не хочет, чтобы пища оказывалась внутри.
Последний раз я ела несколько дней назад. Я уже не помню, что такое голод. Знаю, что у некоторых урчит живот, что желудок начинает всасывать сам себя, что от этого болит до звёзд в глазах. Знаю, что голод может быть пониженным настроением или беспричинной агрессией. Я знаю это как теорию из учебника. Но на практике — я не понимаю, как это на самом деле.
Я не помню, когда это пропало. Помню только, что давно не хочу есть. Нет разницы — плошка риса или заморский деликатес. Я просто не могу заставить себя проглотить и ложку. А от одной мысли уже оказываюсь у туалета, выблёвывая желчь. Желудок болит от спазмов. Тело ломит. Голова кружится. И только понимание, что человеку нужно есть, заставляет меня садиться за стол и пытаться снова.
Что же со мной происходит? Почему я не могу есть?
Меня будто начинает глючить — любое напоминание о пище мучает организм. Но я упорно сижу, обняв колени, и смотрю на тарелку. Рис давно остыл и превратился в клейкую кашу. Всё, что нужно — зажать нос и проглотить. Но руки не слушаются: дрожат, роняют ложку. В горле — кислый сжигающий ком, он предвещает скорую встречу с туалетом. Глаза двигаются медленно — сначала от усталости, потом от попытки не видеть того, что вызывает эту пытку. Я вру, что поела, чтобы никто не ругался, не цокал, не говорил, что я делаю это специально.
Я давно поняла: желудок забыл, как переваривать пищу. Вода и бульон — его предел. Всё остальное он воспринимает как враждебное. Неудивительно — я могу не есть месяцами, лишь изредка перехватывая что-то в бессонном бреду.
Пища нужна, чтобы жить. Как и сон. Так же как и умение вставать, ходить, пить воду. Всё то, чего я давно не делаю. Я знаю это. Но я уже третий час сижу за столом и закрываю рот рукой — чтобы ничего не вышло наружу.»
Депрессия не создала моё РПП. Она его усугубила. Вместе с этим начались проблемы с ЖКТ. Произошла коморбидность: из-за постоянного стресса я не могла и не хотела есть, желудок перестал принимать некоторые продукты. Молочный и животный белок, жирная пища, а следом и глютен — всё это вызывало боль, изжогу и тошноту. В депрессивном эпизоде я могла есть лишь рис и немного овощей. Это вело к частичному или полному отказу от еды.
Несмотря на лечение, проблемы с едой не ушли. Они начались двадцать лет назад — и до сих пор в моих привычках отзывается то детство. В восемь лет в семье случилось что-то, что погрузило меня в долгий стресс. Я перестала есть. Могла спокойно обходиться без еды по нескольку дней. А когда пыталась заставить себя — начиналась тошнота и истерика. В конечном итоге я оказалась на койке в больнице с диагнозом детская анорексия. Врачи неделями ставили катетер и «кормили» меня раствором. Тогда я не нарочно отказывалась от еды. Просто голод и насыщение уже поменялись местами — и с тех пор я не чувствую позывов к еде.
Мысль, что еда — мой враг, закрепилась позже, когда я жила у бабушки. Она ставила передо мной один и тот же щавелевый суп. Каждый день на протяжении полгода. Она садилась напротив скрестив руки на груди и молчала. Не разрешала сказать ни слова, ни выйти из-за стола. Когда ее терпение заканчивалось — начиналось наказание. Она не кричала, а только шлепала по всему, до чего могла дотянутся оставляя на память синяки. Чем больше она злилась тем дольше длилось молчание, которое давило больше, чем порка.
Иногда её не было дома несколько дней и тогда я начинала дышать. Но она считала каждый миллилитр, каждый грамм в холодильнике. Если возвращалась и видела полную тарелку — наказание было неминуемо. Поэтому в те годы туалет ел больше меня. В разы больше. И до сих пор я не могу есть одну и ту же еду несколько дней подряд. Даже если продукты свежие — меня тошнит, голова кружится, а руки чешутся так, будто по ним прошлись крапивой.
С реакцией организма можно и нужно работать. Но тогда, будучи ещё неокрепшим умом, я закрепила в себе тот факт, что лучше голод, чем терпеть во рту то, что не вызывает аппетита.
Когда я уже отчетливо понимала, что нахожусь в депрессии, детские воспоминания разгорались с новой силой и доходили до абсурда. Я видела в еде лишь врага — того, кто несёт насилие и наказания за неповиновение. Нет, конечно, никто больше не стоял над душой, не вдавливал в меня еду. И я совершенно не ассоциировала себя в те моменты с тем ребёнком, которым была когда-то. Это просто стало обыденностью. Но к предыдущим проблемам добавились новые — и в момент депрессивного расстройства я фактически полностью поставила крест на еде.
Запись из дневника: Как это хотеть?
«Я понимаю, что мне нужно поесть, лишь в двух случаях: когда слабость и предобморочное состояние — голова будто открепилась от позвоночника, а в череп залили бетон, и каждый раз, поднимаясь — с кровати или со стула — я падаю. Но если это состояние не проходит — значит, я голодна.
Или когда меня начинает тошнить. Но это чертовски неприятный круговорот: меня тошнит от вида еды, но если я не поем — тошнота и боль в животе только усиливаются.
Мне не нравится есть. Особенно когда чувства притупляются. Запах исчезает, и во рту оказывается не блюдо, а ком пластилина разной плотности. В детстве я зажимала нос рукой — лишала себя вкуса и запаха. Это помогало проглотить то, что лежит в тарелке, и не чувствовать дурноты после. Сейчас мне не нужно этого делать. Это происходит само собой. Я давно не ощущаю ароматов — будь то духи или запах горячей еды.
Если бы не доступность готовой еды — я бы пила только воду и ела бананы. Что-то плотное, например яблоки, мне просто не пережевать. Челюсть работает медленно, ленности в ней больше, чем в движениях конечностей. Даже укус может не получиться — из-за твёрдой кожуры и мякоти. Одна мысль о том, что нужно что-то сварить или пожарить, заворачивает желание есть быстрее, чем оно появляется. Мозг бывает таким ватным, что время уносится. Оно течёт быстро вокруг, но я остаюсь стоять на месте. Помидор, который ещё недавно был холодным и плотным, под руками лежит вонючей тёплой кашей. Этот вид и запах только закрепляют: лучше совсем без еды, чем вот это месиво внутри меня. Голова рисует картинки, как продукты гниют в животе — и они настолько реальны, что я снова и снова борюсь с тошнотой от одного вида еды.
Не то чтобы мне было противно есть. Просто я не хочу. Не хочу и не понимаю зачем. Энергии тратится больше, чем я получаю от еды. На вкус всё едино. Всё отвратительно и гадко. Всё напоминает варёную морковь, которая отдала все соки бульону и оставила лишь пустое пюре — годное разве что удобрять растения.»
Я не знала тогда, что у этого есть название. Но депрессия добавила к моему РПП новые паттерны. Описанное ранее яблоко, которое перестало быть яблоком из-за ангедонии, — яркий ключ к этой проблеме. И так же, как с бессонницей, я просто потеряла смысл в еде. Есть ровно столько, чтобы не умереть, — стало моим кредо.
В моменты, когда депрессия одолевала здравый смысл, я с лёгкостью теряла килограммы. А когда снова начинала жить — они волшебным образом возвращались. Из-за этих качелей вес скакал круче горного козла. Минус десять килограммов за месяц, потом плюс столько же за несколько недель. Уже в подростковом возрасте тело покрылось растяжками, а в шкафу висела одежда чуть ли не всех размеров.
Но чего у меня точно никогда не было — это зависимости от еды.
Всю жизнь я думала, что моя проблема с едой только в том, что я не хочу есть. Но в психиатрической больнице я узнала, что есть и другая сторона. Еда может быть не врагом. Она может быть наркотиком.
Раньше я не понимала этого. Я не понимала людей, которые страдают от переедания. Но там, в четырёх стенах, я нашла «друзей по несчастью» — и для меня открылся совершенно новый мир. Еда нужна не только для энергии. Она рождает эмоции. Те самые, о которых я так долго мечтала, но не знала, как их получить.
Человек может продолжать есть, даже когда уже насытился. Потому что простая еда способна вызвать чувства, которых так не хватает, когда внутри пусто. Еда заменяет счастье, радость, тепло. В отличие от всего остального мира, она всегда рядом. Не уйдёт, не предаст. Не нужно сворачивать горы — можно просто пойти в магазин, купить сладкую, жирную булку — и внутри словно расцветает что-то похожее на любовь.
Когда я лежала в больнице, я не могла там ничего есть. И дело было не только в поварах — они старались, как могли. Но в каждом приёме пищи было мясо, яйца, птица. А я не могла их есть. Единственное, что спасало в те месяцы, — утренние и вечерние пайки. Сладкое, овощи, фрукты. Их приносили наши близкие — под запись, в ограниченных количествах. Для человека, который в обычной жизни мог есть одну плитку шоколада несколько месяцев, это стало пыткой. Но выбора не давали. А из-за лекарств хотелось есть постоянно.
Так, насильно, у меня появилась привычка к сладкому.
Сладкое действительно поднимает настроение и даёт энергию. Раньше я не знала этого на себе. А в больнице, под вечным надзором медсестёр, в окружении таких же больных, как я, очень хотелось почувствовать себя хотя бы немного счастливее, человечнее.
Чаще всего люди в депрессии теряют вес и цвет лица — организм отказывается от еды, от витаминов, от жизни. Но там я встретила девушек, которые были плотными и упитанными. Им ничего не стоило, по их словам, за вечер съесть несколько пачек чипсов, выпить литры сладкой газировки, а на закуску — пару сдобных булок.
Не все любили говорить об этом. Но с теми, с кем мне удалось сблизиться, они говорили так:
«Внутри пусто. Вокруг давит. Я не голодна, но остановиться не могу. Это похоже на бешенство — словно я приехала с голодного края, где не было ничего, кроме сырой земли. Мне противно от одной мысли, что нужно встать и приготовить еду. Всё безвкусное, отвратительное. И только сладкое внутри что-то дёргает. Только оно заставляет чувствовать. Когда я лежу в постели, только оно способно зажечь хоть что-то. Боль и пустота уничтожают меня. Ничего внутри нет. Никого рядом нет, кроме еды. И только ей я благодарна за то, что она никогда не уйдёт. Она не предаст. Только она выводит меня из оцепенения. Но вкус должен быть на максимуме. Всё должно быть слишком: слишком сладким, слишком жирным, слишком солёным. Только тогда я начинаю чувствовать, что я не одна. Что ещё ничего не потеряно.»
Я не понимала, почему они поют оды обычной еде. Что в ней такого, из-за чего девушки начинали чувствовать себя лучше. Только когда я вышла из больницы их слова обрели смысл.
Из-за лекарств я будто не жила. Это не было похоже на депрессию. Это было что-то иное, незнакомое. В голове постоянно было мутно, я не соображала, что делаю и что происходит вокруг. Чувство времени исчезло. Я могла только спать и есть.
Но простого обеда с салатом было мало. Мне хотелось чего-то неровного, не похожего на моё новое состояние под действием таблеток. Сухарики, кислые червячки, дюжина шоколадных печений. Чай только с сахаром. Еда только солёная, жирная, острая. Хотелось умываться маслом с поджаренных на нём гренок с сыром. И всё для того, чтобы наконец-то почувствовать, что я жива. Что я больше не вынуждена давиться тем, что дают в столовой в окружении отвратительно зелёными стенами.
Со временем всё вернулось на круги своя. Но в моменты сильного стресса рука нет-да-нет тянется к сладкому. Только теперь я способна контролировать дозы — не уходя в крайности.
Но расстройство пищевого поведения никуда не делось. Я просто теперь вижу его чётко. Даже когда не могу ничего с собой поделать. Это не только в голове. Нужно много времени, чтобы перестроить старые привычки и справиться с новыми, которые появились благодаря депрессии. Одна из них образовалась уже после больницы. Она до сих пор есть. И она проявляется, даже когда я слежу за собой.
Запись из дневника: Нужно чтобы было хуже.
«Поразительно, но факт: один из моих способов издеваться над собой — наказывать себя едой. Когда мне грустно и я не могу сдержать слёзы, мне жизненно необходимо сходить в магазин и купить что-то сладкое. Чтобы жизнь казалась медом, вместо того чтобы быть им на самом деле. До больницы такого не было. Но теперь в такие моменты сладости стали обыденностью.
В первые полгода было невыносимо. Я как заколдованная засовывала в себя булку за булкой не осознавая этого. Сейчас намного лучше, но на смену старым привычкам пришла новая. Она ничем не отличается от самоповреждений, которые я раньше использовала чуть ли не каждый день.
Когда мне плохо. Когда я чувствую вину. Когда что-то идёт не так. Когда я снова в апатии и хочу запереться под одеялом — в дело вступает мясо. Я знаю, что даже от маленького куска мне станет плохо. Меня будет трясти, на коже появятся прыщи и красные пятна. Температура и рвота будут преследовать меня всю ночь. Но я не могу остановиться.
Чем хуже я чувствую себя внутри, тем хуже мой выбор. Я закусываю губу до крови и тянусь к очередному готовому обеду с мясом. Сидя за столом, я выкручиваю мысли до предела. Все они сводятся к одному: я хочу сделать себе больнее. Как будто на самом деле всё не так ужасно, и я просто притворяюсь бедной и больной. Нужно доказать себе, что я действительно не в порядке.
Это какая-то карусель идиотизма. Вместо того чтобы лечиться, я нашла новый способ селфхарма. Раньше я резала себя, била, прижигала кожу. Теперь я не хочу вредить себе так. Но потребность осталась. И я неосознанно нашла новый способ. Я знаю о последствиях — и я их жажду. Раньше я этого не понимала, но теперь знаю: я хочу видеть на себе, насколько мне плохо. Внутренняя боль неосязаема, она ничего не доказывает и не весит. А боль в желудке, прыщи, красные пятна — они настоящие. Они оправдывают всё. Они показывают, что я не притворяюсь. Что я действительно болею.»
Бесплатный фрагмент закончился.
Начислим +6
Покупайте книги и получайте бонусы в Литрес, Читай-городе и Буквоеде.
Участвовать в бонусной программе