Читать книгу: «Вождь орочьего племени»

Глава 1. Разбитое эхо.

Брогк очнулся резко — как будто его вырвали из сна, полного криков и огня. Голова раскалывалась, тело ныло, словно каждая кость была раздроблена и заново склеена без особой заботы. Сознание возвращалось мучительно медленно, сквозь густой туман боли и забытья. Сначала он почувствовал тепло — растопленный очаг потрескивал где-то рядом, меховые шкуры грели спину, и странное, незнакомое прикосновение на своем запястье.

Он заставил себя открыть глаза.

Деревянный потолок, почерневший от дыма, стены из необтёсанных брёвен, пол усыпан сухой соломой. Типичная изба орочьего поселка. Просто. Сурово. Знакомо но не совсем. Воздух наполнял запах сосновой смолы, травяных настоев и жареного мяса. Он лежал на широкой, деревянной кровати в просторной избе, явно доме вождя или старейшины, укрытый шерстяным одеялом с запахом дыма и трав.

У изголовья, на табурете, сидела орчиха. Рыжеволосая, с тёплыми янтарными глазами и мягкими чертами лица, необычными для их племени, почти человеческими, если не считать выступающих клыков и зеленоватого оттенка кожи. Она смотрела на него с такой обожающей нежностью, что ему стало неловко. Её пальцы осторожно гладили его руку, губы едва касались его запястья в каком-то интимном, влажном жесте — так ласково, что у Брогка по спине пробежал холодок.

Инстинктивно, ещё не осознавая почему, он одёрнул руку. Голова закружилась от резкого движения, в виске застучала тупая, знакомая боль от старой травмы, но сейчас к ней добавилась новая, огненная агония на затылке.

— Ты дома, любимый, — прошептала орчиха тихим, воркующим голосом, полным заботы и участия, не обижаясь, лишь улыбнулась — чуть грустно, но с надеждой.

“Дома? Любимый?!”

Его память представляла собой разбитое зеркало. Он видел осколки: блеск клинков в темноте, звуки битвы, лес, запах пороха и крови. Чей-то пронзительный крик — женский, звонкий, как серебро и запах жасмина. Яркий всполох лисьего хвоста, мелькающего между деревьями. Чьё-то имя на кончике языка чьи-то огромные, полные страха, бездонно изумрудные глаза Чувство невероятной, всепоглощающей необходимости быть где-то, защитить кого-то. И затем — удар со спины, предательский, подлый. Падение. Холод земли.

— Где я? — хрипло выдавил он. Голос звучал чужим, разбитым.

— Я же сказала, дома. В нашем посёлке, Коготь Ветра. В Чернолесье, — её улыбка была красивой, но почему-то не вызывала в нём ничего, кроме растерянности. — Тебя принесли почти мёртвым. Но я не отпустила твою душу к предкам. Целых три недели за тебя боролась.

Три недели. Цифра повисла в воздухе. Три недели провала, пустоты. Он заставил свой мозг работать.

Имя её не всплывало в памяти. Ничего не всплывало. Только обрывки: Брогк. Он — Брогк. Вождь, предводитель отряда. Наёмник, контрабандист, охотник за головами Но это было раньше. Потом что-то изменилось. Потому что он отошёл от дел. Жил в уединении. Не один. Он жил не один!

Сердце заколотилось, посылая новые волны боли в рану. Он резко, преодолевая слабость, попытался сесть. Мир поплыл перед глазами.

— Где Броган? — выпалил он первое, что пришло в голову. Имя первого помощника, верного товарища, всплыло из тумана ясно и чётко.

— Милый, ты серьёзно ранен. Потерял много крови, у тебя была лихорадка, ты бредил. Тебе нужен покой. Пожалуйста, побереги себя ради меня. Ради нашего будущего.

«Нашего будущего». Слова прозвучали так естественно, но в его душе они отозвались фальшивой, тревожной нотой.

— Прости, — сказал он, сжимая виски пальцами. Голова раскалывалась. — Кажется, из-за ранения я многое не помню

Мысли путались, вопросы требовали ответов.

“Кто ты? Как тебя зовут? Где мой отряд? Кьяра!” — он вдруг вспомнил, её имя, будто это знание всегда было где-то на периферии, как абсолютно неважное.

Она нахмурила свои красивые брови. На миг — всего на миг — в её глазах мелькнуло что-то хищное. Но тут же лицо её снова стало мягким, покорным, полным заботы.

— Я Кьяра, — сказала она. — Твоя невеста. Ты сделал мне предложение за неделю до ранения. Помнишь? Мы собирались обвенчаться после того, как ты вернёшься из того злополучного рейда.

Невеста. Слово обрушилось на него тяжелым, неподъёмным грузом. Он напряг память, вглядывался в её лицо, искал хоть малейшую искру узнавания, сладкое тепло нежного чувства. Ничего. Только пустота и смутное беспокойство. Орк нахмурился. Он не помнил никакого предложения. Не помнил даже, чтобы когда-либо вообще обращал внимание на кого-то из племени. Наемникам частенько доставались самые изысканные самки любых рас. Но он всегда держался особняком

Её глаза наполнились такой искренней, почти детской обидой, что у него кольнуло сердце от стыда.

— Брогк — она вздохнула, взяла его руку снова, и на этот раз он не стал вырываться. — Ты сказал, что это будет твоя последняя одиночная вылазка, что пора осесть, завести семью А потом тебя нашли окровавленного. Эти твари, на которых ты охотился они едва не убили тебя.

— Мой отряд — пробормотал он. — Где они? Что с тем заданием?

— Твои друзья живы-здоровы и ждут, когда ты поправишься, — она погладила его руку. — Они здесь, в посёлке. И очень рады, что ты очнулся. Все так по тебе скучали. Племя без своего вождя погибает. Мы сейчас едва сводим концы с концами.

Чувство долга, глубокое, врождённое, отозвалось в нём. Вождь отвечает за своих. Если они страдали значит, он подвёл близких. Но почему он ушёл? Что было для него важнее?

Там его кто-то ждал. Кто-то нуждался. Кто-то с бездонными изумрудными глазами, полными страха и доверия.

— Мне нужно встать, — сказал он, уже более твёрдо, и попытался сбросить покрывало.

— Нет! — в её голосе впервые прозвучала настоящая, жёсткая нота. Она легонько, но настойчиво прижала его плечи к постели. — Сейчас ты никуда не пойдёшь. Ты едва жив! Всему своё время. Сначала ты должен поправиться. Вспомнить всё. А потом потом у нас будет свадьба. Как ты и хотел.

Она улыбнулась снова, но теперь в её глазах была стальная решимость. Решимость женщины, которая получила долгожданный шанс и не намерена его упускать. Она подошла к столу, налила из горшка в деревянную чашу густого, дымящегося бульона.

— Пей. Набирайся сил. Для меня. Для нас.

Брогк машинально поднёс к губам еду. Этот суп был знакомым, родным — вкусом дома, детства, безопасности. Но где-то в глубине его разбитой памяти звучал другой смех - легкий и звонкий. Пахло не дымом очага, а сосновой хвоей, сыростью пещеры и чем-то сладковатым, неуловимым, как первый весенний ветерок. И было чувство, острое и ясное: он не должен быть здесь. Он хочет находиться там. Где бы это ни было.

Но тело его было слабым, а разум — затуманенным. Перед ним сидела красивая орчиха, его якобы невеста, с глазами, полными любви и мольбы. И вокруг был его посёлок, его люди, его долг.

Он сделал глоток бульона. Это был знак капитуляции. Шаг в новую жизнь, в которой не будет места призраку с лисьим хвостом и огромными, доверчивыми глазами. Призраку, имя которого он уже и не мог вспомнить.

А Кьяра, наблюдая, как он пьёт, тихо вздохнула с облегчением. Первый, самый трудный шаг был сделан. Заговоренная дубинка и её коварный удар выполнили свое предназначение. Но память — штука гибкая. Теперь его нужно было окружить заботой, рассказами верных людей, хорошо отредактированных, разумеется, создать для него новую реальность — ту, в которой не было никакой лисицы-оборотня, только он, она и их общее будущее, которое она вырвала из лап самой смерти и теперь непременно сделает своим.

Брогк поставил пустую чашу, его веки уже смыкались от слабости. Последней мыслью перед тем, как снова провалиться в забытье, было смутное, но настойчивое ощущение потери. Будто он оставил где-то самое ценное, самое хрупкое, что у него было. И теперь, даже если он когда-нибудь и вспомнит, дорога назад для него уже навсегда закрыта.

Сон Брогка был беспокойным, прорезаемым вспышками кошмаров: погоня, выстрелы, чьё-то лёгкое тело, которое он толкает вперёд, закрывая собой от удара, его отчаянный крик: «Беги!». Затем — ледяной укол между лопаток, падение, тяжёлое дыхание и красные от крови сапоги, приближающиеся к его лицу.

Он проснулся с тихим стоном, весь в холодном поту. И тут же осознал прикосновения. Тёплая, влажная ткань скользила по его груди, животу, смывая пот и, казалось, пытаясь стереть следы кошмаров.

Орк открыл глаза. В слабом свете тлеющих углей в очаге он увидел склонённую над ним Кьяру. Её рыжие волосы падали мягкими прядями, касаясь его кожи. Выражение её лица было сосредоточенным, почти священным, будто она совершала некий ритуал.

— Не надо, — прохрипел он, пытаясь отодвинуться. Смущение, жгучее и неловкое, внезапно охватило орочьего вождя. — Я в порядке. И сам могу

— Нет уж, — её голос звучал тихо, но непререкаемо. Ладонь легла на его плечо, мягко, но с неожиданной силой прижимая его к постели. Она продолжила обтирать его тело, движения стали ещё более тщательными, почти настойчивыми, сопровождаясь тихим, горьким ворчанием. — Вот в этом весь ты. «Я сам. Я сильный. Я смогу». А ты знаешь, что я пережила за эти недели?

Она остановилась, подняла на него глаза. В янтарных глубинах заблестели слёзы.

— Никто не верил, что ты хоть когда-нибудь очнёшься! Шаман качал головой. Броган уже приказал готовить погребальный обряд. А я я одна не сдавалась. Каждый день сидела рядом, говорила с тобой, уговаривала вернуться. Мы же мечтали — голос её дрогнул, по гладко выбритой щеке покатилась тяжёлая, блестящая в огне слеза. Она всхлипнула и снова принялась растирать его мощное тело, будто вбивая в кожу свои слова. — Мы мечтали о детях. О большом доме у реки. О свадьбе с пиром для всего племени А ты Что если бы ты погиб? Ведь орки не бессмертные. Как бы я осталась одна? Эти твои бесконечные походы, сражения, долг, ответственность Когда ты наконец начнёшь думать не только о себе, но и о нас? Обо мне?..

Её взгляд, полный слёз, немого укора и бездонной, измученной любви, пронзил его насквозь. Вся его растерянность, все смутные воспоминания об «ином» мгновенно отступили перед этим живым, настоящим страданием. Он почувствовал себя огромным, неповоротливым детёнышем, который набедокурил и причинил боль тому, кто о нём заботится. Его ждала дома невеста, обещала любовь и семью, а его ум, одурманенный лихорадкой и раной, блуждал в каких-то туманах, выискивая миражи — омут изумрудных глаз, наверное, и был всего лишь бредом умирающего.

“Она права, — пронеслось в голове. — Пора взрослеть. Перестать гоняться за ветром. Жизнь конечна. Так можно всю её пройти, ища несбыточное, и не заметить, как ушло настоящее.”

Мысли его были прерваны новым, более интимным прикосновением. Кьяра, не прекращая говорить, опустила руку с тканью ниже, уверенно омывая его низ живота, бёдра. И его тело, не обременённое сложными воспоминаниями разума, отреагировало немедленно и предательски. Внушительный орган его мужской силы пробудился под прикосновениями девичьих пальцев, наполняясь кровью и вынуждая забыть о всех сомнениях и препятствиях, кроме одной-единственной, животной и насущной потребности.

Брогк смущённо отвернулся, на его скулах выступил тёмный румянец. Он попытался что-то сказать, извиниться, но слова застряли в горле.

Кьяра увидела его реакцию. В её глазах вспыхнул не просто триумф, а что-то дикое, первобытное, жаждущее подтверждения своих прав. Она не сказала ни слова. Просто резко наклонилась, страстно прильнула к его губам. Поцелуй был глубоким, властным, без спроса, наполненным вкусом её слёз и решимости. Влажное полотенце соскользнуло с кровати и с глухим шлепком упало на пол.

Но её ласки не прекратились. Рука, теперь уже без преграды из ткани, продолжила свои движения — твёрже, увереннее, знающе. Дыхание стало частым и горячим.

Затем, не отрывая губ от него, она приподнялась. В слабом свете он мельком увидел решительную линию её крупного стана, страстный блеск глаз. Другой рукой она резко задрала подол своей длинной простой юбки. И, не тратя времени на прелюдии, с тихим, победным вздохом опустилась на него, приняв его в себя сразу, целиком, влажно и тесно.

Брогк ахнул. Боль от ран смешалась с волной ошеломляющего, грубого наслаждения. Это было не то нежное, робкое соединение, о котором он, казалось, смутно мечтал в своих фантазиях. Это было утверждение. Закрепление прав. Слияние не столько душ, сколько тел и судеб.

Кьяра двигала бёдрами, найдя свой ритм, сильный и неумолимый, как биение сердца самой земной тверди. Она не сводила с него глаз, и в её взгляде была мольба, приказ, отчаянная любовь и животная жажда — всё сразу. Она строила новую реальность для него, кирпичик за кирпичиком, плоть за плотью, и этот акт был краеугольным камнем их совместного будущего.

Брогк закрыл глаза, его руки инстинктивно обхватили её мощные бёдра. Он сдался. Сдался теплу этого тела, настойчивости девичьих ласк, горькой правде её слёз. Призрак с изумрудными глазами растворился в тёмной, горячей плоти настоящего. Он сделал свой выбор. Или выбор уже был сделан за него.

В деревянной избе, пахнущей дымом, травами и потом, под тихое потрескивание углей, просыпался новый Брогк. Тот, который должен был забыть.

Глава 2. Тени в Огнях.

Повозка, скрипя тяжёлыми деревянными колёсами, подъезжала к столице Сюнрана - Фаэрелису. С виду — скромная, крестьянская, но начищенная до блеска и украшенная ветками вечнозелёного кровохлёба, символа плодородия и крепкой семьи по орочьим обычаям. Внутри, на мягких мешках, сидели Брогк и Кьяра.

Орк правил лошадьми, его могучая спина была напряжена от гордости и предвкушения. Он одел свой лучший, хоть и простой, кафтан из толстой шерсти, начистил до блеска сапоги. Рядом Кьяра в нарядном платье с расшитым корсажем, мягко облегавшем её округлившийся живот, нервно теребила край шали и казалась бледнее обычного.

— Брогк, пожалуйста, — её голос звучал чуть натужно, — давай вернёмся? Я плохо себя чувствую, ты же знаешь, что в моём положении...

Он бросил на неё искрящийся, полный тёплого юмора взгляд.

— Милая, вчера ты скакала на мне всю ночь, как бешеная кобылица, — он понизил голос, чтобы никто их не услышал, но в его тоне звенела откровенная мужская похвальба. — Ощущаю себя уже не могучим воином, а никчемным, хилым дохляком, не способным удовлетворить твой страстный пыл. Так что не прикрывайся притворной хворью. Уверен, как только двери спальни закроются на засов, неистовый зверь вновь меня растерзает.

— Будто бы ты против, — игриво фыркнула Кьяра, но в её смехе была лёгкая, едва уловимая металлическая нотка.

В глубине души она рвалась развернуть повозку и умчаться прочь. Идея показаться в столице, этом кишащем людьми, слухами и прошлым горниле, внушала ей первобытный, животный страх. Она бы заперла его в их доме в Чернолесье, будь на то её воля. Заперла, окружила бытом, детским криком и своей плотью, чтобы ни одна чужая мысль, ни одно воспоминание не просочилось к мужу. Мало ли какие слухи здесь ходят. Мало ли кого можно встретить на этих запруженных народом улицах...

Но он устроил ей сюрприз. Со всей серьёзностью, с мучительным стыдом за свою «забывчивость», пригласил на главный праздник влюблённых. Так горячо извинялся, что на свадьбу ничего не подарил, что не помнит ухаживаний. “Их и не было никогда, — ядовито прошипела мысль в её голове. — Не было нас до твоего ранения. Пока не спали чары той проклятой кицунэ, не было и Брогка-вождя. Оставалась его бледная, исхудавшая тень с затравленным взглядом и трясущимися руками, тянущимися к недостижимому божеству...”

— Ненавижу её, — мысль вырвалась наружу шёпотом, который, к её счастью, заглушили звуки города. — Надеюсь, шкура мерзкой твари уже украшает чей-то воротник...

— Что ты сказала, любимая? — переспросил Брогк, уже разглядывая нарядные ворота города.

— Ничего, — быстро произнесла она, заставляя себя улыбнуться. — А мы запустим фонарик в честь благополучия и здоровья нашего малыша?

Орк радостно оживился, повернувшись к ней.

— Обязательно! Только сначала прогуляемся по праздничной ярмарке. Накуплю тебе подарков и сладостей. Всё, что пожелаешь!

Кьяра, чувствуя, как её сердце сжимается от тревоги, но не смея показать виду, ласково сгребла мужа в охапку, прижалась к его твердым мышцам. Её движения были собственническими, маркирующими.

— Потом покатаемся на лодке и запустим фонарик, — продолжил он, сияя от собственных планов. — А на ночь я снял комнату в лучшей гостинице столицы. Любовь моя, надеюсь, их хлипкие кровати выдержат нашу пылкую страсть...

Последние слова он произнёс с таким откровенным, весёлым вожделением, что Кьяра почувствовала, как привычный огонь загорается в низу живота. Страх, ревность, тревога — всё это на мгновение отступило перед простой, властной физиологией обладания. Он был её. Сейчас, здесь, в этой повозке.

Она накрыла его губы глубоким поцелуем, вложив в него весь свой страх перед возможной потерей, всю свою яростную любовь и желание поглотить его целиком, стереть в нём всё, что было до неё. Поцелуй был и ответом, и приговором.

Повозка въехала под арку ворот. Фаэрелис встретил их шумом, музыкой, смехом и морем огней — тысячи маленьких сердец-фонариков уже мерцали под полуденным солнцем, обещая праздник, тайны и неожиданные встречи. Кьяра, оторвавшись от его губ, судорожно сжала его руку. Её янтарные глаза, полные любви и ужаса, метнулись по толпе, выискивая в ней одну-единственную, ненавистную пару изумрудных глаз, которых, она надеялась, уже не было на свете.

Въехав в город, они словно растворились в праздничном мареве. Сердца-фонарики, подвешенные на верёвках между домами, мерцали, как живые светлячки. Воздух был густ от запаха жареных каштанов, пряного глинтвейна, сладкой ваты и воска. Толпа, пестрая и шумная, гудела вокруг, смеясь, танцуя спонтанные хороводы, влюбленные то и дело обменивались поцелуями. Брогк крепко держал Кьяру за руку, пропуская её вперёд, словно своим телом расчищая путь в людском море.

Он заметил её напряжённый взгляд, скользящий по лицам, и счёл это признаком усталости.

— Хочешь отдохнуть от толпы, солнышко? — спросил он, наклоняясь к её уху, чтобы перекрыть гам. — Я знаю отличное место.

Он привёл её к уютному, светлому зданию с большими витринами, за которыми виднелись пирамиды из пирожных, блестящие глазурью. На вывеске ажурными буквами было выведено: «Кафе «Серебряная Фиалка».

— Говорят, тут самые изысканные лакомства в городе, — пояснил Брогк, открывая перед ней дверь с колокольчиком. — В основном дамы и детки. Никакого алкоголя, ничего непристойного. Только сладости.

Внутри пахло ванилью, горячим шоколадом и дорогими духами. Обстановка была действительно изысканной: столики с кружевными салфетками, стулья с гнутыми спинками, тихая музыка. Кьяра невольно выпрямилась, ощущая контраст между этой утончённостью и её собственной, пусть и нарядной, простотой.

Они заняли столик у окна. Брогк галантно пододвинул ей стул и жестом подозвал официанта. Он хотел, чтобы всё было безупречно в этот день. Как вдруг дверь отворилась, и в лавку вошёл он — сам Хранитель Храма Света Вечной Луны. Белая мантия, безупречная осанка, лицо, лишённое суеты. Хозяин заведения, словно подкошенный, сорвался с места и, расшаркиваясь, бросился навстречу, рассыпаясь в любезностях. Даже их официант, только что готовившийся принять заказ, извинился и подбежал к собравшейся группе у входа, надеясь урвать частичку внимания или щедрые чаевые.

Брогк, наблюдая за этой суетой, недовольно хмыкнул. Он уже собирался заказать для Кьяры лучшие сладости, о которых должно быть слышали даже на границе, иначе откуда ему знать об этом кафе? Сам-то орк в этом заведении впервые. Но теперь видел, как хозяин, почти кланяясь, вручает Безупречному последнюю коробку своих самых дорогих конфет, аккуратно упакованную в вощёную бумагу с лентой цвета заката.

— Пфф, везде эти толстосумы первые, — пробурчал Брогк, откладывая меню. Досада горела в нём — не только из-за потерянного подарка, но и из-за чего-то смутного, глубокого. Потому что слова «вересковые слёзы», произнесённые магом, отозвались в его памяти глухим, болезненным эхом. Он словно уже слышал это название, вложенное в чей-то лёгкий, полный детской мечтательности голос «Говорят, эти леденцы тают во рту, как снежинки... но мама говорила, они не для нас». Кто-то рассказывал ему о конфетах «Серебряной Фиалки» с таким смешанным чувством тоски и желания... Кто?.. Кто она?.. Мысль метнулась в потемках разума, цепляясь за что-то тёплое, хрупкое и беззащитное, и растаяла, оставив лишь колючий осадок потери.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, в то время как официант, наконец, вернулся к их столику, виновато улыбаясь.

— Ну и ладно, — сказал Брогк, делая усилие, чтобы голос звучал легко. — Выбирай, любимая, что душе угодно.

Он повернулся Кьяре, но улыбка вышла немного натянутой. Отзвук того голоса, тихо говорившего о несбыточных сладостях, теперь сидел в нём, как заноза, которую он не мог вытащить, но чувствовал при каждом движении сердца. А за окном, проплывая мимо витрины в сторону лавки Северина, белоснежная мантия Хранителя мелькнула и исчезла в праздничной толпе, унося с собой последние «вересковые слёзы» — словно тончайшую нить, которая могла бы связать части потерянного орком мира.

Пока Кьяра, смущённо краснея от неловкости и внутренней тревоги, выбирала торт, Брогк обдумывал свой главный сюрприз. Дело было не только в сладостях. Он вспоминал, как жена жаловалась, что из-за беременности гормоны бушевали, и тёмный пушок на её лице, обычно мягкий, стал гуще и заметнее. Она переживала и стыдилась, но не могла сбривать бороду каждый день – кожа воспалялась и было больно.

И он знал, что ей нужно. Знание всплыло из глубин его повреждённой памяти чётко, как будто он всегда в таких вещах превосходно разбирался: крем для депиляции на основе экстракта льдистой настурции — редкого цветка, что растёт только в пещерах на севере, чей сок мягко растворяет волосяные луковицы, не травмируя кожу. Он знал и другое. Чтобы самому убрать глубокие, словно бы от демонических когтей, незаживающие шрамы на лице и теле. Откуда они у него, он не помнил, но был уверен, что их исцелит мазь на основе яда белых гадюк из Топи Забвенных Шёпотов. Хоть и, к его сожалению, была невероятно дорогой и редкой.

На границе, когда он наводил справки, ему сказали, что в этом сезоне всё распродано, новая партия – только в следующем году. Но шепотом добавили: «Всё, что есть, скупили для столицы. Попробуйте спросить в лавке Северина. Если где и осталось, то только там».

Именно для этого он и приехал. И для этого тайно, под предлогом тренировок, сходил с группой верных ребят на опасную охоту на снежного рогатого ящера, чьи шкура и мясо принесли им целое состояние. Он договорился с Броганом, что тот привезёт добычу в город, и они встретятся у лавки Северина.

— Знаешь, — сказал он Кьяре, когда она сделала заказ, — тут готовят не быстро. А у меня есть один маленький сюрприз для тебя. Я вернусь, едва ли они твой торт испекут.

Кьяра насторожилась.

— Куда ты? Не оставляй меня одну, Брогк?

— Я ненадолго. Обещаю. Тут безопасно, уютно. Отдохни. — Он поцеловал её в лоб, и погладил животик. В его глазах светилась такая тёплая, искренняя нежность, что она не смогла возразить этой заботе о ней и её маленьком женском счастье.

Орк вышел на улицу, растворившись в толпе, и направился к знаменитой лавке.

И даже не подозревал, что его нынешний путь и призрак его прошлого не просто пересекутся в самом неожиданном месте, у прилавка, пахнущего сушёными травами и обещаниями — они столкнутся с силой двух миров, готовой сокрушить ту ложную реальность, в которой он жил все последние месяцы.

Брогк уже подходил к торговому дому, но не с парадного входа, а с торца, где в тени высокого забора был назначен тайный сбор с Броганом. Но сейчас узкий проулок у ворот не был пуст. Оттуда доносились голоса: сдавленное нытье деревенского паренька, что-то лепетавшего о «простите, обознался», услужливый бас торговца, и бархатный, спокойный — но от этого ещё более пронизывающий — голос того самого Хранителя Света, отвечавшего ему.

Орк замедлил шаг, нахмурившись. Ему не было дела до чужих разборок, но что-то цепляло — тонкая дрожь в голосе Северина, обличающая животный страх, и ледяная, абсолютная уверенность в голосе мага, который вел с ним неспешную беседу.

И тогда он расслышал слова. Гнусные, слащавые предложения купца, который, видимо, вышел лично проводить важных гостей: «...усиливают ток жизненной энергии и придают нефритовому стержню ту самую твёрдость, что нужна в часы истинной близости...»

В горле Брогка встал ком брезгливой ярости.

“Опять, — пронеслось в его голове. — В этом гнилом городе вся духовность и чистота — лишь фасад для тех же грязных утех. Благородный «Светлый Мастер», должно быть, один из тех самодовольных монахов-лицемеров, развлекается с очередной доверчивой послушницей, а этот подхалим-купец готов снабжать их непотребные развлечения подходящими снадобьями.”

Желание развернуться и уйти было сильным. Он презирал эти игры.

Но его взгляд, полный негодования, скользнул по группе у выхода, желая мельком увидеть этого «праведника», опустившегося до уровня похотливого распутника.

И он замер. Время остановилось, звуки праздника обратились в гул, а потом и вовсе исчезли.

Образ, который он увидел, пронзил его сознание как раскалённый клинок, разрезающий лёд забвения, и вонзился прямо в сердце.

Возле лавки, прижавшись к высокому мужчине в белых, безупречных одеждах, стояла она.

Его Алиса.

Не призрак, не бред, а живая и настоящая.

В нарядном платье нежного розового цвета, которое облегало каждый изгиб вожделенной фигуры. Изящно уложенные волосы блестели на солнце. И это выражение её лица смущённый румянец от неловких намёков купца но в глубине изумрудных глаз — не страх, не отчаяние. Была лёгкая растерянность, но и доверие. Она смотрела на того самого «Мастера», и в её взгляде читалось не рабское подчинение, а что-то сложное, горько-сладкое и очень личное.

На него она так не смотрела...

Её улыбка. Та самая, невинная и в то же время лукавая. Когда-то, на том проклятом межпланетном корабле-казино, в роскошном красном платье с открытой спиной, она посмотрела на него с порога своей каюты и также смущенно улыбнулась.

А он пропал.

Её огромные, бездонно изумрудные глаза, полные доверчивого любопытства, затянули его в омут, из которого орку уже никогда не выбраться...

Всё обрушилось на него единым, оглушительным вихрем.

Он не решался подойти. Как и тогда, стоя в тени грузового отсека, сжимая в потной ладони не игорные фишки, а простой, вырезанный им за ночь из обломка панели обшивки деревянный цветок — глупый, корявый знак того, что он не просто грубый наёмник. Хотел подарить его ей, зная, насколько это смехотворно. Но стоило ему переступить порог хозяйской спальни, увидеть её растерянную улыбку, услышать её шёпот — как весь его мир рухнул. в одночасье

Он сам сложил его к её ногам. Как и свою жизнь. Карьеру, репутацию. Всё.

С того вечера больше не было ни команды, ни контрактов, ни будущего. Была только она — напуганная, сбежавшая из плена, преследуемая целым миром кицунэ, и он — её нелепый, грубый и безнадёжно влюблённый защитник.

Та самая расщелина под Ветвями Плачущего Гиганта... Холодная, сырая пещера, пахнущая мхом и страхом. Она заменила ему всех. Родных, которых не было. Товарищей, которых он предал, бросив на произвол судьбы. Даже его самого — Брогка, наёмника и вождя. Он стёр себя, чтобы стать тенью, щитом, источником тепла и скудной пищи для неё. Целый год он был послушным рабом собственной одержимости, каждый день выгрызая у судьбы ещё один миг рядом с ней. Хоть и знал, что так не может длиться вечно. Рано или поздно охотники найдут их. Но он был готов сражаться с самой смертью и даже со всем мирозданием. Просто чтобы ещё хоть раз прикоснуться к этой запретной, хрупкой сладости, услышать этот смех, увидеть, как она морщит нос, пробуя неуклюже приготовленную ей похлёбку.

Наваждение нахлынуло неконтролируемой бурей. Память не возвращалась обрывками — она ворвалась целиком, каждой деталью, её манящим запахом, каждым его приступом ревности и безысходной нежности. И с ослепляющей, обжигающей ясностью он всё осознал.

Горечь предательства. Ложь Кьяры. Сговор его же команды. Их слова о «невесте», о «последнем рейде», о «семье» — всё было гнилой, коварной инсценировкой, чтобы вырвать вождя из-под чар демоницы, которые на самом деле были лишь его собственной, единственной правдой. Его выбором!

Ярость, чёрная и всепоглощающая, вспыхнула в нём, как пламя на горючих болотах Топи Забвенных Шёпотов. Он даже не заметил, как его тело напряглось, кулаки сжались до хруста в костяшках.

Именно в этот момент к нему, не спеша, подошёл Броган. Его первый помощник, его «верный» друг, с обычной, деловой ухмылкой.

— Ну что, вождь? Я привёз добычу. А то хозяин лавки — не из тех, кто верит в обещания...

Брогк двинулся. Стремительно, беззвучно, как настоящий хищник. Его мощная рука впилась в шею друга, подняла его с земли и с глухим ударом прижала к каменной стене соседнего здания. Кости хрустнули под силой хватки.

— Вождь?! Что ты... — Броган захрипел, глаза расширились от ужаса. Он увидел во взгляде товарища по оружию знакомую, леденящую душу ярость настоящего предводителя шайки. Только теперь в ней горел ещё и огонь личной, смертельной обиды за предательство.

— Я объясню, бро... — попытался выдохнуть провинившийся друг, но пальцы впились ему в горло железной хваткой, перекрывая воздух. — Отпусти... Смилуйся?..

Первая, слепая волна гнева отхлынула, сменившись ледяной, сконцентрированной ненавистью. Брогк не отпустил его, но чуть ослабил хватку на горле, позволив тому хрипло вдохнуть. Он придвинулся к лицу бывшего друга так близко, что тот почувствовал его горячее, злое дыхание.

— Говори, — процедил вождь сквозь стиснутые зубы. Его голос был низким, глухим и полным такой угрозы, от которой у Брогана похолодела кровь. — Рассказывай всё! С самого начала. Про ту ночь у границы. Про мою «невесту». И если хоть одно слово будет ложью — Брогк чуть сильнее надавил, и Броган закашлялся. — Ты сам знаешь, что будет.

А из лавки Северина доносился счастливый смех Алисы и бархатный, спокойный голос Кристиана, обсуждающего достоинства элитного мыла. Туман в памяти рассеялся. Орк вспомнил всё. То самое. Очень важное. Кто его ждал. Кто в нём нуждался. С тех пор как встретил её. Как ответил на её призыв. Его жизнь больше ему не принадлежала.

Образ вновь вспыхнул в памяти: длинные волосы цвета свежих персиков, хвост, похожий на пламя, глаза, полные боли и гордости.

Алиса...

Он остановил контрабандистов, устроивших засаду на кицунэ. Позволил ей уйти, а сам остался — прикрывать отступление возлюбленной. Он знал, что может погибнуть. Но не мог позволить им тронуть её.

Брогк сжал зубы.

“Одержимость. Будто любовь — это болезнь.”

Они договорились. Сговорились за его спиной. Племя голодало. Отряд терял авторитет. А он — их вождь — бросил всё и жил в пещере, как отшельник. Одержимый демоницей...

Впервые за долгое время он наконец осознал, что чувствовал как его используют, но не понимал сути происходящего, словно та все время ускользала. Теперь память вернулась и всё встало на свои места.

Железная хватка ослабла, но не отпустила. Брогк всё ещё прижимал Брогана к стене, и в его глазах бушевала буря — ярость, боль и обжигающая ясность.

— Пощади — хрипел помощник, пытаясь поймать ртом воздух. — Мы ведь все хотели как лучше.

— Лучше кому?! — прорычал Брогк, его голос, низкий и срывающийся, был полон горькой насмешки над самим собой. — Посмотри на меня! Я жил во лжи! Вы украли у меня больше, чем память!

— Тебе стало лучше, вождь! — выпалил Броган, увидев в глазах друга настоящую опасность, и решил, что только правда может сейчас спасти. — Демоница та в конец тебя извела! На тебя же смотреть было больно! Исхудал, не спал, не ел, только и делал, что сторожил её, как пёс у порога! Ты перестал быть нашим вождём! Перестал быть тем Брогком, которого я знал. Вас бы всё равно нашли рано или поздно...

— Кьяра? — одно слово, вырвавшееся ледяным лезвием, перерезало оправдания.

Броган замялся, но под взглядом вождя кивнул, опустив глаза.

— Да. Она договорилась с контрабандистами, ну, теми, что за голову лисицы заплатили. Она сказала, что выманит кицунэ. Придумала план... Мы надеялись, что что спасём тебя, если её ну, это... сдадим в общем. Просто хотели освободить тебя от этих разрушительных чар.

Брогк медленно отпустил друга. Тот сполз по стене, потирая шею. Вождь же отвернулся, его взгляд ушёл куда-то внутрь, в те самые воспоминания, что теперь текли, как лава, сжигая на своём пути всю ложь. Он поднёс руку к щеке, к самой глубокой, всегда слегка кровоточащей царапине, и провёл по ней пальцами. Шрам был неровным. Его оставили не оружием, а когтями.

Теперь эти отметины были ему приятны. Он ни за что с ними не расстался бы. Они стали его памятью. О той ночи.

Она впервые вышла из себя так, что потеряла контроль. Не холодная и отстранённая, как обычно. А настоящая. Яростная и живая. Исцарапала его в кровь, рыча, вырываясь из объятий. Он думал, что ей на него абсолютно плевать. Но так изувечить можно только того, кто тебе небезразличен. От всей души и до самой сути.

Он вспомнил тот злополучный вечер перед засадой. Дождь только собирался, пахло грозой. Она долго вертелась перед осколком полированного металла, что служил ей зеркалом, поправляя обноски, которые ухитрилась превратить в подобие нарядного платья. Рыжий хвост нервно подрагивал, выдавая её волнение.

— Не пущу, — угрюмо прохрипел он, перекрывая выход из пещеры своей тушей.

— У Клариссы юбилей, — огрызнулась она, не глядя на него. — Мы с девчонками собираемся в «Томной трясине». Нага меня ждёт.

— Ты не пойдёшь.

— Я не маленькая, чтобы спрашивать у тебя разрешение! — она резко обернулась, и в её глазах вспыхнули зелёные искры.

— А я всё равно не отпускаю.

— Нет уж, я пойду. Мне осточертело сидеть здесь, в этой промозглой дыре! Я скоро так свихнусь! Скажи, от чего мы прячемся? Зачем мы вообще живём?!

Её голос сорвался на крик, полный накопленной тоски и беспомощности. И тогда он, могучий, непобедимый Брогк, сделал то, чего никогда не делал. Он упал перед ней на колени, охватив её тонкие ноги.

— Не уходи, — выдохнул он, в голосе прозвучала вся его рабская, безнадёжная одержимость. — Прошу. Я люблю тебя!

Она смотрела на него сверху вниз, и её лицо исказилось даже не жалостью, а раздражением.

— Не ной. Я вернусь утром.

— Ты не вернёшься, — прошептал он, уже зная это каким-то животным, ревнивым чутьём.

— Я сказала, прекрати истерику! Это просто вечеринка! Рисса угощает! Там будут только девочки! Что не так?!

— Не пущу.

— Отвали! — она уже не шутила. В её глазах горел настоящий, праведный гнев. Она собиралась повеселиться, впервые за год почувствовать себя не загнанной в угол добычей, а просто юной девушкой не вечеринке. — Достал, честное слово.

— Я тебя не отпущу.

— Силёнок не хватит, — бросила она вызов, грозно задирая подбородок.

— Проверим, — хищно прохрипел Брогк, поднимаясь. Уж что-что, а эта игра на грани, где он мог позволить себе быть настойчивым, а она сопротивлялась по-настоящему, чертовски его заводила.

Демоница, конечно же, воспламеняла его плоть, даже если просто лежала, отстранённая и холодная. Чувства были безответны. Он знал это. И не смел надеяться на большее. Но вывести её хоть на какие-то эмоции было нереально приятно. Пусть даже то был гнев. И взрослая кицунэ, хоть и с одним хвостом, — грозный противник для любого орка. Поэтому в результате их «игр» он частенько получал по шее. Зато потом она чувствовала себя виноватой. Жалела его. Перевязывала раны. И в эти моменты её прикосновения, сосредоточенный на нём взгляд, и эти укоряющие вздохи казались ему едва ли не любовью. Поэтому Брогк обожал и сами ссоры, и последующие примирения. А те редкие, пьянящие мгновения, когда она, выбившись из сил, уступала — не ему, а собственной усталости, — и позволяла ему близость, были горькими и сладкими одновременно. Хотя после них он всегда очень раскаивался, а она уходила в ещё более глубокий эмоциональный холод, ледяной и молчаливый, что изводил его пуще любого огня их бесконечных ссор. Он каждый раз давал себе слово больше не переступать эту черту. Но в тот вечер его амулет ещё не перезарядился, хоть и оставалось меньше суток. “Что ж. Придется вступить в бой без явного преимущества. Лишь бы не отпускать.”

“Это ловушка, — шептал ему внутренний голос. — С чего бы хозяйке таверны вдруг угощать всех? День рождения — лишь повод.”

Он горестно вздохнул, глядя сейчас на Брогана. Как же он тогда был прав в своих подозрениях...

Дождь лил как из ведра, когда она всё же вырвалась и умчалась в ночь. Он не смог её удержать. Не смог даже встать, когда вернулось сознание. Так и пролежал до утра в грязи, под ледяными струями, истекая кровью из множества ран и чувствуя, как жизнь уходит вместе с дождевыми потоками.

А утром она вернулась. Бледная, перепуганная нашла его. Не смогла даже сдвинуть с места. Сняла с себя единственный тёплый плащ, укрыла его, и, рыча от отчаяния и злости на себя, принялась обрабатывать раны подручными средствами. Но кицунэ знала — без мази из яда белых гадюк эти глубокие царапины, оставленные её же когтями в ярости, не заживут никогда. Они будут кровоточить, гноиться и мучить его.

И ради этой мази, ради того, чтобы спасти его, она потом ушла.

— Вы украли у меня всё, — тихо, будто разговаривая сам с собой, произнес орк, глядя сквозь Брогана. — И её. И меня.

Он повернулся и посмотрел в сторону лавки Северина. Туда, где она сейчас стояла рядом с другим. С Хранителем Храма Света. Его кулаки снова сжались.

Броган, увидев этот взгляд, робко пролепетал.

— Вождь что ты собираешься делать? Она же теперь с ним. Это сам Безупречный. За ним весь Орден Святого Солнца. Его тронуть — смерть.

Брогк медленно повернул к нему голову. В его глазах не было ни страха, ни сомнений. Только холодная, стальная решимость, которую Броган не видел в нём очень долго.

— Алиса моя, — зло процедил Брогк. — Остальное — не важно.