Читать книгу: «Когда гаснут софиты»

Пролог.

Запах старого бархата, вековой пыли и замерзшего лака.

В пустом бродвейском зале стояла та особенная, звенящая тишина, которая не лечит, а медленно сдирает кожу заживо. Это была тишина морга после вскрытия.

Лоран стояла в самом центре бескрайней деревянной сцены — хрупкая, босая, в тонком черном шелковом платье, которое казалось не тканью, а саваном. Один-единственный тусклый софит — безжалостный, мертвенно-белый луч — бил сверху, выхватывая ее фигуру из океана кромешной тьмы. За пределами этого светового круга чернела бездонная пасть пятитысячного зрительного зала.

Там никого не было. Ни единого живого человека.

Но Лоран задыхалась так, словно в этой темноте сидел весь мир.

Ей казалось, что из черных провалов пустых кресел, из золоченых лож, с нависших ярусов бельэтажа на нее неотрывно смотрят миллионы глаз. Глаза матери — холодные, оценивающие, полные брезгливого разочарования. Взгляд отца — чужой, расчетливый, видящий в ней лишь строку в налоговой декларации. Тысячи объективов папарацци со слепящими вспышками. Миллионы безымянных пальцев, строчащих в сети ядовитые приговоры ее существованию.

«Пустышка». «Трофей». «Ничтожество с громкой фамилией».

Воздух в легких превратился в толченое стекло. Лоран судорожно втянула его через рот, но кислород не доходил до крови. Сердце колотилось о ребра, как пойманная в силки птица, ломая собственные кости.

Она попыталась сделать вдох, но из горла вырвался лишь жалкий, сдавленный хрип.

Пальцы метнулись к груди. Тонкие ногти впились в ткань шелка, разрывая вырез, царапая бледную кожу ключиц до алых полос, пытаясь физически вырвать ту черную, распирающую изнутри опухоль, которую люди называют душой. Ей казалось, если она не разорвет себе грудную клетку прямо сейчас, ее разорвет на куски изнутри.

Она была одна. Абсолютно, невыносимо, смертельно одна посреди сияющего Олимпа, который оказался склепом.

Вся ее жизнь — двадцать восемь лет выученной грации, вымученных улыбок, чужих сценариев и попыток заслужить право на собственный вдох — сжалась в одну бесконечную, ледяную иглу, пронзившую ее мозг.

— Хватит… — прошептали ее бескровные губы в пустоту.

Темнота в ответ лишь зашипела фантомным шепотом насмешек.

— Хватит! — выкрикнула она громче, и этот звук эхом ударился о пустые стены, вернувшись к ней искаженным, уродливым смешком.

И в эту секунду внутри Лоран лопнула последняя струна. Последняя дамба, сдерживавшая первобытный, нечеловеческий ужас.

Это не был плач. Это не были слезы кинематографичной голливудской драмы, где тушь красиво течет по скулам.

Из ее горла вырвался вой.

Животный, утробный, раненый крик зверя, которому живьем перебили хребет. Звук, в котором не осталось ничего человеческого — только концентрированная агония существа, загнанного в угол. Он вибрировал в стропилах под куполом театра, заставляя дрожать стеклянные подвески вековых люстр.

Ноги Лоран подкосились.

Она рухнула на колени, и глухой, тяжелый удар ее костей о неровные деревянные доски сцены отозвался тупой болью по всему телу. Но она даже не почувствовала ее.

Лоран согнулась пополам, упершись ладонями в пыльный настил, и забилась в крике, сдирая голосовые связки в кровавую кашу. Ее длинные, роскошные темные волосы — те самые, которыми восхищались на обложках глянца — упали на пол тяжелым спутанным полотном, закрывая ее лицо от невидимых судей.

Слезы хлынули сплошным потоком, капая на дерево сцены, смешиваясь с вековой театральной пылью. Она царапала доски ногтями, ломая их под корень, оставляя кровавые следы на паркете.

Она выла, захлебываясь собственным воздухом, качаясь взад и вперед, словно безумная.

В этом крике было все: украденное детство, пощечины матери, яд комментариев, похотливые взгляды продюсеров, страх сцены и та жгучая, адская пустота, в которой никто — абсолютно никто в этом проклятом мире — не держал ее за руку.

Она кричала до тех пор, пока воздух окончательно не покинул легкие, пока голос не сорвался на сиплый, судорожный хрип.

Лоран осталась лежать на полу — смятая, сломанная, полуобнаженная под безразличным лучом софита. Ее плечи мелко вздрагивали, пальцы судорожно сжимали пыль, а в широко распахнутых, остекленевших глазах застыло отражение черной бездны.

Она умерла на этих подмостках.

И для того, чтобы заставить это мертвое тело снова дышать, этому миру понадобится нечто большее, чем слава. Ему понадобится огонь, способный сжечь весь этот театр до основания...

Глава 1. Распятие в бриллиантах

Когда объявили ее имя, Лоран не сразу поняла, что должна встать.

На сцене женщина в серебряном платье улыбалась над раскрытым конвертом. Экран за ее спиной уже сменился: крупный план Лоран, снятый несколько секунд назад, когда она еще сидела неподвижно, сцепив руки на коленях.

— Лоран Вейл. «Тихая вода».

Мать первой коснулась ее локтя.

Со стороны это, вероятно, выглядело нежным, полным гордости жестом. Большой палец лег в сгиб руки, остальные сжались чуть выше — точно там, где утром ассистентка стилиста оставила синяк, затягивая корсет.

— Вставай, — произнесла мать, не переставая улыбаться. — Камера.

Лоран поднялась.

Зал театра «Долби» встал вместе с ней, и на мгновение ей показалось, что это не люди аплодируют, а где-то рядом обрушивается вода. Тысячи ладоней. Золотистый свет. Приоткрытые рты, белые зубы, блеск украшений. Мужчина в соседнем ряду отступил, пропуская ее; она машинально поблагодарила, хотя не услышала собственного голоса.

Отец поцеловал ее в щеку.

— Умница. Не затягивай речь.

Он пах дорогим одеколоном и виски, которого за ужином обещал не пить.

Лоран пошла к сцене.

Платье цеплялось подолом за туфли. Белый шелк, сшитый так, чтобы казаться простым, стоил больше, чем год аренды квартиры, в которой они снимали половину «Тихой воды». На примерке дизайнер сказал, что открытая спина подчеркнет ее хрупкость. Мать поправила: не хрупкость, а породу.

Теперь между лопатками было холодно от кондиционера.

У ступеней ее встретил служащий театра. Протянул руку. Лоран ухватилась за нее сильнее, чем следовало, и на секунду увидела удивление в его глазах.

Потом — сцена.

Софиты били в лицо. Зал за ними исчез, превратившись в темную массу с редкими бликами. Это оказалось легче. Пока она видела лица, ей приходилось думать о каждом. В темноте можно было представить, что никого нет.

Ведущая обняла ее, осторожно, чтобы не задеть прическу.

— Вы были невероятны, — сказала она прямо в ухо.

Лоран хотела ответить, но ей уже вложили в руки статуэтку.

Тяжелая.

Почему никто никогда не говорил, какая она тяжелая?

Лоран посмотрела на золотое лицо без глаз, затем на микрофон. В голове лежали три безупречных абзаца, написанных пиарщиком, отредактированных отцом и сокращенных матерью.

Спасибо Академии. Спасибо команде. Особенная благодарность моим родителям, научившим меня любить кино.

Она репетировала это перед зеркалом, пока визажист приклеивал ей ресницы.

Теперь не могла вспомнить, с какого слова начать.

В зале кто-то крикнул ее имя.

Лоран вдохнула.

Бриллиантовое колье сдвинулось на ключицах. Восемьдесят семь камней, охрана у дверей гримерки, подпись под обязательством вернуть украшение до полудня. Застежка сидела так туго, что при глотании приходилось слегка поднимать подбородок.

— Простите, — сказала она.

По залу прокатился доброжелательный смех.

Лоран посмотрела на статуэтку еще раз.

— Я думала, что смогу подготовиться к этому.

На этот раз рассмеялись громче.

Она тоже улыбнулась — впервые за вечер не потому, что следовало.

— Спасибо Академии. Нашему режиссеру, Элиасу Мору, за то, что он не позволял мне прятаться за красивыми дублями. Нашей съемочной группе. Всем, кто провел со мной шесть недель в доме без отопления и делал вид, что растворимый кофе — нормальный способ поддерживать жизнь.

Слева от сцены мигнул огонек камеры.

Лоран перестала на него смотреть.

— И женщине, чье имя я не могу назвать. Она разрешила мне провести с ней несколько дней, когда мы готовились к фильму. Однажды она сказала: самое трудное — не уйти. Самое трудное — поверить, что ты имеешь право уйти.

Тишина в зале изменилась.

Лоран почувствовала это кожей.

Ни шороха, ни кашля. Только ее дыхание, слишком отчетливое в микрофоне.

— Я надеюсь, вы сейчас смотрите. Эта награда и ваша тоже.

Свет зажег в бриллиантах белые искры.

Она должна была поблагодарить родителей.

Должна была назвать мать. Отца. Семью, благодаря которой оказалась здесь.

Вместо этого сказала:

— Спасибо, что услышали меня.

И отступила от микрофона.

За кулисами все двигались слишком быстро.

Кто-то забрал ее под локоть. Кто-то поправил шлейф. Женщина с гарнитурой сообщила, что сейчас будет официальная фотография, потом короткое интервью, потом еще одно, но очень короткое, буквально два вопроса.

— Сюда, Лоран. Посмотрите сюда. Великолепно. Можно статуэтку чуть выше?

Она подняла.

— Подбородок вниз.

Опустила.

— Прекрасно. А теперь настоящая радость.

Лоран улыбнулась шире.

Съемки закончились только тогда, когда у нее начал подрагивать уголок рта.

В узком коридоре за пресс-зоной было прохладнее. Вдоль стены стояли ящики с оборудованием. На одном лежал забытый бумажный стаканчик, по внутренней стенке которого сползала коричневая кофейная пена.

Лоран почему-то захотелось именно этот кофе.

Не шампанского. Не воды из стеклянной бутылки, которую ей держали у губ, чтобы не испортить помаду.

Обычного остывшего кофе из чужого стакана.

— Вот ты где.

Мать появилась со стороны лифтов.

На ней было черное платье с длинными рукавами. Ни одного лишнего украшения — только изумруды в ушах. В пятьдесят четыре она умела входить в помещение так, что женщины начинали выпрямлять спины, а мужчины забывали, о чем говорили.

Лоран всю жизнь пыталась понять, как это делается.

— Нас ждут наверху, — сказала мать.

— Мне нужна минута.

Мать посмотрела на нее, затем на статуэтку.

— На что?

Лоран едва не рассмеялась.

Не потому, что было смешно. Просто у этого вопроса не существовало ответа, который мать сочла бы разумным.

— Подышать.

— Ты только что произнесла речь перед всем миром. С дыханием у тебя все в порядке.

Мимо прошли двое мужчин из съемочной группы. Мать мгновенно улыбнулась им.

— Мы так гордимся, — сказала она.

Один из мужчин остановился поздравить Лоран. Он говорил что-то о последней сцене фильма, о том, как она сидела на кухонном полу, пока за окном светало. Лоран поблагодарила. Он пожал ей руку обеими ладонями.

Когда он ушел, мать дождалась, пока шаги стихнут.

— Что это было?

Лоран посмотрела на нее.

— Что?

— В речи.

— Благодарность.

— Не умничай.

Из-за поворота донесся чей-то смех. За стеной глухо работала вентиляция.

Мать подошла ближе и поправила один из бриллиантов на колье. Ноготь скользнул по коже у основания шеи.

— Твой отец потратил полгода, чтобы этот фильм вообще дошел до нужных людей.

— Я знаю.

— Я лично разговаривала с половиной тех, кто сидел сегодня в зале.

— Я знаю.

— И ты не нашла десяти секунд.

У Лоран устала рука. Она переложила статуэтку в другую.

— Я хотела хоть раз сказать то, что думаю.

Мать посмотрела ей в лицо с почти исследовательским интересом.

Потом улыбнулась.

Не той улыбкой, которую видели камеры.

— Тогда научись думать лучше.

Лоран опустила глаза.

Это произошло так быстро, что она возненавидела себя раньше, чем успела остановиться.

Двадцать шесть лет. Главная женская награда вечера. Десятки людей за стеной, готовых сказать, что она великолепна.

И все равно — взгляд в пол.

Мать заметила.

Конечно, заметила.

— Не путай удачный сезон с величием, дорогая.

— Я ничего не путаю.

— Правда?

Мать наклонилась к ее щеке, будто собиралась поцеловать.

Со стороны они выглядели идеально: великая актриса и дочь, продолжившая династию.

Губы матери почти коснулись ее уха.

— Ты лишь бледная копия моего дебюта.

Лоран не ответила.

Она почувствовала, как внутри что-то медленно проваливается, но лицо осталось неподвижным. Этому мать научила ее хорошо.

— Поправь помаду, — добавила та уже обычным голосом. — У тебя стерлась середина.

И ушла.

Лоран осталась возле ящиков.

На груди холодели бриллианты.

В руке тяжелело золото.

Ей хотелось поставить статуэтку на пол. Просто разжать пальцы и оставить ее здесь, рядом с кабелями и чужим кофе.

Вместо этого она прижала награду к животу и пошла искать зеркало.

К моменту, когда они добрались до банкета, боль за правым глазом стала пульсирующей.

Зал утопал в белых цветах. На столах стояли низкие композиции из орхидей, над ними плавали огни свечей в стеклянных цилиндрах. Официанты двигались между гостями с такой точностью, будто неделями репетировали, как не столкнуться с чужими локтями и чужой славой.

Лоран ненавидела запах лилий.

Их всегда приносили матери после премьер.

В детстве этот запах означал, что дома нельзя шуметь: мать устала, мать недовольна рецензией, мать заперлась в спальне, потому что какой-то критик посмел употребить слово «предсказуемая».

Сегодня лилии стояли возле каждого второго кресла.

— Господи, вот она!

Хлоя появилась внезапно — теплая, светловолосая, в платье цвета шампанского, с распахнутыми объятиями.

Она обняла Лоран так крепко, что между ними болезненно врезалась статуэтка.

— Ты понимаешь, что сделала? Понимаешь?

— Кажется, у меня теперь есть очень дорогой пресс для бумаг.

Хлоя засмеялась громче, чем требовала шутка.

— Вот за это я тебя и люблю.

Она отстранилась, держа Лоран за плечи.

Они знали друг друга одиннадцать лет. Хлоя помнила ее с брекетами и отвратительной челкой, знала, какой фильм Лоран включает, когда не может уснуть, и единственная из всего их круга никогда не называла ее семью «легендарной» в личном разговоре.

Иногда этого было достаточно, чтобы простить все остальное.

— Ты дрожишь, — заметила Хлоя.

— Замерзла.

— Конечно. На тебе практически ничего нет.

Она забрала с подноса проходившего официанта бокал и вложила Лоран в свободную руку.

— Выпей.

— Я почти не ела.

— Тогда один глоток. Это шампанское, не героин.

Лоран посмотрела на пузырьки.

— Мне бы воды.

— Принесу. Только не исчезай. Все хотят тебя поздравить.

Хлоя уже повернулась к кому-то за ее спиной.

— Да, конечно! Лоран, ты ведь помнишь Дэвида?

Лоран помнила.

Журналист. Умел писать так, что формально ни к чему нельзя было придраться, но после его текстов хотелось отмыться.

Он поцеловал ее в обе щеки.

— Заслуженно, — сказал он. — По-настоящему заслуженно.

— Спасибо.

— Что чувствует человек, который с шести лет наблюдал за этой церемонией из первого ряда, а теперь наконец поднялся на сцену?

Она посмотрела на него.

Он улыбался.

Вопрос был задан мягко, почти ласково. Но Лоран уже знала, какой ответ ему нужен.

Да, мне повезло родиться в правильной семье.

Да, я всю жизнь стояла в очереди, которой для остальных не существовало.

Да, возможно, без моей фамилии вы бы вообще не посмотрели этот фильм.

— Усталость, — ответила она.

На долю секунды его улыбка стала живой.

— Честно.

— Вы спросили.

— А мать что сказала?

Хлоя легонько коснулась ее спины.

Лоран сделала глоток шампанского.

Холод ударил по пустому желудку.

— Она рада, — сказала Лоран.

Дэвид чуть наклонил голову, будто услышал не ответ, а паузу перед ним.

— Разумеется.

Первые сорок минут она еще справлялась.

Поздравления были похожи друг на друга, и в этом находилось некоторое облегчение. Можно было отвечать почти одинаково, не рискуя ошибиться.

Спасибо.

Мне очень приятно.

Да, съемки были непростыми.

Нет, следующий проект пока не могу обсуждать.

Конечно, я передам маме.

Один режиссер держал ее за руку слишком долго. Актриса, которую она когда-то боготворила, сказала, что голосовала за нее, а затем спросила, кто делал ей нос. Молодой продюсер трижды повторил, что теперь им «обязательно нужно что-нибудь придумать».

Лоран улыбалась.

Статуэтку наконец поставили на стол.

Она ощутила почти стыдное облегчение: рука была свободна.

На телефоне высветилось сообщение от Стеллы.

«Ты сегодня охренительная. Не дай им испортить тебе вечер».

Через несколько секунд пришло второе:

«И поешь».

Лоран впервые за последний час улыбнулась без усилия.

Начала печатать ответ.

Стерла.

Снова начала.

«Ты можешь…»

— Никаких телефонов за столом.

Отец опустился на соседний стул.

Лоран погасила экран.

Он ослабил узел галстука, но даже этот жест выглядел у него продуманным. В молодости его называли самым обаятельным мужчиной американского кино. Теперь говорили «влиятельным», и, кажется, новое определение нравилось ему больше.

— Отличный вечер, — произнес он.

— Да.

— С речью вышло неловко.

Она посмотрела на тарелку перед собой. На белом фарфоре лежало нечто маленькое, украшенное лепестком.

— Прости.

— Извинишься перед матерью.

Лоран провела пальцем по ножке бокала.

Отец наклонился ближе.

— Сейчас важно не потерять темп. Завтра позвонит Ричард. У них есть предложение. Большая франшиза, хорошие деньги, сильный режиссер.

— Я хотела сделать перерыв.

— После чего?

Она подняла на него глаза.

Он, кажется, действительно не понимал.

— После фильма. После кампании. После всего этого.

Отец посмотрел через зал, кому-то кивнул.

— Усталость пройдет. Возможности — нет.

Он встал раньше, чем она успела ответить.

— И перестань выглядеть так, будто тебе здесь неприятно. Люди замечают.

Лоран осталась сидеть.

Под столом ее правая нога начала мелко дрожать.

Она прижала каблук к полу.

Дрожь усилилась.

В туалетной комнате было слишком светло.

У зеркал стояли три женщины, обсуждавшие платье четвертой. Лоран дождалась, пока они уйдут, заперлась в крайней кабинке и только тогда позволила себе закрыть глаза.

Пять вдохов.

Стелла учила ее не считать глубину, не стараться набрать побольше воздуха. Просто выдыхать медленнее.

Она попробовала.

Не получилось.

Корсет упирался под ребра. Или ей казалось, что упирался. Шов, который час назад был просто тесным, теперь ощущался твердым ремнем.

Лоран положила ладонь на живот.

— Все нормально, — сказала она шепотом.

Снаружи открылась дверь.

Застучали каблуки.

Лоран умолкла.

— Я серьезно, с ней сейчас лучше осторожнее.

Хлоя.

Ее голос она узнала сразу.

— В каком смысле? — спросила другая женщина.

— Только не для публикации, ладно? Она моя подруга.

Лоран открыла глаза.

Перед ней была дверь кабинки. Бежевая краска, тонкая царапина возле замка.

— Просто последние месяцы она… — Хлоя вздохнула. — Не всегда справляется. Почти не спит. Может исчезнуть посреди встречи. Сегодня за кулисами тоже был момент.

— Нервы?

— Я не врач. И не хочу спекулировать. Но ты же видела ее на красной дорожке.

Пауза.

Шум воды.

— На сцене она выглядела нормально.

— На сцене она актриса.

Лоран перестала чувствовать пальцы.

За дверью кто-то закрыл пудреницу.

— Бедная девочка.

— Именно. Только не пишите, что это от меня. Я пытаюсь ее защитить.

Снова застучали каблуки.

Дверь открылась и закрылась.

Лоран осталась сидеть на опущенной крышке унитаза, прижимая ладони к коленям.

Она могла выйти.

Могла догнать Хлою и спросить, какого черта.

Могла сказать: я все слышала.

Но прежде ей пришлось бы принять, что это действительно был ее голос.

Не похожий.

Не случайно услышанные обрывки.

Ее.

Телефон завибрировал.

Хлоя: «Ты где, победительница? Я добыла тебе воду ️»

Лоран смотрела на сердечко, пока экран не потемнел.

Когда она вернулась в зал, музыка стала громче.

Или громче стало у нее в голове.

Официант прошел слишком близко. На подносе звякнуло стекло, и Лоран вздрогнула так резко, что женщина у прохода обернулась.

— Все хорошо?

— Да.

Слово вышло автоматически.

Лоран увидела мать у дальнего стола. Та разговаривала с главой студии и смеялась, положив руку ему на предплечье.

Чуть левее стояла Хлоя.

Увидев Лоран, она подняла бутылку воды.

Улыбнулась.

Та же улыбка. Ничего в ней не изменилось.

Лоран остановилась.

Воздух вдруг перестал доходить до конца вдоха.

Она попробовала еще раз, глубже, но грудная клетка будто уперлась во что-то изнутри. Сердце толкнулось под ребрами — один раз, слишком сильно, — и забилось часто, неровно.

Нет.

Только не здесь.

Она знала это состояние. Узнавала его по первым секундам, по холодку у основания черепа, по странной легкости в кистях.

От знания легче не становилось.

Где-то рядом засмеялся мужчина.

Смех растянулся, стал металлическим.

Лоран посмотрела на выход.

До него было метров двадцать.

Между ней и дверью стояли люди.

Слишком много людей.

— Лоран!

Хлоя шла к ней.

Она должна была остановиться. Взять воду. Сказать, что просто устала.

Вместо этого отступила.

— Мне нужно выйти.

— Конечно. Я с тобой.

— Нет.

Хлоя моргнула.

— Что?

— Я одна.

Это прозвучало жестче, чем Лоран собиралась.

Улыбка подруги на миг застыла.

— Эй. Что случилось?

Не прикасайся ко мне, подумала Лоран.

Но Хлоя уже взяла ее за запястье.

Лоран выдернула руку.

Слишком резко.

Ближайший разговор оборвался.

Она увидела, как мужчина возле Хлои опустил взгляд на ее дрожащие пальцы. Как женщина рядом перестала жевать. Как кто-то за их плечами поднял телефон — возможно, вовсе не для того, чтобы снимать ее, но этого оказалось достаточно.

— Лоран, тише, — сказала Хлоя.

И вот это было хуже всего.

Тише.

Будто она кричала.

Будто уже сделала что-то непоправимое.

— Не надо, — произнесла Лоран.

— Я просто хочу помочь.

За спиной Хлои появился отец.

Посмотрел сначала на дочь, потом на людей вокруг.

Лоран не стала ждать, что он скажет.

Повернулась и пошла.

Не к главным дверям. Там были фотографы.

Вбок.

Мимо цветочной композиции, мимо стойки с недопитыми бокалами, в узкий проход, по которому официанты выносили пустые тарелки.

Кто-то окликнул ее.

Она ускорилась.

Шелковый подол зацепился за ножку стула. Лоран дернула его, услышала сухой треск и даже не посмотрела, что порвала.

В служебном коридоре пахло горячим жиром, моющим средством и картоном.

Здесь не было музыки. Только гул холодильной установки и короткие команды из кухни.

Лоран уперлась ладонью в стену.

Краска была прохладной.

Она пыталась почувствовать ее как следует: неровность под пальцем, маленький выступ, шов между панелями.

Стена. Пол. Дверь.

Ничего не происходило.

Она знала, что ничего не происходит.

Но сердце колотилось так, будто тело получило другие сведения.

Воздуха не хватало.

В горле стоял тугой ком. Колье внезапно стало невыносимым — не украшением, а чем-то чужим, забытым на ее шее.

Лоран завела руки за затылок.

Застежка не поддавалась.

Пальцы скользили.

— Да снимайся же, сука.

Получилось только с третьей попытки.

Колье упало ей в ладонь, холодное и неожиданно тяжелое. На коже осталась чувствительная полоса.

Она прижала украшение к животу.

Из кухни вышел молодой официант с пустой тележкой. Увидев ее, замедлился.

Взгляд скользнул по платью, по лицу, задержался на бриллиантах в кулаке.

— Мисс? Вам помочь?

Лоран хотела сказать «вызовите врача».

Потом — «принесите воды».

Потом — «не зовите мою мать».

Ни одна фраза не складывалась.

— Выход, — выдавила она.

Официант сразу перестал смотреть на украшения.

— Там, прямо. За поворотом служебная лестница. Вам нужен кто-нибудь из…

— Нет.

Она увидела, как он поджал губы, и заставила себя добавить:

— Спасибо.

Он кивнул.

Не попросил фотографию.

Не сказал, что обожал ее мать.

Просто отодвинул тележку, освобождая дорогу.

Эта маленькая любезность едва не заставила ее расплакаться.

Лоран пошла дальше.

Телефон вибрировал в крошечном кармане, спрятанном в складках платья.

Мать.

Потом Хлоя.

Потом отец.

Она не отвечала.

У двери с надписью «Служебный выход» остановилась и попыталась нажать на металлическую перекладину. Тяжелая створка подалась не сразу.

На одну страшную секунду Лоран решила, что заперто.

— Нет, — прошептала она. — Нет, пожалуйста.

Надавила плечом.

Дверь открылась.

Ночной воздух ударил по влажному лицу.

Лоран вышла на площадку пожарной лестницы и втянула его ртом — резко, некрасиво, с болезненным всхлипом.

За спиной тяжело захлопнулась дверь.

Музыка исчезла.

Остался город.

Гул машин внизу. Далекая сирена. Монотонное урчание вентиляции над головой.

Лоран схватилась за перила.

Металл был холодным и немного липким.

Она согнулась, упираясь ладонью в живот. Брильянты впились в кожу. Дыхание никак не хотело выравниваться.

— Блядь, — сказала она в пустоту.

Слово вышло тихо.

Она повторила громче.

Потом еще раз — уже почти беззвучно.

Слезы не текли. От этого почему-то было особенно страшно. Казалось, если бы получилось заплакать, внутри освободилось бы немного места.

Лоран опустилась на верхнюю ступеньку.

Белый шелк лег на грязную решетку. Она увидела черный след у колена и вдруг подумала о стилисте, который утром предупредил: в этом платье нельзя садиться куда попало.

Нельзя сутулиться.

Нельзя есть соус.

Нельзя потеть.

Нельзя выглядеть несчастной в самый счастливый вечер своей жизни.

Она стянула туфли и поставила рядом.

На пятке осталась кровь.

Несколько секунд Лоран смотрела на маленькое красное пятно на светлой подкладке. Оно было настоящим, понятным. Вот кожа. Вот ремешок. Вот причина, по которой больно.

С остальным так не получалось.

Телефон снова завибрировал.

Она достала его.

На экране высветилось сообщение матери.

«Немедленно вернись. Ты ставишь нас в неловкое положение».

Лоран прочла его дважды.

Затем выключила телефон.

Не ответила. Не извинилась. Даже не стала придумывать объяснение, которое отправит позже.

Просто выключила.

Руки по-прежнему дрожали, но вдох впервые получился немного длиннее.

Она оперлась затылком о перила и закрыла глаза.

Где-то внизу скрипнул металл.

Лоран замерла.

До этого ей казалось, что она одна.

С нижнего пролета потянуло сигаретным дымом.

— Не советую садиться вплотную к краю, — сказал мужской голос. Низкий, охрипший. — Тут один болт отсутствует.

Она открыла глаза.

В полумраке, этажом ниже, стоял мужчина.

Черная рубашка с расстегнутым воротом. Рукава закатаны. Между пальцами — сигарета. Лицо скрывал угол лестничной площадки, но свет над дверью выхватывал его правую руку.

Костяшки были разбиты.

Мужчина посмотрел на ее босые ноги, на колье, зажатое в кулаке, затем поднял глаза к лицу.

Лоран ждала узнавания.

Оно пришло.

Но он не улыбнулся.

— Тебе скорую вызвать?

Она покачала головой.

Потом, помня, что он может не разглядеть:

— Нет.

— Уверена?

Лоран хотела ответить привычное «все хорошо».

Вместо этого сказала:

— Нет.

Мужчина помолчал.

Потушил сигарету о металлическую банку на подоконнике.

— Ладно, — произнес он. — Тогда я пока побуду здесь.

И впервые за весь вечер от нее ничего не потребовали.