Читать книгу: «Капли на сердце»

Капли на сердце

От автора

Все персонажи и события этой книги вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми или историями случайны — даже если вам покажется, что вы узнали в ком-то знакомого. Не спешите предъявлять ему счет за поступки героя.

Эта история затрагивает тяжелые темы, которые могут быть непростыми для восприятия. Если вам понадобится сделать паузу, пожалуйста, воспользуйтесь этой возможностью. Книга никуда не убежит. В отличие от некоторых ее героев, она умеет подождать.

И еще одно: это не сказка, поэтому обещать счастливый финал я не стану. Его не будет. Здесь не все раны заживают, не каждое прощание превращается в новое начало, а любовь не всегда может все исправить. Иногда лучший исход — не тот, где все обретают свое «долго и счастливо», а тот, где человек находит силы сделать следующий шаг.

«Капли моего сердца» это первая часть дилогии. История Эвелин продолжится во второй книге.

Спасибо, что отправились в эту историю вместе со мной. Приятного чтения!

Предупреждение о содержании

В книге присутствуют откровенные сцены, эпизоды насилия и сцены смерти. Также затрагиваются темы утраты, горя, психологических травм; упоминаются попытки самоубийства.

Некоторые сцены и темы могут вызвать сильные эмоции или оказаться тяжелыми для восприятия.

Пожалуйста, учитывайте это, приступая к чтению.

Берегите себя.

Пролог

Я выбегаю из дома, не успев закрыть дверь.

Холод ударяет в грудь. На мгновение воздух заканчивается — я открываю рот, но вдохнуть не получается. Под босыми ногами хрустит ледяная корка.

На мне только тонкая футболка и домашние шорты.

— Вернись, дурная! Не хватало еще, чтобы ты заболела.

Его голос догоняет меня у ступеней. Я вздрагиваю и едва не падаю, цепляясь ладонью за перила.

Не оборачивайся.

Во дворе темно. Свет из открытой двери ложится на дорожку длинным прямоугольником. Я тороплюсь выйти за его край, хотя за ним негде спрятаться.

— Ты хоть понимаешь, какой сейчас холод? Немедленно вернись.

Ступни обжигает так сильно, будто я наступаю не на лед, а на раскаленный металл. Мартовский ветер забирается под футболку.

Я проверяю карманы шорт, хотя знаю, что они пустые. У меня нет телефона. Нет ключей.

За спиной слышатся шаги.

Я добираюсь до дерева у ограды и прижимаюсь к стволу. Шершавая кора царапает плечо. До ворот еще далеко, а ноги уже начинают неметь.

В соседнем доме горит свет в окне. Я смотрю на него, пытаясь вспомнить имя женщины, которая живет там. Мы здоровались. Однажды она спросила, не холодно ли мне без шарфа.

— Посмотри, до чего ты себя довела, — произносит он. — Стоишь босая на льду. А потом кто будет тебя лечить?

Он спускается на одну ступень.

Я отступаю.

— Не подходи.

Слова выходят едва слышными. Я сама удивляюсь, что смогла их произнести.

Он останавливается и тяжело вздыхает.

— Опять эти больные фантазии. Тебе снова кажется, что кто-то хочет причинить тебе вред?

Я сжимаю край футболки. Хочется возразить, но я не могу подобрать слов, которые он не повернет против меня.

Он смотрит на мои босые ноги, затем поднимает глаза.

— Видимо, придется снова ходить к психиатру, раз твои эпизоды вернулись. Я-то думал, мы с этим справились.

В окне соседнего дома гаснет свет.

Я продолжаю смотреть на него еще несколько секунд.

— Давай в дом. Хватит закатывать истерику. Ты не сделала задание, которое я тебе дал, поэтому никаких походов в гости. Возвращайся, я приготовлю горячий чай, чтобы ты не подхватила простуду.

Зубы стучат так сильно, что больно челюсти. Я разжимаю пальцы и отхожу от дерева.

Он прав.

Мне некуда идти. Даже если я доберусь до ворот, за ними ничего не изменится. Кто-нибудь увидит меня, вызовет помощь, а он спокойно объяснит, что произошло. Расскажет о моих эпизодах. Принесет обувь и укроет плечи.

Я делаю шаг к дому, потом еще один.

Я прохожу мимо, стараясь его не задеть.

В прихожей слишком тепло. Оттаивающие ступни начинает колоть, и я останавливаюсь на коврике. За спиной закрывается дверь.

Сбегать бесполезно. Я еще слишком юна.

Нужен другой способ. Не несколько минут во дворе и не ночь у чужих людей.

Нужно придумать, как исчезнуть из этой реальности на длительный срок.

Глава 1

В семь утра выясняется, что у меня нет утюга.

Есть две кружки, одна кастрюля, матрас с распродажи, аккуратно застеленный новым покрывалом, и растение, которое хозяйка квартиры попросила не убивать. Утюга нет.

Я стою посреди комнаты с блузкой в руках и смотрю на складку, пересекающую ее ровно там, где она будет видна всем. Просто блеск.

Телефон вибрирует на подоконнике.

Алек: Ты уже проснулась?

Я фотографирую блузку и отправляю ему.

Я: Нет. Это мой призрак готовится опозориться.

Алек: Не переживай. Меня будут оценивать по обаянию. Тебя — по умению выжить. Одежда в данном случае вторична.

Я: Спасибо. Ты умеешь поддержать.

Алек: Знаю. Встретимся у входа без десяти девять?

Я: Если победю складку.

Алек: Побежу.

Почему для некоторых слов существуют десятки правил, а для момента, когда мне нужно заявить о намерении одолеть несчастную складку, не находится нормальной формы? На корректное употребление всех этих конструкций можно потратить жизнь.

Я: Ты прекрасно понял, мистер академик.

Алек: Вот теперь точно проснулась.

Мы с Алеком дружим уже три года. Вместе учились, познавали прелести студенческой жизни, проводили выходные с его семьей. Теперь мы собираемся вместе проходить стажировку в крупной компании по маркетингу и пиару.

В ванной включаю горячую воду, вешаю блузку подальше от брызг и оставляю ее отпариваться. Пока зеркало медленно затягивается белёсой дымкой, проверяю сумку.

Документы. Блокнот. Две ручки. Зарядка. Кошелек. На всякий случай еще один блокнот. Паспорт. Эвелин Флетчер. Скорее бы его заменить, красивая обложка не выручает.

В пригласительном письме написано, что первые дни стажировки будут посвящены адаптации. Формулировка вежливая и пугающе расплывчатая. Под ней может скрываться что угодно: от знакомства с проектами до трех недель сортировки таблиц.

Пока блузка приходит в приемлемое состояние, я завариваю гречишный чай и ем тост прямо над тарелкой. От кружки поднимается теплый, чуть вишневый аромат. Кухонный стол шатается, если опереться на левый край. Вчера я подложила под ножку сложенный рекламный буклет, но сегодня он пропал без вести.

Допив чай, я замечаю на полу рядом с растением забытую упаковку удобрений. На ней обещают активный рост, насыщенный цвет и укрепление корневой системы. Мне бы такую.

Я перевожу взгляд на листья.

— Хотя бы ты здесь должен процветать.

Растение молчит. Вероятно, не хочет брать на себя лишних обязательств.

Через двадцать минут я уже одета: светлые брюки высокой посадки, оливковая блузка, ремень в тон блузке. Серьги маленькие, обувь достаточно удобная, чтобы не пожалеть о выборе на третьем этаже.

Я останавливаюсь перед зеркалом у двери и поправляю воротник.

Темные волосы собраны в высокий пучок, но несколько прядей уже выбились у висков. Приглаживаю их пальцами — без особого успеха. Серо-голубые глаза сегодня кажутся светлее обычного. Возможно, дело в блузке. Или в том, что я слишком внимательно разглядываю себя, пытаясь найти хоть что-нибудь, что еще можно исправить.

Густые брови придают лицу решительность, которую я сейчас не вполне ощущаю. Скулы и линия челюсти достаточно выражены, чтобы даже без макияжа я не выглядела сонной; пухлые губы немного смягчают эти в меру резкие черты. Я провожу по нижней губе большим пальцем, стирая лишний блеск.

Отступаю на шаг. При моем росте зеркало показывает меня почти целиком, если встать у противоположной стены. Брюки хорошо сидят на бедрах и не скрывают подтянутую фигуру. Выпрямляю спину и перестаю теребить подвеску.

В зеркале у двери отражается девушка, которую вполне можно принять за человека, знающего, что он делает. Не переживаю, что выгляжу старше своих двадцати лет.

Для первого дня достаточно.

Я выключаю свет, выхожу на площадку и запираю дверь.

На улице довольно тепло. Конец мая уже ведет себя как лето: солнце лежит на фасадах, деревья вдоль тротуара покрыты густой зеленью, а в воздухе смешиваются запахи разогретого асфальта и свежей выпечки из открытой пекарни.

Сиэтл с утра никуда не опаздывает — он просто движется так, будто медленной скорости не существует. Автобус отходит от остановки, велосипедист проскальзывает между машинами, у перехода собирается толпа. Стоит загореться зеленому, и все одновременно устремляются вперед.

Я подстраиваюсь под этот темп.

По дороге открываю сайт агентства. Не потому, что не изучила его раньше. Просто теперь фотографии офисов и описание проектов выглядят иначе: совсем скоро я окажусь внутри, а не буду рассматривать компанию как один из вариантов будущего.

В разделе последних работ — запуск гостиничного комплекса, серия мероприятий для технологического бренда, благотворительный вечер, презентация коллекции предметов интерьера.

Красивые фотографии. Хорошо выбранные площадки. Много публикаций. Но что происходило между первой встречей с клиентом и этими безупречными снимками. Сколько раз менялась концепция? Кто убедил заказчика отказаться от неудачной идеи? Что сорвалось за час до открытия?

В академии нам рассказывали о таких вещах. Иногда даже давали возможность столкнуться с ними. Здесь за ошибки платят не баллами.

Телефон снова вибрирует.

Алек: Я на месте.

До встречи еще пятнадцать минут.

Я: Ты заболел?

Алек: Почему?

Я: Пришел раньше.

Алек: Решил начать новую жизнь.

Я: До обеда продержишься?

Алек: Ауч

Я убираю телефон и жду, когда автобус остановится в нужном месте.

Радует, что остановка в нескольких минутах от офиса.

Алек стоит у входа, прижимая к груди два бумажных стакана. На плече висит кожаная сумка, свободной рукой он пытается достать телефон из кармана.

Заметив меня, он поднимает голову и улыбается — чуть прищурившись, с привычной уверенностью, что сейчас ему обрадуются. Темно-каштановые волосы зачесаны наверх, но одна прядь уже выбилась из укладки. Прямой нос, четко очерченная челюсть с легкой щетиной: сегодня я почему-то замечаю, насколько взрослее он выглядит в этом костюме.

Графитовый пиджак хорошо сидит на широких плечах, белая рубашка расстегнута у ворота. Высокий, подтянутый, в начищенных туфлях — к первому рабочему дню он явно готовился. Правда, непринужденная поза и насмешливый изгиб губ немного мешают образу серьезного молодого специалиста.

Я останавливаюсь перед ним.

— Ты похож на человека, которому сегодня продадут дорогую страховку.

Он поднимает глаза.

— А ты — на того, кто ее продаст.

— Значит, у нас есть запасной план, если с практикой не выгорит.

Алек протягивает мне стакан.

— Без сахара.

Я смотрю на кофе, потом на него.

— Начинать день с кофеина — клише. Предпочитаю чистый адреналин.

— Тогда сначала зайди к моему брату. После разговора с ним этот стакан покажется тебе успокоительным.

— Ты сейчас продаешь мне кофе или отговариваешь от стажировки?

— Тренируюсь работать с возражениями.

Я забираю стакан.

— Ладно. Считай, первую сделку закрыл.

— Всегда знал, что у меня талант.

— Не сбей статистику второй.

Он улыбается, и я наконец позволяю себе посмотреть вверх.

Здание занимает угол оживленной улицы в центре города. За сплошным остеклением отражаются соседние высотки, голубое небо и зеленые кроны деревьев. Тонкие линии делят фасад на строгие прямоугольники; нижние этажи отделаны светлым камнем, а над входом тянется узкий металлический козырек.

Все выглядит новым, но без стерильности выставочного макета. В широких кашпо у дверей растут небольшие деревья, через стекло видны мягкие кресла и панели теплого древесного оттенка. Над входом — лаконичная надпись: BRADFORD COMMUNICATIONS.

Никакой позолоты и попыток поразить размером букв. Достаточно здания, в котором даже отражения выглядят продуманными.

Я поправляю ремень.

Алек замечает.

— Нервничаешь?

— Нет.

Он смотрит на меня.

— Ладно. Немного.

— Я тоже.

— Ты же начал новую жизнь.

— В ней пока не отменили тревожность.

Я смеюсь, и плечи наконец немного расслабляются.

Некоторое время мы молчим, наблюдая за входящими сотрудниками. Кто-то проходит с телефоном у уха, кто-то несет пакет из пекарни. Мужчина в сером костюме здоровается с охранником по имени и спрашивает о его дочери.

Обычное утро.

— Еще можно выбрать другую компанию, — говорит он.

— Ты решил сбежать, не войдя?

— Я просто напоминаю: журналистика тоже имеет свои перспективы.

— Ты сам сказал, что хочешь заниматься продажами.

— И полностью отвечаю за свои слова.

— А я хочу понять, как идеи превращаются в работающие кампании. Поэтому мы здесь.

— Звучит так, будто ты уже проводила со мной собеседование.

— И ты его провалил.

Он усмехается и тянется к двери.

— Идем, пока моя новая жизнь не закончилась.

У стойки регистрации нас просят назвать фамилии и предъявить документы. Алек делает это без запинки. Я тоже, хотя паспорт почему-то оказывается не в том отделении сумки, где лежал еще утром.

Пока нам оформляют пропуска, я рассматриваю холл.

На стене — большой экран с роликами последних мероприятий. В углу — несколько кресел, занятых людьми с ноутбуками. Длинную стойку регистрации освещают тонкие подвесные светильники, а возле лифтов стоит высокий стол с живыми цветами.

За нами приходит сотрудница отдела кадров — Мишель.

— Доброе утро. Рада, что вы вовремя.

Я сдерживаю желание уточнить, что мы приехали раньше.

В лифте она рассказывает о вводной встрече, документах и доступах. Алек задает вопрос о своем отделе, но больше наблюдает за ямочками на щеках Мишель.

На нужном этаже двери открываются в светлое пространство со стеклянными переговорными, рабочими столами и несколькими закрытыми кабинетами. Здесь уже кипит работа. Звонит телефон. Кто-то обсуждает сроки доставки оборудования. Девушка у окна произносит в гарнитуру:

— Нет, восемьдесят гостей не могут незаметно превратиться в сто сорок.

Я невольно смотрю в ее сторону.

Она замечает мой взгляд и устало улыбается, не прекращая разговора.

Восемьдесят в сто сорок. Вот это уже похоже на ответы, которых не было на сайте.

Нас проводят в небольшую переговорную. Следующие полчаса уходят на документы, правила работы и краткую экскурсию. Я записываю имена и должности, отмечаю, где находится кухня, и стараюсь не отвлекаться на фрагменты чужих обсуждений за стеклом.

Не получается.

В соседней комнате на экране открыта презентация. Даже отсюда видно, что на одном слайде слишком много текста.

Я отворачиваюсь прежде, чем начинаю мысленно его редактировать.

— Ваш руководитель уже ждет, — сообщают Алеку после вводной встречи. — Отдел продаж в другом крыле. Сейчас вас проводят.

Он поднимается и поправляет пиджак.

— Ну что, увидимся в обед?

— Если тебя не назначат директором до двенадцати.

— Если назначат, можешь рассчитывать на мою поддержку. Проявишь себя — возьму секретаршей.

— Мечтай.

Он смеется, легко касается моего плеча и выходит вслед за сотрудницей. Без него переговорная кажется тише. Я рассматриваю вид из окна, проверяю, убрала ли паспорт в сумку, и только потом замечаю мужчину за стеклянной стеной.

Высокая фигура идет по коридору, разговаривая с кем-то по телефону. В свободной руке — тонкая папка. На нем черный костюм; угольные волосы уложены чуть аккуратнее, чем я привыкла видеть. На запястье — кожаный ремешок часов. Он рассеянно крутит его пальцами, когда ведет внутренний монолог. Привычка, о которой он сам не помнит.

Он слушает собеседника, затем коротко отвечает:

— Нет. Сначала подтверждение, потом обещания клиенту.

Я знаю этот голос.

Слышала его за завтраками у Аманды, в спорах с Алеком, в коротких разговорах у двери, когда Рид приезжал на выходные и снова куда-то торопился.

Рид Мерсер.

Дьявол пиара с репутацией сухаря.

Старший брат Алека.

Последнее — единственная характеристика, которую я до сих пор могла подтвердить лично. Остальные мне предстоит проверить.

Здесь его голос звучит иначе. Или просто теперь я замечаю, как на него реагируют: сотрудник у ближайшего стола поднимает голову, ловит взгляд Рида и показывает на часы. Тот кивает, не замедляя шага.

Закончив разговор, он останавливается у переговорной.

— Доброе утро.

— Доброе.

Его взгляд на секунду задерживается на моем блокноте.

— Уже все записала?

— Пока только то, что мне рассказали.

— Разумное ограничение.

Сотрудница отдела персонала появляется рядом с ним и передает папку с моими документами.

— Вводную часть мы закончили. Доступы будут готовы в течение дня. Рабочее место подготовлено рядом с вашим кабинетом.

Я перевожу взгляд с нее на Рида.

Рядом с его кабинетом?

До этого момента выражение «стажировка в подразделении Рида Мерсера» представлялось мне довольно широким. Отдел, команда, несколько специалистов, у которых можно учиться. Возможно, редкие встречи с руководителем.

Судя по расположению моего стола, редкими они не будут.

— Спасибо, — говорит он.

Сотрудница уходит, оставив нас вдвоем.

Рид открывает дверь переговорной.

— Идем.

Мы проходим мимо нескольких рабочих столов. Он называет сотрудников, коротко представляет меня и показывает место у стеклянной стены своего кабинета. На столе уже стоят монитор, клавиатура и пустой держатель для пропуска.

— Можешь оставить вещи, — говорит Рид. — Начнем у меня.

— С чего?

Он смотрит на меня.

— С разговора о том, что ты собираешься здесь делать.

Я выдерживаю его взгляд.

— Работать.

— Это базовый минимум, на который я рассчитываю.

На семейных выходных я бы ответила ему сразу.

Здесь делаю вдох и напоминаю себе, что он пока не сказал ничего несправедливого.

— Тогда нам есть что обсудить.

Уголок его рта едва заметно двигается.

— Похоже на то.

Рид придерживает дверь кабинета, пропуская меня внутрь.

Глава 2

В кабинете Рида нет ничего, что помогло бы начать непринужденный разговор.

Ни семейных фотографий, ни сувениров из поездок, ни даже растения, состояние которого можно было бы дипломатично обсудить. Только стол, два кресла для посетителей, стеллаж с папками и большой экран на стене. У окна стоит низкий диван, но выглядит он так, будто на нем тоже принято сидеть с прямой спиной.

— Садись.

Я выбираю кресло напротив стола, кладу блокнот на колени и жду, пока он займет свое место.

Он не садится сразу. Оставляет папку рядом с ноутбуком, убирает телефон экраном вниз и лишь потом смотрит на меня.

— Что ты знаешь о нашем подразделении?

— Вы занимаетесь коммуникационными стратегиями, сопровождением запусков и работой со СМИ.

— Это написано на сайте.

— Ты спросил, что я знаю, а не где прочитала.

Он отодвигает кресло.

— Хорошо. Что не написано на сайте?

Я на секунду задумываюсь.

— Что у вас довольно разные клиенты. Значит, либо команда умеет быстро переключаться между рынками, либо нагрузка распределена по специализациям. Судя по кейсам, вы часто объединяете работу со СМИ и мероприятия в одну кампанию. Но почти нигде не публикуете измеримые результаты.

— И какой вывод?

— Пока никакого. Возможно, цифры закрыты соглашениями. Возможно, красивые фотографии проще показывать будущим клиентам.

Рид садится.

— А возможно, ты не нашла нужный раздел.

Я чувствую, как внутри что-то неприятно сжимается.

Конечно. Первый же разговор — и я успела сделать замечание компании, в которую только что пришла.

Но оправдываться поздно.

— Тогда буду рада его изучить.

Он открывает ноутбук.

— Результаты действительно закрыты. Но привычку проверять предположения прежде, чем делать выводы, лучше приобрести сейчас.

Я открываю блокнот.

— Записать?

— Если иначе не запомнишь.

Поднимаю на него глаза. Он смотрит совершенно спокойно.

Похоже, это будет длинное лето.

— Что ты хочешь получить от практики? — спрашивает Рид.

— Опыт работы над реальными проектами.

— Какой именно?

— Хочу участвовать в разработке кампаний. Понять, как выбирают стратегию, как работают с клиентом, как оценивают результат.

— Участвовать — широкое понятие. Можно присутствовать на совещании и тоже считать себя участником.

— Я хочу делать работу, которую можно использовать.

— Лучше.

Он произносит это без улыбки, но я все равно ощущаю маленькое, совершенно неуместное удовлетворение.

— Какие задачи ты уже выполняла самостоятельно?

Я рассказываю о проектах в академии: исследованиях аудитории, материалах для студенческого издания, коммуникационном плане для образовательной программы. Стараюсь говорить конкретно — что делала, какие решения предлагала, что получилось.

Рид несколько раз прерывает меня вопросами.

— Это была твоя идея или команды?

— Моя. Исследование проводили вдвоем.

— Кто редактировал итоговый текст?

— Преподаватель. После первой версии я переписала вступление и убрала часть аргументов.

— Почему?

— Они звучали убедительно, но не подтверждались данными.

Он слегка кивает.

— Что тебе дается хуже?

Вот этого вопроса я ждала.

И все равно хочется ответить что-нибудь удобное. Например, что я слишком ответственная. Или чрезмерно требовательная к себе. Недостатки, которые приличные люди произносят на собеседованиях с надеждой, что их примут за достоинства.

— Мне сложно вовремя остановиться, если я вижу, как можно улучшить работу.

Рид откидывается на спинку кресла.

— Ты сейчас описала качество или предупредила, что будешь срывать сроки?

— Пока сроки я не срывала.

— Здесь задачи могут идти одновременно. На каждую нельзя потратить столько времени, сколько хочется.

— Значит, придется научиться расставлять приоритеты.

— И спрашивать, если они неочевидны.

Я записываю это, хотя вполне способна запомнить. Просто на бумаге замечание выглядит менее личным.

— Скажи, — продолжает Рид, — клиент просит отправить журналистам анонс сегодня. В нем дата, которую площадка еще не подтвердила. Что ты делаешь?

— Запрашиваю подтверждение.

— Площадка не отвечает. Клиент торопит.

— Предлагаю убрать точную дату или перенести рассылку.

— Он говорит, что все согласовано устно, и требует отправить как есть.

Я вспоминаю фразу, которую услышала в коридоре.

Сначала подтверждение, потом обещания клиенту.

Повторить ее было бы слишком просто.

— Объясняю риск. Если дата изменится, нам придется исправлять информацию у всех, кто ее получил. И спрашиваю тебя, можем ли мы выпускать анонс без подтверждения.

— Меня нет на связи.

— Тогда не отправляю до решения ответственного за проект.

— Даже если клиент недоволен?

— Он будет еще менее доволен, если гости приедут не в тот день.

Рид чуть наклоняет голову.

— А если он скажет, что практикантка не должна учить его вести бизнес?

— Я не учу его вести бизнес. Я объясняю, почему не могу подтвердить то, чего мы пока не знаем.

— Ты уже раздражена.

— Мы обсуждаем воображаемого клиента.

— И он уже тебе не нравится.

Я закрываю рот. Очень хочется сказать, что некоторым людям достаточно тридцати секунд, даже воображаемым.

Судя по выражению Рида, он и без этого понял.

— Ты не обязана соглашаться с клиентом, — говорит он. — Но он должен слышать твою позицию, а не твое отношение к его умственным способностям.

— Я ничего не сказала о его способностях.

— Твое лицо сказало.

Я машинально провожу пальцами по щеке.

Рид замечает движение, и в его глазах на секунду появляется что-то похожее на веселье.

Разумеется. Ему весело.

— Это поправимо, — добавляет он.

— Лицо?

— Привычка отвечать прежде, чем ты решила, чего хочешь добиться ответом.

Я опускаю руку. С этим спорить сложнее.

Рид поворачивает ноутбук ко мне. На экране короткое письмо:

«Нам не нравится предложенный вариант. Все выглядит слишком обычно. Хотим что-нибудь громкое. Ждем новые идеи сегодня».

Я читаю дважды.

— Что бы ты ответила?

— Для начала уточнила бы, что именно не устраивает. Формат, визуальная часть, охват…

— Клиент уже трижды отвечал: все.

— Тогда предложила бы короткий звонок и несколько конкретных направлений, между которыми можно выбрать.

— Сегодня?

— Если команда успеет подготовить их сегодня.

— А если нет?

— Назвала бы реальный срок.

— Напиши.

Я поднимаю взгляд.

— Сейчас?

Рид молча пододвигает ноутбук ближе.

Ладно.

Я ставлю блокнот на край стола и печатаю ответ. Сначала слишком длинный. Затем удаляю половину вводных фраз и оставляю предложение созвониться, уточнить приоритеты и согласовать срок новых вариантов.

Рид читает.

— «К сожалению» убери.

— Почему?

— Нам пока не о чем сожалеть.

Я удаляю.

— И не обещай три новых концепции до разговора. Возможно, проблема вообще не в концепции.

Снова удаляю.

После правок письмо становится короче почти вдвое.

И, к моему раздражению, лучше.

— У тебя все разговоры проходят в таком формате? — спрашиваю я.

— В каком?

— Вопрос, еще вопрос, неправильный ответ.

— Ты дала несколько правильных.

— Спасибо за щедрость.

Он возвращает ноутбук на свою сторону стола.

— Ты хотела работать над реальными задачами.

— Я не жалуюсь на задачи.

— Тогда на что?

Хороший вопрос.

На то, что мне хочется сразу справляться? На то, что он замечает каждую попытку спрятать неуверенность за остроумием? На то, что мне не нравится чувствовать себя ученицей, хотя именно для этого я сюда пришла?

— Пока ни на что, — отвечаю я.

Рид смотрит на меня чуть дольше обычного.

— Не нужно защищать каждый ответ, Эва. Иногда я уточняю, потому что хочу понять, как ты думаешь.

Я отвожу взгляд к блокноту.

— А иногда?

— Потому что ответ не подходит.

На этот раз я все-таки улыбаюсь.

— Удобная система.

— Рабочая.

Он берет ручку и поворачивает ее между пальцами.

— Я не буду давать тебе поблажки из-за Алека.

— Я их не просила.

— Знаю. Поэтому и говорю сразу. Здесь ты стажер, хоть и на ставке. Я отвечаю за твою работу и за то, чему ты научишься. Если не понимаешь задачу — спрашиваешь. Если ошиблась — сообщаешь, пока ошибку можно исправить. Если считаешь, что я неправ, — объясняешь почему.

— Можно письменно? Чтобы у моего лица не было возможности вмешаться.

— Можно.

Он отвечает так серьезно, что я не сразу понимаю: это тоже шутка.

Сухая. Почти обезвоженная.

— И еще, — добавляет Рид. — Не соглашайся на срок, который не сможешь выдержать, только потому, что неудобно отказать.

Я записываю.

— Это относится и к твоим заданиям?

— В первую очередь. Мне нужен результат, а не сюрприз за десять минут до сдачи.

Список в блокноте уже занимает половину страницы.

Спрашивать. Проверять. Не обещать лишнего. Сообщать об ошибках.

Ничего необычного.

Почему тогда все звучит так, будто мне выдали инструкцию к устройству, которое я давно использую неправильно?

— Упорство у тебя есть, — говорит Рид. — И дерзость в речи, и остроумие. Это сильные стороны. Ты быстро реагируешь и не боишься формулировать собственную позицию.

Я поднимаю глаза. После такого количества уточнений похвала звучит неожиданно.

— Но пока ты ассистент, — продолжает он. — Не каждый сотрудник и тем более клиент будет рад такой манере общения. Сначала пойми, с кем разговариваешь и что можешь себе позволить.

— То есть остроумие разрешено по предварительному согласованию?

— Желательно с собственным здравым смыслом. И не забывай про сервис. Клиенты приносят нам деньги. Они платят за работу, а не за возможность посоревноваться с тобой в колкостях.

— Даже если начинают первыми?

— Особенно тогда. Хорошая реплика не всегда полезная.

Формулировка достаточно неприятная, чтобы оказаться верной.

— А упорство направляй на задачу, — добавляет Рид. — Не на попытку доказать, что ты всегда права.

— Я не считаю, что всегда права.

— Тогда тебе будет проще учиться.

Хочется ответить. Очень. Но я успеваю спросить себя, чего добьюсь следующим замечанием. Ничего полезного.

Рид замечает мою паузу.

— Вот. Уже лучше.

Я выдыхаю через нос.

— Ты невыносим.

— А ты говоришь это своему руководителю в первый рабочий день.

На секунду в кабинете становится тихо.

Затем я вижу едва заметный изгиб его губ и позволяю себе расслабиться.

Совсем немного.

— Запомни главное, — говорит он. — Держи лицо. Ты можешь растеряться, разозлиться, не знать ответа. Но сначала разберись, что происходит, и только потом реагируй.

Я провожу ручкой под новой строчкой.

— А если человек переходит границы?

Рид перестает крутить ручку.

— Тогда обозначаешь их. Если не помогает — заканчиваешь разговор и приходишь ко мне. Держать лицо не значит терпеть все подряд.

Эту фразу записывать не хочется. Ее я запомню.

— Сегодня изучишь, с кем мы работаем и что сейчас происходит на их рынках. Отдельно посмотри упоминания клиентов и конкурентов. Не каждое упоминание заслуживает внимания. Попробуй понять, какие заслуживают.

В целом, неплохо для начала.

— И почта, — продолжает он. — Тебе дадут доступ к проектному ящику. Начни с последних цепочек, потом посмотри историю активных проектов. Нужно разобраться, кто принимает решения, что уже согласовано и где остаются вопросы.

— Отвечать?

— Пока нет. Если увидишь срочное письмо, сообщи мне.

— Поняла.

— К концу дня хочу краткую сводку. Что узнала, что кажется важным, какие вопросы появились.

Я смотрю на список задач.

— Только это?

Рид поднимает бровь.

И я сразу понимаю, как прозвучал вопрос.

— То есть…

— Я услышал.

Он отодвигает папку к краю стола.

— Сначала разберись в том, что уже происходит. Потом будешь предлагать, что должно происходить дальше.

Я закрываю блокнот.

— Хорошо.

— Эва.

Останавливаюсь, еще не успев подняться.

— Краткая сводка. Не исследование на сорок страниц.

— Тридцать девять допустимо?

— Одна. В крайнем случае две.

— Ты сильно ограничиваешь мой творческий потенциал.

— Рассчитываю направить его в полезное русло.

Я выхожу из его кабинета.

Ничего такого, чего бы я не ожидала от этого диалога.

Рид Мерсер полностью оправдал свою репутацию. Даже похвалить умудрился так, что мне пришлось мысленно проверить, не нарушила ли я при этом какую-нибудь должностную инструкцию.

Ладно. Буду воспринимать этот тяжелый случай — повадки шефа, его сухость и, возможно, врожденную черствость — как возможность личностного роста.

За своим столом я ставлю сумку подальше от ног и включаю компьютер.

Все работает. Неплохое начало.

Я настраиваю рабочее пространство, открываю новостную ленту, затем список клиентов. На отдельном листе пишу три заголовка:

Важно. Проверить. Спросить.

В почте — десятки цепочек. Незнакомые имена, вложения, пометки о согласовании. Кто-то обсуждает дату запуска. Кто-то просит заменить фотографию. В одном письме всего два слова: Не подходит. Следом — длинный ответ, из которого я пока не могу понять, что именно не подошло.

Кажется, Мишель говорила что-то про плавную адаптацию и наставничество.

Возможно, под плавностью подразумевалось, что до рабочего места меня довели пешком, а не забросили с вертолета. Наставничество, надо полагать, уже состоялось: мне объяснили, как держать лицо, и оставили наедине с перепиской.

Видимо, в этом отделе такая текучка, что тратить ресурсы на обучение новичков просто невыгодно. Сначала нужно убедиться, что очередной ассистент переживет знакомство с руководителем.

Я придвигаю клавиатуру, открываю первое письмо и начинаю читать.

Глава 3

Эвелин, шестнадцать лет

Первое, что я узнаю об академии: здесь нельзя выбрать все курсы сразу.

Второе: женщина, которая сообщает мне об этом, совершенно невосприимчива к аргументу «но мне интересно».

— Я не сомневаюсь, — говорит она, просматривая мою анкету. — Однако интерес не увеличивает количество часов в сутках.

На ее столе лежит расписание вводной недели. Рядом — ключ от моей комнаты и пластиковая карточка с фотографией, на которой я выгляжу так, будто поступила сюда для проведения налоговой проверки.

— Можно взять дополнительное направление со второго семестра?

— После оценки результатов первого.

— А посещать открытые лекции до этого?

Женщина наконец поднимает глаза.

— Можно.

— И пользоваться материалами других факультетов?

— Можно.

Я беззвучно соглашаюсь. Уже лучше.

Она пододвигает ко мне ключ.

— Для начала заселитесь. Знакомство с куратором завтра в десять. Сегодня вечером встреча студентов вашего корпуса.

Я благодарю ее, забираю документы и выхожу.

За дверью шумно.

Родители разговаривают с сотрудниками, студенты сравнивают номера комнат. Девушка у лестницы обнимает мать и просит перестать плакать. Чуть дальше мужчина в дорогой рубашке объясняет сыну, с кем нужно познакомиться в первую очередь.

Комната оказывается меньше, чем на фотографиях.

Кровать, письменный стол, шкаф, узкая полка над столешницей. В общей прихожей — еще одна дверь, ведущая к соседке, и ванная, которой нам предстоит пользоваться вдвоем.

На столе — памятка с правилами проживания.

Я оставляю чемодан у стены и читаю ее стоя.

«После десяти вечера нельзя шуметь. Гостей необходимо регистрировать. Электроприборы с открытой нагревательной спиралью запрещены. При неисправностях нужно обратиться к администратору».

Переворачиваю лист. Больше ничего.

Я перечитываю его с начала.

Ни слова о том, во сколько нужно выключать свет в своей комнате. Ни слова о том, что нельзя закрывать дверь.

Проверяю замок. Он работает изнутри.

Некоторое время я стою, положив пальцы на маленькую металлическую защелку.

Я возвращаюсь к своему чемодану. Раскладываю одежду. Книги ставлю на полку по размеру, потом переставляю по предметам. Зарядку протягиваю за столом, документы убираю в верхний ящик. Последней достаю небольшую жестяную коробку с чаем. Ставлю ее рядом с книгами.

Теперь комната немного больше похожа на мою.

Соседка появляется, когда я застилаю кровать. Заглядывает через открытую дверь и держит перед собой упаковку печенья.

— Будешь?

Я автоматически смотрю на часы.

— Сейчас?

Она тоже смотрит на часы, будто пытается понять, что пропустила.

— Ну… да?

Я беру одно печенье.

— Спасибо.

Она рассказывает, откуда приехала, спрашивает о моих предметах и предупреждает, что иногда сушит волосы очень рано. Я говорю, что мне это не помешает.

— Если что, скажешь.

Простая фраза.

Я киваю чуть позже, чем следовало бы.

Библиотека становится местом, где меня проще всего найти.

У окна на втором этаже есть стол с удобной розеткой и видом на дорожку между корпусами. В обед там много людей, но ближе к вечеру соседние места освобождаются.

Я раскладываю книги и обещаю себе уйти через час.

Через два часа обнаруживаю, что пропустила ужин.

Через три нахожу в сумке печенье и решаю, что проблема исчерпана.

На следующий вечер беру с собой нормальную еду.

Читаю о том, как люди выбирают, чему доверять. Как меняется смысл сообщения в зависимости от того, кто его произносит. Почему хороший аргумент не всегда убеждает, а неудачная формулировка может испортить даже полезное предложение.

Мне нравится разбирать это по частям.

Еще больше нравится замечать, как отдельные куски начинают соединяться.

На семинаре нам предлагают разработать продвижение небольшого городского события. Почти вся группа начинает с названия и оформления. Я спрашиваю, кто должен прийти.

— ВСЕ, — отвечает парень напротив.

— Тогда придется проводить его везде.

Он хмыкает.

Преподаватель просит нас продолжить.

Через сорок минут на доске три аудитории, совершенно разные причины прийти и одна перечеркнутая идея, которая сначала нравилась всем.

В том числе мне.

Работать с людьми оказывается сложнее, чем с книгами. Люди не открываются на нужной странице и иногда считают свой свободный вечер достаточной причиной не отвечать на сообщение.

Приходится учиться договариваться. Вспоминать, как это — быть частью общества.

К ноябрю я перестаю вздрагивать от каждого стука в дверь.

Сначала все равно выпрямляюсь, закрываю лишнюю вкладку и только потом говорю: «Входите».

На общей кухне по вечерам кто-нибудь обязательно заваривает чай. Я узнаю, кто любит обсуждать преподавателей, кто постоянно теряет ложки, и кто способен приготовить ужин из продуктов, которые остальные уже считают безнадежными.

Меня зовут на вечеринки.

Иногда я прихожу. Ненадолго, без желания стать центром внимания. Сижу у окна, слушаю чужие истории, возвращаюсь раньше остальных.

В комнате можно оставить книгу раскрытой.

Можно открыть окно, если душно.

Можно не доесть ужин.

Никому не требуется объяснять, почему.

Однажды соседка роняет в ванной флакон. Раздается резкий треск, и я вскакиваю со стула прежде, чем успеваю подумать.

— Все нормально! — кричит она. — Только теперь у нас очень дорогой пол.

Я стою посреди комнаты, слушая, как она собирает осколки.

Потом приношу совок.

Она благодарит и жалуется на неудобную полку.

Зимой мой план наконец утверждают.

Куратор просматривает результаты первого семестра и проверяет мое расписание.

— Где вы собираетесь отдыхать?

Я указываю на свободное окно в четверг.

Он смотрит на меня.

— Это была шутка, — поясняю я.

— Надеюсь.

Он разрешает посещать часть дополнительных занятий и ставит подпись на заявлении.

— Если нагрузка окажется чрезмерной, мы пересмотрим план.

Он возвращает документы.

Я улыбаюсь.

Весной я начинаю бегать по утрам.

Сначала до дорожки за спортивным корпусом и обратно. Потом дальше.

Мне нравится выходить, пока кампус еще не проснулся. В окнах кое-где горит свет, садовник поливает клумбы, у служебного входа разгружают продукты.

Возвращаюсь голодная, с прохладными руками и ясной головой.

На столе ждут задания. В шкафу — одежда, которую я выбираю сама. За окном — обычное утро, от которого ничего не нужно угадывать.

Иногда я ловлю себя на том, что весь день ни разу не проверила телефон.

Тогда проверяю.

Отвечаю на вопросы об учебе. Сообщаю оценки. Пишу, что занята.

Кладу телефон обратно.

Жизнь продолжается.

О летних каникулах начинают говорить задолго до окончания занятий.

Кто-то летит к морю. Кто-то собирается месяц ничего не делать. Соседка обсуждает поездку с друзьями и раскладывает на кровати вещи, хотя до отъезда еще несколько недель.

Я смотрю академический календарь.

Дата окончания учебного года.

Дата начала следующего.

Между ними слишком много пустого места.

На следующий день спрашиваю администратора, можно ли остаться.

— Вы участвуете в летней программе?

— Нет.

— Тогда, к сожалению, нет. Часть корпуса закрывается на обслуживание, остальные комнаты распределяют между участниками.

— А если я буду заниматься самостоятельно?

Она сочувственно улыбается.

— Нужны официальные основания. Поговорите с куратором, возможно, на будущее найдется подходящий проект.

На будущее.

До конца года остается время. Я спрашиваю еще у двух преподавателей, проверяю объявления и нахожу несколько программ.

На одну уже закончился набор.

Для другой нужен опыт, которого у меня пока нет.

Третья длится всего неделю.

Чемодан лежит раскрытым на полу.

Я складываю одежду, а книги оставляю на столе до последнего. Беру больше, чем собиралась. Одну из них уже читала, но все равно кладу сверху.

Соседка уехала утром. В общей прихожей непривычно тихо.

Перед уходом я проверяю шкаф, ящики и ванную. Выключаю лампу. Поворачиваюсь к комнате.

Без моих вещей она выглядит почти так же, как в день приезда.

Только теперь я знаю, как меняется свет на стене после обеда. Как скрипит стул, если наклониться вправо. Как ночью звучит ветер в ветвях за окном.

Внизу сдаю ключ. Пальцы не сразу разжимаются.

Администратор желает хорошего лета.

— Спасибо, — отвечаю я.

Дорогу почти не помню.

Когда машина останавливается у дома, я еще несколько секунд сижу неподвижно. Все на месте.

Дерево у ограды. Ступени. Дверь.

Я достаю чемодан, благодарю водителя и иду по дорожке.

Дверь открывается прежде, чем я успеваю позвонить.

— Вот и наша студентка.

Он улыбается, забирает у меня чемодан и целует в висок. Я успеваю заметить соседку у ограды: она поднимает руку, приветствуя нас.

— С приездом, дорогая!

— Спасибо.

— Для тебя даже пирог испекли, — говорит он. — Персиковый, твой любимый. Видишь, как мы тебя здесь ждали?

— Решила побаловать после экзаменов, — отзывается соседка.

— Правильно. Теперь пусть отдыхает, я о ней позабочусь.

Он поднимает чемодан через порог. Закрывает дверь. Еще мгновение на его лице держится улыбка.

— Почему не позвонила, когда выехала?

Я уже собираюсь ответить, что сообщила время приезда вчера. Но останавливаюсь.

— Прости.

— Я должен сам догадываться, где ты и что с тобой?

— Нет.

Он ставит чемодан у стены.

— У людей хватает воспитания подумать о тебе. Пирог принесли. А от тебя даже звонка не дождешься.

Из кухни пахнет персиками и сладким тестом.

— Я поблагодарила ее.

Он смотрит на меня.

— Ты сейчас будешь спорить?

— Нет.

— Тогда убери вещи. Не оставляй посреди прихожей.

Я берусь за ручку чемодана.

— И переоденься к ужину. Не в то, в чем собиралась лежать на кровати. Я пригласил соседей.

Опустив голову, я иду к лестнице. На первой ступени задерживаюсь, чтобы поднять чемодан обеими руками и не задеть стену.

Весь учебный год я училась говорить точнее, задавать вопросы и отстаивать свою позицию.

Теперь нужно вспомнить, как молчать.

Глава 4

К середине первой недели я уже знаю, где находится кухня, какой принтер не стоит трогать без крайней необходимости и что слово «согласовано» не обязательно означает, что что-то согласовано.

Иногда оно означает «нам нравится направление».

Иногда — «мы еще покажем руководителю».

А в одной особенно содержательной переписке — «почему вы решили, что это согласовано?».

Я откидываюсь на спинку кресла.

Первые дни Рид давал мне отдельные материалы: справки, подборки публикаций, небольшие задания. Сегодня поручил разобраться в переписке по активным проектам и собрать сводку — что происходит, где остаются вопросы и на что стоит обратить внимание.

Постепенно незнакомые имена обретают смысл. Одна сотрудница отвечает за площадки, другая собирает материалы для СМИ. Представитель клиента любит писать «срочно», но сам отвечает через два дня.

Телефон загорается рядом с клавиатурой.

Алек: Я пережил знакомство со всем отделом.

Я: Они тоже?

Алек: Пока рано судить.

Следом приходит фотография его рабочего стола: монитор, блокнот и маленький кактус.

Алек: Мне выдали коллегу. Неразговорчивый, но мы уже нашли общий язык.

Я: Не трогай его. В отличие от остальных, он может дать сдачи.

Алек: Обед через двадцать минут?

Я смотрю на открытые вкладки. В новостной сводке пока три ссылки, в почте — еще несколько непрочитанных цепочек.

Я: Не смогу. Хочу сначала закончить с почтой.

Алек: Эва, это рабочая почта. Она размножается.

Я: Тогда тем более нельзя терять время.

Алек: Ты серьезно?

Я: Поем позже.

Алек: Если начнешь кусать сотрудников, знай: я предупреждал.

Сотрудники пока в безопасности.

Вложенная презентация не открывается. Нажимаю на ссылку еще раз.

«У вас нет доступа к этому ресурсу».

Проверяю учетную запись. Рабочая. Открываю папку другого проекта. Тот же результат.

До сегодняшнего утра мне хватало документов, которые присылали напрямую. Теперь выясняется, что между почтой и проектными каталогами проходит государственная граница.

Заполняю заявку в техническую поддержку, прикладываю снимок экрана и получаю автоматический ответ:

«Ваша заявка зарегистрирована. Специалист свяжется с вами».

Сроков нет. Разумно с их стороны.

Пока жду, возвращаюсь к доступным материалам. Сравниваю опубликованное интервью с перепиской о его подготовке и замечаю расхождение в цифрах. Возможно, данные обновили позже.

Через несколько минут приходит ответ поддержки:

«Доступ к проектным каталогам предоставляется по запросу руководителя подразделения».

Поворачиваюсь к кабинету.

Рид стоит у окна с телефоном у уха. Заметив меня через стекло, вопросительно поднимает брови. Я показываю на монитор, затем на дверь. Он жестом просит подождать.

Через минуту выходит.

— Что случилось?

— Почта открывается, проектные папки нет. Поддержка говорит, нужен твой запрос.

Рид читает сообщение, достает телефон и что-то печатает.

— Отправил. Тебе нужен доступ на чтение ко всем активным проектам отдела.

— Спасибо.

Он смотрит на мой лист.

— Есть что-нибудь срочное?

— Нашла расхождение в цифрах между справкой и публикацией. Хочу проверить, не было ли обновления.

— В каком проекте?

— «ЭКО Технолоджис».

— Посмотри версию справки на дату интервью, не последнюю.

Рид замечает пустой стакан из-под кофе.

— Ты ходила на обед?

— Еще нет.

— Перерыв не нужно заслуживать.

— Я знаю. Просто хочу разобраться с доступом.

— Разбирайся. Потом поешь.

Через пятнадцать минут поддержка сообщает: «Доступ предоставлен».

Я открываю папку. «У вас нет доступа к этому ресурсу».

Смотрю на сообщение, затем на письмо. У этих двух утверждений явно разные представления о действительности. Перезагрузка браузера, приложений и компьютера не помогла.

Можно написать еще одно письмо. Приложить еще один снимок экрана. Дождаться предложения сделать то, что я уже сделала.

Но мне это не подходит.

ИТ всегда тянут резину. Возможно, у них есть веские причины, очередь заявок и особая философия обращения со временем. У меня пока есть только задание, которое без доступа не выполнить.

Нахожу во внутреннем справочнике номер кабинета IT-службы.

Лично будет быстрее. И, надеюсь, эффективнее.

У Рида идет видеозвонок. Отправляю ему короткое сообщение.

Я: Иду в IT с ноутбуком. Обновление доступа не помогло.

В IT-службе тише, чем у нас.

Вдоль стены стоят открытые стеллажи с коробками. На одном из столов — несколько разобранных устройств и отвертки разных размеров.

На двери распечатка: Если вы уже перезагрузили устройство, мы все равно спросим.

Под ней кто-то дописал ручкой: Да, еще раз.

Я стучу в открытую дверь.

— Здравствуйте. У меня не открываются проектные папки. По заявке доступ уже предоставили, но ничего не изменилось.

Мужчина за ближайшим столом поднимает голову.

— Номер заявки?

Показываю письмо на телефоне.

Он проверяет что-то на экране и указывает на свободное место рядом.

— Ставьте ноутбук.

— Я уже выходила из учетной записи и перезапускала браузер.

— Отлично.

Он придвигает устройство к себе.

— Теперь выйдем из учетной записи и перезапустим браузер.

Я смотрю на распечатку. По крайней мере, здесь последовательны.

Специалист переключается между окнами, проверяет настройки.

— Профиль создался раньше, чем вас привязали к проектной группе. Сейчас обновим.

— Это надолго?

— Минут десять. Может, меньше.

Я отхожу к стене, чтобы не стоять над его плечом.

Желудок напоминает, что гранола на завтрак и матча были довольно давно.

На телефоне два новых сообщения от Алека.

Алек: Ты ела?

Алек: Молчание принимаю за признание вины.

Я: Я в IT.

Алек: Они кормят?

Я: Пока только обещаниями.

Алек: Смотри не привыкни.

Собираюсь ответить, когда за спиной раздается голос:

— Новенькая?

Оборачиваюсь.

В дверях стоит высокий мужчина. Рукава голубой рубашки закатаны до предплечий — ровно, не небрежно, так что видно, что он делает это привычно. Темные волосы коротко острижены, без лишнего, и от этого кажется, что он вообще не тратит на себя много времени. От широких бровей лицо кажется увереннее — и, пожалуй, чуть упрямее. Он поправляет ремешок часов. Явно дорогих. Не тех, что покупают, чтобы показать, а тех, что просто носят.

Он смотрит сначала на меня, потом на ноутбук перед специалистом.

— Это настолько заметно? — спрашиваю я.

— Ты еще читаешь объявления на дверях.

Я невольно оглядываюсь на распечатку.

— Полезная привычка.

— Обычно проходит после третьего визита.

Он улыбается и протягивает руку.

— Максвелл. Но друзья зовут меня Максом.

Пожимаю ее.

— Эвелин. Для друзей — Эва.

— Тогда постараюсь не задерживаться на официальной части, Эва.

— Оптимистично.

Он указывает на свободный стул.

— Из какого отдела?

— Пиара и маркетинга. У Рида Мерсера.

Макс чуть приподнимает брови.

— Серьезная школа.

Я сажусь.

— Это вежливая формулировка?

— Достаточно точная. Как первая неделя?

— Пока мне чаще предлагают подумать еще раз, чем подтверждают, что я подумала правильно.

Макс берет второй стул и садится напротив.

— Значит, все по плану.

— По его плану?

— Обычно других он не признает, пока ему не докажут, что они лучше.

Я улыбаюсь.

— Похоже на него.

— Он уже спрашивал, почему ты выбрала именно этот вариант?

— Несколько раз.

— А после ответа?

— Спрашивал еще что-нибудь.

— Да, это Рид.

В его голосе нет ни раздражения, ни желания посплетничать. Скорее удовольствие человека, которому хорошо знакома обсуждаемая особенность.

— Вы давно работаете вместе?

— Несколько лет. Первый серьезный разговор состоялся, когда я предложил обновить систему хранения файлов. Он спросил, какую проблему мы решаем. Я ответил: система устарела.

— Недостаточно убедительно?

— Как выяснилось, совершенно. Пришлось вернуться с цифрами, сроками и расчетом потерь.

— И он согласился?

— Да. А потом добился бюджета, который я сам считал маловероятным.

Я на секунду задумываюсь. Макс снова смотрит на меня.

— У него репутация сложного руководителя. Заслуженная. Он может вернуть работу из-за одной непроверенной цифры и никогда не скажет «сойдет», если не сойдет.

— Это я уже заметила.

— Зато ты будешь знать, за что отвечает каждый вывод в твоем тексте.

Я перевожу взгляд на ноутбук.

— А репутация сухаря?

— Тоже заслуженная.

Смеюсь.

— Спасибо за честность.

— Но, если он говорит, что берет вопрос на себя, можно перестать проверять, сделал ли он это. Сделал. И спорить с ним можно, — добавляет Макс. — Только лучше приходить с аргументом, а не с надеждой обаять.

— Последний вариант не работает?

— Если выяснишь обратное, обязательно сообщи. Здесь многие будут признательны.

— Готово, — говорит специалист.

Я открываю папку на ноутбуке. На экране появляются документы.

— Спасибо.

Закрываю ноутбук и поднимаюсь. Макс встает следом, отодвигает свой стул, освобождая проход, и подходит к двери.

— Я тебя провожу.

Он придерживает ее, пропускает меня вперед и выходит в коридор.

— Если будут еще проблемы с техникой, приходи ко мне, — говорит он. — Или напиши.

— Даже если я уже перезагрузила устройство?

— Особенно тогда. Нам будет с чего начать.

Я улыбаюсь.

— Договорились.

У лифтов он нажимает кнопку вызова и останавливается чуть в стороне.

— Был рад познакомиться, Эва.

— Взаимно, Макс.

На моем столе стоит бумажный пакет. Рядом — бутылка воды и сложенная салфетка.

Я останавливаюсь.

Проверяю, мой ли это стол. Блокнот на месте, ручка лежит поперек листа, пустой стакан все еще у монитора. Мой.

Из кабинета выходит Рид.

— Доступ восстановили?

— Да.

— Хорошо.

Я показываю на пакет.

— Это…

— Обед.

Очень содержательно.

— Я вижу. Откуда он?

— Из кафе внизу.

— Рид.

Он переводит взгляд на меня.

— Я заказал себе. Взял и тебе.

Я заглядываю внутрь. Контейнер с рисом, овощами и курицей. Еще теплый.

— Спасибо. Не стоило.

— Стоило. Ты потратила на доступ больше часа. Не нужно теперь пытаться наверстать его за счет перерыва.

В голосе нет раздражения. Только констатация, с которой почему-то хочется поспорить меньше обычного.

— Алек нажаловался?

— Нет.

— На всякий случай уточняю.

— Если бы Алек пожаловался, здесь, вероятно, была бы записка.

Я смотрю на салфетку. Рид тоже.

— Не проверяй. Он не писал.

Я усмехаюсь и с благодарностью улыбаюсь.

— Спасибо, — повторяю уже без возражения.

— В половине третьего зайди со сводкой.

Он уходит, а я сажусь. Отодвигаю бумаги, открываю контейнер.

Несколько секунд просто смотрю на еду. Потом беру вилку.

Телефон оповещает о новом сообщении, когда я успеваю съесть примерно половину.

Алек: Последняя проверка перед объявлением тебя в розыск.

Я фотографирую контейнер.

Я: Жива. Ем.

Алек: Кто спас?

Я: Твой брат.

Ответ приходит не сразу.

Алек: Проверила срок годности?

Я смеюсь и едва не роняю вилку.

К половине третьего сводка занимает две страницы. Рид читает ее при мне.

— С цифрами разобралась?

— Да. На дату интервью использовали предварительные данные. Позже их обновили. На основной вывод разница не влияет.

— Хорошо. Исправь сводку и подготовь ответ клиенту по приглашениям. Коротко: что нужно подтвердить перед отправкой. Сначала покажешь мне.

Письмо он возвращает один раз.

— Убери «снова». Напиши, что изменилось и к чему это приводит. Без оценки клиента.

Я исправляю. Вторую версию Рид читает без замечаний.

— Отправляй.

За своим столом я перечитываю текст и нажимаю кнопку.

Ничего особенного не происходит. Никто не поздравляет меня с началом самостоятельной работы. Девушка рядом продолжает обсуждать доставку баннеров.

Но письмо в папке «Отправленные».

Я выключаю компьютер в то время, когда собиралась, а не на час позже. Исправленная сводка лежит в папке проекта. Завтрашние вопросы записаны отдельно.

У лифта меня ждет Алек.

— Ну что? — спрашивает он. — Все сотрудники целы?

— Сегодня да.

Он заглядывает мне в лицо.

— Ты довольна.

— Мне разрешили отправить письмо.

Алек молчит секунду.

— Самой? Без взрослых?

Я толкаю его локтем. Он смеется.

Вижу уведомление из системы поддержки:

«Заявка закрыта. Оцените качество обслуживания».

Ставлю самую высокую оценку.

— Что там? — спрашивает Алек.

— Забираю обратно часть несправедливых суждений об IT.

— Сильный день. Поела, отправила письмо, признала неправоту.

— Не преувеличивай. Только часть.

За стеклом еще светло. По тротуару спешат люди, у светофора собирается толпа. Алек предлагает пройтись до следующей остановки, и я соглашаюсь.

У выхода он придерживает дверь.

— У меня есть предложение.

— Уже страшно.

— Пойдем в бар. Я угощаю.

Я смотрю на него.

— По какому случаю такая щедрость?

— Мы пережили первые дни стажировки. Ты отправила письмо, я не продал ничего, что нам не принадлежит. По-моему, есть что отметить.

— Последнее звучит как довольно низкая планка.

— Не обесценивай мои достижения.

Его смех распространяется по улице, и мы вместе переходим дорогу.

Глава 5

На совещании я сижу ближе к двери.

Не потому, что планирую сбежать. Просто остальные места уже заняты, а ассистенту, судя по всему, не полагается двигать людей ради удобного обзора экрана.

Передо мной распечатка брифа.

Новая выставочная галерея в Сиэтле. Пространство для современного искусства, частных показов и встреч с художниками. Открытие через два месяца.

Пожелание владельца сформулировано коротко: Хочу, чтобы об этом говорили все.

Я обвожу слово «ВСЕ».

Очень конкретная аудитория. Мы уже встречались.

— Клиент не хочет обычный вечер с шампанским и речами, — говорит Гаррет, стоящий у экрана. — Ему нужен инфоповод, который выйдет за пределы культурной хроники.

Рид сидит во главе стола. Перед ним только ноутбук. Он не делает записей и пока не задает вопросов.

На первом слайде появляется название: «Событие, на которое невозможно попасть».

— Мы строим кампанию вокруг закрытости, — продолжает Гаррет. — Никакого публичного списка гостей. Никакой открытой регистрации. Только слухи о том, кто приглашен.

Он переключает слайд.

На экране имена актеров, музыкантов и несколько фотографий людей, которых я узнаю даже без подписей.

— Через новостные блоги запускаем информацию о закрытом вечере. Дальше появляются сообщения, что эти люди уже приехали. Отмечаем их в публикациях, создаем ощущение события, о котором знают все, но подробностей не знает никто.

Я перестаю делать заметки.

— А само мероприятие? — спрашивает девушка напротив. Вроде ее зовут Анжелика и она занимается соц сетями.

— Пространство оформляем, снимаем детали, короткие видео. Свет, бокалы, музыка. Без общего плана. Присутствие гостей оставляем за кадром.

— То есть гостей не будет?

Гаррет улыбается.

— В этом и идея. Мы продаем не посещаемость, а статус. Когда в списке оказываются все, никто не заинтересован публично объяснять, почему именно его там не было.

Я смотрю на экран. Потом на Гаррета. Потом снова на экран.

Кажется, мое лицо успевает высказаться раньше меня.

— Эва, — говорит Рид.

Поднимаю глаза.

— Поделись.

В переговорной становится тише.

— Чем?

— Тем, о чем ты сейчас подумала.

Я кладу ручку. Можно сказать, что у меня есть вопросы. Но он уже видел выражение моего лица.

Ну, поехали.

— Эта идея была в сериале, — отвечаю я. — Закрытая вечеринка без гостей, на которой якобы побывали все знаменитости. Потом похожую механику использовали агентства. Несколько раз.

Гаррет перестает улыбаться.

— В нашей сфере многое строится на—

Не даю ему закончить отговорку, представленную как аргумент.

— И я не понимаю, как это должно сработать сейчас. Раньше можно было выпустить заметку со списком имен. Сейчас от такого события будут ждать публикаций самих гостей. С разных телефонов, с разными ракурсами. Кто-нибудь обязательно спросит актера о вечере, на котором его не было.

— Мы не говорим, что они—

Снова перебиваю Гаррета и перевожу взгляд на слайд. Имена все еще там.

— Здесь предполагается именно это. И если кто-то опровергнет свое присутствие, в новостях окажется не открытие галереи, а история о том, как она его выдумала.

Рид не меняет выражения лица. Я не знаю, хорошо это или плохо. Он переводит взгляд на Гаррета.

— Откуда концепция?

— Это переработанный подход. Я адаптировал—

— Откуда?

Гаррет судорожно дышит. Никто не двигается. Рид закрывает ноутбук.

— Плагиат неприемлем. Тем более, когда чужую механику приносят на внутреннее согласование как собственную разработку.

— Рид, мы еще не показывали ее клиенту.

— Я был бы расстроен, будь оно иначе.

Гаррет смотрит на него, будто ждет следующего вопроса. Но вопросов больше нет.

— Собери вещи и покинь рабочее место. Кадровая служба свяжется с тобой по оформлению увольнения.

Я чувствую, как мои пальцы показывает.

— Ты серьезно?

— Да.

Это занимает меньше минуты. Ни повышенного голоса, ни длинной речи. Гаррет забирает телефон со стола, отключает презентацию и выходит. Дверь закрывается слишком громко.

Рид поворачивается к остальным.

— Концепцию переделать. Завтра в одиннадцать встреча с заказчиком. К утру мне нужны варианты, которые можно защитить.

Кто-то уже открывает календарь.

— Возвращайтесь к работе.

Я поднимаюсь вместе с остальными.

— Эва, останься.

Снова сажусь. Теперь до двери совсем близко.

Рид некоторое время смотрит на пустой экран.

Я не нахожу удобного положения для рук. Скрещиваю их на груди. Закрытые позы — зло. Возвращаю обратно на колени.

— Я не хотела, чтобы его уволили, — говорю наконец.

Он переводит взгляд на меня.

— Это не твое решение.

— Но—

— И не твоя ответственность.

Я замолкаю. В коридоре проходят люди. Через стекло видны чужие силуэты, но никто не смотрит внутрь.

— Ты правильно заметила проблему, — продолжает Рид. — Сходство с чужой концепцией, отсутствие проверки механики, риск для репутации клиента. Все по делу.

Похвала не приносит облегчения.

— Но?

— Если критикуешь — предлагай.

— Ты попросил меня высказать мнение.

— Ты его высказала. Теперь у тебя есть возможность сделать следующий шаг.

Я смотрю на него внимательнее.

Рид пододвигает ко мне бриф.

— Предложи свою концепцию открытия.

— К завтрашнему утру?

— Да. С референсами, логикой продвижения и предварительным бюджетом. Не набор красивых картинок. Мне нужно понимать, как это работает.

В животе становится холодно. Потом — неожиданно горячо.

— Если вариант окажется рабочим, поедешь со мной на презентацию, — добавляет он. — И расскажешь клиенту сама.

Я смотрю на обведенное слово «все».

— А текущие задачи?

— Перенесем. Это проект — приоритет.

— Ты действительно дашь мне представить идею?

— Если будет что представлять.

Понятно. Здесь хотя бы ничего не обещают без условий.

— Во сколько ты будешь завтра в офисе?

— В восемь.

— Хорошо.

Первый час я трачу на идеи, которые не нравятся мне самой.

Закрытый ужин с художниками. Ночной показ. Выставка с дополненной реальностью. Красиво. Возможно, дорого. Возможно, уже было вчера.

Я открываю фотографии галереи и план помещений. Широкие окна на улицу. Несколько выставочных залов. Центральное пространство под высоким стеклянным куполом. Небольшой внутренний двор.

Потом смотрю работы художников, заявленных на первый сезон. Городские отражения. Геометрия. Тело в движении. Портреты. Свет и память. Я возвращаюсь к фотографии фасада.

Галерея хочет, чтобы о ней говорили все. Значит, начинать нужно не за закрытой дверью.

После обеда у меня появляется название: «Сотворяя мгновение».

В день открытия галерея меняет привычный вечерний маршрут города. С наступлением сумерек в ее окнах оживают работы художников: не случайные анимации поверх фасада, а специально подготовленные цифровые продолжения выставки. Отражения, линии, цвет.

Люди на улице видят их бесплатно. Внутри гости проходят через несколько пространств, каждое из которых по-разному раскрывает тему города и света.

На входе — инсталляция, реагирующая на движение. Не просто фон для фотографии: световой след ненадолго остается после человека, соединяясь со следами других гостей.

Человек еще не успел снять верхнюю одежду, а уже что-то изменил.

В основном зале — сама выставка. Без перекрывающих ее декораций и экранов. Здесь не нужно соревноваться с музыкой или ждать, пока закончится выступление, чтобы рассмотреть работу. Искусство остается причиной, по которой все происходит. А в соседних залах появляются дополнительные события — небольшие живые продолжения экспозиции.

Среди городских пейзажей выступает певица. Камерный голос, мягкий свет, музыка, напоминающая звуки ночного города.

В зале геометрической абстракции проходит короткий показ коллекции местного дизайнера, созданной вместе с художником. Линии с полотен продолжаются в крое и ткани.

Рядом с работами о движении тела — танцевальная группа. Несколько коротких выступлений за вечер, после которых пространство снова затихает.

В портретном зале — фотобудки с художественным светом. Гости получают собственный снимок, связанный с визуальным языком экспозиции, а не просто фотографию на фоне логотипа.

Под куполом — интерактивный театр. Актер собирает из ответов зрителей небольшую историю о городе и памяти.

В течение вечера художник создает большую работу из цветовых импульсов, выбранных посетителями. Каждый оставляет небольшую часть, но результат нельзя увидеть заранее. Кто-то участвует сразу. Кто-то возвращается после выставки. Чужие решения соединяются, меняют друг друга, постепенно становятся чем-то цельным.

В финале, когда работа завершена, ее цифровая версия появляется в окнах галереи. Снаружи ее видят прохожие. Внутри — люди, которые участвовали в ее создании.

Один момент. Два ракурса. Настоящие гости, настоящая реакция. Они не просто были на открытии. Они сделали то, что на нем появилось.

Вот теперь у вечера есть не только программа. У него есть собственная история.

К пяти часам у меня готовы схема залов и первая версия программы.

К семи становится понятно, что все выступления нельзя запускать одновременно.

К девяти офис пустеет. За стеклом кабинета Рида темно. Коллеги давно разошлись, разговоры стихли. Я одна. Иногда над головой щелкает система вентиляции. Из коридора доносится шум уборочной тележки.

На экране открыты смета, расписание, медиаплан и письмо техническому подрядчику. Никаких выдуманных звезд. Пусть реальные люди рассказывают о том, что с ними произошло.

Алек: Ты еще в офисе?

Я: Да.

Алек: Мне начинать волноваться?

Я: Пока рано. Я придумываю открытие галереи.

Алек: Всю галерею?

Я: Только вечер. Но ощущается примерно одинаково.

Он предлагает привезти еду.

Я смотрю на сэндвич рядом с ноутбуком и отвечаю, что все есть. На этот раз это правда.

В половине одиннадцатого печатаю материалы и собираю папку.

Дома еще полчаса смотрю на потолок, мысленно переставляя гостей из одного зала в другой.

Потом все-таки засыпаю.

Глава 6

В семь пятьдесят пять я кладу папку на стол Рида.

Он уже в кабинете.

— Доброе утро.

— Доброе.

Рид открывает папку.

Я сажусь напротив.

Он читает молча. Переворачивает страницы, возвращается к схеме, открывает ссылки на ноутбуке. На программе задерживается дольше. На бюджете — еще дольше.

Я успеваю пожалеть о трех формулировках и одном шрифте.

Наконец он кладет лист передо мной.

— Здесь переделай.

Бюджет. Кто бы сомневался.

— Слишком дорого?

— Наоборот.

Чего? Поднимаю глаза.

Рид указывает на технический блок.

— У тебя несколько живых событий и сложная интерактивная часть, а оборудование рассчитано почти без резерва. Одна неисправность — и целый зал перестает работать. Или не происходит финал, ради которого все затевалось.

— Я хотела показать, что концепцию можно реализовать разумно.

— Разумно — не значит дешево. Клиент просил масштабное открытие. У него есть средства, чтобы сделать его хорошо.

Он передвигает лист ближе.

— Добавь техническую репетицию, резерв оборудования, координатора в каждый зал и полноценную команду съемки. Отдельно — продвижение до события и после. Не рассчитывай, что все каналы подхватят его бесплатно только потому, что нам нравится идея. На артистах тоже не нужно экономить до потери смысла. Если певица не держит зал, а показ выглядит как студенческая репетиция, гости это запомнят.

Подаю знак, что поняла.

— И подумай, как они будут чувствовать себя между событиями. Где сядут, как поймут расписание, кому зададут вопрос. Пока у тебя прекрасно двигаются стрелки. Люди так аккуратно не двигаются.

Смотрю на схему.

— Подари им вечер, Эва. Эмоции, которые захочется унести с собой. Не только повод что-нибудь опубликовать.

Рид закрывает папку.

— У тебя час на правки.

— Мы берем эту концепцию?

— Да.

— А что с предложениями от менеджеров?

Лицо босса передает весь спектр хмурости. Совершенно точно, это — Люцифер.

— Они вышли из конкурса, когда запросили больше времени на подготовку.

Скорее тогда, когда я одна провела вечер в офисе в компании клавиатуры и энергетика.

— Значит, я еду?

Он смотрит на меня.

— Ты собираешься представить ее по телефону?

В машине я держу исправленную папку на коленях.

Рид просматривает короткую версию презентации.

— Начнешь с задачи клиента. Потом идея. Потом путь гостя. Не рассказывай сначала про оборудование.

— Я помню.

— Референсы — не обещание повторить чужую работу.

— Они показывают технологию и принцип взаимодействия.

— Хорошо. Цены называешь как предварительные. Участие артистов и согласование с художниками тоже.

Он убирает планшет.

— Если зададут вопрос, на который не знаешь ответа, не придумывай.

— Скажу, что уточню.

— Верно.

За окном проезжают витрины и мокрые от утреннего дождя тротуары.

— Ты всегда так готовишь сотрудников к встречам? — спрашиваю я.

— Только тех, кто едет впервые.

— Потом уже не волнуются?

— Потом знают, из-за чего стоит волноваться.

Очень поддерживающе. Но почему-то становится легче.

Джеймс Прескотт выходит нам навстречу еще до того, как помощница успевает объявить о нашем приезде.

— Рид! Наконец-то ты приехал не объяснять, почему мне чего-нибудь нельзя.

Он улыбается и пожимает ему руку, другой коротко хлопнув по плечу.

Рид отвечает заметно свободнее, чем разговаривает в офисе.

— Это зависит от того, что ты сегодня попросишь.

— Всего лишь незабываемое открытие. Ничего невозможного.

— Тогда начнем с кофе.

О, класс, снова кофе. Почему никто не предлагает минеральную воду или кислородный коктейль?

Прескотт поворачивается ко мне.

— А вы, должно быть, подкрепление?

— Эвелин Флетчер, — представляет меня Рид. — Работает с нашей командой над концепцией открытия.

— Рад познакомиться, Эвелин. Проходите.

В его кабинете на стене висит большая абстрактная работа. Рядом с аккуратно разложенными документами — образцы материалов для галереи и чашка, оставившая круглый след на одном из листов.

Прескотт замечает мой взгляд.

— Уже третью неделю выбираю оттенок пола. Надеюсь, ваша часть проекта окажется веселее.

— Постараемся, — отвечаю я.

Мы садимся. Рид коротко обозначает задачу, потом поворачивается ко мне.

— Эва.

Я подключаю презентацию. На экране появляется первый слайд.

«Сотворяя мгновение».

— Мы предлагаем сделать открытие событием, которое выходит за стены галереи. Сначала город видит цифровые продолжения выставки в ее окнах. Затем гости входят внутрь и сами становятся частью световой истории. А в финале работа, созданная с их участием, появляется снаружи — перед людьми, которые наблюдали за галереей с улицы.

Показываю входную инсталляцию, основной выставочный зал и визуализацию финала.

— Один вечер соединяет два пространства: галерею и город. Не все смогут попасть внутрь, но увидеть результат смогут и те, кто просто проходит мимо.

Джеймс Прескотт наклоняется вперед.

— То есть люди на улице увидят, что создали гости?

— Да. Художник будет работать с выбранными ими цветами в течение вечера. Но до финала никто не узнает, какой получится работа. Даже участники.

Потом я перехожу к дополнительной программе.

— События в отдельных залах поддерживают тему экспозиции и дают гостям разные способы с ней взаимодействовать. Музыка, мода, танец, фотография, театр. Но они не конкурируют с основной идеей. Можно не попасть ни на одно выступление и все равно прожить весь вечер: увидеть выставку, оставить свой цветовой импульс и дождаться общего результата.

На визуализации пространства под куполом Джеймс останавливает меня.

— Здесь действительно можно разместить проекцию?

— Принципиально — да, — отвечает Рид. — Конкретное решение выберем после технического осмотра. Оно не должно мешать самим работам.

Прескотт еще раз рассматривает изображение.

— А если люди будут только фотографироваться и не смотреть выставку?

— Основной выставочный зал остается свободным от выступлений и дополнительных декораций. В соседних пространствах программа идет повторяющимися блоками. Гостю не нужно спешить или выбирать между выставкой и единственным показом. Мы оставляем ему время на само искусство.

Рид подключается, когда разговор переходит к реализации. Он объясняет этапы: согласование с художниками, разработка цифровых адаптаций, выбор артистов и подрядчиков, технический осмотр, репетиция, подготовка прессы и приглашений. Показывает, кто за что отвечает и когда клиент принимает решения.

— Мы не ждем, что все случится само, — говорит он. — До открытия создаем интерес к художникам и пространству. На самом событии даем редакциям и авторам качественный доступ. Снимаем общий момент изнутри и с улицы. После — продолжаем историю, а не заканчиваем ее фотографией ленточки.

Джеймс долго смотрит на последний слайд.

Я уже выключаю мысленно половину своих надежд.

— Да-а, — произносит он наконец. — Вот это вы намудрили.

Рид неподвижен.

Я пытаюсь вспомнить нормативные значения ударов сердца в минуту.

— Совсем не то, что я представлял.

Сердце прощается с привычным ему местом нахождения.

Затем Прескотт хлопает в ладони. Один раз. Второй. И начинает смеяться.

— Отлично. Просто отлично! Вот об этом будут говорить. Не о том, кто пришел бесплатно выпить, а о том, что здесь произошло.

Я не сразу понимаю, что можно выдохнуть.

— Начинаем. Договор готов подписать уже сейчас. Завтра пришлю к вам сына, он со мной ведет этот проект. Оформите с ним бумаги на подрядчиков, согласуете контакты и рабочие вопросы.

Рид кивает.

— Подготовим пакет сегодня.

— Отличная идея, Рид. Как всегда удивил!

Я опускаю глаза к папке.

— Это идея Эвелин. Нашего юного дарования.

Я поднимаю голову.

Рид произносит это спокойно, будто сообщает еще один подтвержденный факт.

Прескотт поворачивается ко мне.

— Тогда рад, что вы решили прийти на эту встречу, Эвелин.

— Я тоже, — отвечаю я.

И только потом понимаю, насколько искренне это прозвучало.

К вечеру о сделке знает весь офис.

Меня поздравляют у кухни, возле кулера и один раз из-за перегородки, не показавшись целиком. Я отвечаю «спасибо» так часто, что слово начинает звучать странно.

На столе лежит бриф с новыми пометками. Теперь это уже не упражнение. Теперь галерея действительно откроется так, как я придумала. От этой мысли хочется одновременно улыбаться и проверить все документы заново.

— Даже не начинай, — говорит Алек у меня за спиной.

Оборачиваюсь. Он стоит в проходе с двумя банками газировки.

— Ты видишь, что я делаю?

— Да. Собираешься испортить себе праздник ответственностью.

— У меня появились реальные причины для ответственности.

— И реальная причина порадоваться.

Он ставит одну банку передо мной.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Алек улыбается чуть мягче.

— Я знал, что ты быстро доберешься до чего-нибудь интереснее рабочей почты.

Из кабинета выходит Рид.

— Алек, рад тебя видеть.

— Поздравляю со сделкой. Обоих.

— Спасибо.

— Особенно приятно, что сотрудника, которого я привел, пока не вернули по гарантии.

Я закатываю глаза.

Рид смотрит на брата.

— Гарантийные условия были слишком расплывчатыми.

— Зато комплектация отличная.

— Эй, я все еще здесь, — напоминаю я.

— Поэтому и говорю приятное.

У входа в отдел появляется Макс. В простой футболке и с телефоном в руке. Он убирает телефон в карман и подходит к нам.

— Привет. Слышал, все прошло хорошо.

Пожимает руку Риду.

— Поздравляю.

Потом смотрит на меня.

— И тебя, Эва. Хорошая работа.

— Ты еще не видел проект.

— Зато видел, как ты подходишь к задачам.

Он улыбается.

— Покажешь потом? Интересно, чем ты заставила клиента аплодировать.

— Ты уже и это знаешь?

— Рид рассказал.

Я перевожу взгляд на Рида. Он никак не комментирует.

Алек протягивает Максу вторую банку газировки.

— Она теперь будет делать вид, что ничего особенного не произошло.

— Тогда не будем ей помогать, — спокойно отвечает Макс.

Он снова смотрит на меня.

— Тебе идет довольный вид.

— Я стараюсь выглядеть профессионально.

— Получается и то и другое.

Отвечаю улыбкой, прежде чем успеваю придумать что-нибудь остроумное.

— Может, поужинаем где-нибудь? — предлагает Макс. — Повод хороший.

Я уже собираюсь согласиться из вежливости. Потом честно оцениваю, сколько сил уйдет на дорогу, разговоры, музыку и необходимость держать спину прямо.

— Я бы с удовольствием, но сегодня слишком устала для выхода в свет.

— Тогда не выходим, — тут же предлагает Алек.

Мы смотрим на него. Он указывает в сторону кабинета Рида.

— У вас большой экран, диван и доставка в радиусе трех нажатий. Давайте устроим киновечер. Как в старые времена.

— В старые времена мы не использовали кабинет твоего брата, — говорю я.

— Потому что у нас не было к нему доступа.

Рид смотрит на часы. Потом на нас.

— При условии, что завтра здесь не будет пахнуть картошкой.

— Значит, пицца, — решает Алек.

— Это не то, что я сказал.

— Но никто не возражал.

Через сорок минут на низком столе в кабинете стоят коробки с едой, бумажные тарелки и несколько бутылок газировки.

Я сижу на диване, сняв кардиган. Впервые этот диван не кажется частью испытания на осанку.

Макс занимает кресло у окна. Рид закрывает ноутбук и убирает его со стола. Алек принес еще газировки. Надеюсь, рекламные паузы в этом тимбилдинге предусмотрены.

Сам фильм мы выбираем дольше, чем еду.

— Только без тяжелого, — прошу я.

— Значит, не документальное про устройство финансовых рынков, — говорит Макс.

— Жаль, — сухо замечает Рид.

Алек поворачивается к нему.

— Ты шутишь?

— Не мешай человеку сохранять репутацию, — говорю я.

Макс раскатывается смехом.

Предложения сыплются одно за другим. Боевик. Комедия. Фильм, который все видели. Фильм, который никто не хочет признавать, что видел.

Алек предлагает «Девять ярдов».

— Брюс Уиллис, Мэттью Перри. Идеальное сочетание людей, которым не стоило бы проводить столько времени вместе.

— Ты про фильм или про нас? — спрашивает Макс.

— Я оставляю пространство для интерпретации.

— Подойдет, — подхватил Рид.

Я устраиваюсь удобнее.

— Согласна.

Алек берет банку газировки, но, прежде чем включить фильм, поднимает ее над головой.

— Прошу минуту внимания.

— Только не речь, — предупреждаю я.

— Именно речь.

Он становится рядом с экраном.

— За мою дорогую и уникальную подругу Эвелин.

Я прикрываю глаза с желанием провалиться сквозь землю.

— Алек.

— Которая способна превратить чужое «что за бред» в проект, под которым люди готовы поставить подпись.

Макс поднимает свою банку.

— Это еще начало пути, — напоминает Рид. — Теперь проект нужно реализовать.

Алек поворачивается к нему.

— Как-то душно стало, а ведь мы еще даже не чокнулись.

Макс опускает голову, пряча улыбку.

Я не прячу.

Рид смотрит на брата пару секунд.

— Продолжай.

— Благодарю за согласование. Так вот: за Эву. За ее упрямство, мозги и совершенно невыносимую привычку делать больше, чем от нее ждут. Пусть хотя бы сегодня она не открывает рабочую почту.

— Вот здесь я двумя руками «за», — говорит Рид.

Я поднимаю газировку.

— И за людей, которые умеют вовремя отключать ноутбуки.

— Мы работаем над этим, — отвечает Алек.

Банки тихо стукаются краями.

Фильм начинается не сразу: сначала Алек спорит с Максом о звуке, Рид просит убрать коробку с пульта, а я смеюсь, потому что пульт все это время лежит у меня под ногой.

Через полчаса я уже не думаю о бюджете.

Алек комментирует сцену раньше, чем она заканчивается. Макс спокойно просит дать людям на экране договорить. Рид передает мне салфетку, когда я едва не роняю кусочек пиццы на диван.

Я смотрю на них и ловлю себя на простом, почти забытом чувстве. Мне хорошо. Не потому, что сегодня меня похвалили. И не только потому, что идею приняли.

Здесь можно устать и сказать об этом. Можно смеяться слишком громко. Можно на несколько минут перестать быть полезной, собранной и готовой ответить на любой вопрос.

Алек замечает, что я отвлеклась, и чуть наклоняется ко мне.

— Ты чего?

— Ничего.

— Проект опять считаешь?

Я качаю головой.

— Нет. Все нормально.

Он принимает этот ответ и возвращается к фильму.

Когда-то мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы сказать ему эти слова и действительно иметь их в виду. Сейчас трудно представить, что мы вообще могли не знать друг друга.

Глава 7

Эвелин, семнадцать лет

На второй год я приезжаю в академию раньше, чем нужно.

Заселение начинается в десять. В девять двадцать я уже стою перед закрытой дверью администрации с чемоданом и папкой документов.

Я ставлю чемодан рядом со скамейкой и проверяю время. Потом расписание приема, приклеенное к стеклу. Ничего не изменилось.

Вокруг еще тихо. У входа в учебный корпус моют ступени, по дорожке проезжает маленькая машина с садовым инвентарем. Девушка на соседней скамейке спит, положив голову на свернутую куртку. Я ей немного завидую.

Мобильный вибрирует в ладони.

Ричард: Доехала?

Я: Да. Жду заселения.

Ричард: Позвони, когда получишь комнату. И не забудь, что я говорил.

Я не забыла.

Не тратить деньги на ерунду. Не заводить сомнительные знакомства. Не выставлять себя неблагодарной. Помнить, сколько он для меня сделал.

Последнее особенно важно.

Я убираю телефон в сумку.

До открытия администрации еще тридцать семь минут.

Здесь они почему-то не кажутся долгими.

Мне дают ту же комнату.

Администратор сообщает об этом между делом, пока сверяет документы. Я стараюсь ответить так же спокойно.

— Хорошо. Спасибо.

На лестнице приходится остановиться и перехватить чемодан другой рукой. В этот раз он тяжелее: я привезла больше книг и почти всю одежду, которую действительно ношу.

На стене над розеткой осталась маленькая царапина. В прошлом году я задела ее металлической застежкой сумки и переживала, что при выселении заставят платить за ремонт.

На подоконнике лежит полоска солнечного света. Откуда-то снаружи доносится скрежет колес, потом чей-то смех.

Закрываю дверь. Проверяю защелку.

Нужно разобрать вещи, купить продукты, посмотреть, не изменилось ли расписание. В папке лежит список курсов, составленный еще в июле.

Но сначала я просто сижу.

Никто не спрашивает, почему я закрыла дверь.

Никто не входит проверить, чем я занята.

Через несколько минут звоню Ричарду.

— Комнату получила?

— Да. Ту же.

— Ну вот. А ты переживала.

Я не говорила ему, что переживала.

— Все в порядке, — отвечаю я.

Он задает еще несколько вопросов. Уточняет, сколько денег осталось после дороги. Напоминает звонить регулярно.

— Не хотелось бы узнать от посторонних, что ты там вытворяешь.

Я смотрю на свой закрытый чемодан.

— Я приехала учиться.

— Надеюсь.

Когда разговор заканчивается, открываю окно в поисках свежего воздуха.

В прошлом году я спрашивала у куратора, можно ли взять больше предметов.

В этом спрашиваю, какие программы позволяют остаться в академии летом.

Он отрывается от моего учебного плана.

— Вы уже думаете о каникулах?

— Хочу заранее разобраться в условиях.

— Летние программы публикуют весной.

— А проекты, которые продолжаются после окончания семестра?

Куратор снимает очки.

— Такие бывают. Исследования, редакционная работа, сопровождение мероприятий. Но участие не всегда предполагает проживание.

— Можно начать работать раньше?

Он некоторое время смотрит на меня. Я стараюсь не торопить.

— Можно. Но сначала стоит убедиться, что вы справляетесь с основной нагрузкой.

— В этом году я лучше распределила предметы.

Куратор опускает взгляд на лист.

— Вижу. Вы оставили себе свободный вечер.

— Два.

Он проводит пальцем по расписанию.

— Здесь факультатив.

— Он раз в две недели.

— Значит, полтора.

Я молчу. С математикой не поспоришь.

Куратор возвращает мне план.

— В редакции готовят большой выпуск об истории академии. Понадобятся люди для работы с архивом. Я пришлю контакт.

— Спасибо.

Первое занятие по коммуникационным проектам начинается с объявления, что в этом году мы будем работать с настоящими заказчиками.

По аудитории проходит оживление.

Преподаватель выводит на экран бриф городского образовательного фестиваля. Лекции, мастерские, встречи с представителями разных профессий. Нужно предложить кампанию, которая поможет привлечь молодую аудиторию.

Я читаю описание.

«Школьники старших классов, студенты, молодые специалисты, родители, преподаватели».

Пять аудиторий. Одна кампания.

Отличное начало.

— Работа в парах, — говорит преподаватель.

Кто-то тихо стонет.

Я понимаю этого человека. В прошлом году одно групповое задание закончилось тем, что в ночь перед сдачей я правила чужие тексты. Один участник заболел, второй потерял файл, а третья считала, что ее часть и так прекрасна. Она была единственной, кто хорошо выспался.

Преподаватель начинает читать фамилии. Я уже прикидываю, сколько времени оставить на непредвиденное.

— Эвелин Флетчер, вы работаете с Алеком Мерсером.

Парень через два ряда от меня поднимает голову.

Взъерошенные волосы, серая толстовка, телефон на столе. Тетради не видно.

Он смотрит на преподавателя.

— У меня есть право отказаться?

Несколько человек смеются. Преподаватель — нет.

— Есть право вовремя сдать работу.

— Щедро.

— Мерсер.

— Я услышал.

Он откидывается на спинку стула.

— Распределение не обсуждается, — продолжает преподаватель. — Вы должны научиться работать не только с теми, кого сами выбрали.

Мерсер снова смотрит в телефон.

После занятия приходится подходить к нему самой.

Алек медленно складывает вещи в сумку. Остальные уже выходят из аудитории.

— Эвелин, — представляюсь я.

— Поздравляю.

— Мы работаем вместе.

— Это я тоже услышал.

Я поправляю папку в руках.

— Когда тебе удобно обсудить проект?

— Разве нам не дали три недели?

— Дали. Поэтому лучше начать сейчас.

Он застегивает сумку.

— Ты всегда такая предусмотрительная?

— Обычно.

— Тяжело, наверное.

Я смотрю на его лицо. Под глазами тени, лицо уставшее. У меня тоже было не лучшее лето, но это не мешает мне разговаривать нормально.

— Сегодня после занятий? — спрашиваю я.

Алек наконец поднимает глаза.

— В библиотеке, полагаю.

— Да.

— Конечно.

— В четыре.

Он пробормотал что-то одобрительное.

В четыре он не приходит.

В четыре десять я открываю бриф.

В четыре двадцать пишу своему горе-напарнику: «Мы договорились встретиться».

Ответа нет.

Я составляю список вопросов организаторам, выписываю сроки и создаю общий документ.

Алек появляется в четыре тридцать семь. Без извинений. Садится напротив, кладет сумку на соседний стул.

— Начала без меня?

— Ты опоздал.

— Но ты, вижу, справилась.

Он мельком смотрит на разложенные листы. Мне приходится положить ручку, чтобы не сломать ее.

— Нам нужно уточнить аудиторию, — говорю я. — В брифе слишком широкий список. Я подготовила вопросы организаторам. Можешь посмотреть.

Подвигаю лист. Алек не берет его.

— Напиши, что нам нужны молодые, активные и заинтересованные. Это все любят.

— Нам нужен работающий план.

— Нам нужна оценка.

— Для нее тоже придется что-то сделать.

Он откидывается на спинку стула и смотрит в окно. Несколько секунд я жду.

— Ты собираешься участвовать? — спрашиваю я.

— Я здесь.

— Физически — да.

Впервые за все время, он переводит взгляд на меня.

— Слушай, если тебе так важно, можешь руководить. У тебя уже все разложено.

— Мне не нужно руководить тобой.

— Приятная новость.

Я закрываю альбом с записями. Алек замечает движение, но молчит.

— Так уж сложилось, что мы в паре, — говорю я. — Заменить партнера нельзя. Я тоже не выбирала это распределение, но проект сдавать собираюсь.

— Я не мешаю.

— Пока ты только это и делаешь.

Он чуть приподнимает брови. Сердце бьется быстрее, чем мне нравится. Но я продолжаю:

— Не готов ничего делать — прекрасно. Сделаю все сама. Только потом тебе объяснять преподавателю, почему на защите ты ни слова не сказал. Твое имя на чужую работу я ставить не буду.

Он смотрит на меня молча. Я убираю лист с вопросами обратно.

— Реши, что тебе подходит. И сообщи сегодня. Мне нужно понимать объем.

В библиотеке переворачивают страницу. Кто-то за соседним столом тихо кашляет.

Я открываю ноутбук. Пальцы немного дрожат, поэтому сначала просто смотрю на экран.

— А у тебя характер, — произносит Алек.

— У меня сроки.

Он опускает взгляд на бриф. Потом протягивает руку.

— Дай вопросы.

Я не сразу двигаюсь.

— Что?

— Посмотрю.

Подвигаю лист. Он читает его уже не мельком.

Первые несколько минут Мерсер только внимательно изучает. На вопрос о вместимости площадки говорит:

— Нормально.

На пункт о прошлогодних участниках:

— Это стоит спросить.

Я отмечаю согласованное. Не благодарю за то, что он наконец начал делать свою часть работы.

— Здесь два одинаковых вопроса.

— Они про разные вещи.

— Тогда раздели. Сейчас им будет проще ответить на один и забыть второй.

Я перечитываю. Он прав. Однако это раздражает значительно меньше, чем его молчание.

— Хорошо.

Вношу изменение.

— Нужно посмотреть прошлые кампании, — говорю я. — И понять, какие каналы у них уже есть.

— Посмотрю.

Я поднимаю глаза.

— Когда?

Алек смотрит на часы.

— Завтра вечером.

— Конкретнее.

Он коротко усмехается.

— К шести, Эвелин. По местному времени.

— Хорошо.

На этот раз его сарказм хотя бы сопровождается сроком.

Мы делим задачи. Я готовлю письмо и разбираю программу. Он изучает прошлое продвижение и партнеров. В конце Алек фотографирует лист с договоренностями.

— Пришли общий документ.

— Уже создала.

— Почему-то не удивлен.

Он встает, закидывает сумку на плечо.

— До завтра.

Когда он уходит, еще некоторое время сижу неподвижно. Разговор мог закончиться хуже. Я слишком хорошо знаю, насколько хуже. Но он взял вопросы. И согласился работать. Пока этого достаточно.

На следующий день материалы приходят в пять пятьдесят восемь.

Я замечаю время раньше, чем открываю файл. Таблица короткая. Несколько примеров, ссылки, комментарии. В двух местах пусто. Но она существует и в ней есть смысл.

Возле одной организации написано:

«Большой охват. Не наша аудитория. Не выбирать только ради красивой цифры».

У другого партнера:

«Маленькая страница, зато живые вопросы под публикациями. Можно попробовать совместный формат».

В конце отдельный пункт:

«Организаторы везде рассказывают, кто выступит. Почти нигде — что человек получит после посещения».

Писать первой ведь не признак слабости?

Я: С последним пунктом согласна. Нужно развить.

Ответ приходит через несколько минут.

Алек: Ужас. Придется.

Я не понимаю, улыбаюсь ли. Кажется, немного.

На следующую встречу он приходит вовремя.

Садится напротив и достает ноутбук.

— Я изучила программу, — начинаю я. — Думаю, можно разделить продвижение по темам. Выбор профессии, практические навыки, знакомство с работодателями.

— Можно.

— Но сначала нужна основная аудитория.

— Старшеклассники.

— Почему?

Он пожимает плечом.

— Им еще есть что выбирать.

— Студентам тоже.

— Да. Но у них уже есть свои мероприятия и доступ к преподавателям. А школьникам здесь предлагают прийти в незнакомое место и послушать незнакомых людей. Нужно объяснить, зачем.

Кажется, мы делаем успехи в общении.

— Нам нужно продвигать фестиваль целиком.

— Целиком он никому не нужен.

Я поднимаю глаза. Алек смотрит на экран.

— Я имею в виду, — добавляет он после паузы, — человек не приходит на двадцать мероприятий сразу. Выбирает одно или два. Можно начать с них.

Он придвигает ноутбук. На экране открыт пример публикации.

— Здесь заголовок: «Встреча с представителями творческих профессий». Звучит так, будто всех заставят написать отчет. А внутри у них человек, который рисует персонажей для игр.

Я наклоняюсь ближе.

— Можно показать его работу.

— И предложить принести свой рисунок. Если он готов разбирать.

— Надо уточнить у организаторов.

— Уточним.

Это первое «мы», которое он произносит без насмешки. Я замечаю, но ничего не говорю.

Рано радовалась, мы все-таки спорим.

Я считаю, что рано выбирать школьников основной аудиторией. Алек — что без предварительной гипотезы мы соберем сведения обо всем и ни о чем.

— В документе это выглядит как принятое решение, — говорю я.

Он разворачивает ноутбук к себе и меняет заголовок. «Гипотеза для проверки».

— Теперь можно продолжить?

— Можно.

— Какое облегчение.

Я смотрю на него.

— Тебе необязательно комментировать каждую правку.

— А тебе необязательно смотреть так, будто я уже провалил защиту.

— Пока ты дал мне мало причин думать иначе.

Он перестает печатать.

Мне кажется, сейчас снова встанет и уйдет. Но Алек только кивает.

— Справедливо.

И возвращается к таблице.

К концу встречи у нас готов план исследования.

— К пятнице, — говорит он.

— Хорошо.

Алек закрывает ноутбук, но не убирает его сразу. Смотрит куда-то мимо моего плеча.

В библиотеке зажигают верхний свет. За окном стало темнее.

— Ты что-то хотел добавить? — спрашиваю я.

Он моргает.

— Нет.

Собирает вещи. Его телефон издал сухое жужжание. На экране появляется имя, которое я не успеваю прочитать. Алек переворачивает его.

— Все? — спрашивает он.

— На сегодня — да.

— Тогда до пятницы.

Он уходит быстрее, чем в прошлый раз.

В четверг Алек сам пишет первым.

Алек: Поговорил с двумя организациями. Одна готова помочь, второй нужны конкретные форматы. Добавил в документ.

Через минуту приходит еще сообщение.

Алек: И вопрос: почему мы зовем людей на фестиваль, а не предлагаем собрать себе программу?

Я открываю переписку.

Я: Что ты имеешь в виду?

Алек: Несколько вопросов про интересы. На выходе — три подходящих события. Не весь список.

Я представляю это. Несложный тест с обещанием определить будущее человека. Просто помощь с выбором.

Я: Может сработать. Особенно для тех, кто не знает, с чего начать.

Алек: Да. Только не называй это профориентацией. У нас фестиваль, а не магический шар.

Я улыбаюсь. Впервые его язвительность направлена не на меня.

Я: Разберем завтра.

Алек: Уже набросал схему.

Я смотрю на последнее сообщение. Не безнадежен.

В пятницу он приходит с распечаткой.

— Ты все равно пишешь на бумаге, — говорит, положив ее передо мной.

На полях оставлено место для замечаний.

— Спасибо.

— Не благодари раньше проверки. Вдруг там ужас.

Схема не ужасная. Ее нужно сократить, убрать два слишком широких вопроса и не обещать персональную рекомендацию там, где у нас всего три темы. Но в основе есть хорошее решение. Я говорю ему об этом.

Алек смотрит на лист.

— Ладно.

Ни улыбки, ни привычной колкости. Просто тихое «ладно».

Мы работаем почти час. Он принимает часть моих изменений, с одной спорит. Потом предлагает вариант лучше.

В какой-то момент я замечаю, что больше не слежу за временем, чтобы понять, когда он начнет собираться.

Когда мы заканчиваем, Алек спрашивает:

— Ты всегда сначала предполагаешь худшее?

Я закрываю ручку.

— Не всегда.

Он смотрит на меня так, будто не верит.

— А ты всегда делаешь вид, что тебе все равно? — спрашиваю я.

Несколько секунд он молчит. Потом убирает распечатки в сумку.

— До понедельника, Эвелин.

Я понимаю, что ответа не будет.

— До понедельника.

Вечером я заканчиваю свою часть исследования.

Телефон вибрирует.

Алек: Последний разговор перенесли на понедельник. На наши сроки не влияет. Остальное загрузил.

Он предупредил сам.

Я открываю общий файл. Материалы на месте.

Я: Хорошо. В понедельник посмотрим вместе.

Ответа больше нет.

Я беру книгу, которая не относится ни к одному предмету.

Глава 8

После дня, в который ты придумываешь открытие галереи, презентуешь его заказчику и получаешь аплодисменты, почему-то все равно наступает обычное утро с почтой и таблицами. И сообщением от технического подрядчика, которое начинается со слов «в целом реализуемо», а затем на полстраницы объясняет, почему это пока не следует считать хорошей новостью.

Следом приходит письмо от Нолана Прескотта. Его отец обещал направить сына в офис на следующий день после подписания договора, но планы изменились. Прескотт младший просит перенести встречу на три дня позже: ему необходимо закончить дела по другому объекту.

Это дает несколько дней, чтобы собрать исходные данные по галерее и разобраться с остальными задачами отдела.

Вчерашняя папка лежит рядом с клавиатурой. На обложке — «Сотворяя мгновение». Сегодня название выглядит чуть менее волшебным. Особенно рядом с пунктом о мощности электросети.

— Доброе утро, — говорит Рид, проходя к кабинету.

— Доброе. Подрядчик ответил.

Он останавливается.

— Есть критические ограничения?

— Пока просит план с размерами окон и данные по электрике. Без них не подтвердит оборудование. И Нолан перенес встречу на три дня.

— Видел. Данные запроси у Прескоттов. Меня в копию.

— Сейчас все сделаю.

К десяти я успеваю отправить три письма и поправить график согласований.

Из коридора доносится негромкий женский голос:

— Простите, я, кажется, пришла не совсем по правилам.

Поднимаю голову.

У стойки администратора стоит пожилая женщина в светлом плаще. В одной руке небольшая красная сумка, в другой — папка с завязками, из которой выглядывают цветные закладки.

— У вас назначена встреча? — уточняет администратор.

— Нет. Но я могу записаться. Просто по телефону я дважды начинала объяснять и оба раза решила, что проще прийти.

Она улыбается — немного виновато, но без растерянности.

— Меня зовут Беатрис Уитмор. Я пишу книги.

Рид выходит из кабинета, видимо, услышав неразбериху.

— Доброе утро. Чем можем помочь?

Женщина поворачивается к нему.

— Надеюсь, тем, чего я совершенно не умею. Рассказывать о своих книгах людям, которые меня еще не знают.

— Новое издание?

— Новая серия. Первая книга выходит через несколько месяцев. Издательство занимается своей частью, но мне хотелось бы сделать немного больше.

Она прижимает папку к себе.

— Только не заставляйте меня танцевать в интернете. На это у меня есть и медицинские, и нравственные возражения.

Я опускаю глаза, пряча улыбку. Рид не улыбается, но отвечает достаточно мягко:

— Для начала поговорим о книгах.

Он показывает на небольшую переговорную.

— Проходите.

Беатрис следует за ним.

Через несколько минут Рид появляется в дверях.

— Эва, возьми планшет и присоединяйся к нам.

На столе уже лежит книга.

На обложке — старый дом, садовая калитка и чашка с тонкой трещиной.

Название: «Последний чай в доме на холме».

Уитмор замечает мой взгляд.

— Чашка там действительно важна. Это не решение человека, который оформлял обложку.

— А дом?

— Тоже. Калитка невиновна.

Рид представляет меня:

— Эвелин Флетчер. Работает в нашем отделе пиара и маркетинга.

— Очень приятно, — говорит Беатрис. — Можно называть вас Эвой?

— Конечно.

Она протягивает мне книгу.

— Тогда это вам. Если после прочтения решите, что со мной лучше не связываться, хотя бы будет понятно почему.

— Пока мы ничего не решили, — замечает Рид.

— Знаю. Но я уже принесла подарок, поэтому уходить буду с более легкой сумкой.

На ее руках тонкие кольца. Одно чуть свободно сидит на пальце, и она время от времени незаметно поправляет его.

Я открываю блокнот.

— Расскажите о серии, — просит Рид.

Беатрис устраивает папку перед собой.

Главная героиня ее книг — бывшая библиотекарша, переехавшая в небольшой прибрежный город. Она собирается жить спокойно, читать, ухаживать за садом и не вмешиваться в чужие дела.

— Последнее, разумеется, у нее не получается, — говорит Беатрис. — Иначе было бы очень коротко.

В серии запланированы три книги. Первая уже отредактирована, вторая закончена в черновике. Издательство готовит продажи и несколько стандартных публикаций.

— Но, когда я спрашиваю, с кем мы будем разговаривать о книге, мне отвечают: «С читателем», — добавляет она. — Мне кажется, читатель мог бы оказаться немного конкретнее.

Я перестаю писать.

Беатрис замечает.

— Что?

— Ничего. Я тоже так думаю.

Мерсер переводит взгляд на меня.

— Тогда задай вопросы.

Я начинаю с того, что кажется простым.

Кто читал предыдущие книги. Какие письма приходили. О чем спрашивали на встречах. Были ли читатели, которые возвращались снова.

Беатрис постепенно перестает поглядывать на Рида и разговаривает со мной.

Рассказывает, что чаще всего ей пишут женщины. Некоторые обсуждают загадку, другие — героиню. Одна читательница прислала фотографию своего сада, потому что решила, что вымышленная библиотекарша одобрила бы ее розы.

— А вы ответили? — спрашиваю я.

— Разумеется. Розы были чудесные.

— Можно посмотреть такие письма? Без личных данных. Нам будет полезно понять, что люди запоминают.

Она слегка смущается.

— Не все хорошие. Иногда мне объясняют, что я совершенно не разбираюсь в полицейской работе.

— Это тоже полезно.

— Вы очень оптимистично смотрите на критику.

— На конкретную — да.

Беатрис улыбается.

Рид задает вопросы о сроках, договоре с издательством и бюджете. Она отвечает без уклончивости, достает нужный лист и называет сумму, которую готова выделить.

Не огромную. Но достаточную для того, чтобы не пытаться сделать все бесплатно.

— Я не жду, что через неделю обо мне заговорит весь мир, — говорит она. — Хотелось бы найти людей, которым понравятся эти книги. И, если получится, поговорить с ними не только через обложку.

Я записываю эту фразу. В ней уже больше смысла, чем в половине формулировок, которые мне попадались в брифах.

Когда основные вопросы заканчиваются, Рид резюмирует встречу.

— Эва подготовит предварительное предложение. Форматы, сроки, бюджет. После согласования решим, как запускать работу. У вас есть контакт издательства?

— Да. Я предупрежу их, что пришла.

— Хорошо. Нужно согласовать зоны ответственности, чтобы не делать одно и то же дважды.

Беатрис переводит взгляд на меня.

— Получается, мы будем общаться?

— Да, — отвечаю я.

— Замечательно.

Она произносит это так просто, будто я уже успела сделать что-то полезное.

Мы договариваемся о следующей встрече. Рид выходит ответить на звонок, а я записываю контакты и перечень материалов, которые Беатрис пришлет.

Позже провожаю мисс Уитмор до выхода.

Беатрис останавливается возле дивана, чтобы убрать документы в сумку. Из папки выскальзывает небольшой снимок. Успеваю поднять его раньше, чем он падает под кресло.

На фотографии женщина примерно сорока лет стоит на ветру, прижимая к себе шляпу. Рядом смеется девочка.

— Спасибо, — говорит Беатрис. — Это моя дочь и внучка.

Она принимает фотографию, но не сразу убирает.

— Живут далеко. Разница во времени делает из наших разговоров отдельное мероприятие.

— Часто видитесь?

— Реже, чем хотелось бы. Чаще, чем было бы возможно, если бы дочь не была такой упрямой.

В ее голосе слышится нежность. Она смотрит на меня и чуть склоняет голову.

— Вы немного напоминаете ее в юности.

Я не знаю, что ответить.

— Правда?

— Не внешностью. Хотя волосы похожи. Она тоже сначала старалась все записать, а потом разрешала себе разговаривать.

Я опускаю взгляд. Беатрис легко касается моего запястья.

— Не замечание. Просто вспомнила.

— Я понимаю.

На снимке ее дочь щурится от солнца. У уголков глаз видны тонкие морщинки. Я задерживаю взгляд на ее лице. И вдруг пытаюсь представить другое — знакомое, дорогое сердцу лицо — чуть старше, чем помню.

Тонкие складочки возле глаз. Несколько светлых прядей, которые уже не хочется закрашивать. Очки на кончике носа, поверх которых на меня смотрели бы с притворной строгостью.

Мне хочется знать, каким был бы этот взгляд сейчас. Сохранилась бы привычка убирать волосы за ухо? Изменился бы смех? На мгновение воображение почти справляется, и от этой близости болит под ребрами.

Осторожно отдаю фотографию.

— Эва?

Поднимаю голову.

— Да. Простите, задумалась.

Беатрис не спрашивает о чем. Просто убирает снимок в папку.

— Пришлю письма и контакты сегодня. А книгу все-таки прочитайте.

— Прочитаю.

— Тогда до встречи.

Она уходит, а я еще несколько секунд стою у двери.

Потом возвращаюсь к столу и кладу книгу рядом с папкой галереи.

Рид вызывает меня через десять минут.

— Первое впечатление? — спрашивает он.

— Ей не нужен образ, придуманный с нуля. У нее уже есть голос, читатели и понимание того, что она пишет. Нужно соединить это в понятную кампанию.

Он одобрительно опускает подбородок.

— Предложение к концу недели.

— Я веду клиента?

— Если договоримся с ней об условиях — да.

— Хорошо.

Я стараюсь не улыбаться слишком заметно.

— И еще один клиент, — говорит он, открывая файл. — Люсьен Беллами. Бренд одежды и аксессуаров для животных. Пока возьмешь текущие коммуникации и ближайший запуск.

— Новый?

— Нет. Давно работает с агентством.

Это звучит обнадеживающе.

— Менеджеры менялись несколько раз.

До этого момента.

— Почему?

— Прочитай историю проекта. Потом сформулируешь вопрос точнее.

Он отправляет мне ссылку.

— Стратегические решения сначала согласовываешь со мной. Сроки и материалы — твоя зона ответственности.

Издаю невнятное «м-гм».

— И Эва.

Останавливаюсь у двери.

— Галерея остается командным проектом. Не нужно вести его так, будто тебе одной поручили все открытие.

— Я понимаю.

— Хорошо. Тогда посмотрим, как это будет выглядеть в расписании.

У Люсьена Беллами красивый сайт.

Очень красивый.

На главной странице небольшая собака в песочного цвета попоне стоит на фоне серой стены и смотрит так, будто одобрила съемку исключительно из уважения к команде.

Ниже — шлейки, дождевики, вязаные изделия и переноски. Никаких крыльев, корон или надписей «мамин малыш». В карточках подробно описаны материалы, застежки и особенности посадки.

Потом я открываю переписку.

«Это не карамельный. Это цвет печенья, которое забыли в духовке. У нас другая коллекция».

Следующее письмо:

«Прошу не называть изделие костюмчиком. Мы никого не готовим к утреннику».

И еще:

«Вы фотографировали застежку или прятали ее от правосудия?».

У одного материала двенадцать версий.

У другого — семнадцать.

Я откидываюсь на спинку кресла. Хлоя за соседним столом замечает название на экране.

— Тебе дали Беллами?

— Да.

Она молчит секунду.

— Сочувствую.

— Все настолько плохо?

— Он однажды двадцать минут объяснял мне, почему фотография оскорбляет его коллекцию.

— И почему?

— Собака лежала.

Я смотрю на нее. Хлоя разводит руками.

Ну спасибо за клиента, Рид. Видимо второе имя моего босса — Люцифер.

Открываю ту самую съемку.

Собака действительно лежит. Ткань собралась складками, застежки не видны, силуэт изделия почти не читается.

Письмо Люсьена все равно неприятное. Но теперь хотя бы понятно, откуда взялась претензия.

На звонок он соглашается через сорок минут.

Подключается без приветственной улыбки. Мужчина средних лет, сиреневая рубашка, очки в тонкой оправе. Позади него рейл с маленькими изделиями и широкий рабочий стол.

— Итак, — произносит он с заметным французским акцентом. — Новое лицо. Надеюсь, старые файлы вам все-таки передали.

— Эвелин. Рада познакомиться.

— Люсьен. Пока оставим радость открытым вопросом.

Я открываю заметки и борюсь с желанием придушить француза.

— Я изучила материалы по ближайшему запуску. Хочу уточнить несколько вещей, прежде чем менять тексты.

— Их нужно не менять. Их нужно тихо проводить за дверь и сделать вид, что мы никогда не были знакомы.

— Что в текущей версии больше всего не соответствует коллекции?

Люсьен снимает очки.

— «Очаровательные наряды для ваших любимцев».

Он произносит это медленно, с выражением человека, которому предложили попробовать испорченное блюдо.

— Очаровательные. Наряды. Я два месяца выбирал ткань, которая не раздражает кожу. Два месяца, Эвелин. У нас регулируемая посадка. Застежка не давит, когда животное лежит. А ваша компания предлагает мне радоваться, потому что собачка будет похожа на праздничную салфетку.

Я смотрю на карточку товара. В ней действительно есть все, что он перечислил. В рекламном тексте — ничего.

— Вы хотите, чтобы мы начали с назначения вещи, — говорю я. — А внешний вид показывали, как часть решения.

Он слегка щурится.

— Я хочу, чтобы красота не выглядела оправданием бесполезности. Да, именно это.

— Тогда расскажите про эту модель. Почему здесь изменен крой?

Пауза.

Люсьен смотрит на экран, будто проверяет, не собираюсь ли я смеяться. Потом берет с рейла небольшую попону.

— Потому что предыдущая посадка подходила не всем. Видите этот участок? На фотографии — почти ничего. На животном — вся разница.

Он показывает шов, поворачивает изделие, объясняет, как распределяется нагрузка.

Интересно, мой блокнот вместит весь объем его самооценки?

Через несколько минут спрашиваю, кто тестировал модель.

— Моя собака. И еще несколько животных клиентов. Манекены, к сожалению, очень сговорчивы и не жалуются на неудобство.

— А у вас какая собака?

Он впервые смотрит не в камеру, а куда-то вниз.

— Сейчас познакомлю вас с человеком, без которого здесь ничего не происходит.

Наклоняется и поднимает пожилого терьера с серой мордой. Тот явно не планировал участвовать в деловых переговорах.

— Гастон, — представляет его Люсьен. — Художественный руководитель. Работает за еду, но условия диктует как акционер.

— Главный тестировщик?

— Главный критик. Тестировщика еще можно уговорить.

Гастон зевает.

— Похоже, достаточно строгий.

Уголок рта Люсьена чуть двигается.

— Сегодня он великодушен. Обычно на этом месте уже отворачивается.

Разговор длится дольше запланированного.

Я узнаю, что некоторые ткани Беллами отверг уже после того, как увидел хорошие фотографии. Что клиенты часто выбирают размер по весу, хотя нужно смотреть на строение животного. Что ему важен не просто цвет, а то, как материал меняется при разном свете.

Он все еще резок. Особенно когда мы возвращаемся к срокам.

— Новые тексты хочу увидеть сегодня. Пока у нас обоих свежо ощущение катастрофы.

Я смотрю на часы. В сутках по-прежнему только двадцать четыре часа.

— Сегодня пришлю структуру и список тезисов. Полную версию — завтра после обеда.

— Это несколько абзацев, Эвелин. Не роман с тремя поколениями семьи.

— Для них мне нужно проверить все характеристики. И я не хочу отправлять то, что вы снова будете исправлять семнадцать раз.

Люсьен смотрит на меня.

— Вы читали переписку.

— Да.

— И каковы впечатления? Только не говорите «интересно». Так говорят о платьях, которые никто не купит.

Я выбираю слова.

— В части материалов действительно потерялся смысл продукта. Но нам будет проще работать, если замечания будут про конкретную проблему, а не про способности команды.

Он медленно надевает очки.

— Вы очень прямо говорите.

— Иначе я могу неправильно понять, что нужно исправить.

Несколько секунд он молчит. Потом опускает взгляд на терьера.

— Завтра после обеда, — говорит наконец. — Но структуру сегодня. Мне необходимо знать, что корабль хотя бы повернул в нужную сторону.

— Договорились.

Мы заканчиваем звонок.

Я остаюсь сидеть перед погасшим экраном. Потом выдыхаю. Сочувствие Хлои все еще кажется уместным, но уже не настолько безнадежным.

Рид проходит мимо, когда я собираю тезисы.

— Поговорила с Беллами?

— Да.

— Как прошло?

— Он недоволен прежними текстами.

— Это я знаю.

— Не без причины.

Рид останавливается.

— Здесь все про конструкцию, комфорт и ткань. А здесь мы обещаем, что питомец будет очаровательно выглядеть.

Он читает.

— Что предложишь?

— Сначала переписать основное сообщение. Потом собрать истории конкретных моделей. Не превращать бренд в шутку.

— Подготовь.

— Уже в процессе.

Рид уже собирается идти, но я спрашиваю:

— Почему ты отдал его мне?

Он поворачивается.

— Хотел посмотреть, какой вопрос ты задашь после чтения переписки.

— Я не задавала.

— Зато позвонила клиенту.

Некоторое время смотрю ему вслед. Почему у меня чувство, что я выиграла роль подопытного?

Книгу Беатрис я забираю домой.

Собираюсь прочитать первые двадцать страниц — только чтобы понять тон и не предлагать продвижение вслепую.

На сороковой странице становится ясно, что чай в названии был не случайным. На шестидесятой я уже подозреваю соседа. Потом начинаю подозревать женщину, которая слишком охотно помогает главной героине.

Телефон загорается рядом.

Алек: Как день?

Я: У меня теперь писательница и дизайнер одежды для собак.

Алек: Звучит как начало хорошего анекдота.

Я: Один из них уже прислал мне фотографии швов.

Алек: Пожалуйста, скажи, что писательница.

Я смеюсь.

Я: Не угадал. А у тебя как? Ты разобрался с той презентацией?

Алек: Да. Выяснилось, если не пытаться уместить все на один слайд, люди начинают понимать, о чем я говорю.

Я: Революционный подход. Пообедать успел?

Алек: Вот оно. Стоило один раз спросить, ела ли ты, и теперь это навсегда.

Я: Успел?

Алек: Да. Даже сидя. Очень достойный день.

Я: Тогда я спокойна. Как мама?

Ответ приходит не сразу.

Алек: Вчера сказала, что у нее все хорошо. Сегодня обещал ей позвонить, так что мне пора.

Я: Передай ей от меня привет. И скажи, что я помню про рецепт супа.

Алек: Она помнит, что ты помнишь. Там уже серьезная система взаимных обязательств.

Я: В отличие от тебя, я хочу научиться его готовить, а не просто приезжать на готовое.

Алек: У каждого своя стратегия. Не сиди до ночи над швами.

Я: Я читаю детектив.

Алек: Убийца — любовница. До завтра, Эва.

Я: До завтра, Шерлок.

Откладываю телефон.

Переворачиваю страницу. Сосед снова ведет себя подозрительно.

Глава 9

За три дня Люсьен Беллами успевает одобрить структуру текстов, отвергнуть слово «практичный» и прислать фотографию застежки с подписью:

«Вот. У этой детали есть достоинство. Постарайтесь его сохранить».

Беатрис отправляет мне читательские письма, которые я собираюсь быстро просмотреть, а в итоге читаю почти час. Одна женщина благодарит ее за героиню, которая после шестидесяти не превратилась в человека, существующего исключительно ради детей и внуков. Другая пишет, что угадала убийцу на двадцать третьей странице.

Я угадала значительно позже.

По галерее наконец приходят планы помещений и технические данные. Я раскладываю все по папкам, обновляю график и готовлю материалы к приезду Нолана Прескотта.

— Сначала документы, потом рабочие вопросы, — говорит Рид. — Сегодня не нужно заново продавать концепцию. Прескотт уже согласился. Теперь нам нужны решения и контакты.

Рид переворачивает страницу.

— Хорошо подготовила.

— Здесь еще не подтвержден срок готовности бокового зала, — отвечаю я. — Отдельно отметила.

Он просматривает нужный пункт.

— На встрече уточним.

Нолан приезжает за пять минут до назначенного времени.

Я как раз возвращаюсь от кулера, когда администратор поднимает голову:

— Эвелин, мистер Прескотт на встречу.

Мужчина у стойки поворачивается ко мне.

Он моложе, чем я представляла. Высокий, статный, в светло-сером костюме, который сидит на нем безупречно. Белоснежная рубашка, расстегнутая у воротника, придает образу раскрепощенности. Смуглая кожа, медового оттенка словно хранит в себе летнее солнце. Волосы острижены под машинку, ровно и без затей, и от этого черты лица кажутся четче и резче. Светлые зеленые глаза смотрят открыто и чуть насмешливо, а широкая белоснежная улыбка делает лицо неожиданно мягким, почти мальчишеским. В одной руке он держит телефон, в другой — тонкая папка.

— Эвелин?

— Да. Доброе утро.

— Нолан. Рад наконец познакомиться.

Он протягивает руку.

— Взаимно. Проходите, Рид уже ждет.

— И простите за перенос. Пришлось задержаться на другом объекте.

— Мы успели получить технические данные, так что время пригодилось.

— Тогда я буду считать, что невольно помог.

Нолан улыбается. Мои губы невольно складываются в улыбку, и я веду его в переговорную.

Рид встает навстречу.

— Нолан.

— Привет. Отец просил передать, что он все еще доволен.

— Прошло три дня. Хороший показатель.

Нолан смеется и пожимает ему руку.

— Обычно на второй он начинает задавать вопросы, которые меняют половину проекта.

— Здесь тоже начал.

— Но половину еще не меняем?

— Пока нет.

Нолан располагается в кресле.

— Как Макс? Все еще пытается убедить тебя, что выходные существуют?

— Теперь делает это между собственными встречами.

— Значит, без изменений. Передавай ему привет.

— Передам. Но можешь и сам написать. Он пока не поручил мне вести свою переписку.

— Зная Максвелла, это только вопрос времени.

Они говорят легко, без необходимости объяснять шутки. Я отмечаю про себя, что Нолан знаком не только с Ридом, но и с Максом.

Список согласований от их затянувшейся прелюдии короче не становится.

Первые двадцать минут посвящены документам.

Сроки. Порядок согласований. Этапы оплаты. Ответственные со стороны клиента.

Нолан не подписывает все, не читая. Проверяет несколько пунктов, уточняет формулировку о дополнительных расходах и делает пометку на своем экземпляре.

— По площадке и текущим вопросам можете обращаться ко мне, — говорит он. — Финальный бюджет подтверждаем с отцом. С художниками у нас работает куратор, ее контакт я пришлю.

Нолан поворачивается ко мне.

— Нам понадобится согласовать цифровые адаптации работ до того, как подрядчики начнут подготовку контента. У вас уже есть список того, что нужно от каждого автора?

— Предварительный. После технического осмотра уточним форматы.

Подвигаю портфолио.

— Пришлите мне тоже. Так будет проще собрать ответы.

— Направлю после встречи.

Рид делает отметку в календаре.

— Срок согласования здесь важен. Если он сдвигается, мы пересматриваем график, а не пытаемся компенсировать все за последние два дня.

— Безусловно, — отвечает Нолан.

Когда основные документы согласованы, я открываю рабочую схему.

На экране появляются залы галереи.

— Нужно уточнить, какие помещения точно будут готовы к открытию. Здесь часть гостей проходит через боковой зал, но по плану там еще не завершены работы.

— Завершат, — говорит Нолан. — Но у входа поставят временную перегородку. Я покажу на месте.

— Она повлияет на ширину прохода?

— Возможно. Уточню у руководителя работ.

— И здесь нам нужна зона, где люди смогут остановиться, не перекрывая вход. Если все начнут снимать световую инсталляцию сразу за дверью, дальше будет сложно пройти.

Разговор становится предметнее. Нолан знает площадку и не пытается отвечать за тех, кто должен подтвердить технические решения.

Технический осмотр назначаем на следующую неделю. Нолан обещает собрать контакты и подтвердить готовность помещений. Я — направить общую таблицу и список вопросов куратору.

Нолан подписывает последний лист и передает его через стол.

Рид забирает документы и встает.

— Спасибо, что приехал. Пакет передам администратору, тебе отправят копии.

Нолан тоже поднимается. Они пожимают друг другу руки.

— Спасибо. До осмотра площадки?

— Если раньше ничего не возникнет. Эва проводит тебя.

— Хорошо. И Максу все-таки передай привет.

— Напишу ему, что ты экономишь на сообщениях.

Нолан усмехается. Рид выходит, а я отключаю экран и собираю распечатки.

— Отец не преувеличивал, — говорит Нолан.

Поднимаю глаза и хмурюсь.

— Что именно?

— Когда рассказывал о тебе.

Местоимение звучит неожиданно, но я не придаю ему большого значения.

— И что он говорил?

— Что ты сначала объяснила ему идею, а потом спокойно ответила на все вопросы. Даже когда он специально пытался найти слабое место.

Я вспоминаю паузу перед аплодисментами.

— Это было специально?

— Возможно, не все. Но вопросы он задает всегда.

— Значит, правильно подготовились.

Лицо Нолана сильнее расслабляется.

— Ты давно здесь работаешь?

— Недавно. Я прохожу стажировку.

Он не скрывает удивления.

— Тогда быстро начала.

— Удачно совпали задача и возможность ее взять.

— Думаю, не только в совпадении дело.

Я убираю последнюю распечатку в папку.

— Это станет понятно после открытия.

Нолан смотрит на меня чуть внимательнее.

— Ты всегда оставляешь похвалу на потом?

— Предпочитаю сначала закончить работу.

— Понятно.

Он берет пиджак со стула.

— Можно все-таки на «ты»? Мы, кажется, будем часто разговаривать.

— Можно.

Нолан замечает книгу рядом с моим блокнотом.

— Детектив?

— Да.

— Рабочий или для себя?

— Начинался как рабочий.

— И перестал?

— Примерно на пятидесятой странице.

— Хороший знак.

— Для книги — да. Для моего времени не очень.

Ну почему он так заразительно улыбается?

— Расскажешь, когда дочитаешь. Мне нужно что-нибудь без деловой переписки.

— Тогда подходит. Писем там мало. Подозрительных разговоров значительно больше.

— Уже заинтересован.

У моего стола Хлоя поднимает голову.

Смотрит на нас, потом на экран. Слишком быстро, чтобы это выглядело случайностью.

— Схему пришлю сегодня, — говорю Нолану. — Вместе со списком контактов со стороны агентства.

— Да, отлично.

Он стоит чуть в стороне, не заглядывая в монитор. Потом показывает взглядом на книгу.

— Получается, у тебя не только наша галерея?

— Еще запуск детективной серии и бренд одежды для животных.

— Неожиданное сочетание.

— Мне тоже так показалось.

— А одежду для животных ты уже проверила лично?

Я смотрю на него. Нолан невозмутим.

— На животных, — уточняет он.

— Главный тестировщик у клиента свой. Очень серьезный специалист.

— Тогда я спокоен.

С ним легко поддерживать разговор. Это приятное качество, но к списку рабочих задач отношения не имеет. Нолан поправляет пиджак на руке.

— Я пришлю контакты до вечера. А если будет удобно, можем как-нибудь выпить кофе. Без схемы электросети.

Я тихо смеюсь.

— Снова кофе.

— Часто предлагают?

— Скорее часто слышу этот способ продолжить знакомство.

— И он не работает?

— Для рабочей встречи — вполне. Но вне рабочего времени мы все еще остаемся агентством и заказчиком.

Мой собеседник не выглядит ни обиженным, ни смущенным.

— Тогда чай.

Я приподнимаю брови.

— Замена напитка не меняет обстоятельства.

— Согласен. Поэтому я еще подумаю, как организовать чай без условного кодекса деловой этики между нами.

— Он не совсем условный.

— Значит, придется подумать основательно.

Я качаю головой, все еще улыбаясь.

— Хорошо, Эвелин. Начнем с контактов. Здесь, надеюсь, никаких нарушений?

— Если отправишь их вовремя — никаких.

— Тогда не стану рисковать.

Нолан прощается и направляется к выходу.

Хлоя выдерживает примерно двенадцать секунд.

— Хорошо прошла встреча?

— Да. Подписали документы, согласовали ближайшие задачи.

— Я не только об этом.

Открываю рабочую почту.

— Он представитель клиента.

— Ты ему это довольно ясно объяснила.

Поворачиваюсь к ней. На лице Хлои самая хитрая улыбка из существующих.

— Все. Больше ничего не говорю.

— Отлично.

Она опускает глаза в свой экран.

Через несколько секунд добавляет:

— Но чай, как попытка обойти возражение — находчиво. Присвой ему за это хотя бы один балл.

— Если он так же находчиво соберет согласования, я буду очень довольна.

— Ужасно романтичный ответ, Эва.

— Зато честный.

Хлоя хихикает и наконец возвращается к работе.

Во второй половине дня Люсьен присылает замечания.

«Практичный» звучит так, будто мы продаем ведро. Давайте найдем слово, которое не обижает ткань».

Слово действительно не лучшее. Предлагаю другую формулировку, добавляю пояснение и отправляю.

Потом занимаюсь Беатрис.

В ее письмах несколько раз повторяется одно и то же: читателям нравится наблюдать, как обычные разговоры постепенно превращаются в улики. Из этого можно сделать короткую серию публикаций. Не просто «угадайте убийцу», а небольшие сцены, в которых что-то не сходится. Кто-то помнит лишнюю подробность. Кто-то отвечает на вопрос, который ему не задавали.

Уже представляю, как Беатрис скажет, что люди и без ее помощи достаточно подозрительны.

Телефон издает звуковой сигнал. Новое сообщение от незнакомого номера.

Нолан: Это Нолан. Контакты отправил на почту. И подтвердил боковой зал: перегородка временная, ее уберут до открытия.

Я: Спасибо. Получила. Итоги встречи тоже отправила.

Ответ приходит почти сразу.

Нолан: Уже читаю. Там я обещал меньше, чем помнил. Приятный сюрприз.

Я: Остальное сохранила для следующей встречи.

Нолан: Теперь буду готов.

Возвращаюсь к предложению для Беатрис.

Через несколько минут приходит еще одно сообщение.

Нолан: Нашел пока только один бесспорный повод для чая: дочитать тот детектив и обсудить, кто раньше вычислил убийцу.

Я смотрю на книгу.

Я: У тебя еще нет книги.

Нолан: Поправимо. Название я запомнил.

Я: И не пытайся получить финал из отзывов.

Нолан: Так плохо думаешь обо мне?

Я: Предпочитаю заранее определить правила.

Нолан: Заметил. Тогда без отзывов.

На этом разговор заканчивается.

Через пару минут в почте появляется отдельное письмо с подтверждением сроков по боковому залу.

Домой ухожу вовремя.

Это отдельное достижение, учитывая, что в списке задач осталось несколько пунктов. Ни один из них не станет хуже от того, что я посмотрю на него утром.

По дороге звонит Алек.

— Как представитель заказчика?

— Приехал.

— Уже хорошо. Судя по опыту отдела, это не всегда обязательная часть встречи.

— Подписали документы. Согласовали осмотр.

— И ты все записала.

— Разумеется.

Друг заливается смехом.

Вовремя успеваю придержать дверь подъезда плечом.

— А у тебя как день?

— Мне вернули презентацию.

— За что?

— Сказали, что слишком много текста.

— Ты опять пытался уместить все на один слайд?

— Я называю это уважением к времени аудитории.

— А аудитория?

— Неблагодарна.

Поднимаюсь по лестнице.

— Хочешь, посмотрю?

— Завтра. Сегодня я должен немного пообижаться, иначе корректировка будет недостаточно искренней.

— Хорошо. Могу послушать жалобы.

— Нет, у меня другой вопрос. Почему ты разговариваешь таким голосом?

Останавливаюсь у двери своей квартиры.

— Каким?

— Довольным.

— У меня хороший день.

— Подробности будут?

Я достаю ключ.

Можно рассказать про договор. Про Люсьена. Про идею для Беатрис.

— Нолан позвал меня на кофе, — говорю наконец.

На другом конце становится тихо.

— Прескотт?

— Ага.

— На рабочий кофе?

— Свидетели говорят, что нет.

Алек несколько секунд молчит.

Дверь квартиры поддается со второго раза.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Пытаюсь придумать, как задать вопросы и не прозвучать как мой брат.

Я смеюсь, словно мне показали одно из тех видео с котиками.

— Пока не получается?

— Совсем. Начать хочется со сроков и целей.

— Тогда лучше не начинай.

— Ладно. Ты сама хочешь?

Смотрю на свое отражение в вечернем свете в оконном стекле.

— Да, — отвечаю я. — Хочу.

— Тогда сходи.

Так просто.

Ни предупреждения, что я ничего не понимаю. Ни списка причин, по которым лучше остаться дома.

— И потом расскажи, — добавляет Алек.

— О кофе?

— О чем сочтешь нужным.

— Договорились.

После разговора готовлю ужин и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз столько улыбалась за день.

Глава 10

В галерее пахнет краской и древесиной.

На фотографиях пространство выглядело почти готовым. В действительности возле стены стоят коробки, один из проходов закрыт пленкой, а под куполом лежит длинный кабель, аккуратно обведенный оранжевыми конусами.

На моем плане никаких конусов нет.

Нолан выходит из бокового зала вместе с мужчиной в рабочей куртке.

— Доброе утро.

Он пожимает руку Риду, затем здоровается со мной.

— Это Дэниел, руководитель строительных работ. Сегодня поможет нам не обещать невозможного.

— Лучше сразу не обещать, — говорит Дэниел.

— Поэтому мы и здесь, — отвечает Рид.

Нолан замечает, куда я смотрю.

— Кабель временный. До открытия уберут.

— Вместе с конусами?

— Если ты не решишь включить их в концепцию.

— Пока они слишком уверенно заняли место художника.

Он улыбается и показывает на папку.

— Все-таки бумага?

— На ней удобно отмечать изменения.

— Я уже начинаю узнавать систему.

— Тогда будешь предупреждать об изменениях до того, как я распечатаю план.

— Постараюсь.

За моей спиной щелкает входная дверь. Мужчина с планшетом и рулеткой представляется Оуэном, техническим подрядчиком, и сразу просит показать окна.

Рид остается с Дэниелом у входа, уточняя сроки готовности помещений, а мы с Ноланом идем дальше.

Первое изменение появляется через десять минут.

Входная инсталляция не может оставаться там, где я ее разместила. На плане места достаточно. В действительности между регистрацией, гардеробом и проходом в основной зал слишком тесно. Особенно если представить людей, которые решат остановиться и снять свой световой след.

Я прохожу от двери к стене. Потом обратно. Возможно больше двух раз.

— Можно сдвинуть ее за поворот, — говорю я. — Сначала гости сдадут вещи, затем попадут в световую зону.

Нолан останавливается в указанном месте.

— Здесь она не будет видна от входа.

— Зато человек сможет задержаться, не перекрывая проход.

Он оглядывается, оценивая расстояние.

— И рядом достаточно места для тех, кто ждет.

Оуэн проверяет потолок.

— Этот вариант проще.

Дальше выясняется, что музыка из соседних залов слышна в основном. А проекция под куполом потребует решения, которое заметно отличается от моей красивой картинки.

Я записываю. Потом записываю еще.

Оуэн предлагает проверить окна после наступления темноты. Нолан достает телефон и договаривается о доступе.

На визуализации линии города проходили над актером, словно зрители стояли внутри чьего-то воспоминания. Мне нравилась эта картинка. Очень.

— Мы можем пока оставить несколько вариантов, — говорит Оуэн. — После теста станет понятнее.

— Хорошо. Главное, чтобы свет поддерживал действие, а не отвлекал от него.

Я закрываю папку на пальце, оставив закладку между страницами.

Пока Нолан обсуждает с подрядчиком вечернюю проверку, я прохожу в следующий зал.

Здесь тише.

Несколько картин уже висят на стенах, остальные стоят у перегородки, прикрытые защитным материалом. На полу рядом — перчатки и пустая упаковка.

Живопись прошлого века должна стать одной из частей открывающей выставки. Позже к ней присоединятся современные работы: город, увиденный разными людьми в разное время. Машинально останавливаюсь перед большим пейзажем.

Вечерние окна отражаются в мокром асфальте, но ни одно отражение не повторяет источник точно. Здание на полотне выглядит строгим, почти холодным. Внизу оно распадается на теплые полосы цвета.

Подхожу ближе, потом отступаю на несколько шагов.

Мама всегда просила сначала посмотреть издалека. Папа утверждал, что он так и делает, просто предпочитает расстояние от удобной скамейки.

Я чуть улыбаюсь и закусываю щеки изнутри.

В детстве походы в музеи не были испытанием на правильные ответы. Мне разрешали не любить то, что считалось великим, задавать странные вопросы и задерживаться перед работой, которую взрослые уже успели посмотреть.

Позже появились книги, занятия, альбомы с тяжелыми страницами. Мама учила замечать, как художник строит изображение. Папа — не стесняться собственного мнения, если я могу объяснить, откуда оно взялось.

Я рассматриваю край холста. Потом читаю ярлык.

Эдмунд Хейл. «Окна после дождя». 1964. Холст, масло.

Хмурюсь.

Возвращаю взгляд к картине.

Название знакомое. Но у «Окон после дождя» другая композиция: улица показана с противоположной стороны, а свет сосредоточен в витрине на первом этаже.

Эту работу я тоже помню.

В старом выставочном каталоге репродукция занимала целый разворот. Тогда мне особенно понравилось одинокое освещенное окно наверху — маленькое, почти незаметное среди темных.

Достаю телефон и нахожу электронную версию каталога. Приходится пролистать несколько страниц. Есть.

«Город остается», 1971.

Я смотрю на соседнюю картину. На ее табличке как раз напечатано название, которое должно быть здесь. Похоже, ярлыки просто поменяли местами.

— Нашла что-то интересное?

Несколько мгновений и реальность снова нагоняет меня. В зал входят Нолан и Рид.

— Здесь перепутаны таблички.

Нолан подходит ближе.

— В каком смысле?

— Это «Город остается». Хейл написал его в семьдесят первом. А «Окна после дождя» — соседняя работа, шестьдесят четвертый год.

Показываю страницу каталога. Нолан наклоняется к подписи.

— Действительно.

Он фотографирует оба ярлыка.

— Отправлю куратору. Хорошо, что заметила до открытия.

— Лучше проверить остальные. Возможно, перепутали не только эти.

— Попрошу.

— Ты знала эту работу? — спрашивает Рид.

— Видела в каталоге. Но сначала не совпала дата.

Мерсер смотрит на меня, а затем отходит ответить на звонок.

Нолан отправляет фотографии куратору.

— Часто смотришь такие каталоги?

— Когда интересно. Я люблю живопись.

— Тогда здесь есть что посмотреть. Отец несколько лет собирал эту часть коллекции. Некоторые работы давно не выставлялись.

Я оглядываюсь на соседнюю стену.

— До завершения осмотра успею.

Прохожу зал медленно.

Не потому, что работ много. Просто здесь наконец не нужно искать, где поставить стойку, как развести потоки и что убрать из прохода.

Перед небольшой картиной у дальней стены я задерживаюсь дольше.

Почти пустая комната. Стул, открытая дверь, полоска света на полу. Цветов немного, но отойти сразу не получается.

— Эту отец долго выбирал, — говорит Нолан за моей спиной.

Я не слышала, как он подошел.

— Между ней и чем?

— «Комнатой в полдень». Тоже Хейл, чуть позже. Там было больше цвета.

— И что решил?

— Купил обе.

— Разумный выход из сложного положения.

Нолан останавливается рядом, не закрывая обзор.

— Тебе эта нравится?

— Да.

— Почему?

Смотрю на полотно.

— Здесь много воздуха. И дверь открыта, но не видно, куда она ведет. Можно довольно долго смотреть и придумывать разное.

Он чуть склоняет голову.

— А я сначала решил, что художник не закончил.

Я поворачиваюсь к нему.

— Такое тоже бывает.

Нолан искренне смеется.

— Отец прочитал мне примерно двадцатиминутную лекцию.

— Напрасно. Ты не обязан видеть то же, что он.

— А ты можешь объяснить без лекции?

Еще раз смотрю на картину.

— Она удерживает внимание. Хотя здесь почти ничего не происходит. Для меня этого достаточно.

Нолан молчит несколько секунд. Потом делает шаг назад, чтобы увидеть работу целиком.

— Ладно. Так понятнее.

Он не изображает внезапного восторга. И мне это нравится.

— Родители тоже собирали картины? — спрашивает он.

— Несколько. Но больше мы ходили на выставки.

— С детства?

— Да. Потом я занималась историей искусства.

В моменте я не поняла, как так просто и легко ответила.

Нолан снова смотрит на полотно.

— Мне, кажется, не хватало человека, который разрешил бы не понимать сразу.

— Можно начать сейчас.

Он поворачивается ко мне.

— Буду иметь в виду.

Я перевожу взгляд на следующую работу.

Разговор заканчивается без попытки превратить его в расспросы обо мне. Это тоже приятно.

Оуэн проведет вечерний тест. Дэниел пришлет обновленный план. Я пересоберу маршрут и расписание выступлений. Изменений достаточно, чтобы проект не казался сказкой.

Когда подрядчик уходит, Нолан заканчивает переписку с куратором.

— Ярлыки проверят сегодня.

— Спасибо.

Он смотрит на мою папку.

— Много исправлений?

— Достаточно.

— И все еще работает?

Я оглядываюсь на зал.

— Теперь будет работать лучше.

— Мне нравится этот ответ.

Нолан достает телефон.

— Кстати. У меня тоже есть небольшое обновление.

На экране — фотография книги Беатрис.

— Ты купил книгу Уитмор?

— Ты сказала, что без книги обсуждение не начнется.

— Я сказала, что у тебя ее нет.

— Решил не спорить с очевидным.

Он действительно запомнил название.

— И как?

— Библиотекарша пока кажется человеком, которому стоит задавать меньше вопросов.

— Она только начала.

— Тогда предупреждение принято.

Рид возвращается от Дэниела с копией плана.

— Готова?

— Да.

Нолан пожимает ему руку, затем поворачивается ко мне.

— Обновленные материалы пришлю сегодня.

— Я тоже.

— До встречи, Эвелин.

— До встречи.

В офисе я сначала переношу изменения в схему.

Потом отправляю итоги осмотра.

После обеда успеваю проверить тексты Люсьена и закончить первый вариант предложения для Беатрис. У нее получается не шумная кампания с обещанием охватить всех, а несколько понятных способов встретиться со своим читателем.

К вечеру приходят материалы от Нолана: обновленный план, контакт куратора, подтверждение доступа на вечерний тест и фотография двух правильных ярлыков под картинами.

В письме одна короткая строка: Теперь каждая работа снова называется собой.

Перед уходом телефон загорается еще раз.

Нолан: Дошел до первой странной чашки.

Я беру его в руки.

Я: Не все странные чашки — улики.

Нолан: Теперь подозреваю, что это отвлекающий маневр.

Я: Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть данный факт.