Читать книгу: «Клиническая онтопсихология»

Name: Клиническая онтопсихология
Author: Антонио Менегетти
ISBN: 978-5-906601-06-3

Шрифт:

Глава первая
Уточнение некоторых терминов классической психологии

1.1. Введение

Необходимость психотерапии связана с утратой человеком части себя, своей идентичности. В соответствии с собственным экзистенциальным порядком он должен восстановить ее и сделать для себя очевидной. Практика онтопсихологии направлена на восстановление функциональных способностей Ин-се человека*. К этому приводит диалог, который передает онтическую семантику Ин-се. Онтотерапевт и пациент взаимодействуют для того, чтобы возникло нечто новое, то есть произошло откровение как результат осознания «первичного процесса»*. Под откровением подразумевается проявление «в-себе-бытия»*, это самоданность, априорное рождение, которое приводит в восхищение. Благодаря развитию диалога на научных основаниях раскрывается то, что отсутствовало в феноменологии предпосылок.

Искусство онтопсихологии предполагает мастерское владение инструментом диалога и, в особенности, ясное осознание психической динамики в классическом психоаналитическом смысле.

По этой причине, прежде чем представить возможности клинического применения онтотерапии (выздоровление, или восстановление сознания бытия), было бы уместно объяснить особый смысл, который онтопсихология вкладывает в терминологию современной психологии.

Терминология состоит из множества моментов, в которых проявляется внутренний мир человека и его историческое развитие. Хотя человек обладает внутренней основой, фактически он движим внешним. Поэтому необходимо говорить с ним извне, чтобы привести его к тому, чтобы он был внутри: если субъект утрачивает свое внешнее, где он осуществляет метаболизм собственного Ин-се, то никогда не сможет найти его внутри. Утрата феномена приводит к опустошению ноумена.

Онтопсихолог творит искусство Ин-се, используя все аспекты его внешнего проявления.

1.2. Инстинкт

Это один из наиболее сложных и неоднозначных терминов, он принадлежит к тем понятиям, которые исходят из недоказуемой предпосылки. Бессознательное состоит из совокупности инстинктов.

Используя слово «инстинкт», каждый автор дает ему психологическое и философское определение с позиций своего научного направления*.

Под «инстинктом» подразумевается наследственное видовое поведение, филогенетическая связь: это коррелят наследственного комплекса, обеспечивающий возможность существования, сохранения и роста.

Это совокупность структур или одна из тех структур, которые формируют целостность типичного существования.

Собака обладает набором моделей и структур, которые характеризуют и идентифицируют ее в модели существования, определяют ее как собаку. Эти характерные особенности формируются в тот момент, когда структуры создают феномен, когда структурированный импульс при выходе из организма проявляет и выражает себя.

Повторение в поиске одного и того же объекта типизирует инстинкт.

Мы видим, что растение или человек в определенном поведении, движении проявляет желание пить, ищет воду и пьет. Поиск и поглощение данного объекта позволяют нам идентифицировать определенный инстинкт – инстинкт жажды. Но этого недостаточно, чтобы сказать, что данное поведение является наследственным: что же лежит в основе наследственного поведения. Также недостаточно сказать, что существует структура в целостной совокупности организма или типичной совокупности существования (голод, жажда, секс и т. п.). На чем они основаны. Если различные структуры формируют совокупность, то где источник каждой из них.

Инстинкт – это единая структура, проявляющаяся в предметном поведении.

Следовательно, инстинкт – это нечто самодвижущееся, всегда соответствующее единой структуре, проявляющейся через предметное поведение, то есть «в отношении к чему-то».

Мы постигаем инстинкт в целостной структуре и определяем его через объект, на который он направлен.

Этот поиск необходим для получения конкретного материала и объяснения того, откуда рождается бессознательное.

Это не поиск принципа, а наблюдение за сущностью инстинкта в месте существования.

Как образуется это место существования.

Наше сознание познает инстинкты после многочисленных уже произошедших фактов. То, что мы определяем как «инстинкт», является шагом на пути, во многом уже пройденном. Когда я вижу, что человек испытывает жажду, я знаю, что эта жажда появляется не из ничего, а из некой совокупности, существующей среди многих других совокупностей.

Когда мы говорим «инстинкт», это подобно слову, выдернутому из речи. Мы знаем лишь то, что идет после этого слова, но не знаем, что было до него.

Чтобы испытывать жажду, необходимо иметь желудок: камень не испытывает жажду. Иными словами, мы должны обладать специальным аппаратом, способным к определенному метаболическому захвату, то есть транспозиции, ассимиляции и восстановлению, как, к примеру, им обладает трава, растения, то есть аппаратом как совокупностью различных структур.

Инстинкт детерминирован двумя фундаментальными аспектами, через которые проживается некая третья стадия.

Если обратиться к принципу – тому, где мы определяем бытие, существование, вещественность, то он единообразен: не существует структуры, не существует противопоставления, возможности выводить понятия. В случае использования рациональности нам необходимы параметры сравнения и противопоставления.

Говоря о пространстве, я незамедлительно представляю две крайние точки, то есть пространством называется то, что содержится между этими крайними точками. Говоря о времени, подразумевают интенсивность продвижения от одного момента к другому во взаимосвязи с внутренней сущностью разделения. Когда я предлагаю воспринимать вещи в единообразии, это означает, что необходимо устранить любую дифференциацию (отдавая себе отчет в том, что наше воображение не достигает этого).

Воображение не может уловить того, что я пытаюсь объяснить, потому что оно как инструмент действует на уровне содержания, является неким содержанием, значением, следствием. Всецелое как единообразное присутствие представляет собой движение, то же присутствие, которое сходится в себе и дает тем самым начало развитию импульса внутри себя. Это самоначинание сходится в себе, и его саморазвитие всегда происходит через сходящиеся импульсы в тот момент, когда оно воплощается как движение, порождает противоположности.

Представьте огромное море: вода движется как следствие внутрисущностной жизни в тот момент, когда она являет себя. Присутствующая жизнь детерминирует движение, отклонения, смещения центра. В море движение центра порождает отдельные части. Как только присутствующая жизнь определяет схождение иным образом, она детерминирует движение, в котором порождаются противоположности, рассматриваемые как части.

В этом огромном море видно различие между тем, что внешне недвижимо, и тем, что превращается в волну, но одна волна не является другой волной, даже если обе они принадлежат к одной и той же водной сути. Каждая отличается в собственном присутствии как всецелое во всецелом, однако одновременно с этим детерминирует различные точки зрения, различные динамические точки.

Дальнейшее развитие детерминирует фиксированные точки. Там, где появляется волна, возникают особенности, начинается индивидуация. Как только энергия производит движение, неизбежно образуются силовые точки, которые становятся в дальнейшем точками конденсации. Движение конденсируется в осадок. Принцип осадка этого движения детерминирует определенную фиксацию, некую стабильность.

Если вы неплотно закроете кран, то сначала раковина будет чистой, но в дальнейшем капли воды образуют канавку: содержащийся в воде кальций отложится в виде выступов по краям дорожки, по которой стекают капли.

Сначала ничего не было, однако эти кальциевые выступы детерминируют русло течения капли, и это предопределяет инстинкт падающих капель.

Вначале капля могла упасть в одну или другую сторону, но если из десяти капель семь стекли в одном направлении, оставшиеся три не являются определяющими в отношении инстинкта. Первые семь обуславливают последующие капли. То, что является повторением первого момента, задает условия и направляет в установленное русло все последующее.

Этот образный пример показывает, что сама вода создает свое русло, то есть сама энергия образует собственные места скопления, сама жизнь закладывает собственные повторения, и в местах наиболее частых повторений появляются конденсаты, агломераты, которые в дальнейшем обуславливают породившую их энергию.

В этом смысле инстинкт рождается не интенционально, а исходит из первого модуса, первого основания.

Кальциевая канавка не является интенциональной в движении капли, которая ее выбрала. Если в сформировавшемся маленьком русле возникло бы препятствие, то вода не побежала бы обязательным образом через это препятствие, что могло бы привести к появлению другой дорожки, другого ската, например в глубь стенки, и выстраиванию собственного предпочтительного направления в соответствии с детерминизмом, основанном на первом акте.

Первый акт свободы обуславливает каждый последующий акт, который уже является псевдосвободой. Именно свобода бытия ставит перед собой собственные препятствия и условия.

Такова первая стадия, в дальнейшем достаточно уметь развивать ее, чтобы понять, что через этот процесс мы можем достичь в дальнейшем любого многообразия. Как только приобретается базовый элемент образования инстинкта, становится понятным дальнейшее многообразие. Как только установлен модус, уже детерминировано какое-либо отличие. Всецелостность и это отличие в свою очередь детерминируют любое другое дифференциальное многообразие. Это первое самодвижение индивидуации, то есть в том, как энергия выбирает собственное место, она также уточняет и направление (вторая стадия).

Рассмотрим пример с морем и волной. Если каждая волна рано или поздно образует собственные подводные рифы, откатываясь, порождает равномерные удары, тогда ясно, что совокупность волн или совокупность бурунов является основой взаимодействий. Следовательно, третья стадия наступает тогда, когда мы видим принцип структуры, который каким-либо образом вступает во взаимодействие с другими, то есть первичные движения не детерминируются в одной лишь точке, движение остается всегда в огромной множественности.

Таким образом, для понимания того, как функционирует мое зрение, я не могу ограничиться земным знанием, или знанием планетарной системы. Реальность земли и реальность моего глаза подразумевает существование всего того, что существует, подразумевает существование там, куда еще не сумели проникнуть наши самые мощные телескопы. Следовательно, локализация инстинкта подразумевает соприсутствие части или всего того, что существует. Итак, в момент взаимодействия, конфликта, сопоставления, то есть тогда, когда индивидуация находится во взаимосвязи с подобными конденсациями или движениями в виде осадков, появляется результирующее. Капля, вытекающая из крана, обладает проектом, инстинктом спуска: вода стекает определенным образом, потому что находится во взаимосвязи со спуском в данном направлении, и кальциевое русло формируется вследствие взаимодействия. Есть не только движение воды, но есть также и плотность, направление этой плотности, существует также атмосферное давление. Ясно, что атмосферное давление сформировано одним образом, а основа – другим. С того момента как начинается движение, появляются различные системы, структуры, и различия структур обуславливают самоформирование каждой отдельной структуры. То есть на третьей стадии происходит взаимодействие каждой структуры с другими структурами.

Инстинкт есть место индивидуации жизни, и, естественно, это место, состоящее из силовых точек огромной энергии, всегда развивается в сращении со всеми другими местами, потому что каждое место становится в свою очередь силовой точкой, обуславливающей общую энергию.

Каждое место имеет смысл, если существуют и другие места. Одно место без других мест не имеет смысла.

Третья стадия заключается в повторении исходной единицы. Первая энергия движется, и в этом самодвижении детерминирует место. Это место синхронно другим местам. Это место и другие места детерминируют структуру отдельного индивида (третий момент) – инстинкт есть структура, фиксирующая векторную направленность энергии.

Человек – это комплекс различных неорганических и химических элементов. Это означает, что человек, согласно своей инстинктивной природе, согласно своим фиксированным позициям первичной энергии существования, выживает в той мере, в какой соотносится со всеми другими местами. Чтобы понять суть каждого инстинкта, необходимо восстановить историю всецелого.

Инстинкт приводит к схождению всех частей, эманируемых энергией с первого своего самодвижения. Это эротическая фаза схождения, контакта, когда известные части сводятся воедино. Именно инстинкт вынуждает периметр, внешние условия индивидуации вернуться, отождествиться со сферическим всецелым. Именно жажда заставляет меня пуститься на поиски воды, где бы она ни находилась. Множественность всех этих инстинктов принуждает человека, отдельного индивида к необходимости встречи со всем тем, что внешне кажется разделенным.

Инстинкт – это веха, предельная конкретная граница, маркирующая бессознательное, это та основа, с которой начинается психология.

Как было уже отмечено, вышесказанное выходит за рамки описательной психологии. Фактически, чтобы раскрыть идентичное в отличном, исследование проводится в метафизической редукции. Несмотря на механистические попытки, любая наука фактически приходит к пониманию, что принципы каждого феномена лежат за его пределами. Несмотря на исследование фиксированных структур, наталкиваешься на исторические динамики, то есть на динамические модели, которые осуществляются историческим процессом во взаимодействии с биологическими или химическими данными. Приступая к изучению инстинкта для выявления причинности в природе и обществе, сталкиваешься с невозможностью постичь инстинкт лишь с какой-то одной точки зрения – редукционистской (исследование составляющих структуры), органистической (изучение как части превосходящей совокупности), историко-эволюционистской (результат и основа исторического действия). К этому необходимо добавить понятие целесообразности* во всех его метафизических содержаниях и критических следствиях в отношении научного исследования. После Ньютона и Максвелла волею судеб возникает теория относительности Эйнштейна*: необходимо подготовиться к тому, что наша наука изучает крайние точки, которые относительны по отношению к единой волне, всегда возвращающейся к себе. Но наше бытие «здесь и сейчас» дает нам материально-историческое видение: поэтому даже исследование частей может гарантировать нам всецелое, коим мы являемся.

Если слово «инстинкт» обозначает смысл или заданное направление, индивидуализированный толчок или импульс, то это уже подразумевает значительную степень экспериментально ощутимой дифференциации, вследствие чего мы можем уточнить его. За этим импульсом стоит наша судьба или то, чем мы являемся.

Истинное бессознательное человека укореняется в исходной точке любого другого существования. Но именно поэтому на высших уровнях мы говорим, что человек нуждается в бесконечности, в целом мире, во всецелом, что ничто его не удовлетворит, пока не придаст иллюзию бесконечного. Всецелое инстинктивно заложено в человеке. Свойственный человеку детерминизм заключается в том, чтобы быть всем. То есть быть счастливым, быть наполненным, быть зрелым – это долг, потому что это инстинкт, а не выбор. В каком смысле я говорю об этом. В том смысле, что когда ведущий вал передает движение поршням и полуосям, колеса должны крутиться.

Если человек не достигает того, что было спровоцировано инстинктом, у него начинается невроз, состояние раздвоенности и он разрушается как место существования, как место энергии.

Ни один из инстинктов постоянно не превалирует над другим: они всегда представляют собой дифференцированные точки одного призвания, одной идентичности, они являются местами, где разделенная энергия оказывает давление для достижения единой позиции своего происхождения. Заблокировать инстинкт, предать один из них означает подвергнуть опасности все остальные. Один инстинкт невозможно понять, если он не находится в совокупности с другими структурами: я могу понять слух в совокупности со зрением, организмом, испытывающим жажду, голод, инстинктом, поддерживающим генетический код, распределяемый высшим целым.

А теперь зададимся вопросом: сома основывает психику или психика основывает сому. Именно психика основывает сому. Все остальные органы в момент формирования в зародыше всегда заранее программируются импульсами, которые не имеют соматической проявленности.

Инстинкт – это энергия, импульс, что проявляется на уровне собственного осадка, который нам видится его структурой. Именно инстинкт программирует собственные структуры. Это энергия, опережающая любые производные. То, что мы определяем как механистические составляющие инстинкта, указывает лишь на устойчивые переходы или модус, становящийся осадком через повторяемость. Потом ставший осадком модус или место силы вызывает каузальность, синхронную энергии в себе. Энергия причиняется Ин-се и собственными эффектами. Наиболее очевидной известной нам энергией в рамках научных представлений является психика, и именно от нее исходят различные послания и образуется входящая информация. Каждый локализованный инстинкт является энергией, которая проявляет себя одинаковым образом и переносит себя в этом месте (место создано модусом): сама по себе она индифферентна.

Энергия, информирующая о жажде, информирующая орган зрения, слуха, всегда представляет собой одно и то же: когда некоторые говорят о «третьем глазе», чувстве чувств, технически это возможно именно в силу базового принципа. Инстинкты, представляющие места одной и той же энергии, в определенный момент становятся прозрачными и определяют появление высшей реальности. Когда я говорю о «третьем глазе», то это еще не онтическое видение. Онтическое видение превосходит факт существования, а третий глаз всегда основывается на факте существования.

1.3. Психическая реальность

Обычно в исследовании под так называемой реальностью мы подразумеваем нечто материальное, улавливаемое органами чувств, что может быть объектом физики. Здесь же мы намереваемся коснуться психической реальности, состоящей из бессознательного, импульсов, образов, сновидений, ассоциаций, онейрических переложений, галлюцинаций, видений и т. п.

Когда человек начинает изучать психологию, прежде всего в рамках психотерапевтической школы, у него появляется ощущение, что он бродит среди феноменов, догадок, основывающихся исключительно на рациональных доводах. Страхи, тревоги больного субъекта, галлюциногенные формы, которые невозможно контролировать с помощью обычных модальностей, не являются плодом ложных установок и, следовательно, не могут быть аннулированы сознательным пренебрежением. Во многих случаях совершаются попытки установить материальное соответствие, чтобы устранить тягостную психическую бессвязность.

Мы должны признать, что существуем в отрыве от нашей модели реальности. Мы привыкли полагать, что реальность существует до тех пор, пока мы можем до нее дотронуться вовне, пока она воздействует на нашу телесную чувствительность. Таким положением дел объясняется недоверие, которое переживают все те, кто сталкивается с исследованием глубинного мира человека. Это глубинное и называется психическим.

Вы видели опыт с зеркалом: сперва у человека обостряют самоощущение, затем предлагают посмотреть на себя в зеркало. Пациент, глядя на свое отражение, начинает воспринимать себя странным образом: например, его могут пугать собственные глаза, кажущиеся ему чужими, страшными, то есть пациенту не удается уловить реальность собственных глаз, он не узнает ее и в большинстве случаев боится своего неизведанного внутреннего мира.

Сегодня из трех людей двое испытали такой сильный страх, что молили о том, чтобы им перестали показывать в зеркале их глаза. Третий человек сказал, что не узнает себя, в то время как узнавал меня, когда я убирал зеркало. Он видел мои глаза, мое лицо, но не мог осознать себя. Все они описывали свои глаза как что-то серое и холодное. Таким образом, я демонстрировал через проявление физиогномики внутреннее бессознательное присутствие комплекса.

Возвращаясь к психической реальности, отметим, что в науке под этим понятием подразумевается реальная данность или событие, которое посредством психического поля структурирует модели или критерии очевидности любой реальности – как человеческой, так и внешней.

Наша ошибка заключается в том, что мы разделили реальность, вынесли ее за пределы самих себя, отстранившись от самих себя.

Мы должны понять психическую реальность как совокупность мыслительной деятельности, организующей физическую реальность. Необходимо думать о реальности детерминистически, в смысле физического детерминизма.

Возьмем пример невротика, демонстрирующего свои страхи, психосоматические аспекты. Чтобы восстановить его целостность, необходимо воздействовать на реальность, которая находится внутри него, потому что нечто внутри него действует более реально, нежели вовне.

Не следует думать, что он сначала обладал спокойной упорядоченной органической реальностью своего внутреннего мира, а потом его наводнили идеи, подобно тому, как мы надеваем одежду и воспринимаем ее как нечто, отдельное от нашего тела.

Когда мы говорим о каком-либо комплексе, не стоит полагать, что человек подвергся определенному типу воспитания, являющемуся чем-то внешним. Нет, речь идет об ошибке информации, которая имеет физико-органическую основу.

Говоря о «модусе»*, восстановление связи с этой частью приводит к возобновлению энергии. Изменение модусов приводит к изменению энергетических связей.

Я могу сместить эту же энергию на различные аспекты. Это всего лишь внешний феномен, а не сама энергия. То есть что-то находит свое выражение вовне и становится феноменом. Напротив, энергия всегда представляет собой некий подтекст.

Таким образом, когда мы говорим о психической реальности, то подразумеваем объективность субъективности, внутреннее всего внешнего, контролируемого и измеряемого. Более простыми словами: исследуя психическую реальность, мы понимаем, что за любой фобией, видением, галлюцинацией, странными ассоциациями объективным образом стоит реальность.

До тех пор пока мы в это не поверим (а потом не увидим), бесполезно думать о психотерапии: мы всегда будем ошибаться, потому что, в сущности, все наши разговоры не принимаются вследствие недостатка нашей собственной модели реальности.

Психическая реальность, будучи фундаментом других чувственных реальностей, обладает скоростью, взаимосвязями, неизвестными нашим органам чувств, она превосходит все другие органы чувств и является их основой.

Психика вследствие крайне высокого уровня амплитуды может менять временные промежутки и места.

Психическая реальность обладает возможностью перемещаться, не будучи обусловленной продвижением вперед.

Вследствие того, что мы основали принцип реальности на очень медленной скорости, мы называем реальность медленной, и нам неведомы скорости ультразвука.

Наши инстинкты указывают на присутствие объектов, расположенных уже внутри нашего тела или уже внутри психической системы. Они не могли бы указывать нам на то, чего уже нет внутри. Разговор о психической реальности раскрывает безграничный мир. На данный момент остановимся на следующей концепции: феноменологии любого поведения субъекта дается определенная психическая реальность, детерминирующая эти феномены вовне. Эта психическая реальность несет в себе больше истины, чем сам феномен.

Подобное допущение возможно еще до размышления о бессознательном. До тех пор пока человек не придет к этой очевидности, невозможно заниматься психотерапией и еще менее возможна онтотерапия.

1.4. Бессознательное

Человек, обладая целостным организмом, представляет собой действие, динамику, которая, фактически, является бессознательной. Огромной заслугой Фрейда является обнаружение в человеке мира, реальности, которая действует, но о которой человек не знает. Психотерапевтическая школа существует, пока есть эта реальность, которая живет в человеке вне его ведения.

Люди проживают жизнь одним образом, а осознают ее другим.

Говоря о бессознательном, подразумевают все то, чем индивид является, но человечеству неизвестно. Это есть всецелостность биологии индивида, народа.

Если использовать фрейдовскую терминологию, то для каждого индивида бессознательным является Ид*, он почти полностью представлен «Сверх-Я», частью «Я».

«Я» лишь отчасти является сознательным. Сознание означает «сосуществовать, быть вместе». Мое восприятие находится вместе с моим бытием.

В юнгианских терминах бессознательное является открытой реальностью, отражает реальность коллективного бессознательного, поляризованного некоторыми потенциальными нереальными силовыми центрами, которыми являются архетипы.

Потом существует личное бессознательное: все то, что стало осадком в нас с момента внутриутробного состояния и о чем мы не помним, но что произошло и существует.

Бессознательное – это обширный мир, сеть скрытых советчиков, задающих направление сущему человека.

Каждый человек бессознательно действует определенным образом, потому что он помещен в эту совокупность. В сущности, оперативность бессознательного в себе и сама по себе неуловима.

Мы улавливаем материальные аспекты, но проблема остается, потому что нечто скрытое предвосхищает сознание.

Бессознательное – это суть, где индивид основывается на жизни и жизнь устанавливает индивида. Индивидуализированная жизнь – это аспект самодвижения. Мы можем свести изучение бессознательного к пониманию того, что есть эта самодвижущаяся функция.

В способе самовыражения, самопроявления человека мы замечаем, что он осознанно рассуждает, описывает и рассказывает о некоторых аспектах. Этот человек обладает разными динамиками: А, В, С, D, E…, однако, когда он действует, выражает себя, мы видим, что он отдает себе отчет лишь в существовании первых трех динамик – A, B, C, а о других он вообще не упоминает. Если мы попытаемся указать на них, он их не сможет понять, однако мы видим, что он движим всеми этими динамиками. Итак, этот гипотетический пример демонстрирует вам всего человека, и сначала вы можете подумать, что он обладает тотальной прозрачностью по отношению к самому себе, на самом же деле в тот момент, когда он говорит или принимает решения, вы отдаете себе отчет в том, что большая часть его слепа, глуха и нема.

Субъект глух и слеп по отношению к себе, он нем в своих собственных решениях. Он действует так, словно динамик D и E не существует, и, тем не менее, вы замечаете, что эти динамики наносят ему вред, делают из него марионетку.

Нужно понимать, что слово «бессознательное» появилось не сразу, то есть оно не изучалось изначально. Оно включает все то, существование чего мы должны допустить, но не видим. Это опыт постфактум.

Что такое реальность.

В начале я сказал, что биологическая данность обособляется как тело. Тело есть бессознательная конкретная данность сознательного человека. Человек в своем биологическом аспекте всегда есть разумное и точное действие. Постоянно существует сеть, которую мы можем определить как базовый метаболизм каждого существования.

Тем не менее, я не допускаю различия между психическим и соматическим: это модусы выражения одной и той же энергии в ее различных переходах. Жизнь – это непрерывный контакт, постоянная осмотическая ситуация. Тело есть историческое сознание жизни.

В начале каждой вещи все является непосредственным видением. Я могу думать, смотреть, потому что мой организм уже находится в контакте с любой вещью. Я решаю часть, потому что уже пребываю во всецелом. Сознание – это момент, в котором я решаю лишь часть, но не все. Другие части претерпевают собственное существование в виде части.

С того мгновения, как бытие создает существование, существование обуславливает любую форму знания и самостановления.

Если я отталкиваюсь от реальности мужчины, то с другой стороны вижу женщину, и наоборот. Если я отталкиваюсь от реальности глаз, то детерминирую отбор вещей на основе зрения.

Каждое исполнение есть внешняя форма того, что уже было взято изнутри. То есть бессознательное уже есть там, где вы потом видите факт. Жизнь всегда находится по обе стороны, она всегда сосуществует, и вследствие этого синхронизма возможен закон смещения. В области семантической интенциональности настоящим убийцей, истинным виновником порой является жертва. Сам по себе инстинкт смерти не появляется, жизнь всегда следует закону расширения, увеличения. Расширение приводит к повторному вложению того, что предстает как преодоленное.

Я знаю, что должен умереть, но не понимаю смерть. Я понимаю смерть как жизненную необходимость (она нелогична, но является самоочевидностью). Каждое мгновение каждый из нас умирает и возрождается, определенная точка в следовании этому закону метаболизма становится крайностью, когда необходимо действовать иным образом.

До какого момента индивид действительно живет в самом себе. Или его жизнь проживают другие. Или он сам живет в других.

Чтобы описать сеть взаимосвязей мгновения бессознательного существования индивида, понадобилась бы не одна библиотека.

Выделив несущие структуры, мы видим, что индивид производит отбор согласно теме, заданной этими двумя или тремя структурами. Обычно пациентам всегда снятся одни и те же сны, они всегда воскрешают в памяти одни и те же следы. Структура проявляет себя навязчивым образом.

Хороший психотерапевт должен уметь улавливать в своем пациенте ту структуру, которая уже стала настолько большой, что обуславливает внутренний мир его бессознательного, детерминирует его в болезни, неполноценности, шизофрении. Необходимо выявить по крайней мере эту, наиболее проявленную вовне структуру бессознательного мира.

Подобные структуры могут привести к самоконтролю «Я». Навязчивые состояния, фобии всегда являются лишь тревожными сигналами для нашего «Я».

Бессознательное не нужно искать, необходимо уметь дождаться его, вступить с ним в контакт с любовью и смирением, потому что оно является непосредственным конденсатом божественного, которое есть в каждом человеке. Для меня сущность бессознательного и божественное – это одно и то же.

1.5. Рефлексия за пределами слова

В общей массе люди являются профессионалами слова и подчеркивают свои действия или власть в человеческих взаимоотношениях посредством слова. В онтопсихологии используется слово, но находится она по ту сторону слова: значение имеет динамический контакт. Слово – это лишь место прошлого, в то время как онтотерапия действует в области, где контакты порождают эмоции.

Большая часть человеческого общения, к сожалению, регламентирована словом, и оно возымело такую власть, что позволяет внутреннему миру человека «уйти на покой».

На основе того, «как, что, когда было сказано», человек оказывается определенным и ограниченным, в какой-то степени даже заложником одной из его моделей, которая изначально появилась для того, чтобы облегчить ему функцию роста.

Как появляется ключевая структура лингвистического поведения.

Слово есть осадок, конденсат, что-то, что сначала имело место как случайное действие среди более или менее разнообразного и неотчетливого множества. Можно сказать, что это определенная квантовая новизна, которая действовала свободно и плодовито, как продуктивное саморазвитие биологического дискурса, и в какой-то момент ее конденсация установила данного человека вместе с другим человеком, а этих двоих вместе с другими.

Люди искали нечто, что из множественности случайных взаимодействий в их существовании выявит их, выделит и усилит.

В какой-то момент одна сила увеличивается, воздействует на данного индивида, и последний ради получения преимуществ, первенства, успеха ищет облегчения. Эта взаимообратимость создает причинность. Причинность, которая непрерывно действует, устанавливая реальность, задает черты, аспекты.

Первые жесты появляются в контексте взаимо-связей.

Два-три человека, находящихся в группе, становятся двадцатью, тридцатью, и необходимость выживания среди различных взаимодействий заставляет их устанавливать и принимать определенным образом некие условия.

Слово рождается из решения этих взаимоотношений. Слово – это решение одного сегмента динамики, являющейся вечной и в отношении слова всегда индифферентной.

Мы определяем иерархию и переходы, на протяжении многих веков устанавливаются конструкты, формирующие ментальную структуру.

Когда люди говорят, они как будто бы изнутри познают собственные истоки и за пределами слов дают сигнал реальности, которая их проживает, которая ими движет. Как будто каждый ищет другого в подобной реальности жизни («подобной», потому что нет одинаковых жизней для нас, людей, даже если люди через слова пытались бы дать фиксированную идентичность, усилить экспансивную и свободную причину).

Через слово человек, желая сохранить собственную индвидуацию, пытается остановить во времени бесконечное самодвижение существования. Люди договариваются относительно фиксированных параметров: «это белое или черное», но даже эти утверждения появляются как результат согласия людей, в то время как на самом деле проживаемая реальность не является ни белой, ни черной.

Наша цивилизация, а следовательно, наше исследование мышления, в сущности, основывается лишь на иллюзии реальности, которая, тем не менее, обладает властью над принятием решений в данной группе и требует определенной динамики и способа существования.

Хотя индивидуация зависит от существования, она в свою очередь может привносить в него свои решения. Как только человек родился, он становится аутоктизом и придает форму окружающей среде.

Наш способ мышления основывается на одном инструменте, на одной заранее заданной форме, и за этим решением находится огромное море жизни, существования.

Когда человек начинает видеть за пределами параметров научного, философского, религиозного исследования, то лучше понимает предмет любого исследования. Он видит с простотой многие вещи и одновременно с этим, если раньше он пытался выразить себя в словах, теперь он все больше пытается свести слово и само мышление к этой индифферентной динамике.

Любая вербализация нуждается в объективном ориентире, и это не только воспоминание объективно существовавшего еще до нашего решения, но также принудительная попытка достичь индифферентности вечной динамики.

Мы должны быть отражением этой обширной динамики, которая является свободной, упорядоченной и не имеет правил. К сожалению, большинство людей отвергает или утрачивает возможность быть сознанием и знаком первичной жизни.

Фактически, ценность слова определяется усредненным уровнем, принятым в данный момент способом использования, контекстами, которые в какой-то момент дают возможность проявиться этому слову. Онтотерапевт таков, когда видит человека в самодвижении или одновременным движению (то есть индивид познает себя, совершая метаболизм) первичного процесса.

Семантика любого вербализма, любой логистики не выводится с определенностью кантовских или позитивистских мыслительных моделей. Это всего лишь поиск точной динамики, которая остается неприкосновенной и протекает вне рациональных критериев социальной группы.

Онтопсихология развивается на основе первичной жизни, способна понять любой процесс принятия решений и обосновывает собственное видение, потому что видит и выявляет его, когда слова еще не стали частью мысли.

1.6. Ассоциация, равная смещению*

А) Впервые понятие «ассоциация» используется Платоном в «Федоне»* для объяснения феномена воспоминания. Дэвид Юм, Стюарт Милль, Александр Бэм и другие* видели в этом понятии основу человеческого познания. «Ассоциация идей» отражает общую тенденцию психических процессов связываться между собой таким образом, что когда одно из них возникает в сознании, то вызывает другие по смежности, сходству или контрасту.

Фрейд использовал термин «ассоциация»* для описания теории интерпретации сновидений. В ходе общения с пациентом психоаналитик выявляет символ, образ и совершает поиск возможных ассоциаций пациента для определения первичного импульса, скрывающегося за данным символом. Фактически, бессознательное осуществляет поиск и реализует собственные потребности благодаря развитой способности к адаптации. Когда на пути к сущностному для жизни человека объекту появляется препятствие, каждый раз вырабатывается неожиданная тактика достижения данного объекта, потому что столкновение бессознательного с препятствием достижения объекта, необходимого для жизнедеятельности, означает смерть.

Прежде чем умереть, организм осуществляет процесс с множеством вариантов решений в виде адаптации, хотя они и очень далеки от объекта, соответствующего импульсу.

Важно, чтобы была достигнута цель. Эта система адаптации как процесс называется «ассоциация».

Основополагающий принцип онтопсихологии утверждает, что организм как индивидуация обретает конкретику в «континууме» окружающей среды*.

Каждая индивидуация, наделенная идентичностью, погружена в специфическую непрерывность окружающей среды. Иными словами, сущность индивидуации напрямую связана с единой сущностью окружающей среды (следовательно, речь идет не о внешнем ориентире, как может показаться нашим органам чувств). Каждый организм свершается в среде и одновременно с этим каждый организм индивидуализирует среду. В определенной мере индивидуация является и не является средой.

Другое утверждение: организм жизнеспособен настолько, насколько он находится в метаболизме со средой.

Понятия «аутопластический» и «аллопластический»* могут представлять динамические взаимодополняющие формы. «Аутопластическими» являются те формы, которые видны изнутри организма, «аллопластическими» – те, что видны снаружи.

Если вернуться к положению о том, что организм есть момент средового «континуума», становится очевидным, что аутопластический или аллопластический в итоге могут указывать лишь на индивидуальные, в зависимости от взгляда, точки отсчета.

Представьте себе организм в передающем и получающем континууме среды. В этой текучести жажда, голод, сон, жар, обладание, агрессивность являются нестабильными формами контакта организма и среды.

Представьте себе место, где сходятся сотни поездов: наш организм – это узловая точка среды, точка пересечения внешне крайне сложная, но в себе и сама по себе крайне упорядоченная. Поезда постоянно прибывают и уезжают, некоторые останавливаются, некоторые проходят мимо и идут дальше. Местоположение инстинкта не привязано исключительно к определенному типу химического соединения организма.

Мы уже подчеркивали, что ассоциация берет начало в метаболическом континууме между обособленной органикой и средой. Разберем это. Импульс, движение, искажение предопределяются в организме. То есть организм описывает изменение поведения среды по соотношению к себе. Поскольку человеческая органика является также и сознанием, способностью к саморефлексии, возглавляемой «Я», и «Я» формируется всегда после «Сверх-Я», оно предвосхищает историческое стечение обстоятельств. Из этого следует, что навязчивое состояние, или повторяемое навязчивое обуславливание, приводит к искажению нейронной функции организма. Для организма акт дефекации и пение обладают одинаковой чистотой, но социальная обусловленность ставит на первое место интересы собственной группы, нежели самой жизни. Для организма первичным является дефекация, а потом пение. Если какая-то валентность среды воспринимается организмом как опасная, то он пресекает ее.

Там, где социум вторгается в информацию жизни, происходит манипуляция организмом и внедрение в него ошибочной в отношении объекта и среды информации. Изначально в тот момент, когда жизненная информация поступает в обуславливающий центр, или в точку взаимосвязи организма со средой, происходит ее перехват и обработка, что вызывает тревогу во всем организме.

Отклоненный от собственной природной и инстинктивной мудрости организм вновь получает информацию и занимает оборонительную позицию. Во время защиты он ассоциирует себя с объектами, дающими оправдание, то есть требование со стороны «Сверх-Я» может вложить в послание жизни смысл смертельной опасности.

Ассоциация – это вторичный факт. Он предопределяется фактом социального воспитания. Например, эротическая функция интерпретируется с позиций чувства вины или кастрации и ассоциируется с ними. Поскольку организм получает эту информацию через живой контакт (пощечина, громкий крик, укоризненный взгляд и т. п.) он ассоциирует данную вариацию, дезинформацию жизни с тактильно-органическим опытом. Если кого-то однажды ударило током, он больше не будет лезть пальцем в розетку, при виде розетки его организм проявит бдительность. Точно так же и организм ребенка будет реагировать согласно однажды воспринятому стилю соматизации социальной информации. Как только информация жизни была зарегистрирована в определенной модели соматизации, последняя предопределяет каждую последующую соматизацию.

Поскольку органическая реальность развивается во времени, то, прежде чем достичь ощущения пустоты и смерти, она делает отчаянные попытки зацепиться путем ассоциаций хоть за какое-нибудь спасение. Так, истерик или человек с внезапными приступами страха не может понять причину своего состояние, хотя это просто. Предположим, что изменчивая среда принимает форму, соматизируясь в бессознательном, которое всегда остается открытым и чутко реагирующим по отношению к окружающей среде, и в тот момент, когда этот тип энергии вовлекает весь организм, в том числе «Я», появляется преграда. Тогда человек, вместо того чтобы вступить в драку или заняться любовью, ощущает приступ тревоги, тахикардию, удушье, то есть что-то, что дает организму возможность испытать возбуждение. Важным в это мгновение является возбуждение, вибрация в ответ на энергетическое вмешательство окружающей среды. Действие в любом случае происходит, его невозможно остановить. И неважно, реализует ли его человек в виде мастурбации, поцелуя, ругательного слова, каталептического приступа, мучительной депрессии, фобии, важно наличие перехода энергии. «Я», обусловленное и неспособное на адекватный ответ на информацию (информацию в квантовом, качественном смысле), не может принять новое из среды и вынуждено проживать действие жизни искаженным образом. То есть ассоциация совершается не бессознательным, а «Я». Именно «Я» ощущает себя загнанным в тупик жизнью, эмоцией, действием, которое в любом случае происходит. «Я» не удается сохранить целостность на фоне этой обусловленности, которую оно полагает абсолютом, и тогда оно осуществляет смещение, которое считает равнозначным и дозволенным.

Фрейд не был точен, когда говорил, что инстинкт стремится к стазу. Инстинкт стремится ко всему, к непрерывности, инстинкт – это всегда подвижность. Именно «Я», рациональная модель, стремится уравновесить любое воплощение, приводя к стагнации «Сверх-Я». Инстинкт – это всегда эволюция, круговорот жизни. Таким образом, ассоциация – это механизм жизни, связанный с эмоциями, который направлен на ненарушение того, что предустановлено в рамках общества.

Онтотерапевт, работающий с механизмами ассоциации, использует все модели познания субъекта, пока не добьется с его стороны осознанного предъявления эмоционального поведения.

Онтотерапевт интуитивно познает действие бессознательного, или того, чем уже стала живущая органика. Он придает гибкости «Я», чтобы то смогло войти в гармонию со своим ведущим, если только прежде, вследствие неведения «Я», не приведет к смерти весь организм (поскольку оно опосредует контакт между органическим и средой).

Все вышесказанное соответствует также данным исследований нервной системы организма. Если в определенный момент конденсат синапсов, нейронов определяет, что данный стимул или информация опасна, то происходит блокирование импульса. Многие люди ощущают момент опустошенности, тревоги: каждый раз, когда появляется такое состояние, это означает, что «Я» пытается избавиться от импульсов, которые его захлестывают. «Я» реагирует не на пустоту, а на жизнь, которую оно вынуждено не познавать, потому что когда-то, когда оно пыталось познать ее, оно натолкнулось на столь сильное препятствие, что предпочло отступить. И с этого дня всякий раз, когда возможен шаг в метаболизме между организмом и средой, «Я» выводит себя из игры. На сознательном уровне человек проживает пустоту, навязчивое состояние или кастрирующий образ, потому что организм обучился тому, что за соприкосновением с этой жизненной валентностью наступает смерть. Крайней попыткой бегства от смерти является вхождение в состояние внутренней пустоты, несуществования. То есть динамика метаболизма, отвергнутая «Я», фиксирует в определенном состоянии органическую непрерывность, в результате чего появляется ощущение подавленности, тяжести, оцепенения, холода. Когда эти механизмы больше не срабатывают, разворачивается тяжелое психосоматическое отклонение, которое приводит к смерти.

Все сказанное выше позволяет применить систему ассоциаций к больным, но уже не в качестве обычной системы защиты с позитивными аспектами. Ассоциация, становящаяся для индивида патологическим ориентиром (невроз и шизофрения в целом с различными психосоматическими и поведенческими отклонениями), определяется как результат явной неточности «Я» и «Сверх-Я».

В) Мы вечно находимся в состоянии непрерывной ассоциации, постоянно происходящие события пересекаются в нашем внутреннем мире, словно на перекрестке. И чем больше различий в органической структуре, тем больше в нас таких «транспортных развязок».

Мы достигаем реальности мира через наше тело, где она повторно интерпретируется на основе базового кода органической структуры. Внешние предметы отличаются от нашего их восприятия, они составляют реальность, но модус реальности предопределен прежде всего нашим организмом.

Наш способ существования – это факт реальности. Внешняя реальность обусловлена тематическим смыслом, то есть тем, что уже создано в каждом из нас.

Онтотерапевт всегда должен уметь находить точечный ориентир, сквозь который преломляются все существующие вещи. С момента прихода в этот мир человек живет как организм, как ум, если удачно вписывается в среду. Будучи силовой точкой среды, он одновременно является ее совершенным продуктом. В плане возможности существования каждый человек уже находится в выигрышной ситуации, поднимающей его над всем остальным. Поэтому неизбежно любая вещь, входящая с ним во взаимодействие, находится в ассоциации с ним.

Будучи венцом творения среды, человек воплощает собой лучшее, и только если он является лучшим, он сможет выжить как выражение индивидуальности среды. Когда организм больше не является лучшим продуктом среды, он деградирует и исчезает, а его материальный смысл восполняют другие индивидуации, составляющие лучший средовой квант. Каждый из нас живет в той мере, в какой представляет собой высшую точку развития среды. И тогда, будучи ее лучшим продуктом, человек уже выстроен в ассоциации поощрения в своих лучших аспектах.

Когда человек целостен и здоров, он постигает реальность в радости, удовольствии, красоте, потому что является продуктом, ключевым феноменом среды, которая является динамической одновременностью бытия.

Мы уже пребываем в жизни, и для этого у нас есть инстинкт ассоциации с жизненным объектом (вода, еда), то есть внутри каждого из нас заведомо прописаны все пути.

Первую роль в ассоциации играет поощрение: с момента своего существования человек находится в координации и ассоциации с функциональными для его жизни вещами.

Первичная ассоциация всегда положительна, она поощряет, обеспечивает жизненный заряд, является организмической, то есть представляет собой упорядоченную жизненную энергию.

Мы выдвигаем следующий тезис: любой тип сознательной ассоциации или ассоциации, нарушенной каким-либо типом комплекса, всегда допустим при условии, что за ним стоит отношение первичного поощрения между организмом и средой. Этот тип первичного поощрения между индивидом и средой и есть основополагающий инстинкт, на котором основаны все остальные феномены.

Из вышесказанного следует, что существует первичная константная ассоциация, а также ассоциация, возникающая при стечении обстоятельств, или обусловленная.

Первичная ассоциация всегда существует в общности с жизнью, всегда приводит к самореализации жизни, такова первичная данность бессознательного каждого человека. Когда в фантазии сознания индивида выявляются образы, тяготеющие исключительно к ограничению, кастрации, препятствию, это означает, что в данной органической индивидуации наличествует противопоставление. В этом случае развитие ассоциации в большей степени обусловлено стечением обстоятельств, нежели возможностью роста.

Первичную (позитивную) ассоциацию необходимо понимать двояко:

1. как органический, метаболический фактор;

2. как потенциальный фактор перехода к одному или нескольким присутствиям универсума в постоянной взаимосвязи.

Обусловленная ассоциация выражается в двух модусах:

1. мнестическом следе, или исторической структуре*;

2. заключении, выводимом из одной из взаимосвязей средового универсума.

1.7. Первичное вытеснение

Попытки найти источник зарождения вытеснения ставят исследователей в затруднительное положение.

Когда первичный импульс организма сдерживается по причине того, что событие из социального контекста было проинтерпретировано как опасное и даже смертельное для целостности человека, «Я», эта ответственная за организм структура скрывает данный симптом, вытесняет его из зоны внешнего проявления, препятствует его выражению во вне, не воплощает его в прямом, историческом, социальном феномене.

Учет механизма, получившего название вытеснение, то есть способности вытеснять что-либо, приводит к предположению о существовании некой биологической предпосылки, более древней, нежели свободные функции, которые появляются на первом или втором году жизни. Способность вытеснять – это биологический дар индивида.

Таким образом, способность жизненного инстинкта корректировать себя в противоположных его логике ситуациях является не приобретенной, а дана человеку от природы в гештальтной форме еще в утробе матери.

Чтобы понять источник вытеснения, мы должны допустить, что ребенок обучается брать объекты, потому что у него есть руки. Субъект осуществляет собственные вытеснения, потому что уже наделен способностью вытеснять.

Так, я помню, что у обеих моих дочерей в полугодовалом возрасте наблюдался феномен отказа от матери после ее недельного отсутствия, однако подобный отказ не наблюдался по отношению ко мне, отцу, или другому знакомому лицу. С другими аффективные отношения продолжались, как будто их отсутствие не оказывало столь сильного влияния. Напротив, возвращение матери сопровождалось отказом.

Почему происходил этот обидчивый отказ.

В матери ребенок видит первичный объект своей любви, его организм заранее формирует защиту на случай опасности ее исчезновения. Как будто бы он говорит: «Еще одна подобная потеря – и я умру». Таким образом, проявляется биологический ум самозащиты в отношении человека, который, отдаляясь, заставляет ощутить недостаток жизни. Или речь может идти об определенной тактике адаптации, «желании причинить боль» своим отказом от объекта любви, чтобы спровоцировать его реакцию.

И тот, и другой случай для меня суть одно и то же, поскольку речь идет о способности к вытеснению, являющейся частью системы адаптации организма.

Или другой случай. Уже в возрасте пяти месяцев младшая дочь, когда мать держала на руках старшую, проявлялась через определенную форму немоты. Тем самым она словно устраняла себя чуть ли не мазохистским образом, так как была неспособна выразить вовне свою агрессию. Как будто разум жизни и организм считали лучшей формой выживания регресс организма, потому что лишь в этом случае его можно будет спасти.

Напротив, старшая дочь при первой возможности внешне выражала агрессию по отношению к младшей сестре.

Мазохизм и агрессивность являются не приобретенными формами, а формами естественного выживания. Сновидение также является первой естественной защитой организма. Дети очень много спят, потому что полностью открыты новизне, и окружающая среда вызывает у них сильные ощущения. Сновидение играет роль интровертивной защиты, пока постепенно формируется способность к адаптации.

Мы не должны думать, что ребенок поглощает лишь травматическим образом: механизм вытеснения необходим также для преобразования трудности в форму жизни. Следовательно, назначение медикаментов ребенку до трех лет, исключая случаи крайней объективной необходимости, наносит ему вред, потому что препятствует страданиям организма, который приспосабливается к определенной форме жизни и силы.

Следовательно, изначально вытеснение – это интенциональность адаптации, свойственная каждому организму. Вытеснение настолько сильно, поскольку является жизненной силой организма. Вытеснение появляется с момента встречи сперматозоида и яйцеклетки. Все дальнейшие метаболические процессы клетки до формирования организма представляют собой не что иное, как процесс достижения, структурного формирования первичного вытеснения, на основе которого в дальнейшем появляется так называемое вторичное вытеснение.

Понятие вытеснения находит свое объяснение в той же теории, что и рождение инстинкта.

Человек живет благодаря, в том числе, и способности вытеснять. Если у него есть комплекс и он осознает его, это означает, что он осуществил другой тип вытеснения.

Таким образом, «абреакции»* в абсолютном смысле не существует, потому что абреакция есть смерть, в то время как сила организма заключается в его способности к адаптации.

С момента появления и на протяжении всей жизни человек представляет собой осадок, формирующийся из-за постоянного вытеснения. Когда первичная адаптация более невозможна, а комплексуальная структура упрочивает свои позиции, человек утрачивает жизненный закон, и отказ превалирует над жизненным инстинктом.

В этом смысле первичное вытеснение основывается на принципе адаптивной эволюции биологической реальности и исторических индивидуаций.

Это становится понятным, если придерживаться единой точки зрения. К сожалению, чтобы понять единство, мы все время отталкиваемся от культурной диссоциации, которая предполагает усилия на ментальном уровне.

Каждая вещь является таковой на основе отношений. Любая форма болезни или несчастья всегда находит поддержку и подпитку со стороны определенной формы жизни: сопротивление тоже является формой адаптации, жизненной формой, поскольку организм предохраняет себя от негативного воздействия среды. Ошибка может быть в следующем: когда индивид усвоил определенный тип адаптации, он настаивает на старой схеме даже для того, чтобы защититься от среды, несущей ему обогащение. Он ошибается в интерпретации причины своего «Я», то есть получает информацию, однако не способен правильно интерпретировать ее.

Мы называем сопротивлением ошибочную защиту организма, которая приводит к превалированию задержки роста, хотя априорно имеется естественный контакт с объектом, новой формой обогащения.

1.8. Сопротивление

Под сопротивлением* обычно подразумевается самосохранение самой сильной структуры, которая делает развитие «Я» более ригидным и одновременно с этим замыкает индивида на патологическом саморегулировании. Субъект в реальности страдает из-за того, что он защищает в большей мере. Речь идет об исторической череде событий, определяющих каждую метаболическую актуальность, которая приводит субъекта к потере, несмотря на то что субъект видит в этой череде событий наилучшую модель успеха. Однако, если быть более точными, сопротивление является противопоставлением, установленным «Сверх-Я» как абсолютная норма выживания для «Я». За этим противопоставлением могут стоять усиливающие семантики, ведущие к отбору тематической типологии первичной матрицы «Сверх-Я».

Сопротивление, суть которого была выделена во время онтотерапии, является не чем иным, как твердой социально-рациональной структурой, непоколебимость которой не допускает осознания фундаментальных первичных процессов, осуществляемых организмическим Ин-се. Вследствие этой непоколебимости или фиксации субъект для совпадения с интроецированной социальной ситуацией подавляет собственный организм, приводя к патологии свои жизненные импульсы.

Проявления сопротивления во время психотерапии можно свести к ложной скрупулезности, прямой и косвенной провокации, антагонизму, отказу от обязательств, демонстрации бессилия, обольщению, неожиданному регрессу, союзу с первичной социальной группой. Прежде чем перейти к рассмотрению последней формы, хотелось бы напомнить, что модальности сопротивления во всех вышеперечисленных формах поведения проявляются в соответствии с возможными защитными механизмами.

Считается, что психотерапия длится до того момента, пока у клиента есть сопротивление, всегда присутствующее у субъекта-пациента. Не углубляясь в специфическое описание сопротивления, хотелось бы рассмотреть некоторые его аспекты, которые не встречаются в трудах серьезных психоаналитиков. Сопротивление похоже на айсберг, оно распознается в энергетическом кванте целостной среды, на которую ссылается и которую представляет субъект-пациент.

Невротик (в общем смысле) – это маркер, наиболее выраженный случай средовой патологии (группы или семьи).

Когда я говорю «семья», то подразумеваю под этим не кровное родство, а любую референтную группу*, которая обуславливает первичную среду субъекта-пациента.

Субъект является самой чувствительной «антенной» и обладает наиболее развитым уровнем восприятия в данном контексте. Он – самый слабый в том смысле, что, обладая обостренной неавтономной и неосознанной чувствительностью, становится точкой разгрузки напряжения для всей семьи.

Для поддержания равновесия в группе, в которой есть внутренняя патология, требуется в том числе наличие больного.

Этим я не хочу сказать, что семья неизбежно представляет собой болезнь. Мои слова означают, что в данную семью привносится патология, внедряется изначально больной человек, которого таковым не считают, но который развивает свою болезнь в зависимом и наиболее колонизированном партнере.

Настоящий больной является ключевой точкой, детерминантом в рамках группы. Он есть несущая ось, стержень семантического поля всей семьи.

Когда субъект-пациент перестает поддерживать того, кто управляет семейной динамикой, или не справляется с функцией поддержания равновесия в семье, семья ради самоочищения усугубляет процесс его ослабления и подталкивает субъекта к болезни и уничтожению.

Лечебные заведения собирают тех, кого отвергла семья. Если лечебному заведению удается привести больного к состоянию, когда он еще способен найти равновесие в семье, то семья принимает его обратно. Но если пациент с помощью психотерапии выздоравливает, то есть становится личностной и нацеленной на себя функцией, то по возвращении в семью последняя потребует от него выполнения старой роли, которая реализовывала определенную функцию взаимоотношений и компенсации патологии группы.

Семья вновь попытается задать тип семантического поля, сдавливающего субъекта в определенных рамках, чтобы он вернулся к исполнению старой функции. Она нуждается в нем только в определенном виде и не хочет нарушать это равновесие.

Семья борется за определенный тип выживания, который полагает единственным действенным способом.

Следовательно, она хочет, чтобы субъект стал прежним. В противном случае неизбежно столкновение, в котором побеждает сильнейший. Если победит ребенок, тогда он наконец-то восстановит себя целостным образом, не будет больше частью, которую надо развивать во взаимосвязи с функцией равновесия патологического семейного контекста. Именно поэтому больной ребенок сначала нуждается в другом контексте, группе, которая служит для него уравновешивающим фактором.

Новая группа позволяет бывшему пациенту сформироваться в исключительной функции для самого себя и оказывает ему поддержку до тех пор, пока в нем не сформируется силовая структура для демонстрации ответственности в семейных отношениях. Один он не сможет справиться с этим.

Мотивация сопротивления заключается в защите определенного образа жизни этой семьи. Семья для восстановления былого равновесия стремится любым способом защитить ложные права. Кажется, что общество основывается на индивиде, на самом деле – на семье, группе и т. п. Во имя семьи великий ум сопротивляющегося комплекса создает целую команду (священник, полицейский, политическая партия, идеология) против любого, кто может стать источником аутентификации.

Часто я видел, как одна и та же модель семантического поля оставалась неприкосновенной исключительно для обслуживания патологической динамики семьи, в которой пациент был предлогом. Когда пациент утверждает, что он свободен и ни от кого не зависит, и не понимает, почему у него возникают трудности или требования со стороны семьи, необходимо всегда предположить, что он есть выражение комплексуального сопротивления семейного контекста.

В этом случае пациенту необходимо помочь один или несколько раз, а потом оставить его в его сопротивлении.

Именно пациент должен решить, хочет ли он получить позитивную автономию или нет: таков принцип любой онтотерапии. Это противоречит любому другому принципу современной психотерапии. Многие психотерапевты терпят крах не потому, что пациенты превосходят их по уму, а потому что терапевты не смогли понять, что в этом индивиде циркулирует патология семейной группы.

Онтотерапевт, сталкиваясь с сопротивлением субъекта во время психотерапии, должен прорабатывать сопротивление, но не вдаваться в его глубокий анализ. Терапевт всегда должен помнить, что проявленное сопротивление является лишь вершиной айсберга. Его долг состоит в том, чтобы доходчиво объяснить пациенту, что подобное поведение есть не что иное, как внешнее и чуждое сопротивление.

После сделанных предупреждений онтотерапевт должен уйти, иначе его поглотит комплекс семейного контекста или он перестанет выполнять свою функцию.

Желание идти вопреки сопротивлению и попытки устранить его лишь усилят этот механизм. Изначально семейное сопротивление проявляется робко, рассеянно, незначимо (какое-то высказывание, небольшая критика), потом появляется в более значимых фактах (работа, отсутствие денег), распространяется на моральные принципы (старые традиции, моральные запреты), потом воплощается в принципе сострадания (принесенные жертвы) и в этом превращается в прямое обвинение.

Через сострадание семья начинает шантаж, то есть атаку. Сопротивление семейной группы увеличивается или уменьшается в зависимости от уровня силы, автономии субъекта. Чем больше автономии и жизненных сил появляется у субъекта, тем сильнее становится сопротивление, которое вызывает вовне всевозможные приступы агрессивности, категорическое требование возврата субъекта-пациента в лоно семьи. Разворачивается открытая война, которая ведется всеми возможными способами, предоставляемыми законом, обществом, группой.

Когда пациент не показывает никакого признака сопротивления со стороны семьи, это означает, что море еще нетронуто и семья для него это лишь одна из ролей, пока он не нашел другой замены своей патологии.

Следовательно, индивидуальное сопротивление сильно в той мере, в какой субъект связан с группой, и существует до тех пор, пока он находится в симбиозе со своей первоначальной патологической группой.

Говоря о сопротивлении, в котором пациент становится своего рода скрытым посланником, или выразителем скрытой проблемы семейного контекста, можно заметить, что такое положение может быть оправданным в силу его честности. Напротив, в случае отклоняющегося от нормы нечестного сопротивления человек прикрывается другими людьми или конкретными ситуациями: пациент заявляет о желании принять решение стать аутентичным, но бездействует, поскольку не в силах преодолеть реальные препятствия в виде внешних условий, таких как сложности в контексте, с друзьями или в жизни.

Человек прикрывается трудностями там, где в действительности всем управляет сознательная ложь. При этом онейрический анализ, имагогика, выводы психотерапевта указывают на то, что субъект в определенных моментах остается под превалирующим воздействием главного комплекса, и очевидно, что внешней трудности не существует.

Но наиболее предательское сопротивление происходит тогда, когда пациент, убедившись после психотерапевтической проверки в том, что является силовой точкой семейной динамики, подвергается нападкам главного отправителя, который провоцирует особую ситуацию ради компенсации или удовлетворения собственной патологической потребности.

В этом случае сопротивление проявляется максимально активно.

Отправитель усиливает свое вампирическое действие в отношении предпочитаемого больного, управляя группой.

Анализ поведения зависимого человека в семье демонстрирует наличие реальной трудности, осознанность во внешних фактах, обращение ко всевозможным крайностям, которые могли бы оправдать пациента во внешней реальности. И если попытаться показать зависимому, или пациенту, что все, что с ним происходит, вызвано скрытыми действиями партнера, он занимает оборонительную позицию в разговоре с тем, кто хочет уничтожить его зависимость от вампирического «возлюбленного».

Таким образом, сам клиент усиливает в своем колониальном тылу то, что установил его комплекс.

Часто пациент демонстрирует невинность, беспомощность, податливость, решимость к сотрудничеству, согласие, и чем более явно это проявляется, тем сильнее становится сопротивление того, кого он хочет скрыть, и в некоторых случаях сопротивление колониального тыла используется для нападок на фигуру психотерапевта.

Тактика сопротивления пациента способна управлять действиями на протяжении долгого времени.

Пациент обычно не осознает этого, но внутри замечает, что старое ядро постепенно вновь берет верх, становится более отчетливым и жестким по сравнению с прошлым.

Психика – это всегда активная энергия, и стоит утратить бдительность, чтобы она восстановила все ранее предустановленное. И если субъект, находящийся в рамках семейного ядра, проходит психотерапию, то другие члены семейства претерпевают действие сопротивления в неизменном виде.

Данный тип сопротивления проявляется в тех случаях, когда субъект, предприняв всевозможные попытки, так и не приходит к продуктивным и прогрессивным результатам. Это неумолимо свидетельствует о связи субъекта с тылом сопротивления.

Сопротивление навязывается ему группой.

Каждый человек после психотерапии несет полную ответственность за свои конфликты, комплексы, у него есть зона лжи, и он повинен в определенных типах своих несчастий и проблем.

Чтобы стать собой, не нужно демонстративно противопоставлять себя группе, достаточно принять внутреннее решение относительно того, что является твоим и неотъемлемо для априорного и экзистенциального внутреннего мира.

Вина лежит на тех, кто должен научиться принимать на себя ответственность за свой выбор. До тех пор, пока человек избегает проблем, связанных с семейным кланом, он уклоняется от возможности принять решение быть самим собой.

Симптом сопротивления, связанный с неврозом или неудовлетворенностью, следует всегда изучать в области нашей ответственности, поскольку всегда есть соучастие, которое попустительствует внешнему негативному вмешательству. Достаточно незначительной зоны, чтобы начать действовать против себя. До тех пор, пока наблюдается поведение, в котором человек стремится принять привычное «Я», это есть признак верности сопротивлению, то есть защиты внутреннего патогенеза.

1.9. Контакт в онтотерапии

Под онтотерапевтическим диалогом следует понимать момент восприятия, разворачивающийся между двумя людьми. Понять его может тот, кто входит в идентичность опыта и осознает это.

Психотерапия обладает определенными характеристиками, которые отличают ее от любого другого типа взаимоотношений – от взаимоотношений между врачом и больным, матерью и ребенком, между возлюбленными, между священником и исповедующимся.

Психотерапия, чтобы быть таковой, должна давать больше, а мы должны определить элементы, отличающие психотерапевтический контакт. Только найдя эти элементы, можно говорить о психотерапевтических взаимоотношениях.

Психотерапевт должен воспитывать других, вступающих в отношения с ним как с психотерапевтом, потому что он не может требовать, чтобы другие заранее знали, кем он является и что от него ждать.

Согласно Роджерсу, существует три основополагающих элемента, которые в целом отличают психотерапевтические отношения: неконгруэнтность, конгруэнтность, контакт*, – и обычно они присутствуют одновременно.

1. Решение (сознание) со стороны того, кто принимает на себя роль пациента, осознание того, что он находится в состоянии конфликта, ошибки, раздвоенности между тем, что думает о себе, и тем, чем в реальности является, или между тем, что он думает, и тем, что думают (видят) другие. Таким образом, субъект должен осознавать, что не все сходится в едином действии в его способе существования и образе жизни.

Следовательно, осознавать неконгруэнтность (конгруэнтный означает «развивающийся единым образом»; «множество частей скоординированных в центральность действия»). Наряду с этим со стороны пациента всегда должно присутствовать разрешение обсуждать себя. На самом деле лидером ситуации является он, пациент, а не психотерапевт.

Пациент принимает решение, а психотерапевт начинает действовать лишь после первого акта выбора, воли пациента: именно пациент создает реальность до психотерапевта.

2. Конгруэнтность со стороны психотерапевта. Пациент выбирает другого человека, так как считает, что тот способен помочь ему в силу своей конгруэнтности. Этот человек должен в своем сознательном проявлении представлять видение того, чем он является. Это не означает, что он должен быть совершенным человеком в соответствии со всеми ценностями (политическими, религиозными или духовными), а должен быть конгруэнтным, потому что ему известна собственная данность.

Неконгруэнтность появляется там, где человек не знает то, что проживает, где имеется жизненный опыт, не осознаваемый человеком. Дискурс психотерапии невозможен между двумя любовниками, между матерью и ребенком, между двумя друзьями, потому что в этом случае отсутствует желание признать другого психотерапевтом.

3. Контакт. Например, сегодня я проводил психотерапию с одним молодым человеком. Он принес с собой записи сновидений, но я ответил ему, что весь этот материал не нужен. Все эти заметки были вне реальности, которую он проживал сегодня. Даже если это противоречит определенной логике психотерапии, его настоящее измерение определяет другой контакт со мной.

Что дало мне право сделать вывод об отсутствии необходимости в этом материале. Реальность, призывавшая меня в нем, говорила о перспективе, эйфорической готовности к реальности, которая находится в становлении и не отмечена в его памяти, особенно во снах.

Иногда два человека могут ладить при отсутствии контакта между ними. Мужчина и женщина могут заниматься любовью и не быть в контакте. Священник и исповедующийся могут участвовать в причащении и не быть при этом в контакте.

Под контактом подразумеваются две крайние точки, генерирующие и получающие эмотивную и психическую идентичность.

Объективная психотерапия возможна, когда психотерапевт и пациент могут взаимодействовать на основе тотальности экзистенциально-онтического контакта: тотальное бытие пациента улавливается во всех его эмоциональных и психических переменных в исторических рамках консультации.

Онтотерапевт способен следовать за эмоциональностью пациента, превращаясь в эмоциональность (органическое восприятие или поле эмоций, берущее начало в пациенте), резонирующую с импульсами пациента, но с разделенным сознанием.

Я заметил, что пациент в своем рассказе пытается увести меня от действующей эмоциональности своей бессознательной области.

Бессознательное непрерывно действует, и это не гипотеза.

Онтотерапевт указывает на самую реальную часть, действующую за порогом сознательного «Я».

Поскольку в силу семейного воспитания и развития в рамках цивилизации мы привыкли к формулировкам, эти последние определяют сознание, но не реальность. Невроз или психоз появляются вследствие недостаточной идентификации эмоциональности, действующей в бессознательном.

Обобщая, можно сказать, что онтотерапевтический контакт

– со стороны онтотерапевта представляет собой эмоциональную идентичность с пациентом, отчетливое осознание ее как органического факта другого человека и нахождение объекта, соответствующего импульсам;

– со стороны пациента – восприятие, по крайней мере во время первых консультаций; это, скорее, факт, и никогда – сознание.

Наряду с этими тремя основными пунктами онто-психология вносит следующие уточнения.

4. Бессознательное утверждается в своем жизненном инстинкте, даже если индивид отвергает его, поскольку жизнь использует индивидов, чтобы удостоверить саму себя.

5. Как только онтотерапевт объединился с эмоциональным полем пациента, он постепенно стимулирует его, так как сам не только способен к осознанию, но и в условиях ограниченного времени умеет устанавливать функциональное взаимодействие между «Я» и бессознательным. Получая ясное представление об эмоциональности бессознательного другого человека, онтотерапевт может управлять его импульсами.

Ясно, что риск велик, и можно вызвать отклонение в субъекте. Однако нужно быть спокойными, потому что человек, способный к тотальному видению контакта с другим человеком, является хорошим, то есть позитивным для другого.

В рамках онтопсихологической школы считается нормальным и обычным явлением видеть динамики, которые в официальной науке считаются паранормальными или парапсихическими.

Человек может заявлять о конгруэнтности и в парапсихической области, только если сначала демонстрирует нормальное состояние в традиционном смысле. Поскольку, если не использовать хотя бы один из обычных органов чувств для доказательства парапсихического, картина будет ложной. Следовательно, понять, насколько здоровым является парапсихический элемент какого-то человека, возможно с помощью нормального состояния других органов чувств. Такой человек понимает искусство, секс, любовь, красоту таких потребностей, как голод и жажда, является гармоничным и не испытывает потребности в отказе от какого-то инстинкта или чувства для утверждения новизны.

Следовательно, необходимо уточнить первичные инстинкты, чтобы при необходимости удостоверить превосходство так называемых парапсихических инстинктов. Для этого также необходима способность взаимного проникновения в метафизический смысл. Человек в заданных условиях становится универсальным, и когда мы говорим о способности индивида проецировать себя в универсальной форме, то подразумеваем метафизику. Человек в своем способе бытия, в своем становлении в виде слова, инструмента, техники, в своем способе быть действием всегда удостоверяется за пределами описательных характеристик или замкнутого пространства своей физической области.

6. Онтотерапевт должен быть способным распознать те эмоции, которые происходят от базового комплекса клиента, и эмоции, которые он испытывает во время консультации. То есть он должен учитывать реакцию, которую проживает пациент, и совершаемые им неизбежные проекции на пациента. На самом деле, существуют переменные, связанные с фигурой и реальностью психотерапевта.

На теории это кажется просто, но на самом деле представляет немалые трудности. Недавно один клиент, который обращался к разным психоаналитикам, пришел ко мне. Комплекс этого человека был настолько предусмотрительным, что он подстраивался под те диагнозы, которые были у самих психоаналитиков, как будто его присутствие поддерживалось психоаналитиком.

7. Бессознательное людей неодинаково и отличается по количественным и качественным характеристикам от рождения. До начала психотерапии необходимо определить, чье бессознательное сильнее – пациента или психотерапевта. Если бессознательное пациента превосходит бессознательное терапевта, даже при условии высокой технической подготовки последнего он в любом случае будет интроецирован другим и останется лишь на уровне проекций, создаваемых другим.

Если в какой-то момент психотерапевт испытывает эйфорические эмоции, страх, радость или ощущает себя захваченным реальностью клиента, он должен начать сомневаться. Есть такие типы бессознательного, которым удается заставить других говорить то, что сами они не вербализуют. Необходимо знать, откуда происходит форма, а не то, где появляется феномен.

8. Форма – это значительная сила, функция абсолюта в данной части. Там, где проходит форма, уточняется ситуация. Только наиболее сокровенное для данной ситуации может выявить способ появления формы. К распознанному взывает контакт. Контакт – это интерактивная область восприятия между двумя; это метакоммуникация* одного с другим, это целостный подход к факту (сознание этого факта принадлежит только онтотерапевту; если бы относилось к обоим, то это было бы радостным завершением психотерапии).

Онтотерапевт, отождествляясь в эмоции другого, то есть в его организмической семантике (каждый организм является источником информации, передает свои исходные данные), и оставаясь в своей собственной организмической вибрации, может уловить раздвоение между организмом и проецирующим «Я». Онтотерапевт знает, кто есть пациент, но не знает, что пациент знает о себе. Онтотерапевт понимает это через вербальное выражение клиента и способен выявить расхождение между бытием и знанием о себе, оценивая патологическое состояние.

Речь идет не о произвольном контакте, а о соотнесении или соединении с организмической центральностью другого человека. Через этот контакт онтотерапевт может определить организмические импульсы (Ид как высший порядок жизни) и с уверенностью вербализовать их для «Я» пациента. Таким образом, пациенту оказывается содействие в опосредовании с помощью «Я» его собственных динамик, попавших под запрет, но активизирующих патологическое сознание. Онтотерапевт должен вербализовать то, что в контакте проявляется наиболее интенсивно. Поэтому можно сказать, что онтотерапевт обучает тому, чему обучился у пациента.

То, что в психотерапии называется сознанием, в большей степени является внешним самонаблюдением, интроецированным устойчивым образом, и система ориентиров и критериев самонаблюдения основывается на наблюдениях человека за социально-семейной средой¹.

Во время первичной социализации ребенок воспринимает других людей не с точки зрения их значимости в силу принадлежности культуре или миру жизни, а, скорее, как посредников реальности в-себе и самой по себе, и интериоризует мир родителей* (или становится им) в качестве мира как такового. В пубертатный и подростковый период относительность принципов не в состоянии поддержать организмический рост, и поэтому проявляется позитивный кризис. К сожалению, большинство проживает кризис переоценки поверхностно и подходит к оценке реальности с инфантильными критериями, оставаясь тем самым в рамках закрытой системы. Здоровье – это открытая система, в то время как невротические, шизоидные состояния являются закрытыми системами.

Онтотерапевтический контакт необходим для восстановления открытого континуума, для того, чтобы «выпустить рыбу в открытое море».

9. Термин «контакт» происходит от лат. cum tangere, то есть прикасаться вместе, дотрагиваться, дать прикоснуться или быть пронизанным одной и той же вещью.

Два человека, которые находятся один напротив другого, определяют интерактивное поле согласно специфическим структурным образованиям каждого из них. Характер, темперамент, вкусы, привычки, формы поведения, инстинкты, комплексы, вытеснение, защитные механизмы, память, воспитание – все это суть структурные образования понимания экзистенциальной энергии. Чтобы лучше понять это, можно вспомнить о представлении Эйнштейна, согласно которому сущностными для описания физических феноменов являются не столько заряды или частицы, сколько поле, сформированное как промежуточное пространство и представляющее в физике электромагнитную силу*. Человек ассоциирует это с информативным контактом, который за пределами внешних органов чувств действует прежде всего на уровне церебровисцеральной семантики. Речь идет об упорядоченном процессе введения интенциональных данных как о совокупности динамических квантов, направленных на достижение определенного эффекта.

Подобное утверждение не должно удивлять, поскольку на данный момент рассматривается и в рамках философских направлений². Речь идет о том, что любая интеллектуальная и лингвистическая структура есть не что иное, как выбранный модус управления общим (или экзистенциальным) опытом, а не однозначное выражение реальности как таковой. Все мы на самом деле живем и являемся наблюдателями за реальностью, но, чтобы выразить ее для самих себя и других, нам нужны другие правила и протоколы³.

Человеческое познание осуществляется через копирование внутреннего и внешнего, но вначале единым является фундамент, то есть контакт с вещью-в-себе. Интеллектуальные операции, когнитивное развитие происходят и поглощаются во внутренней, частной, недоступной среде. С другой стороны, они появляются во внешнем поведении как несущественные проявления, полезные лишь как символ, как денежная купюра реальной ценности, хранящейся в другом месте (см. слово). В сущности, вся наша система познания произрастает из процессуально-исторических убеждений и не является самой эффективной. Позитивистская или идеалистическая позиция не изменят эпистемическую ситуацию.

Res* любого познавательного или дискурсивного проявления есть событие контакта, происходящего внутри человеческой индивидуации.

Когда я говорю об онтотерапевтическом контакте, то подразумеваю два аспекта: а) контакт как непосредственное и прямое сознание динамического события между двумя крайними и взаимодействующими между собой точками; б) регулировка, или терапия очевидности факта. Нет нужды, чтобы решение следовало фактической очевидности, чтобы проявлялась очевидность взаимодействия. Это означает, что необходимо констатировать импульсы эротического или деструктивного взаимодействия, и потом при принятии решений субъект может координировать себя в какой угодно области. Переход к решению действенен, если сохраняется достоверность того, что в-себе любого импульса позитивно.

Онтотерапевт в свете контакта с пациентом изучает устраненную реальность пациента: она задает матрицу процесса психотерапевтического взаимодействия. Для онтотерапевта привычно видеть или получать опыт там, где истина вступает в контакт, и потом переводить с помощью символов, образных аналогий, исторических протоколов Ин-се, которое всегда пребывает за пределами. Каждый разговор или утверждение всегда является феноменом, где истина уже случилась. Никакое слово не может воплотить действие Бытия в контакте. Запредельное появляется здесь, только когда индивид достигает онтического сознания или самоочевидного акта. Ради этого онтотерапевт, даже если видит, что творится в святилище человека, должен остановиться у ворот в храм своего пациента, потому что место истины завоевывается в одиночестве. «Во всем том, чему тебя научили другие, тебя еще нет».

10. Некоторые уточнения. Онтотерапевтический контакт рассматривает значимую обусловленность прошлого и настоящее событие в значении одной жизни в действии.

Ощущение того, что ты являешься полем чуждых семантик, не так легко отделить от собственных организмических ощущений. На самом деле тело наблюдателя становится колонией интенциональных эмоций первого действующего лица. Таким образом, я, онтотерапевт, до консультации должен уловить себя со спокойной пассивностью, и наиболее жизненная эмоция связана с ожиданием собственного одиночества. Как только я встречаю клиента, я отмечаю в своем теле другие или новые эмоции: мои органы испытывают возбуждение или удушье, анестезию, отторжение или притяжение. Под органами я подразумеваю любую часть своего тела. Каждый клиент осуществляет со мной симбиотический или колониальный контакт тематического отбора. Я ощущаю активную эмоцию, но я осознаю себя колонией. Расшифровывая эмоции, которые испытывает мое тело-радар, я распознаю семантику другого бессознательного, которое вступает со мной в контакт. Все это происходит до тех пор, пока я воспринимаю другого как луч света. Одновременно с этим мое абсолютное внимание направлено исключительно на другого, и ничто в мире не существует для меня, кроме него. Я вижу его и люблю так, как никто в мире его не любил, смотрю и дотрагиваюсь так, как никто не смотрел и не дотрагивался. В этом опыте я начинаю говорить с ним на основе памяти его моделей. Когда из этого появляется любовь или ненависть по отношению ко мне, то (оставим в стороне трансфер) в тот момент пациент не может понять, любит ли он или ненавидит меня как другого индивида, или испытывает эти чувства по отношению к своей лучшей части, которую я отстаиваю на сцене его сознания.

Онтотерапевт действует в соответствии с тем, чему учит контакт. После консультации я вновь обретаю себя, как и прежде, в ожидании своего одиночества.

1.10. «Сверх-Я»

Фрейд в представлении своей общей теории выделил такую инстанцию как, «Сверх-Я»*. Я не отношу себя к последователям Фрейда, однако до сих пор нахожу удобным в подготовке клиента ссылаться на фрейдовские параметры «Оно», «Я», «Сверх-Я», поскольку фрейдовский подход наилучшим образом располагает к пониманию динамической данности психики.

Что такое «Сверх-Я». Как оно формируется. Из чего состоит. «Сверх-Я» – это реальность, которая всегда предвосхищает сферу сознательного «Я»; это принуждение, которое уже произошло до становления сознания.

«Сверх-Я» – это регламентация, структуризация, преобразование той первичной энергии, которая безвозмездно предоставляется органическим Ид индивида.

Это наиболее компактная и сложная структура, на основе которой регулируются все идеологические, юридические и патологические понятия социума.

На основе заданных параметров органического Ид социальная ситуация вводит информационные данные и путем многочисленных повторений воздействует на человеческий организм до тех пор, пока тот с целью выживания не усвоит эту информацию. Говоря «интроекция»*, мы подразумеваем под ней такое усвоение, когда социальная ситуация становится матрицей научения для организма. Организм должен получить ее как закон собственного выживания, иначе не примет, не усвоит ее. Организм чувствует опасность физической смерти.

Социальная ситуация достигает органического «в-себе-бытия», сокровенности человека двумя способами:

а) Семантическая коммуникация (в данном случае имеется в виду реальность семантических полей); этот организм воплощается в среде, являющейся постоянной психической утробой; человек является фактом, результатом взаимодействий. Каждая наша мысль, каждое наше действие всегда является результатом множественных отношений, преципитатом, конденсатом множественных факторов взаимодействия. Это возможно, потому что человеческий организм всегда расположен к адаптации. Адаптация – это закон жизни, при ее отсутствии жизнь становится невозможной.

Как уже было сказано, «Сверх-Я» формируется в результате ассимиляции* как психофизической детерминанты семантических полей, среди которых находится человеческий организм, и растет всегда как эффект этой семантики, еще до так называемого использования разума.

б) Второй способ: организм ребенка постоянно направляем в своих функциях жизненного взаимообмена, то есть, как только он появился на свет, ему удается выживать до тех пор, пока он способен восстанавливать, заряжаться энергией от окружающей среды.

Жизнь – это процесс взаимодействия между множественными точками, находящимися в зависимости друг от друга. Я могу создать самого совершенного человека в мире, однако, пока в нем есть жизнь, он нуждается в энергетической подпитке, в еде, кислороде и т. п. Этот организм живет до тех пор, пока способен метаболизировать среду, пока является действующей точкой в активном метаболизме. Все мы констатируем эту потребность: на основе данной предпосылки социальная сила симбиотизирована и реализована в матери. Когда ребенку необходима энергия, его организм во всех своих функциях находится под управлением, словно он постоянно вынужден проходить решетку таможни внутри и вне себя, испытывать постоянный шантаж. Манипуляция метаболизмом позволяет социальной ситуации проникнуть вглубь человеческого организма на основании глубинной потребности человеческого организма в метаболизме* со средой. В противном случае человек умрет.

Постоянное повторение этой ситуации неизбежно приводит к следующему: тот, у кого в руках находится возможность метаболизма, выстраивает себя автономным образом в организме, находящемся под его контролем.

«Сверх-Я» – это продукт общества, которому удалось структурировать и воспроизвести себя в органическом в-себе-бытии.

Нужно сделать одно уточнение: этот факт неизбежен. Сама по себе социальная ситуация является жизненным фактом, поскольку в ином случае человек не смог бы выжить. Любой младенец, покинув материнское лоно, умер бы. В связи с этим появляется форма более обширной социальной утробы, продолжающей свое действие, дающее жизненные силы в метаболизме индивидуальной органики. Несомненно, это позитивный жизненный акт, необходимый как источник жизни. Таким образом, социальная ситуация, рассматриваемая в данном ключе, важна и жизненно необходима как формирование отдельного органа в рамках человеческого организма. Поскольку социальную ситуацию формируют взрослые, обладающие памятью фрустрации, несущие в себе какой-то изъян, естественно, что эти страдающие от многочисленных вытеснений взрослые колонизируют других в качестве компенсации*. Испытывающий жажду, давая воды, пьет и сам, голодающий, давая еды, ест и сам. Неизбежно человек, не имевший любви, управляя отношениями любви, забирает любовь для себя, управляя жизнью других, берет ее прежде всего для себя.

Легко понять, какое ощущение испытывает неуверенный взрослый, когда у него есть ребенок – его отпрыск, человек, по отношению к которому по праву и положению вещей он не испытывает страха, чуждости. Только в отношениях с этим ребенком-сыном (или дочерью) взрослый ощущает свободный контакт, воспринимает его как часть себя. С ребенком он не испытывает страха быть обиженным, отвергнутым, то есть в нем продолжается «Я» взрослого. Необходимо обладать определенной неуверенностью сознания, чтобы понять преимущества, которые определенный тип матери ощущает в клонирующем контакте с собственным ребенком: «Он не может сказать мне нет, он не способен на инакомыслие, его удел – согласие». Чтобы понять это, представьте, что бы вы почувствовали, взяв щенка: что-то, что наделяет вас смыслом конкретности, территориальности «Я». Из этого положения можно прояснить многое. Если я – ребенок – оказываюсь рядом со взрослым, который эгоистично ищет возможность удовлетворения своих удовольствий без потребности кого-либо колонизировать, тогда, просыпаясь, я оказываюсь на своей территории. Напротив, если со мной тот, кто испытывает жажду, голод, неуверен, то, когда я просыпаюсь, чувствую себя чужаком на своей территории.

Даже если в организме всегда остается априорный факт собственного блага, когда я пытаюсь выразить его в феноменологическом действии, я должен действовать согласно уже управляемым ситуациям.

У многих людей присутствует ощущение хорошего инстинктивного начала. Однако в момент совершения действия превалирует голос, команда, привычка. За каждым патологическим застоем есть примитивный жизненный инстинкт, не включенный в жизненные функции, непознанный и запрещенный. Каждое инстинктивное направление ребенка должно развиваться согласно определенному параметру, вне которого он не существует.

«Сверх-Я» устанавливает привычку жизни, которая ориентируется на нечто внешнее по отношению к данному организму. Так происходит в патологическом случае. Напротив, «Сверх-Я» важно и жизненно необходимо, когда организм обучается за небольшое количество лет тому, на понимание чего в одиночку ему потребовались бы тысячелетия. «Сверх-Я» – это огромное и, тем не менее, опасное богатство. С помощью структуры «Сверх-Я» организм обучается великим вещам в считанные мгновения. Это означает, что посредством «Сверх-Я» маленькому индивиду удается постичь целый мир как органический факт и почувствовать весь мир как продолжение себя. «Сверх-Я» по своей жизненной структуре предоставляет ребенку всесилие мира. Однако это происходит в том случае, если не происходит обмана со стороны других элементов, испытывающих голод, жажду и не имеющих иного источника их утоления. Как уже было сказано, «Сверх-Я» действует скрытым от «Я» образом. Определенный тип ответственности, сравнение различных параметров, перевод чувств в слова, необходимость вербализации для общения с другим человеком, разграничение между субъектом и объектом – все это уже является «Сверх-Я».

«Сверх-Я» – это не простая интроекция этики или морали родителей, пусть даже в простом фрейдовском понимании: оно структурирует модальность инстинкта и обуславливает любую энергетическую функцию жизни гражданского человека.

«Сверх-Я» – это производная энергия социальной среды, которая вступает в метаболизм с органическим и через соответствующее обуславливание определяет как постоянный условный рефлекс всю деятельность индивида. Таким образом, со стороны организма мы получаем действительное энергетическое увеличение, которое становится структурой жизни в самом организме.

Отождествление «Сверх-Я» с организмическим, тем не менее, не доходит до полного замещения им органического Ин-се: если бы это произошло, то привело бы к смерти. Жизнь возможна, пока органическое Ин-се сохраняет целостность.

«Сверх-Я» можно определить как зону, сформировавшуюся в детстве еще до того, как человек научается использовать разум, то есть отличать добро и зло на уровне индивидуального организмического импульса. В дальнейшем все проявления сознания, «Я», ответственности основываются на допускающей предпосылке первой зоны, или «Сверх-Я». «Сверх-Я» становится точкой первого согласования индивидуального бессознательного и бессознательного среды, индивидуальной органики и организмического среды. Это первое согласование структурируется человеческой средой, обществом. «Я» всегда развивается в рамках абсолютного повиновения «Сверх-Я». Следовательно, не существует отдельного пространства «Я». Все, чем является «Я», вся способность к принятию решений и диалектическому сравнению, возможны лишь в той мере, насколько дозволены фильтром, тщательным отсевом, осуществленным бессознательным и «Сверх-Я». Приводя образный пример, в заданном пространстве большую часть занимает Ид, потом «Сверх-Я», и потом, – «Я». Часть «Я», все «Сверх-Я» и, естественно, Ид составляют зону бессознательного.

Принимая во внимание тот факт, что основные защитные механизмы, несмотря на то что реализуют «Я», появляются под диктатом «Сверх-Я», можно прийти к выводу, что «Я» вынуждено формироваться там, где ему это разрешено, и таким образом, как ему это разрешено.

Как во всем этом действует психотерапия, а именно, онтотерапия. За рамками вседозволенности «Сверх-Я». В тот момент, когда онтотерапевт помогает в-себе-бытию другого человека, он пытается развить зрелую позицию другого, в том числе и ту функцию, которая была выстроена под вседозволенностью «Сверх-Я». Если под «Сверх-Я» подразумевать определенную область – энергетическую зону, модулированную социальными частотами или зону психической энергии, направленную на социальную полезность, – тогда и психотерапевт действует в соответствии с разрешением в этой зоне.

Первая стадия. Несмотря на определенную дискредитацию и, прежде всего, на распространенное поведение в виде сопротивления в отношении психотерапевтов, никто не может утверждать, что они глупцы. Их показывают в фильмах великие режиссеры, о них пишут в книгах выдающиеся писатели, упоминают политики. Уже во время первого контакта пациент испытывает уважительное отношение, и факт прохождения психотерапии одобряет, поощряет определенная социальная прослойка. Психотерапия сначала рассматривается таким же образом, как и многое другое, что принимается ввиду социального комплекса. К сожалению, и психотерапевт сначала отбирается, фильтруется в соответствии с реальной организмической потребностью или потребностью «Я», он допускается с согласия социального порядка.

Вторая стадия. Во время прохождения консультаций мы принимаем психотерапевта, потому что он способен выявить соответствие интенциональности. Пациент думает: «С ним я могу большего достичь в политике, в отношениях с друзьями, в системе образования, я могу достичь более качественных социальных результатов. Если психотерапевт может продемонстрировать и удостоверить то, что хочет общество, он исследует и предоставляет практические доказательства, то есть если он засвидетельствует очевидность достигнутых целей, которые являются также и целями, желаемыми обществом, тогда он мне нужен!». Вследствие этого психотерапевтическая модель, вместо того чтобы искать истинное Ин-се, истинный Ид, фокусируется на области «Сверх-Я».

Третья стадия. Когда человек на месте пациента начинает проявляться по отношению к психотерапевту, то есть использует с психотерапевтом определенные формы поведения, такие как спор, осуждение, любовь, торжество, и в этой фазе он оценивает контакт рациональными параметрами, которые в любом случае закодированы «Сверх-Я».

Тотальный отрыв от «Сверх-Я» происходит тогда, когда человек достигает нейтральности в своем способе существования, улавливает индифферентность модусов, цифр. Когда он постигает сущность – чистое постижение сущности бытия, – в этот момент заканчивается любая психотерапия, заканчиваются взаимоотношения в виде зависимости от другого, потому что в этот момент процветает исключительно инициатива солнечного действия.

Глава вторая
Рождение «Я»

2.1. Введение

До сих пор мне не встретилась ни одна теория, которая объясняла бы структуру и сущность «Я». Хотя многие пытались приблизиться к пониманию «Я», тем не менее, они ограничивались утверждениями о функциях «Я», вследствие чего складывается впечатление, будто все выдающиеся авторы исходят из разделения на субъект и объект, а те из них, кто пытается приложить «Я» ко всему, совсем его потеряли.

В теории Фрейда «Я» («Эго») предстает как одна из трех валентностей личности*. Основная идея психоанализа от Фрейда до наших дней состоит в отдельном рассмотрении двух реальностей: «Я» – с одной стороны, и предметности мира – с другой.

В критическом обзоре данной проблематики А. Моделл⁴ ставит под сомнение теорию объектных отношений, а также некоторые из базовых положений психоанализа относительно психической структуры человека, и прежде всего тезис о «Я».

Под «объектом» следует понимать инструмент, с помощью которого инстинкт реализует свою цель. В этом смысле в силу мощнейшей способности к смещению динамического заряда «Я» при вложении его во внешнюю реальность объект может многократно претерпевать взаимообмен. Необходимо также принимать во внимание то влияние, которое оказывают объектные отношения на формирование личности вообще. В данном значении объект можно рассматривать как следствие внешнего опыта в организмическом человека.

В сущности, вся гамма функций «Я» подвергается множеству позитивных или негативных воздействий, оказываемых объектными отношениями и вызываемых действием механизмов интериоризации и интроекции. Но как таковые функции «Я» образуются на основе целого ряда исходных биологических данных.

Как пишет С. Нашт*: «Проблемой понятия “Я” стали опасные попытки присвоить ему пространство, персонализировать его. “Я” уже не идентифицируется не только с человеком-персоной, но даже с его ощущением себя. Наблюдение определенных фактов (в случае, если мы придаем им ценность) позволяет выдвинуть гипотезу только о том, что наблюдаемое поведение предполагает совокупность функций, которые мы тоже присваиваем нашему “Я”. На наш взгляд, эти функции “Я” складываются и развиваются в детстве, с той оговоркой, что наличествуют некоторые условия для установления отношений и созревания. Мы помним, что интегрирование первичных перцептивных и интеллективных процессов усвоения реальности абсолютно аналогично интегрированию самого первичного объекта»⁵.

Итак, Нашт все еще разводит по разные стороны организмическую реальность и отношения с объектом. Согласно психоаналитической теории, объектные отношения являются одной из фундаментальных переменных развития, но не они лежат в основании «Я».

Кажется, что в области ортодоксального психоанализа (или, по крайней мере, ответвлений психоанализа) лучше всех проблему рождения и формирования «Я» определила Мелани Кляйн*. Она выделяет несколько основополагающих моментов, которые, по моему мнению, выходят за рамки психоанализа.

Кляйн рассматривает объектные отношения как следствие (или в качестве) ранней интроекции первичных объектов. Это отношение с объектом фактически постулируется как первичный фундамент развития «Я», вследствие чего «Я» становится не чем иным, как результатом своего рода следствий или «осадков», вытекающих из его первоначального расщепления. «Я» «расщепляется» в силу того, что энергетический заряд распознает себя или идентифицирует с объектом, в который вкладывает себя. Поэтому «Я» оказывается результатом таких объектов, которые провоцируют расщепление «Я» на примитивной донарциссической стадии его развития⁶.

Даже если на первый взгляд проблема может показаться теоретической, в действительности она имеет под собой мощное реалистическое основание. Много лет тому назад К. Эйсслер выражал беспокойство по поводу неясности отношений между метапсихологией и современной терапевтической техникой*⁷.

В психотерапевтической практике философская функция психотерапевта остается основой направленности его действий, а значит, он не может уходить от вышеописанной проблемы, так как каждое действие человека фактически предполагает философию. Ее ясность или отсутствие детерминирует большую или меньшую позитивность деятельности.

Не следует понимать под «Я» только некую сознательную форму, так как в его зоне располагаются также защитные механизмы, широчайшие зоны подсознания, бессознательного и т. д. Речь идет об определенной системе, и ее самый ясный момент именуется также сознанием, которое всегда выражает уже прошедшее время «Я».

«Я» не задано изначально, как не существует души, которая вдруг пробуждается: разум формируется, развивается из всей этой совокупности. Подобно тому как скульптор «извлекает» статую из камня, так же и «Я» выводится из целостного потенциала.

Многие люди, говоря о себе, произносят «Я», но при этом остаются вне органического сознания. «Я» происходит из совокупности, и этот факт предполагает наличие в отправной точке гораздо более обширного потенциала. Множество различных «Я» может развиться из одной и той же совокупности. Форма происходящего всегда задана совокупностью исходной двойственности объективного мира. Каждый человек на уровне своего «Я», и в большей степени – в своей целостности, воспринимает и познает жизнь благодаря встречам, предоставляющим взаимные возможности. В качестве причины случай порождает следствия: познание, восприятие, переживания души.

Когда я смотрю на человека, он становится реальностью моего зрения, мышления, восприятия. Он не является чем-то нейтральным, внешним, отсутствующим: угол зрения определяется мною, но внешняя реальность существует на равных с воспринимающим.

Точка зрения, от которой ведется наблюдение, приобретает права наравне с причинностью. Если решено установить его с одной стороны, тогда чувствую, слышу и вижу именно я. Если с другой стороны – то чувствует, слышит и видит кто-то другой.

Существуют три инстанции, обуславливающие «Я»: органическое строение, непосредственное взаимодействие «тело – окружающая среда», организованное директивное влияние социума.

1) Органическое строение.

Возникает некоторый объект, который становится носителем и структурой реальности в соответствии со своим законом, модусом, основой. С того момента, как жизнь разделяет себя на части и воплощается в индивидуациях, субъект противопоставляет себя другим индивидуациям для защиты своей собственной, своего отличия.

Едва обособившись среди прочих, индивидуация подбирает не любую окружающую среду, а только соответствующую определенной ее потребности. Иными словами, производит тематический отбор среды. Организм взаимодействует со средой, руководствуясь собственным законом, согласуясь с тем, что выделяет его из среды. На этом этапе уже имеется некоторая обособленность в совокупности, но «Я» еще не становится действием. В каком-то смысле это зона «Оно» по отношению к «Я». «Оно» в понимании Фрейда и в смысле тотальности.

2) Непосредственное взаимодействие «тело – окружающая среда».

Организм вступает в отношения с окружающей средой, которая, в свою очередь, взаимодействует с организмом. В момент взаимодействия среда дифференцирует организм. Человек, живущий в странах с теплым климатом, создает цивилизации одного типа, а с холодным – другого. В ребенке, которого окружают спокойные и ясные голоса, неизбежно разовьется чувство экспансивности. Если же он растет среди хриплых, нервных, лишенных уверенности голосов, то станет невротиком. Даже домашние животные формируются в зависимости от семантического поля хозяев. Сам индивид определяет свое сознание.

3) Организованное директивное влияние социума. Организм рождается в комплексной среде с высокой степенью организации и специализации. Если поместить высокоорганизованный элемент рядом с нейтральным, то неизбежный перевес получит первый, поскольку такой элемент в состоянии привести в соответствие со своей формой то, что пока еще нейтрально. Если сравнить ребенка нескольких лет от роду и пожилого человека, то последний окажется более высокоорганизованной системой по отношению к малышу.

На энергетическую целостность организма, который формируется в физической среде, постоянно воздействуют стимулы, согласующиеся с интересами взрослой специализированной среды – общества. Форма мышления индивида есть, кроме всего прочего, продукт многовековой истории общества. На «Я» воздействует совокупность векторов и ограничений, обусловленная типом ментальной организации семьи, в которой растет ребенок.

«Я» представляет собой «осадок» социального окружения: после этой фазы появляется сознание. Сознание пробуждается скорее в силу социальных, нежели органических процессов. «Я» является началом самосохранения организма. В сущности, функция «Я» состоит в защите обособленной реальности, в которую оно помещено.

Эта функция в бытии заключается в опосредовании универсального к индивидуальному. «Я» опосредует и контролирует то, что существует для организма.

Если при исполнении данной функции «Я» получает все большее развитие, оно сможет совершать более полный и экспансивный процесс самотрансформации и пресуществления* при каждой встрече с объективной данностью. Главное, чтобы эта данность соответствовала органической тематике «Я». Тогда «Я» пробуждается как субстанциальная идентичность, как уникальная субстанция, в которой целое восстановлено из одной начальной части.

Когда мы говорим «Я», мы имеем в виду структуру, способную стать посредником между внешней реальностью и организмом. Организм следует, скорее, закону эротической экспансии и расширения удовольствия, а «Я» предстает структурой, которая рождается в момент, когда организм подбирает для себя среду.

В онтопсихологии априорное «Я» понимается как переживание всеобъемлющего знания. Оно возникает, когда историческое «Я» совпадает со всем, чем живет, и становится функцией реальности.

Далее мы рассмотрим некоторые аспекты исторического «Я».

2.2. Обыденное ложное «Я» и его влияние на достоверность исследования

Не так просто проанализировать и решить проблему «Я». Тому есть множество причин, но главной из них я считаю повсеместное распространение обыденного, или ложного, «Я», которое наблюдается у многих индивидов, в том числе у ученых и исследователей. Ученые в области психологии и философии исследуют истоки существования «Я», образующего внутреннюю основу личности, основу любой персонологии, сквозь призму ложной идеи собственного «Я», то есть неаутентичного «Я». Но до тех пор, пока «Я» неаутентично, оно не может соотнести себя с самостной формой «Я».

Если бы ученые, прежде чем заниматься исследованиями какой-либо проблемы, смиренно обратились к поиску самих себя, провели бы психотерапевтический анализ и удостоверились, что их зрение не замутнено, чувства и ощущения непосредственны и отражают фактическую данность, а не искажены или фальсифицированы, то, возможно, многие неразрешимые проблемы исчезли бы, а исследования точнее бы отражали действительность. На мой взгляд, в области научного исследования обитает слишком много ложных «Я», претендующих на звание изыскателей истины, в реальности далеких от собственной целостности. Многое в научных исследованиях, особенно в области психологии, является следствием самонадеянности обыденного ложного «Я», а не «Я», подлинно связанного с аутентичной реальностью целого.

Большинство работ о характере, о власти над собой или над окружающими, о том, как быть самим собой, как вырасти, как преодолеть комплекс неполноценности или состояние неуверенности, представляются примитивной тактикой избегания собственных внутренних конфликтов, стремлением банализировать возможность психического созревания. Зачастую это лишь несерьезные обещания успеха, выведенные со слов других людей.

На этом фоне наблюдается отчуждение другого рода, которое проявляется в многочисленных психологических идеях, в сложности языка медицины, в абстрактности философской критики, в тайнах теологии. Зачастую эти крупные теории дезориентируют человека.

Аналогичным образом мания некоторых людей к порядку, к точности или скрупулезности, превращающаяся в приступообразную навязчивость, представляет собой детскую веру, из-за которой целостная природа высшего становления остается неопределенной. Я думаю, что «бытие» не соотносится с понятиями точности, последовательности в традиционном смысле этих слов. Это, прежде всего, течение в переменчивом русле, способ притяжения, привлечения, усиления, соблазна.

«Я» можно увидеть или понять только после того, как оно прожито. Нет более верного способа познать «Я», нежели прожить его в действии.

«Самой непосредственной данностью психологического сознания является не его состояние (каким бы тонким и уникальным оно ни было), а утверждение, схваченное как таковое, сначала в его исполнении и затем в рефлексии по поводу сделанного. Заняв данную исходную позицию, поневоле приходится прибегнуть к незаменимому опыту: те, кто его проживает, авторитетно относят тех, кто отказывается признавать его, к разряду «слепых в отношении человека», как говорил Шиллер. Их слепоту побеждают не доказательства, а лишь преобразование»⁸.

Считаю важным подчеркнуть, что определенные аспекты психической жизни нельзя понять, если прежде мы не удовлетворим требование осуществленного преобразования.

Доказывать может только тот, кто уже фактически живет своей внутренней аутентичностью. Здесь важно вспомнить также высказывание Поля Клоделя*: «“Познавать” в какой-то степени равно “рождаться с”, “рождаться вместе”». Познание происходит одновременно с рождением: «Я» создает себя, рождаясь вместе с тем, что познает.

2.3. Эмбриология

Чтобы целиком и полностью понять «Я», можно обратиться к эмбриологии – науке о формировании человеческого организма. Альфельд, специалист в области эмбриологии*, изучая человеческий эмбрион на шестой неделе развития, когда еще не развиты легкие и сердце, зафиксировал наличие ритмов, импульсов, то есть вибраций в околоплодной жидкости. Биение (сердечное) и импульсы (легочные) появляются еще до того, как возникают органы. Когда появляется орган, в нем уже существует энергетическая динамика. Движение задается раньше, чем обычная физическая субстанция: энергетическая информация предвосхищает появление материи.

Появление органической деятельности заранее обусловлено; функция создает орган*, жизнь предшествует инструментам, которые делают ее возможной и оперативной. Нечто предсуществующее стремится к локализации: формальная сила предустанавливает себя прежде, чем проявится в виде органических структур.

Впрочем, огромные пласты энергии остаются в нетронутом состоянии. Некоторые нейроны за всю свою жизнь так и не специализируются, образуя анатомическую основу для феноменов замещения, констатируемых, например, в случаях нарушения деятельности отдельных участков коры головного мозга. Однако если дифференциация произошла, то обратного хода нет. Единожды запущенный процесс развития стремится к полному завершению, непрерывно и прогрессивно специфицируясь в собственной дифференциации.

«Развитие предполагает модификацию функций живого организма в постоянно меняющейся среде». В этом заключается смысл того, что Мукиелли называл «обоюдным структурированием». Мир и «Я» взаимозависимо образуют и структурируют друг друга⁹.

В период внутриутробного развития постоянство внешних условий и относительная скудность стимулов выводят на первый план вышеописанные процессы органической саморегуляции. Именно внутреннее эмоциональное состояние матери в период беременности является той питательной средой, которая создает ребенка. Соматическая структура, проявленная структурой ДНК, – всего лишь один из множества различных аспектов процесса развития, самая ярковыраженная основа, но детерминирующей для нее причиной служит эмоционально окрашенная информация, переживаемая матерью.

Интересен и тот факт, что мышечные клетки появляются одними из первых, то есть они дифференцируются прежде нервных клеток. Даже здесь, в отличие от общепринятого мнения – что сначала формируется центральная нервная система, а потом все остальное, – наблюдается совершенно иная картина: «С первых моментов развития зародыша и далее, начиная с восьмой-девятой недели, уже имеется структурное обеспечение перехода от нейросоматического состояния, характеризующегося так называемыми спонтанными движениями, к сенсорно-моторному состоянию; однако все необходимое для обеспечения поведения устанавливается много раньше, чем возникает само поведение»¹⁰.

А. Гессель¹¹^*, в свою очередь, в качестве самостоятельной формулирует следующую проблему: «Что первично: структура или функция. Структура создает функцию, или функция создает структуру.» Одна не может существовать без другой в обоюдном действии в пространстве и времени. В целом, во многих теориях принимается то, что функция предшествует органу.

2.4. Жизненный инстинкт

Мы отдаем себе отчет в том, что наш организм состоит из потребностей, побуждений, инстинктов: он представляет собой некоторое целое, пронизанное инстинктами. Инстинкт – это разновидность врожденной расположенности, обуславливающей организм быть таким, каков он есть, и далее распознавать все то, что позволяет конкретизировать и ослабить возникающее в нем напряжение.

Согласно психоаналитическому подходу, считается, что инстинкт является силой, предположительно действующей в глубинах импульсов Ид и представляющей собой, в конечном счете, потребности соматического порядка. Я предпочитаю рассматривать инстинкт в более широком значении, а именно, в качестве силы, которая идентифицируется с самой жизненной силой. Это состояние напряжения, которое приводит в движение организм: на первой стадии жизненный инстинкт определяет рождение организма, а на последующей стадии создает в нем состояние особого напряжения в глобальной совокупности, которое его постоянно провоцирует и структурирует.

В каком-то смысле жизнь сменяет саму себя, непрерывно придерживаясь принципа константности. Инстинктивная или мотивирующая сила до наступления вторичного акта подобна направленности, силе, которая обосновывает себя в складывающихся отношениях или еще до формирования организма. Во вторичном акте она становится актуальной данностью, согласованной с органической индивидуальностью.

Вследствие вышесказанного немыслимо, чтобы инстинкт, в своей основе опирающийся на организм, затем действовал сам по себе, отдельно от совокупности. Одна и та же сила пронизывает инстинктами окружающую среду и организм, подталкивая их к развитию. То, что мы называем организмом, есть не что иное, как прогрессирующее уточнение себя, достигающее своей зрелости, приближающееся к исчерпыванию. И это исчерпывание вновь приводит его к недифференцированному состоянию.

Во вторичной фазе мотивация стремится удовлетворить себя через специфический объект, отвечающий актуальным потребностям организма. Инстинкт представляет собой уточненную энергетическую часть, которая определяет характер отношений с миром.

При завершении этой специфической эволюции начинается периодическая и постоянная «практика», то есть проявление определенных усилий в направлении какой-то цели. В некотором смысле эти проявления выражают интенциональный аспект любого акта человеческого поведения, в основе которого лежит индивидуальный поведенческий опыт, приобретенный на базе первичного опыта.

2.5. Инстинкт обладания и окружающая среда

С точки зрения экспериментальной психологии, «Я» формируется и устанавливается одновременно с конкретной данностью. «Я» рождается в процессе осознания собственного тела по мере постепенного овладения им.

Тело свидетельствует о себе как о чем-то, устремленном к получению; мы видим, что все тело основано на инстинкте обладания. Ребенок проявляет себя в качестве индивидуации с потребностью в обладании, достижении чего-либо. Это необходимо его собственной индивидуации. Все (еда, питье, сон, каприз, чувство любви, агрессивности, эдипов комплекс) можно свести к одному общему инстинкту – инстинкту обладания.

Жизнь едина и неизменно тождественна самой себе. Она стремится размножиться в виде различных индивидов, которые живут, утверждая себя над другими индивидуациями. Индивидуация выживает до тех пор, пока способна поддерживать в себе инстинкт обладания и координировать себя в направлении успешной его реализации. Инстинкт обладания представляет собой первичную феноменологию индивидуализированного существования, которому он гарантирует сохранение и расширение, или рост.

Может показаться неожиданным то, что инстинктом, который тяготеет к своему обнаружению в новорожденном ребенке и затем перерастает во все более развитые формы, является инстинкт обладания.

Еще прежде инстинкта самосохранения, эротического инстинкта, инстинкта голода мы могли бы органически представить «Я» как некий вид захвата с целью обладания: инстинкт, который затем становится «Я», который лежит в основе всех форм жизни, является именно инстинктом обладания.

Мы могли бы рассматривать в качестве наиболее примитивной формы инстинкта обладания хватание и глотание предметов в тот момент, когда чувство голода достигает определенной степени интенсивности.

Первая реакция на стимул – схватить и съесть. В процесс дальнейшего развития ребенка к обслуживанию этого инстинкта подключаются не только зрение, но и другие органы чувств. Так ребенок, почувствовав запах и услышав звук, начинает глазами искать источник стимула (предмет), чтобы затем схватить его и положить в рот. Итак, наиболее ярко развитие инстинкта обладания проявляется в этой примитивной форме: схватить и съесть. Поведение ребенка, который берет предметы и тут же их кидает (период разбрасывания предметов), может показаться необъяснимым. В действительности же одновременно с этим происходит различение «Я», то есть понимание взаимодополняемости предметной данности. Тем самым природа словно хочет сказать нам, что во всем этом существует определенная форма первичной целостности. Важен не предмет как таковой, а его отличие, позволяющее ребенку отличить себя от предмета. В опыте кидания или разбрасывания предметов, помимо завоевания пространства и утверждения индивидуации в окружающей среде, будто бы еще раз подтверждается способность индивида к автономии. Мы непрерывно наблюдаем такое поведение у детей до трех лет: увидеть, схватить, съесть, то есть завладеть; поставить проблему, спросить, проверить, самому убедиться, то есть завладеть. Так последовательно и прогрессивно развивается самосознание.

Вера Шмидт* пишет: «Часто в завершающий период этой фазы ребенок демонстрирует такое поведение, будто для него невозможно отличить себя от того предмета, который он считает своим. Он словно бы говорит: «Я не могу дать тебе эту игрушку, потому что это я сам»¹².

Мы могли бы увидеть, как обнаруживается неразличимость «Я» от его собственного опыта, от самоосуществления, неразличимость «Я», которое живет, от того, чем оно живет; у ребенка может проявиться этот скрытый фон, когда ему кажется абсурдной сама возможность отделить себя от игрушки-объекта, от любимого человека, в особенности от своей матери. Подтверждается факт, что ребенок испытывает огромное удовольствие от исследования объектов: оно вызывает его неизменное любопытство. Чтобы уловить новизну некоторого движущегося объекта, ребенок в возрасте до трех лет способен отвлечься от еды или сна: кажется, что объектная новизна требует всей полноты его внимания, вовлекает всю интенциональность его существования.

После трех лет начинается исследование проблемного объекта. Ребенок в усиленной форме воспроизводит инстинктивные указания на свою автономию и задает вопросы: «Как я родился. Откуда я взялся. Как возможно то, что я умру.». Его исследование кажется обращенным к экзистенциальным аспектам. В этот период ребенка, которого до сих пор ответы родителей обычно оставляли неудовлетворенным или вводили в заблуждение, следовало бы подходящими средствами подвести как можно ближе к объективной реальности. Ребенок наиболее близок к реальному положению вещей, и для него не существует специфики «эротического», «хорошего», «нехорошего». Просто все естественно, все просто совершается, все просто соотносится одно с другим, и ребенок живет в непосредственности жизненной объективности мироздания.

После трех лет у ребенка, судя по всему, также происходит преодоление проблемы собственного тела, а значит, «Я» впервые проявляется по отношению к той целостности, которая не ограничивается объективной данностью тела и ближайшего окружения.

Например, все мы знаем, в какой мере для ребенка важна игровая активность: это реалистическое переживание себя в опыте. В игре ребенок приобретает знания и умения. Это подобно возможности модулировать различные объективные ситуации в соответствии с собственными достижениями. С помощью вещей ребенок учится приспосабливаться, достигать единообразия со средой или выделяться из нее. В известном смысле он учится тому, как использовать различные объективные аспекты окружения в качестве инструмента для достижения своих целей. Только игровая активность ведет к разрядке, росту, удовлетворению, к интроекции реальности, а также и самоопределению «Я» перед лицом внешнего мира и самого себя. В известном смысле психоорганическая реальность всей игровой активности ничем не отличается от деятельности взрослого художника, политика, ремесленника, поэта: это действие в ряду того эволюционного развития, которое определяет собой высшую целостность будущего всеохватного «Я». От серьезности игры зависит будущая творческая сила взрослого индивида.

Величие энергетического движения жизни невозможно понять исключительно в отношении свойственной нам частоты волны. Все в мире: земля, свет, кислород, люди – все то, что дано и существует, неизбежно растет вместе со мной и знаменует некую возможность, которая реализуется, только если продолжает оставаться в целом. Перед лицом этой общности жизни человек превращает бытие в капитал своей индивидуации.

Посмотрим на отношения между клеткой и ее средой. Клетка не может существовать без среды. Где же подлинная реальность. Она не в клетке и не в среде: и та, и другая суть одна и та же реальность жизни.

Что такое тело. Это стабильный безвозмездный дар, предоставляемый нам жизнью как бы авансом, для того чтобы мы не потерялись. Разложение тела есть разложение «Я» как индивидуальности, как части бытия, которая в свою очередь может отразить тотальность бытия.

Процесс индивидуализации начинается с тела. «Я» помещается в контакт со средой, пространством, временем, родителями; с их помощью ребенок постигает многочисленные оттенки разных реальностей, людей, вещей.

Исходя из того факта, что переживание своего тела и родительская среда становятся посредником реальности, к сожалению, возникает риск ограничиться только матерью, отцом, наукой, религией, школой одного типа. В таком случае мы получили бы лишь одну часть, в рамках которой нас бы одолевали тревожные импульсы, идущие от всей исключенной реальности. В этом случае мы становимся рабами и начинаем говорить, что жизнь – сплошное несчастье, что все нас ограничивает и принуждает. Если мы конституируем себя только как одну часть и отдаем ей на откуп всю свою жизнь, то не можем претендовать на то, чтобы выносить суждение по поводу всего остального.

Здесь я взываю к принципу нахождения вне морали, которым должен обладать человек по отношению к любым формам индивидуации, чтобы быть готовым к тому, что есть целое. Если его жизнь есть прогрессирующее совпадение с онто Ин-се, то «Я» становится той единицей, которая «совместна» любому другому существованию. Как следствие, «Я» познает, что нет больше ни прошлого, ни будущего, что все уже дано, все уже присутствует, и только априорное «Я» любуется собой в процессе самоосуществления, говоря: «Все отлично».

Чтобы реализовать эту цель, необходимо все тело целиком, во всех его многочисленных аспектах. Телесность – незаменимая основа для полноты нашего «Я», потому что тело служит органической точкой отсчета всего «мирского» в его всеохватном смысле.

Я говорю о таком организме, который неизбежно синхронизирован с организмом всего существующего, то есть об индивидуации суммированного организма. Это «Я», пребывающее в целостности со всем остальным миром. Мое «Я» дано мне в составе целого, дано в совокупности с другими, в неотменяемой любви и сосуществовании со всем тем, что существует.

Как только я загоняю себя в одну-единственную индивидуальность, я останавливаюсь на некоторой стадии процесса и теряю из вида конечную цель, желанную для каждой частицы меня самого; из-за этой потери я буду испытывать тоску.

Человек постигает свое соприсутствие с целым благодаря умению интегрировать все тела, все сопротивляющиеся препятствия, встречающиеся на пути. Уклоняясь от препятствий, он уклоняется от самого себя. Всякое вытеснение составляет утрату «Я». Перемещаясь от одного отношения к другому, инстинкт обладания прогрессивно опосредует одновременность целого. Это побуждение, которое опосредует часть целому, историческое – априорному.

2.6. Посредничество семейной среды

Ребенок узнает и воспринимает себя в соответствии с тем, каким его признает, воспринимает и любит мать. Сначала ребенок воспринимает себя, не проводя различия между собой и матерью. Вследствие этого, первое его самовосприятие сопряжено с теми чувствами, которые питает к нему мать, с ее любовью и отношением к нему. В определенном смысле он не может принять, любить, желать себя, если мать его не принимает, не любит и не желает.

Пока длится стадия дуалистического отношения «субъект – объект», ребенок не в состоянии даже выступить против другого в целях самозащиты. Он остается связанным с собственной нарциссической частью, с так называемыми первичными нарциссическими силами. B некотором смысле он не способен к позитивному нарциссизму, ему необходимо отражаться в матери; жизнь не одухотворяется без первичной любви, полученной извне.

Способность к самовосприятию позволяет субъекту постоянно исследовать реальность. Возможность понимания развивается из детских прототипов. Она обусловлена отношением идентификации, единой в двоих – в матери и ребенке. Рождение «Я» («Я» на первичном уровне) подобно возникновению осязательного восприятия вообще: развиваются все сенсорные органы, вследствие чего внутреннее представление рождается всегда на основе идентификации, проведенной по первому объектному отношению. «Я» рождается как бы в результате усвоения понимания, переданного матерью. Но мать является не причиной, а возможностью, которая приводит к интроекции «Я». В некотором смысле «Я» изучает самое себя через диатропное общение* с первым объектом среды – матерью.

Здесь необходимо повторить, что ребенок опосредует самого себя через другого. Младенец появляется на свет как нечто замкнутое на самом себе (момент аутизма), он рождается как клетка, как зародыш, но скорее живут им, чем он сам. Он пребывает в первичном организмическом нарциссизме, будучи обособленным лишь объективно, а не субъективно.

Через ориентацию на мать и живую связь с ней ребенок аффективно выталкивается из собственного объективного нарциссизма. Тем не менее, с помощью аффективной привязанности к родительской среде, включая братьев и сестер, и прежде всего к матери, он делает первый шаг к жизненному отмежеванию от ситуации аутизма. Далее, на второй стадии, за счет аффективной среды, но прежде всего с помощью матери, он должен подготовиться к автономному усвоению реальности. Так должно бы происходить. Но, к сожалению, в действительности в большинстве случаев происходит прямо противоположное.

Теодор Лидз* подчеркивал: «Как мне уже приходилось говорить по поводу семейных партнеров, родители выстраивают свои отношения с детьми так, как если бы последние существовали лишь как нечто связанное с ними и их потребностями. Они используют детей для того, чтобы заполнить свою жизнь, чтобы прожить в ребенке ту жизнь, которая не удалась им самим, чтобы заполнить зияющую между ними пропасть, разверстую их браком, используя ребенка как искупительную жертву, чтобы скрыть брачный конфликт и т. д.»¹³

Отказ от признания потребностей ребенка приводит к тому, что центр импульсов его «Я» смещается к потребностям родителей. Это смещение обретает столь ужасную силу, что ребенок начинает верить, будто его мысли и чувства могут глубоко влиять на родителей. В чем-то ребенок более сосредотачивается на своих родителях, нежели на своем «Я».

Такие дети считают, что они находятся в центре жизни родителей, что, возможно, позволяет им ощущать свою значительность, чувствовать себя центром для всех и каждого, включая Бога. «Включая Бога», поскольку примитивное представление о нем формируется на основе родительского образа.

Подобные дети в будущем обречены быть сверхригидными во внешних проявлениях. На это их вынуждает неспособность к самостоятельным отношениям с внешней реальностью: к гиперпоглощающему симбиозу их принуждает необходимость компенсировать неуверенность, которую они мучительно испытывают перед лицом действительности.

За исключением крайних случаев, заканчивающихся психозами, мы, как правило, имеем дело со скрытыми формами незрелости, являющимися следствием нехватки по-настоящему благоприятной атмосферы в семье, то есть семейной среды, в которой взрослые стремились бы воспитать ребенка в соответствии с его целью, отличной от их собственной.

Действительно, мало кто из родителей способен к этому; возможно, это один из первородных грехов человечества, предопределяющий неспособность большинства людей к самоутверждению в собственной аутентичности.

Если отражение среды обуславливает индивидуацию или ее реализацию либо вылепливает сознание «Я», если «Я» самоопределяется в тесной связи с отражением в нем, в частности, семейного окружения, то нам, очевидно, следует уточнить понятие среды.

В связи с этим в онтопсихологии мы должны не только учесть особенности окружающей среды и все модальности предметов (цвет, плотность, твердость, мягкость, звучность – все то, что проявляется в координатах пространства и времени, органическими посредниками которых выступают пять органов чувств), но и определить специфику той реальности, которая еще более насыщена, оперативна и глубока, чем внешнее проявление среды. Нам следует обратиться к измерению динамических перенесений от одного бессознательного к другому (обнаружению семантических полей).

В своей онтотерапевтической практике, имея дело с ребенком от двух-четырех лет до шестнадцати лет (в некоторых случаях даже до двадцати – двадцати двух лет), я предпочитаю воздействовать на мать, на семейную среду. Если же воздействовать на семейную среду невозможно, я прошу, чтобы ребенка отдалили от нее. Когда он обретет собственную силу, то сможет вернуться в семейную среду, уже обладая должной независимостью.

Существует интенциональное воздействие одного бессознательного на другое. В зависимости от типа фрустрированного, обычно ложного, «Я», свойственного многим людям, бессознательное воздействует на зависимых от него индивидов, порождает в них свою реальность. Например, мать может иметь самые лучшие намерения с точки зрения окружающих, быть крайне религиозной и целомудренной, но ее бессознательное передаст слабому и зависимому от нее ребенку совершенно иную реальность. Оно будет транслировать ту реальность, которая была подавлена в матери и не нашла удовлетворения на внешнем уровне. Бессознательная динамика находит свое историческое проявление* в ситуации зависимого ребенка.

Наряду с этой бессознательной интенциональной деятельностью действуют флюиды эфирного поля. Например, мать ласкает ребенка, но важно, чтобы через эту ласкающую руку действительно передавалась чувственная теплота, подлинная любовь, неподдельный интерес, спокойствие, безмятежность, жизнь. Мать может знать наизусть все лучшие труды по педагогике, она даже может пригласить к своему ребенку самого лучшего в мире воспитателя, но если этот воспитатель, сама мать или социальный работник не образуют собой эти флюидные поля эфирной любви, то они неспособны передать то, что питает жизнь. Ребенку может не хватать многого, без многих вещей он может обойтись. Главное для него – иметь биологически необходимое. Настоящая среда ребенка определяется бессознательной сутью родственников, особенно матери. Эта бессознательная внутренняя суть должна покоиться на эфирной теплоте, питающей, пробуждающей и стимулирующей доверие к жизни.

Эфирное поле имеет особую функцию. Оно никогда не провоцирует зависимое жизнедействие, а побуждает жизнь к автономному расширению. Поэтому важнее, чем ласки и поцелуи, то живительное общение, посредством которого передается радость жизни. Если при изучении среды не принимают во внимание эту двойственную динамику бессознательного и эфира, значит, мы имеем дело с социологическим, статистическим, вероятностным исследованием среды, никак не связанным с внутренним существом ее причин. Но именно их мы должны учитывать в первую очередь. Так, ребенок может не знать своего отца, родиться в нищете, может оказаться участником социальных потрясений. Но нас интересует лишь то, была ли его мать способна отличать себя от ребенка и не объективировать себя в нем, была ли у нее возможность передавать ему действенное эфирное поле.

Можно сказать, что психическая динамика среды и есть бессознательно-эфирная динамика, устанавливаемая во взаимоотношениях с матерью. Я не стремлюсь подчеркнуть нечто новое, используя термин «бессознательно-эфирная динамика». Многие авторы уже выделяли ее, трактуя как паранормальный опыт или нечто магическое. По сути, речь идет об универсальной и всемогущей функции человеческого тела, действующей в зависимости от бессознательного (личного, коллективного или космического). Реальность этой динамики заключается в жизнеутверждающем или разрушительном внутреннем стремлении, проявляющемся в ее носителе или других людях.

Оставив в стороне вопрос о психической интенциональности и эфирном поле, я намерен лишь сказать, что бессознательно-эфирная динамика является конкретной энергетической причиной, обуславливающей психическую действительность среды, в которой воспитывается «Я» ребенка.

Людвиг Витгенштейн* делает следующее замечание: «Если ребенок случайно делает себе больно и его мать особым тоном говорит ему: "Тебе больно, ох, тебе очень больно!", – то возникающее при этом взаимодействие, эта подмена матерью ребенка словно частично замещает действие в нем боли, и мы видим, что ребенок автоматически успокаивается, как будто мать способна воздействовать на его инстинкт, поглощая болезненное ощущение»¹⁴.

Для более подробного рассмотрения данной темы было бы уместно прочитать некоторые книги, повествующие о парапсихическом опыте с научных позиций. В одной из книг я прочитал: «Каждый из нас беспрестанно оказывает вовне невидимое воздействие – сильное или неустойчивое, притягивающее, нейтральное или отталкивающее, конструктивное или дезорганизующее, но всегда неразрывно связанное с психической деятельностью». «За жалким внешним видом существа, не оказывающего видимого воздействия на окружение, может скрываться значительная психическая сила или способность систематически присваивать себе такую силу. Его невидимое воздействие, независимо от слов и взгляда и в целом от внешних проявлений, распространяется с большой силой, и как на расстоянии, так и в непосредственной близости передает всем, на кого оно направлено, свои мысли, вдохновение или импульсы, отражающие его ожидания от этих людей. Ему удается воздействовать даже на людей, о существовании которых он не знает, если их ментальность, культура и социальная позиция позволяют им вступить в отношения с человеком, распространяющим это влияние, и конкретно действовать в соответствии с ним»¹⁵.

2.7. Слова и семантика реальности

Очевидность как жизненный факт свидетельствует о следующем: то, что не является словом, не может быть передано как сообщение и персонализировано. Слово – это опосредование причины каждой индивидуации. Сам говорящий является производным от слова.

Даже при психотических состояниях психика может быть спасена или восстановлена в своей целостности исходя из тела-слова. В этом смысле для всего воплощенного возможно искупление любой первородной вины.

Слишком часто вину за искажения в психике или в «Я» возлагают на секс или эрос (восторг тела). Но именно «целомудрие» ведет к самоотречению от полноты жизни. «Чтобы достичь чего-либо, необходимо нарушить границы… Всегда существует некий предел, с которым согласовано бытие. Бытие отождествляет этот предел с тем, что оно есть»¹⁶. Высший смысл эротизма состоит в смерти индивида ради экзальтации жизни в себе, но в этом эротическом самозабвении индивид становится причастным к видению верховности бытия.

Любое действие (эрос) предстает как достижение субъектом объекта, но на самом деле оно выражает конкретность их взаимной потребности друг в друге. Одного эта потребность заставляет побуждать и выжидать, другого подталкивает к действию и агрессивному захвату объекта. Оба они проявляют метафизическое единство бытия. В действительности это Ин-се, которое вновь и вновь желает себя, умирая и рождаясь в непрерывном чередовании индивидуаций.

Мы познаем Ин-се и являемся им благодаря его феноменологии. Феноменологией (или словом) Ин-се является совокупность процессов индивидуаций. В каждой индивидуации раскрывается перспектива всего бытия. Каждый из нас является индивидуацией, предназначенной для восстановления всего бытия в своем сознании. Человек как личность-действие (действие для себя или для Ин-се) есть индивидуация или слово, которое наилучшим образом означает Ин-се, будучи означающим и означаемым.

Приступая к психологическому изучению персонологической индивидуации или конституции «Я», мы осознаем, что это происходит в мире, где все взаимосвязано. Даже когда мы говорим о «закрытых системах», каковой может показаться обособленность «Я», мы должны помнить, что это наш исторический способ видения, который нереален, более того, неточен, что принципиально прежде всего для психолога.

Организмическое эгоическое всегда включено в функциональные отношения, в множественность факторов общего непрерывного единства; оно всегда вовлечено в круговое движение, организованное из различных компонентов, обладающих одинаковым значением. Действительно, человеческий организм представляет собой упорядоченный ответ на мирские побуждения. Если мы пытаемся уточнить мотивацию «Я» и понять, что лежит в ее основе, то должны отказаться от атомистического, таксономического, статического, причинного, механистического подхода. Мы сталкиваемся со сложносоставной причинностью, где причина и следствие являются коррелятами одной органической сопричинности. Таким образом, мы имеем дело с изначальной сложностью, которая поддается определению с помощью динамических, функциональных, интенциональных, целостных моделей. Речь идет об изучении части в целом, то есть о холистическом динамизме.

Нам следует понять, что, исходя из части или чего-то локализованного, мы должны научиться схватывать нечто большее, то есть, чтобы понять часть или нечто обособленное, мы должны уловить связанную с ним совокупность. Эренфельс говорил*, что гештальт, или целостная форма, всегда является чем-то большим, нежели сумма его отдельных частей. Для понимания реальной ценности музыкальной ноты следует интуитивно прочувствовать ее в разных вариациях мелодии. Для понимания, например, мотивации или привычки необходимо сначала осознать, что любой рефлекс структурируется как специфическая местная реакция на основе общего торможения.

Кроме того, следует восстановить единство по ту сторону диалектического и семиотического разделения. Действительно, в процессе познания или экзистенциальной рефлексии, даже в ходе интроспекции, человек постоянно оказывается расщепленным на субъект и объект: он кажется обреченным на собственную феноменологию, без возможности совпадения с самим собой (Кант, Гуссерль)*.

Исключение составляет лишь состояние прозрачности перед собственным Ин-се, так как в этом случае человек заново обретает единство. Исчезает опосредование, и субъект способен стать истинным самому себе, более не нуждаясь в объективациях или отражениях: интенциональная периферия становится центром.

Что касается языкового опосредования, то оно так же реально, как и другие функции реальности, несмотря на культурное отчуждение, происходящее из-за него. Но человек может сделать из него отклонение, как и из любой другой функции.

Как бы то ни было, но слово человека или культуры всегда представляет собой семантику некоторой реальности. Для меня, как онтопсихолога, даже ложь представляет собой намек на взаимодействующую совокупность. К счастью, в новейшем лингвистическом позитивизме наблюдается тенденция к восстановлению органической реальности. «Семантическое исследование имеет целью воссоздать через описание и документирование то, что происходит в реальности неотрефлексированно. Она есть та точка, в которой объективная историческая многосложность изучаемой ею реальности встречается с исторической многосложностью культуры, рефлексирующей над этой реальностью. Она не занимается отвлеченным изучением искусственно созданной реальности, но представляет собой историческую науку, которая есть отчасти субъект и отчасти объект»¹⁷.

Любая структура возникает из данных, недоказуемых в рамках теории. Присутствуют элементы, определяемые как ограничивающие и однозначные, которые в дальнейшем противостоят любому другому лингвистическому образованию. За рамками теории, всякого рода лексикологическая семиотика возникает в результате физических вариаций, которые могут быть выделены и порождены соответствующими органами восприятия, способными к установке би-однозначных соотношений между физическим и знаковым опытом и между одним воспринимающим и другим¹⁸.

Мой интерес к основам лингвистики не должен вызывать удивления. Он обусловлен двумя причинами: 1) лингвистика может отражать соответствие мира метафизическому началу, самому в себе; 2) на основе слова, условность которого принята социологически, устанавливается и развивается психическая реальность индивида. Как следствие всего этого, любая психотерапия держится на вербализации.

Необходимо понять заключительную предпосылку: человек должен быть тем, что он есть. Самореализация заключается в раскрытии того, что уже есть, в ином случае происходит невротическая реализация, бытие в раздвоенности. Процесс самореализации основан на иерархических ответах на первичные аффективные, психические или духовные потребности организмического человека¹⁹.

Всякая высшая потребность развивается только на основе низшей. Первичные потребности незаменимы для сохранения и роста организма; аффективные потребности, включая потребность в эфире, придают уверенность, господство над окружающей средой; духовные – способствуют пониманию целого, когда часть или индивидуация дополняется целым. Таким образом, априорное «Я» может стать сознательным актом, преодолев апоретику собственной феноменологии, и увидеть в себе идентичность Ин-се (онтическое видение).

И наконец, даже если каждая индивидуация является процессуальным феноменом, то есть реальность представлена в процессе становления, человек, или «Я», должен найти свою целостность в тотальности мгновения. Априорное «Я» всегда дано как потенциал тотальности в мгновении ситуации: оно является той точкой, которая удостоверяет перспективу присутствия абсолюта.

Это не должно вызывать удивления при нашем опыте постепенности и процессуальности, благодаря которому у каждого человека есть свои периоды и сезоны: в реальности, самой в себе, постепенность уже есть полнота, поскольку любой процесс представляет собой лишь отношение между индивидуациями.

Актуальность мгновения предшествует всевозможному будущему и находится по ту сторону любого прошлого. Учитывая то, что современный человек погружен в собственную повседневность, вследствие чего общество, к счастью, непрерывно утрачивает свои отштампованные функции, человеку не остается ничего другого, как структурировать свое «Я» в соответствии с континуумом собственной повседневной жизни (онтическая рефлексия собственного априорного «Я»).

2.8. Самовыстраивание «Я» как взаимосвязь между организмом и реальностью

С целью представить концепцию рождения «Я» в онтопсихологическом понимании, я воспользуюсь одной из работ Пиаже²⁰.

Осознание происходит не в виде просветления. Когда происходит действие, автоматически осознается способность к взаимодействию.

Результат действия приводит к обобщению, формированию схемы действия, понятия, которое представляет собой не что иное, как обобщение совершенных действий в двустороннем общении между объектом и субъектом.

Потребность в соответствующем видении причинного процесса затрагивает не только область объектов, но особым образом связана с внутренним формированием «Я».

Формирование «Я» происходит на основе действий или, лучше сказать, через способ ассимиляции объектов. По сути, за интериоризацией действия следует уровень отраженного действия, другими словами, уровень используемых средств.

Судя по всему, осознание происходит через концептуализацию в узком значении этого термина. Под концептуализацией понимается переход от практической ассимиляции объекта к некоторой схеме, к ассимиляции посредством концептов, которая носит всегда репрезентативный характер, другими словами, способна в дальнейшем расширяться в своем применении. Следует особо отметить, что, как только в доступных наблюдению данных выявляется концептуальное искажение действия, возникает опасность (наряду с отсутствием надлежащего осознания), что дальнейшие действия и поступки индивида будут лишены самосознания.

Осознание происходит через координирование того, что уже реализовано в плане собственно материального действия или через концептуальное отражение того, что составляет ядро схемы действия по отношению к объекту.

Различные уровни и степени сознания, по всей видимости, зависят от различных степеней интеграции действия: какова степень интеграции действия, такой же будет и степень осознания.

В подобной перспективе нет принципиального различия между осознанием собственного действия и осознанием внешней для субъекта череды событий.

Представляется очевидным существование эпистемической общности между процессом интериоризации, ведущим к осознанию действий и, следовательно, к концептуализации логико-математических операций, и процессом экстериоризации, ведущим к опытному знанию и, соответственно, к причинному объяснению объективных физических явлений. Создается впечатление, что динамика взаимодействия объекта с субъектом разворачивается на основе биполярности, которая прежде всего проявляется в схеме ассимиляции, затрагивающей как субъекта, так и объект.

Из данных замечаний могут быть выделены два процесса.

1) Причинная взаимосвязь

Между объектом и субъектом происходит взаимодействие, в котором чередуется влияние наблюдаемых данных об объекте на наблюдаемые данные о действии, и наоборот.

Из всего, что вовлечено в отношение (между субъектом и объектом), складывается общая координация действий, которая, естественно, выходит за пределы наблюдаемых данных. Общая координация действий представляет собой модальность, позволяющую субъекту понять причины наблюдаемых следствий.

Субъект улавливает асимметричность двух типов, которые, впрочем, всегда согласованы. То есть он улавливает теснейшее соотношение идентичной динамики объекта, направленной на действие, и взаимосвязи действия, направленного на объект.

Эта ориентировочная схема в реальности представляет собой событие, или, точнее говоря, повторяемую и регулярную взаимосвязь, и позволяет говорить о наличии функциональной зависимости или закономерности. Действие само по себе, схема действия передает повторяемость объектов и тем самым становится физическим законом. В связи с этим представляется очевидным, что доступные наблюдению данные любого уровня могут быть связаны как с объектами, так и с действиями: следовательно, существует их причинная взаимосвязь.

2) Рефлексивная абстракция

Источником общей координации действий может быть исключительно логика субъекта, тогда как некоторое равенство, тождественность, причинное согласование существует только между действием и объектом. Когда общая координация действий превращается в умозаключения, появляется второй аспект: рефлексивная абстракция.

В этом случае субъект понимает внутреннюю необходимость объекта. Отражающая абстракция проявляется, когда субъект сравнивает два исполняемых им процесса и пытается найти между ними нечто общее.

В последнем случае субъект способен найти сходство, которое определяет новизну причинного вывода.

В итоге мы приходим к трем моментам: а) материальное действие без формирования понятий; б) формирование понятий на основе действий, благодаря осознанию и использованию понятия по сравнению со схемой; в) отраженная абстракция, заключающаяся в новых операциях, через которые субъект изучает обратимую повторяемость на свой лад и по собственной инициативе. «Я» рассматривается как не-я (объект) и распознается «я». Тело есть «я». Из этого понимается рефлексия как абстракция, обратимая по отношению к объекту.

Уточняя эпистемическое значение этих совместных процессов, можно говорить о процессах интериоризации и экстериоризации*. Первый ведет к построению логико-математических структур, второй – к выработке физических объяснений, то есть к установлению причинности.

Согласованность двух моментов – интериоризации (логико-математический) и экстериоризации (физико-причинный) – еще более усиливается через процессы абстракции, благодаря тому парадоксу, что адаптация к конкретным опытным данным зависит от абстрактного характера ноэтических картин*, которые позволяют проанализировать эти данные и даже уловить их смысл. Таким образом, индивид способен соотнести себя с внутренней сущностью вещей в зависимости от обширности и гибкости своего ума, то есть от величины своих ноэтических картин.

Здесь мы вписываем осознание в общую перспективу круговой взаимосвязи между субъектом и объектами. Субъект учится самопознанию исключительно путем воздействия на объекты, и объекты становятся доступными познанию лишь как функция процесса действий, осуществляемых по отношению к ним.

Следует особо подчеркнуть согласованность между мышлением и реальностью, поскольку действие протекает по законам организма, который одновременно представляет собой объект среди множества других объектов, а также источник действующего и мыслящего субъекта. Если осознание происходит от периферии к центральным регионам действия (по крайней мере так это выглядит в феноменологии), то «Я» рождается от интериоризованного процесса ассимиляции того, что организмически идентично реальности.

На основе многократного и повторяющегося отражения детерминируется единственность точки отсчета всех ассимиляций. Это стабильное единство и есть «Я». Таким образом, стабильное отражение некоторой точкой ассимиляции множественных ориентиров подтверждает и стимулирует раскрытие «Я».

2.9. Априорное «Я»

Продолжая идеи аналитическо-экспериментальной психологии Пиаже, я хотел бы уточнить, что рождение «Я» определяется как рефлексия инстинкта обладания при осуществлении акта, которое сближает субъект и объект в их сути. Это ноуменальный процесс, образующийся из феноменологии объекта и субъекта. Фактически, «Я» представляет собой рефлективное овладение внутренней или ноуменальной природой предметов и их причинными условиями. Речь идет о динамике, которая превосходит сферу наблюдаемых явлений и приводит к совпадению субъекта и действия, становясь их центральной частью (именно это действие является конкретной, или экстенсивной, причинностью любой предметной данности). Акт сознания составляет сокровенность мирского действия. Простейший инстинкт обладания расширяется до «Я» всего мира.

2.10. Уточнение понятий «априорное "Я"» и «Ин-се»

Априорное «Я» есть непрерывное мгновение, которое служит оптимальной формой экзистенциальной данности. Эта оптимальная предпосылка дается, чтобы стать завершенностью в любой происходящей ситуации.

Для конкретной индивидуации, помещенной в экзистенциальный контекст, дано только одно позитивное отношение со всем остальным миром. Это – единственная и оптимальная возможность совпадения. Это априорное «Я» исторического «Я». Существует лишь одна возможность позитивного совпадения с окружением, пребывающим в становлении, и ее пределы заранее определены.

Конфигурации, ограничивающие и уточняющие некий элемент или некую часть, различимые между собой и сосуществующие в единой совокупности, образуют априорную форму, внутренне присущую элементу или части. То, что проявляется вовне вещи или становится ее пределом, вместе с тем является внутренним законом этой вещи.

При каждом своем контакте в процессе становления, человек определяется и уточняется. Именно эта определенность и представляет собой a priori его исторического действия. Следовательно, априорное «Я» является не фиксированной матрицей, а мгновением, обновляющимся при каждом контакте в процессе становления. В то же время обновление в становлении не равнозначно творению из ничто, а является уточнением акта, который предстает во всей своей идентичности и целостности. Его присутствие обуславливает необходимость или абсолютную категорию априорно должного бытия. Отступление от этой априорной категории ведет к началу распада индивидуализированного кванта.

Будучи самобытным, априорное «Я» дается как синхронное предшествование.

Априорное «Я» – это Ин-се, особым образом определенное в человеческой индивидуации.

Ин-се и априорное «Я» не отличаются по своей природе или экзистенциальной реальности, они есть одно и то же и различаются по экзистенциальному соответствию, то есть соответствию, заданному феноменологией мира и вещей.

Ин-се одновременно обуславливает внутреннюю сущность как предметного мира, так и конкретного субъекта. В субъекте включение сознания – то есть осознание и внутренняя оперативность «Я» – происходит посредством ассимиляции того, что не является ни «Я», ни предметом, но отражается и в «Я», и в предмете. Это эмпирическое самодвижение «Я», еле уловимое, особенно в третьем моменте, когда оно становится отраженным действием, а значит, достигает центрального положения.

В определенном смысле действующее Ин-се создает факты, происходит, а потом думает, предстает в органической и мирской действительности, в человеческом «Я»; его действие предшествует любому индивидуализированному сознанию и лишь затем начинает отражаться.

Ин-се заново обнаруживает себя и открывает себя в предметной данности. Действительно, абстракция возникает из предметных комбинаций. В этом круговом видении крайние точки берут начало из одной точки и не существуют сами по себе: всегда есть что-то, что предшествует им.

«Я» проявляется в случае контакта с объектом, но случайным образом, в тот момент, когда интроецируется схема ассимиляции, то есть в периферический момент. Предположим, что в данном случае периферия – это не только отдельный феномен. На самом деле, если бы это был феномен в традиционном смысле, в том числе в том смысле, которое в него вкладывает Пиаже, мы оказались бы в порочном круге, приводящем к абсурду. Феномен чего. Феномен «Я». Но в этот момент «Я» еще нет: «Я» рождается из этого феномена. Феномен объекта. Но объект познается из этого феномена.

Этот феномен в конкретном эмпирическом смысле не является объектом, это нечто внешнее, но при этом способное составлять внутренний мир субъекта и объекта как на уровне семиотики, так и на уровне действующей причины. Действительно, обладая периферической точкой, мы можем восстановить причину и объекта, и субъекта. Таким образом, нам остается заключить, что акцент, поставленный на феномене, соответствует глубине Ин-се, которое отражает само себя в субъекте и объекте. «Я» противопоставляет себя «не-Я», чтобы отыскать свое идентичное «Я» в истоке. Ин-се прячется в этом круговороте, чтобы заново с любовью найти себя: это круговорот, в котором отсутствует иерархия, нет ни хозяев, ни слуг, но лишь тождественный акт любви, который непрерывно «играет с собой в прятки». В этом порыве жизненной силы, пребывающей в непрерывном круговом движении, вновь и вновь проявляется вечная креативность, круговорот самосозидания.

В качестве априорного «Я» Ин-се скрывает себя в историческом «Я» в виде синхронности субъекта и объекта. Через предметную данность мира, через множественность индивидуаций Ин-се воспроизводит собственную идентичность, становясь феноменом в каждой индивидуации и посредством каждой индивидуации. Человек познает себя в мирской предметности; когда он исключает себя из нее, он обречен на непонимание и утрату себя.

Дихотомия, амбивалентность, противопоставление являются лишь моментами одного движения, вновь повторяющего себя. Человек познает себя, интериоризируя внутреннюю сущность предметов. Когда он пытается отстраниться от объектов, он обрекает себя на экзистенциальную тоску.

Невозможно проследить мысль в отрыве от того, что она означает. Но можно уловить мысль там, где происходит восприятие чистого поля внутреннего действия, а не бессмысленное усвоение. Это возможно благодаря опытному переживанию сущностной идентичности мысли и ее содержания.

Наука о концептуализации сама же и предоставляет способ проверки собственных оснований. Человек может стать сознающим, следуя за самим собой вплоть до достижения собственной предельной целостности. К этому ведет сосредоточенность на внутренних изменениях, процесс метанойи*. Для того чтобы человек познал всю истину о самом себе, необходимо сначала сформировать его в целостности: только после этого и благодаря этому он сможет обеспечить собственное самодвижение с помощью первозданного восприятия, то есть будет способен двигаться, отражая восприятие всего происходящего. Он научится опосредовать себя исключительно в собственном изначальном чистом акте, сможет достичь бытия в себе там, где оно уже не диалектично, то есть прийти к тотальному и неизменному бытию, которое пребывает в собственной универсализирующей и индивидуализирующей внутренней сущности.

В самом себе он повторяет только самого себя. Именно с этим измерением мы должны связывать конкретность априорного «Я».

2.11. Феноменологическое опосредование бытия

Следующее утверждение является определяющим для онтопсихологической школы.

Априорное «Я» – это универсальный идентичный принцип бытия, наивысшая актуальность, которая в любом движении, где бы она ни находилась, осуществляет самое себя. Априорное «Я» оказывает влияние на объективное существование в этом проявлении становления, которое, однако, желаемо, принимаемо и, по сути, представляет собой одно и то же для любого человека, для любого бытия, которое появляется в этом мире. В этом аспекте «Я» предшествует любой бессознательной зоне.

«Я» является априорным и выстраивает свою реальность через феноменологию физического поля, эфирного поля, астрального тела, химико-органического поля. Оно проходит через феноменологическое опредмечивание, потому что все это одна реальность, и через преображение. Единственное, что оно делает, – причиняет себя или отражает самое себя.

Чтобы понять вышесказанное, важна подготовка и опыт, основанные на рациональном акте, нежели на содержании или объекте, потому что только сосредоточение на рациональном акте может восстановить независимость мышления, которая позволяет совершить ему самостоятельное действие прежде и априорно любой феноменологии реальности. С помощью этой обосновывающей силы априорного «Я» весь мир становится местом, где утверждается внутренняя суть априорного «Я».

Существует ли много априорных «Я». Нет, существует лишь одно априорное «Я», которое обнаруживается и воплощается в различных ситуациях.

Люди обособлены друг от друга, но они не разные по сути. Конкретное обособление появляется в тот момент, когда бытие или Ин-се решает воплотиться в апоретической феноменологии. Тогда апоретические обособления противопоставляются, происходя, по сути, от одного акта. Объективирующие опосредования среды в отношении «Я» создают дифференциацию и неповторимость каждого индивида, который появляется в этом мире. Но в сущности это одно и то же априорное «Я», которое приобретает форму в высшей индивидуальности каждого «Я», существующего органически. Подтверждение тому следующее: каждый раз когда я безмолвно достигаю глубинного мира пациента, друга, человека, невозможно не увидеть «Я», идентичное мне. «Я есть» – это единый акт, который делает человека универсальным и идентичным в множественности экзистенциальных индивидуаций.

Все, что существует, дано и основано априорным «Я». Оно обосновывает и устанавливает свои опосредования, через которые возможна множественность индивидуальностей, которые, тем не менее, повторяют идентичность целого.

Когда индивид этого не осознает, тогда эта индивидуальность для него самого не актуализируется, не проявляется. Но что касается того, что есть, того, что есть все, не существует опровержения, уменьшения.

Априорное «Я» рождается, опосредуя самое себя через феноменологию бытия, коей является существование.

Априорное «Я» определяет человека как уже сущностно владеющего всем, что он ищет. Отчуждение, которое происходит, к сожалению, с большинством людей, состоит в том, что они застревают на «баррикадах», выстроенных перед становящейся реальностью, и потому остаются вне того, что составляет их сущность и носителями чего они являются.

Априорное «Я» – это вечный архетип, свойственный каждой индивидуальности и каждому «для-себя-бытию». Априорное «Я» сообщает о самом себе в любом существовании, в любой предметной данности. В каждой человеческой индивидуации «Я» рождается, опосредуясь. Это происходит всякий раз, когда собственная индивидуализированная феноменология индивидуации совпадает с феноменологической инаковостью. Все причастно тождественной сущности, проявителем или сознанием которой неизменно остается априорное «Я».

Каждый раз, когда человеческий субъект, в процессе индивидуального обособления, отвергает предметность, провоцирующую его к тому, чтобы быть лучшим, это ведет к отрицанию, отделению, неопосредствованию априорного «Я». Действительно, все воплощается в уникально целостном симбиозе, даже если и пребывает в процессе индивидуального обособления, эволюции, направленной на достижение окончательной завершенности, в которой «Я», чтобы опознать себя, более не нуждается в объективно ином, но может отражать себя в идентичности: «Я есть».

С моей точки зрения, беспокойство вызывает полнота феномена. Я не стремился познать ее, не искал, я обнаружил ее, распознал и решил изложить.

При подобном переживании я замечаю, что способен реально уловить объективность, превышающую по достоверности любую научную объективность, поскольку в движении очевидности, в интуиции я раскрываю в себе самом начало любой потенциальной или реальной объективации.

Этот принцип объективации является сущностной способностью обладать, потому что это реальная взаимосвязь с любым объектом, то, что составляет суть реальности, когда она появляется, становится, существует, есть.

Тем самым я оказываюсь изначальным, внутренним элементом, который интуитивно постигает себя не опосредствованно, а напрямую, то есть познает себя как сущность реального, даже если поначалу существовала необходимость в опосредствовании всех предметов, способных расширить видение.

Доказательством этому служит опыт метанойи, получаемый теми, кто способен оставаться в состоянии высшего переживания (peak experience) реальности в себе. Именно таков принцип онтотерапии и любого преобразования сознания по направлению к тому единству, которое наделяет нас внутренней идентичностью.

Честный исследователь может присоединиться к принципу целостности в силу той же свободы, с помощью которой он обычно его отвергает. Для осуществления полной метанойи достаточно воспользоваться теми же средствами «Я», с помощью которых мы с излишней легкостью выстраиваем тупиковые пути, наживаем разного рода отклонения и бессознательные или болезненные состояния, то есть уклоняемся от того опосредования, при котором «Я» возвращается к видению самого себя.

В феноменологическом рождении «Я» не может быть самим собою без помощи внешнего объекта, предмета, детской игрушки.

Без опосредствования инаковостью «Я» не способно вернуться к своей изначальности. Оно должно достичь утраты своей собственной индивидуальности, подобно тому как капле воды необходимо потерять себя, если она желает стать океаном. В этот момент априорное «Я» раскрывается как космическая индивидуальность или, точнее, как космическая неиндивидуальность; оно перестает быть существованием, становясь просто нутром тотального. В определенном смысле априорное «Я» вновь возвращается к себе в неэкзистенциальном измерении. Оно словно бы становится готовым к тому, чтобы стать ничем в любой вещи.

Здесь возникают отдельные возражения, на которые, в конечном счете, можно ответить следующим образом.

1) Наше исследование начинается от некоторого факта и остается внутри его существа. Существование является фактом для себя самого. Любой способ познания имеет своей предпосылкой свойственный нам способ существования.

2) Жизнь такова, каковой она себя полагает. В этом смысле в ней образуется эмоция бытия. Если бы бытие не получало воплощения, мысль как сила бытия в себе не могла бы себя познавать.

3) Я есть бытие, мы есть бытие, но мы не властны над бытием: мы не в состоянии поставить себя вне акта бытия; мы есть, но мы не владеем; в некотором смысле, владеть означает расположиться вовне.

4) Когда бытие целиком собирается в себе, оно есть покой, вечность, единство. Существование, напротив, плюралистично и исполнено риска; существование – это место, момент, некая модальность или модальность бытия, акта бытия, в котором оно забавляется, подвергая себя риску.

2.12. Психология акта

Здесь уместно вспомнить утверждение Адлера о том, что комплекс неполноценности лежит в основе любого жизненного инстинкта человека.* Это ощущение собственной неполноценности не является чем-то неправильным: это начальное чувство, которое подталкивает, побуждает к преодолению. Каждому человеку, достигшему величия, знакомо состояние зависимости, неполноценности. Естественно, это не знак слабости, а та основа, которой человек, движимый к цели присущего ему бытия, не может избежать.

Чувство неполноценности может достигать трагических размеров, особенно у исключительных людей; однако чем трагичнее это переживание, тем выше вероятность его преодоления: это уже не столько желание достичь предела, сколько живая потребность в преодолении предела. Воля к бытию свидетельствует об инстинктивном долге быть.

Можно даже сказать, что человеческая история представляет собой историю чувства неполноценности и попыток человека его преодолеть. То же самое можно утверждать и относительно всей истории цивилизации. Более того, чувство неполноценности является прекрасным ориентиром: до тех пор пока оно сохраняется, нам еще есть к чему стремиться. Это прогрессирующее развитие обладает тем же единством, которое мы наблюдаем в телесном «Я»: удовлетворение всех первичных потребностей влечет за собой непрерывное стремление к большему, к преодолению всех пределов.

Здесь возникает необходимость ввести новое понятие, кроме уже рассмотренного инстинкта обладания. Для понимания постоянной идентичности напряжения «Я» нам следует обратиться к понятию «акта». «Я» включает в себя психологию акта, персоналистического акта. «Я» никогда не идентично лишь одному моменту. Константа «Я» никогда не является фиксированной идентичностью, не исчерпывается одной статически фиксированной точкой, представляя собой диалектическое пребывание в кризисе.

Все это сопровождается внутренней уверенностью, которая помогает упрочить всеохватный опыт «Я», когда субъект может воспринять себя «Я есть» и одновременно с полной экономичностью вступает в отношение с тем, чем оно не является. Это происходит в силу того же акта, который конституирует субъекта и позволяет воспринять себя «Я есть». Этот опыт есть чувство действия, неотделимое и неотличимое от органического сопротивления и мускульного ощущения, причиной которого «Я» начинает себя открывать. Следовательно, это чувство усилия, воплощенное в движении и ощущении сопротивления, переживаемое уже не как идея, а как зарождающееся движение, как акт переживания глобально постигающего постоянство субъекта, его воплощение и свободу объекта.

Жизненное утверждение «Я» не представляет собой авторитарное поведение, с помощью которого индивид полагает, противополагает себя и заставляет себе подчиниться; это, скорее, укрепление подвижной развивающейся реальности, которая раскрывает, обогащает себя, постоянно увеличивая собственную внутреннюю зрелость.

Развитая жизнь на высшей ступени личностной зрелости выражается тремя модальностями.

Первой модальностью является движение к экстериоризации, то есть адаптация к всеобщности. Органический индивид находится в процессе симбиотического приспособления к всеобщности мира. Этот процесс включает в себя:

1) движение, направленное вовне, устремленное к предметам, к другим;

2) эффект дифференциации, поскольку разнообразные объекты моделируют смутную, невычлененную виртуальность «Я» в виде различного поведения;

3) эффект рассеивания, который несет в себе постоянную угрозу обезличивания;

4) как реакцию на эту угрозу – силу присвоения, направленную на упрочение пути «Я» среди вещей, или стремление «Я» к увеличению, наращиванию в зависимости от степени собственного воплощения. В этой предметности «Я» вступает в открытый поединок с вещественностью мира и не может уклониться от этой битвы, так как иначе ему грозит самоуничтожение и растворение, степень которых зависит от усилий, прилагаемых «Я», чтобы смошенничать в игре, где его противником становится предметность мира.

Во второй модальности «Я» в силу процессов интериоризации вовлекается во взаимодействие со всем, что его окружает: оно будто непрерывно влекомо к погружению в самые безмолвные, глубокие, первоначальные зоны в себе, даже если – чисто внешне или на самом деле – оно всецело погружено в опредмечивающее рассеивание.

«Я» объективирует и выстраивает себя в зависимости от степени соприкосновения с внешней предметностью. Но для этого оно должно постоянно помнить о необходимости интериоризации, поскольку реальный окружающий мир вечно вовлечен в непрерывную амбивалентность. При любой своей жизненной объективации в предметах, «Я» должно позаботиться о том, чтобы это всегда происходило созвучно его онтической идентичности, научиться начинать все с самого начала: постоянно возвращаться к собственному началу, погружаясь при этом в предметностъ.

Это возвращение представляет собой как бы движение вспять, к собственной изначальной позитивности без прекращения постоянного акта неизменного становления или переживания кризиса идентичности.

Третья модальность. Процесс экстериоризации в соединении с процессом интериоризации приводит к развитию целостного человека. Эти два процесса способны внести равновесие «Я», лишь когда выступают в качестве движения к преодолению или постоянном трансцендировании данного.

«Я» должно трансцендировать себя после каждой объективации. «Я» пребывает в непрерывном трансцендировании последней им встреченной объективной данности, то есть само по себе способно достичь цели окончания собственного устремления. Это напряженное устремление уходит, когда «Я» усиливается, становится «Я есть». Разворачивание этого процесса позволяет «Я» обнаружить себя там, где оно было изначально.

2.13. Процесс метанойи и сознание

Априорное «Я» – метафизическое понятие. Под «метафизическим» я понимаю простое обращение к сущности физического явления, то есть имманентное переживание того, что поначалу может показаться трансцендентным. В некотором смысле это означает поиск подлинной природы, обуславливающей автономию движения, независимость следствия в себе, независимость данного, произошедшего. Таким образом, это всеобъемлющее переживание физической предметности и всего удостоверяющего ее, требующего ее и делающего ее независимой.

Для понимания деятельности метафизического настоятельно требуется полное преображение человека. Необходимо достичь максимально возможной зрелости всего человеческого существа согласно заложенному в нем потенциалу. Однако это невозможно сделать лишь с помощью отвлеченных рассуждений, долгих лет учебы или исследовательской деятельности. Для достижения этого уровня человек должен задействовать всего себя целиком: необходимо изменить ментальные установки (совершить метанойю) относительно всего видимого, чтобы воспринять себя во всяком зарождающемся самодвижении. Это требует процесса непрерывного прислушивания к себе, даже более глубокого, чем интуиция бессознательного: человек в состоянии отвлечься от любого собственного феномена, чтобы оказаться в том центре, где целое придает сущность всем своим проявлениям.

Это подобно самопостижению, сливающемуся с тотальностью; подобно совпадению с той точкой, от которой уже не возможно обособиться, чтобы обрести себя там, где зарождается всякое самодвижение. В этой точке бытие достигает высшей степени сублимации (или низшей степени личности), но в реальности это есть преодоление порога самого низшего или самого высшего (если в данном случае вообще уместно использовать эти экстремумы).

Существует это самовоспринимающее видение действующего «Я» как полноты собственного существа. «Я» зрит то, чем оно является: это самопереживаемый и самопереживающий акт, который содержит в себе максимум конкретности, уверенности, исключает всякий фидеизм, любую чуждость и снимает напряжение поиска того, что человек зовет истиной. Мне хотелось бы особо подчеркнуть этот момент: люди не должны претендовать на то, что им еще лишь предстоит достичь, так как их поиск неизбежно обернется для них чувством собственной ограниченности, выдворения оттуда, куда они стремятся попасть.

Живое восприятие априорного «Я» возможно посредством фокусировки на том, где человек есть в данный момент, или за счет погружения в сон в бодрствующем состоянии. Нельзя утверждать, что индивид осознает свое «Я», поскольку в реальности большая часть его «Я» не полностью индивидуализирована, так как перед ним стоит насущная необходимость опосредствовать множество степеней рассеянного. «Я» как бы пребывает еще слишком вне себя и предвосхищает то, что еще только должно случиться.

Априорное «Я» достигается поэтапно: сначала полнота чувственного переживания, затем целостное осознание себя и, наконец, угасание всякой инаковости «Я». До тех пор пока «Я» воспринимает другие предметности как противоречащие себе, оно не может реализоваться в области, лишенной диалектики, там, где оно признается тождественным. Лишь тогда априорное «Я» станет тем же отраженным бытием и научится воспринимать себя как мысль, которая может черпать информацию только из собственного самосознания, преодолев предварительное впечатление тождественности с тем, что составляло материальную сторону опыта.

Только когда человеку удается узнать в себе сущность, зиждущуюся на самой себе, тогда мысль способна понять все существующее. Если человек не достигнет такого уровня познания, он никогда не сумеет понять единомоментность мысли в проявлении бытия. Таким образом, априорное «Я» выражает собой не что иное, как форму самосознания, в которой бытие раскрывает собственную истину.

Истина в том, что высшее «Я» есть бытие, которое наделяет сущностью, задает форму, актуализирует, творит, детерминирует, определяет любую экзистенцию.

Есть априорное «Я», то есть мысль, которую не следует путать с обычной рациональностью, диалектикой или сверхкритичностью. Под выражением «мысль как априорное “Я”» следует понимать мысль в момент чистого акта, когда она для постижения себя не нуждается ни в каком обозначении, сама является чистым значением.

2.14. Онтотерапия

Все процессы дезадаптации являются следствием чрезмерно усиленной эгоцентричности «Я», которое самонадеянно полагает себя автономным, но отстраняется при этом от любой ориентации на объект и зависимости от него или фиксируется на нескольких схемах, что ограничивает масштаб его оперативности в мире.

«Я» рождается от интроекции оперативных схем, от центральных моментов действия, которое неизменно является периферийной точкой по отношению к объекту. В свою очередь объект расширяет ноэтическую картину, и в согласованности взаимного овладения интериоризацией и экстериоризацией происходит поступательное расширение «Я».

Если этого не происходит, то провоцируется бессилие «Я» и состояние неосознанности, а значит, абсолютизируется низкий уровень, который мешает быть близким всему миру. Равным образом, ноэтические картины перекрываются невротическими и шизофреническими состояниями, которые в процессе взаимодействия субъекта со средой блокируют его способность удовлетворять собственные потребности.

Субъект тянется к объекту в силу присущей ему потребности; объект необходим в качестве конечной цели инстинкта – его удовлетворения. Что бы ни происходило, целое, континуум стремится обратить себя в любое существование, взаимно единосущное ему.

В некотором смысле посредством процесса интериоризации «Я» может заслужить себя, достигая некой формы пресуществления целого, и, следовательно, вновь обрести себя в этом «в себе», признавая себя как таковое.

Если «Я» не пройдет до самого конца процесс пресуществления всеобщей предметности, оно неизбежно будет раздавлено бременем экзистенциальной тоски: то, что оно не сумело интериоризировать и привести в соответствие с внешней деятельностью, давит на него извне и разрушает изнутри, поскольку «Я» в определенном смысле остается противопоставленным «не-Я», которое, в реальности, и является предназначением «Я».

«Я» укрепляется, обретает единство в тот момент, когда нам удается сформировать оперативные схемы. Всякий раз, когда нам удается подвести субъекта к непосредственности объектов, мы замечаем, что чем выше способность субъекта к овладению оперативностью периферийного момента действия (то есть к сосуществованию со всем окружающим его миром), тем больше степень его самосознания. Постепенно субъект может дойти до высшего восприятия чистого сознания и, следовательно, ощутить свое слияние с «в-себе» бытия, или с бытием самим в себе. На этой стадии пропадает чувство собственного отличия от любой вещи, и субъект начинает ощущать себя «во» всякой вещи.

При проведении онтопсихологического резиденса я стремлюсь, чтобы человек на практике научился использовать различные предметы, необходимые для ведения домашнего хозяйства, для занятий спортом и ремеслом, для творчества, это дает ему возможность объектного вложения или объективации «Я», что обеспечивает функциональную независимость его существования. Если привязанность к матери лишает человека возможности личного роста за счет открытого диалога с различными вещами и окружающей средой, то во время резиденса мы, напротив, стимулируем пациента к функциональному отношению с объектом (например, учим его готовить еду), чтобы добиться его постепенного освобождения от потребности в данной зависимости. Таким образом, мы снабжаем его оперативными моделями, исполняющими эгоическую функцию. Организм жив до тех пор, пока способен синтезировать все новое в соответствии с собственной формой.

Сознание всегда направлено на предметную данность, а наиболее упорядоченной и реальной предметностью, или опытом, является опыт повседневной жизни. Ее привилегированная позиция делает ее господствующей реальностью благодаря тому, что напряжение сознания выше в повседневной жизни, то есть последняя наиболее грубым, зримым и настойчивым образом давит на сознание. Реальность повседневной жизни вращается вокруг «здесь» моего тела и «сейчас» моего настоящего. Это «здесь и сейчас» является тем центром, на котором сосредоточено мое внимание к реальности обыденной жизни. Все предстающее передо мной «здесь и сейчас» в повседневной жизни составляет реализм моего сознания. На основе этой первореальности сознание способно опосредствовать любую другую реальность (философскую, религиозную, сновиденческую, политическую и т. п.) при помощи общего языка. Хотя язык и предполагает безымянность опыта, связанную с необходимостью преодоления, он дает нам оперативную модель, пригодную для непрерывной объективации развертывания опыта «Я».

Трансцендирование необходимо для постижения тех полей значения, которые априорно и фактически недоступны повседневному опыту; однако язык в состоянии восстановить эти знания «здесь-и-сейчас». Язык – это опосредование, введенное человеком между индивидуациями и Ин-се.

Таким образом, познакомить ребенка или невротика с моделями повседневной реальности – значит включить его в средоточие социальной функциональности и тем самым включить в цепочку организмического вознаграждения.

Индивид, опосредуя себя в земной предметности, достигает опосредования «в себе» мира как абсолютного «Я».

Индивид изначально и безвозмездно включен в универсальное опосредование всего сущего: если он осознает эту действительность, то становится «Я» для Ин-се. Когда он понимает, что все сущее опосредуется в нем, в нем сходится все целое. До тех пор пока какие-либо вещи, образования или миры опосредуют собой индивида, он никогда не сумеет узнать себя, Ин-се останется отчужденным и невостребованным, не принесет радости, а станет только поводом к отчужденному поиску и тоске (поскольку в человеке все инстинктивно тянется к Ин-се). Взаимное опосредствование (индивида и вещей) всегда происходит во всеобъемлющем акте; когда он осознается, а не только отражается, наконец конечная причина открывается в качестве единственного действующего начала.

Онто Ин-се представляет собой законченную речь, но лишь c того момента, когда оно приходит в существование, то есть становится диалектичным, оно нуждается в точках отсчета. Действительно, дух, не имеющий точки отсчета, не способен выделиться в индивидуальность, поэтому время и пространство представляют собой необходимое условие диалектики становления всего, что в них вписано. Не имея ничего противостоящего, целое пребывает вне проблемы существования, и человек как таковой не дан. Моя индивидуация является отправной точкой, точкой отсчета, в которой Ин-се обретает сущность и делает возможным собственное обсуждение или смысловое содержание. Утрата человеком точки отсчета (или собственного времени и пространства) равноценна утрате Ин-се. В отпущенном ему времени человек играет с бесконечностью, вернее, с собственной бесконечностью. Способность к рассуждению представляет собой всеобъемлющую защиту части, рассуждение возникает из части и через часть, обуславливая ее непрерывность в целом. Инстинкт обладания свидетельствует о потребности части в целом. Он «переписывается» в виде динамики и цели при любом усилении инстинкта, которое ставит субъекта в зависимость от объекта.

Рассудок суть объективация или фактичность мышления: это акт мысленного решения (априорное «Я», сознание) касательно отношений, предлагаемых индивидуациями (или конкретно отличающихся друг от друга). Действительно, разум представляет собой совокупность оперативных моделей мышления в среде конкретных индивидуаций, это сохранение индвидуации в социальной среде, определяемое историческим решением мысли. Он незаменим для последовательного исторического существования всякой индивидуации. Он описывает обширность того поля, которое историческое «Я» самостоятельно реализует по отношению к потенциалу Ин-се. Рассудок отмечает конечный пункт собственнического опосредования человека²¹.

Для человека невозможно обладание или мысль без основы, субстрата. «Я» не может овладеть собой, стать абсолютной индивидуальностью, если оно не отличает себя, если не существует в некий элементарный момент, будь то конкретный или идеальный. Естественно, обладание как абсолютное опосредование полностью задействует этот субстрат и должно содержать его в себе как элемент своего синтеза. Это происходит потому, что сущность априорного «Я» человек извлекает, исчерпывая свое существование.

Глава третья
О многофакторной этиологии невроза и шизофрении

На основании моих многочисленных наблюдений
родители играют преобладающую роль
в детской душевной жизни всех позднейших
психоневротиков
З. Фрейд «Толкование сновидений»

В данной главе приведен обобщенный материал цикла индивидуальной и групповой психотерапии (4 раза в неделю в течение месяца). Работа проводилась в двух группах: а) 16 человек с невротической фиксацией; б) 5 человек с диагнозом шизофрения.

3.1. Окружающая среда и структурирование «Я»

В одной недавно опубликованной научной монографии подчеркивается, что любая предрасположенность к неврозу или шизофрении связана со страхом разлуки* с родителями – страхом реальным или пережитым как реальный в раннем детстве. Чтобы проверить это предположение, я решил обсудить его с вами. Наша дискуссия подвела меня к гипотезе, согласно которой страх разлуки необходим для рождения «Я»²². У невротиков и психически неуравновешенных людей он проявляется как механизм фиксации, иными словами, первичный страх разлуки используется в качестве основной тактики, приводящей порой к возникновению навязчивого состояния. Клинические проявления могут быть самыми разнообразными и в некотором смысле непредсказуемыми. То, что объединяет всех вас, – это не столько страх перед разлукой, сколько странная «чувствительность». Словно все вы, по той или иной причине, безусловно наделены большей чувствительностью по сравнению с остальными членами ваших семей.

Сегодня вы реагируете и действуете согласно остаточной информации, но что именно вы впитали в самом раннем детстве. Ваши ответы здесь не соответствуют разъяснениям, полученным во время индивидуальных сеансов психотерапии.

Обнаружился феномен цензуры, скрытности, забывчивости и приспособления. Почти никто не смог быть откровенным до конца.

В настоящее время психология исследует факторы даже внутриутробного развития. Мои наблюдения подтверждают, что плод в возрасте нескольких месяцев непрерывно воспринимает окружающую его социальную среду. Мне неоднократно приходилось анализировать пренатальный период моих пациентов для объяснения некоторых их сновидений. Если мне никак не удавалось расшифровать сновидение, я просил пациента вспомнить, не перенесла ли его мать на третьем или четвертом месяце беременности какую-нибудь операцию, не испытала ли она сильного испуга. Во всех случаях мое предположение подтверждалось, и непонятное прежде сновидение объяснялось какими-либо факторами, проблемами беременности матери пациента.

Я не имею в виду наследственность, которая, хоть и оказывает влияние на чувствительность, темперамент, но отнюдь не приводит к тому типу патологии, о котором мы сейчас ведем речь.

Темперамент человека действительно формируется на основании биологического влияния обоих родителей, и происходит это в период внутриутробного развития. Кроме того, на темперамент оказывает влияние физическая среда и астрологические факторы. Любая медсестра в родильном доме скажет вам, что у всех рожениц схватки приходятся приблизительно на одно и то же время – как правило, поздней ночью или ранним утром. Почему в определенные дни на свет появляется особенно много младенцев, словно человеческие эмбрионы заранее договариваются об этом своеобразном свидании на основе каких-то своих предпочтений.²³

А теперь представьте себе ребенка, который рос при недостатке кислорода, или ребенка, лишенного возможности видеть кроме матери и отца новые лица своих сверстников. Что с ним будет. Что будет отличать ребенка, живущего со счастливой, сексуально и эмоционально удовлетворенной матерью, от ребенка, мать которого в силу определенных обстоятельств стала фригидной. Какая чувствительность сформируется у этих детей. Все ваши матери, с которыми мне довелось встречаться, были однотипными: мнительными, с навязчивыми идеями и потребностью в компенсации.

Приведу пример. Одна мать настойчиво просила меня о встрече. Наконец мы встретились, и я поинтересовался ее делами в аффективной сфере, в браке, в сексуальной жизни, на что она мне ответила: «Но, Профессор, разве я могу думать о подобных вещах. Я должна думать о детях, которые доставляют мне много хлопот и неприятностей. Могу ли я позволить себе быть счастливой.». Я понял, что продолжать не имеет смысла. Когда я впоследствии беседовал в ее присутствии с мужем – очень чувствительным и измученным такой жизнью человеком, то он сказал: «Наконец-то я могу сказать об этом, не боясь показаться эгоистом. До рождения детей мы с женой жили в полном согласии. После появления детей она все больше и больше отдалялась от меня, растворялась в детях и отдавала все им». Жена при этом добавила: «Да, Профессор, я живу исключительно ради детей».

Зачастую ребенок без его ведома может быть вовлечен в качестве партнера или союзника в поле одного из родителей. Когда моей старшей дочери был всего один год, я заметил, что в любой момент я могу заставить ее перестать плакать или внушить ей какое-нибудь чувство. Естественно, что я воздействовал только тогда, когда это шло ей на пользу. Все люди, появляясь на свет, подвергаются начальному влиянию, но во имя чего осуществляется это влияние.

Всех вас обучали элементарным правилам: учили сидеть на горшке, вести себя столом, ложиться спать, бояться темноты и т. д. Вас приучили к ласке определенного типа, к определенному тону голоса. Как-то один певец рассказал, что его четырехлетняя дочь в тот момент, когда он репетировал, спросила: «Папа, почему ты всегда споришь, когда поешь.». Как правило, ребенок восприимчив к окружающему его миру. На него влияет любая форма гиперактивности среды: биологическая, химическая, физическая, гиперактивность движения, душевного состояния окружающих людей и т. д. Так, например, счастливая мать всякий раз после встречи с любимым человеком воспринимается своими детьми особым образом и дает им определенный ориентир. Иначе воспринимается грустная и печальная мать.

Следовательно, гиперактивность среды преобразуется в индивидуальном организме ребенка в некую отличную, иную реальность. Более сильные интересы и стремления одного из родителей захватывают или направляют организмическую энергию ребенка. Среда предварительно формирует ребенка. Это особенно касается детей, которые в семейных ситуациях или во внешних взаимоотношениях проявляют высокий уровень «чувствительности» (но не разумности, которая предполагает зрелость).

Чувствительность означает также «более высокий уровень потребности». Можно сказать, что человек наделен чувствительностью, если он испытывает большую потребностью в реальности какого-либо типа. И если вы поставите в один ряд такие понятия, как:

а) тип бессознательного родителей;

б) представление системы родственных отношений об окружающей среде;

в) чувствительность субъекта, то обнаружите, что на ваше становление в большей степени повлияла среда, в которой прошло ваше раннее детство, нежели все остальное.

В первые годы жизни (до пяти лет) уровень «чувствительности» к обучению необычайно высок. В раннем детстве человек открыт для восприятия малейшего проявления реальности. Так, раковина способна придать своей жемчужине любую заранее непредсказуемую форму, пока песчинка не проникла внутрь. Но как только это происходит, раковина формирует жемчужину на основе конкретной реальности, исключая любую другую.

Так же и наш первый жизненный опыт, преграждая путь другим возможностям, как бы предопределяет нашу направленность. Действительно, на основе, заложенной в детстве, начинает формироваться саморегулирующаяся структура, способная осуществлять отбор.

Иными словами, как только организм индивида приобретает определенную направленность, он, в свою очередь, становится способным к отбору среды. Индивид избирает среду на основании тематической связи, которой он теперь обладает на организмическом уровне.

Итак, сначала среда обуславливает индивида, а затем они меняются ролями. Если человеку в самом раннем детстве уделяли особое внимание и дарили ласку только во время болезни, то во взрослом состоянии, столкнувшись с так называемой «причиной, вызывающей срыв», он автоматически использует известный ему прием.

У того, кто неспособен адаптироваться в новой ситуации, неожиданное изменение среды вызывает психический срыв. Почему внешне благополучного человека вдруг охватывает бессилие. В чем причина срыва. Причина регресса индивида заключается в неприспособленности его основной структуры к определенному типу социума. Внешние изменения порождают кризис личности, когда социальная среда меняет свои требования к субъекту, застрявшему в ограничивающей его структуре поведения и неспособному адаптироваться к соответствующим запросам общества. Причиной дезадаптации может послужить также и изменение потребностей, запросов самого субъекта. Ведь и органические заболевания обладают определенным весом и вынуждают изменять социальные отношения. Если индивид не способен с этим справиться, у него возникает невротический кризис. Несоответствие, несостоятельность влекут за собой дезадаптацию, а значит, и состояние фрустрации, беспокойство, для облегчения которого требуется заместитель, выполняющий функцию матери. Поощряемая инфантильность становится для неспособного к адаптации субъекта неким оправданием и компенсацией перед лицом зрелых запросов общества.

3.2. Ребенок как компенсация фрустрации матери

Компенсация через ребенка (наиболее распространенный и заметный способ) происходит следующим образом. Например, в семье произошли какие-то конфликты, размолвки или возникла взаимная неприязнь супругов, и жена нуждается в признании и оправдании. Представим себе ситуацию: муж приходит с работы, и внешне все выглядит нормально. Но затем, во время ужина или каких-либо других обычных семейных занятий, жена с подчеркнутой готовностью реагирует на любые, даже самые незначительные просьбы ребенка, уделяя мужу лишь необходимый минимум внимания. Иногда мать сама провоцирует ребенка на чрезмерную требовательность и благосклонно воспринимает ее на глазах у отца, который вынужден молчать, так как не может ставить свои запросы выше запросов ребенка. Мать, между тем, балует ребенка для того, чтобы превратить его в союзника и вызвать у мужа чувство вины или злобы. Последствия могут быть самыми разнообразными. Однако одно несомненно – чрезмерно избалованный ребенок, которого использовали в качестве союзника, в дальнейшем продолжит тактику инфантильных претензий на немедленное получение всего самого лучшего, а в случае отказа ответит взрывом разной степени агрессивности, вплоть до преступления или шизофрении.

Действительно, субъекту, не привыкшему к отказам, отнюдь не просто смириться с необходимостью добиваться всего в жизни самостоятельно. Следовательно, корень зла – не столько в семейной избалованности (ласка и подарки сверх меры), сколько во внушении ребенку чувства абсолютного превосходства. Ребенок отождествляет себя с этой значимой ролью, которая является лишь инструментом. Иными словами, внешне проявляющееся у ребенка чувство превосходства мать использует как инструмент или возможность получить выгоду для себя. Ребенок же, не понимая того, что его использовали, будет считать себя единственным достойным внимания.

Каждого из нас «лепили» другие люди, особенно матери. А что представляет собой материнская фигура. В большинстве случаев речь идет о биологической матери, однако иногда ее роль может выполнять сестра, монахиня, священник и т. д. В любом случае, мать – это тот человек или ситуация, которая обеспечивает безопасность и с помощью которой ребенок вырабатывает в себе чувство уверенности.

Задача родителей состоит в том, чтобы ориентироваться на ребенка, а не воспитывать его, как это, к сожалению, случается, в соответствии с собственным видением. Подобная ситуация встречается часто, причем как на сознательном, так и на бессознательном уровне, когда один из родителей испытывает фрустрацию в аффективном плане (включая и сексуальную сферу).

В подобных случаях мать стремится привязать ребенка к себе, чтобы обеспечить себе полную защиту. Она стремится поддерживать эту связь постоянно, на уровне симбиоза.

Мать настолько переполняется любовью, что порой даже сознательно стремится вырастить из ребенка союзника, тайного партнера²⁴. Ребенок в таких случаях предпочитает следовать поведенческой модели привязанности к матери в отношениях полного доверия к ней. При этом ребенок, воспитанный матерью как ее «внешнее проявление», психологически ориентирован на две точки отсчета: одну – в нем самом, а другую – в матери.

В силу симбиотической психологии (ведь он был создан зависимым от другого) такой человек требует повышенного внимания и защиты, ибо он может выжить только так, шантажируя других. Ему постоянно необходима внешняя точка опоры, к которой он привык с той поры, когда каждая его просьба, казалось, вызывала «материнскую» радость.

Однако дезадаптированный человек не знает, что был воспитан лишь для жизни в симбиозе с другим, и стремится противостоять этому с двойственным чувством. Сопротивление определенного типа, споры, шизофренические приступы, случаи отказа от чего-либо, некоторые органические заболевания – все это формы выражения протеста субъекта против личности матери. И не имеет значения, кто выполняет «материнскую» функцию – психоаналитик, любовник, муж и т. д. Субъект стремится к тому, чтобы «мать» не ушла, а подменила бы его собой, была бы с ним рядом. Он предрасположен к восприятию жизни только при условии, что рядом есть кто-то еще, что он с кем-то вдвоем. Порывы гнева, свойственные многим шизофреникам, выражают определенную жизненную потребность, поэтому в таких случаях взывать к благоразумию бесполезно: они не могут жить «самостоятельно», их психика уже изначально сконструирована раздвоенной. Это относится и к случаям негативной, или вампирической, психологии.

Разница между невротиком и зрелым человеком состоит в следующем: зрелый индивид ведет сражение самостоятельно, в то время как невротик ощущает перед сражением неуверенность, поскольку зависит от двух «генералов» – от себя и партнера в своем бессознательном. Невротик словно задает себе вопрос: «А тот, другой, пойдет в атаку.». Невротик в основном детерминирован бессознательным матери, которая сделалась его неотступным партнером.

Мать одной из присутствующих здесь девушек сказала мне, что была бы рада, если бы ее дочь вновь стала пятилетней девочкой. Сколько искренней наивности в таких высказываниях! В них нет злонамеренности, так как сами эти матери были, в свою очередь, разрушены средой, в которой они росли и воспитывались. Ребенок нужен им для того, чтобы выжить. Если они лишаются предмета «любви», то их крушение неизбежно, и ребенок удерживается в этой ситуации в качестве союзника. Но следует помнить, что даже в том случае, когда в подобных действиях у матери нет злого умысла, она несет с собой разрушение, отнимая у ребенка то, в чем нуждается сама.

Такого ребенка, такого человека может спасти только контрпартнер (по отношению к первому партнеру): в этом и состоит функция психотерапевта. Психотерапевт знает, как избавить пациента от зависимости, и постепенно, осторожно, с любовью перерезает пуповину, крепко связывающую пациента с потребностью постоянно быть «в сцепке» с личностью матери. Вы, наверное, уже заметили, что иногда вам не рекомендуется встречаться с тем или иным человеком. Это необходимо, чтобы у вас не появилось желания вновь искать внешнюю точку уверенности, опоры. Как онтотерапевт, я подталкиваю вас к тому, чтобы вы апеллировали к самим себе. Вы выстроены неким человеком, некой средой вне вас самих. Через другого, более сильного человека, вы вновь выстраиваете себя, обучаетесь опираться лишь на одну исходную точку отсчета, на собственный единственный ориентир и перестать действовать раздвоенным образом. Одновременно вы вовлекаетесь во взаимоотношения с другими людьми в совершенно другой среде, то есть становитесь специфическим действием позитивной индивидуации в реальности.

3.3. Причина психологической дезадаптации

Наибольшей трудностью в случае психологической дезадаптации является неумение отказаться от соблазна немедленного поощрения, порождающего инфантильность.

Часто индивид, которого в психологическом и социальном плане устраивает инфантильная роль, вырабатывает сопротивление, защищая приобретенную жизненную модель. Как следствие, он перестает принимать необходимое личное участие в дальнейшем развитии окружающей среды и воспринимать это развитие.

Кто-то другой всегда принимал за него решения, кто-то другой всегда давал ему больше, чем он просил, поэтому, вследствие подобного внешне позитивного отношения, вместо дальнейшего самостоятельного развития личности происходит ее «затвердевание» на основе инфантильных поступков. Если в какой-то ситуации от такого индивида ожидают поведения взрослого человека, он притворяется больным, подражая ребенку: болезнь спасает его от реальности, с которой он не хочет сталкиваться.

Невротическое или шизофреническое поведение представляет собой фиксацию беспокойной инфантильной привязанности или инфантильного поведения и провоцирование «взрослых» на оказание помощи.

3.4. Относительно случаев одержимости дьяволом

Любая ложь становится попыткой выживания, когда человек неспособен применить аутентичную силу как инструмент. Когда индивида изобличают, сбрасывая с него маску, им овладевает страх, ему становится плохо. Иногда шизофренический синдром приобретает свою окончательную внешнюю форму в соответствии с культурой окружающей среды.

Так называемые «наваждения» или одержимость дьяволом* являются не чем иным, как психическими комплексами, которые проявляются у индивида, разучившегося адаптироваться к реальности. Это компенсационный подход в неадекватной ситуации или в состоянии тревоги, тоски. Мы имеем дело с фантазией или народным поверьем, в которые заложены либо компенсация какой-то неполноценности, либо инстинктивный заряд. В этом случае миф становится предметом поощрения. Я считаю, что одержимость дьяволом является наиболее инфантильной формой, известной психиатрии. Однако, окрашенные народными предрассудками, эти формы приобретают ужасный характер. В некотором смысле индивид становится возбудителем подавленного бессознательного других. Это означает, что индивид в данной ситуации подобен запалу, отчетливо выражающему и усиливающему то, что сокрыто средой и окружением.

В нашем обществе и при нашей религии рассуждения о колдунах и дьяволе привлекают «теневую» часть каждого человека. Они позволяют индивиду проявлять то, что тот вынужденно исключил из своей личности, из сферы «Я», так как то, что он вынужденно исключил, есть неустранимая часть инстинктивной органической области и биологической индивидуальности человеческого существа. Эта вытесненная индивидом и неспособная к социальной сублимации часть требует выхода и находит его в антиобщественных проявлениях. В некотором смысле эту ситуацию можно сравнить с проявлением своего рода «зловещего» божества. Действительно, мы знаем, что общество без колебаний избавилось бы от индивида, взявшего на себя роль «убогого дурочка», однако, если он предстает в «дьяволоподобном» облике, это вызывает у всех людей почтительный страх. В таком облике субъект получает оправдание, инфантильное утешение, становится центром внимания общества, которое находит в нем отдушину и для себя. Правда, при таком положении дел индивид одновременно становится козлом отпущения, так как позволяет обществу сбросить, исторгнуть всю энергию «теневой» зоны.

Любое общество нуждается в «предохранительных клапанах» для разрядки инстинктов, подавляемых особого рода умственным воспитанием. Чаще всего для этой цели оно находит точку, выражающую его полную противоположность, то есть вершину мстительности, возмездия ради компенсации. Тем самым индивид получает оптимум, возможный в рамках принятого воспитания, и одновременно обеспечивает разрядку инстинкта, не способного к дифференцированному позитивному развитию. Точное улавливание невидимой наблюдателю точки в данной ситуации – высшее проявление реакции и мести. Это также прекрасная тактическая уловка: индивид, освободившийся от одержимости, расценивается с позиций нуминозной сферы, так как являет собой живое свидетельство участия чего-то иного, отличного от него самого, что позволяет ему проживать свои инстинкты, не расплачиваясь за их последствия. Более того, ему удается разрядиться, в той или иной форме вновь запустить в действие определенные нетронутые инстинктивные ситуации и благодаря некой «зловещей» набожности добиться признания всего общества.

Тот факт, что в настоящее время одержимость дьяволом встречается реже, объясняется снижением уровня набожности определенного типа. На смену наваждению пришли обычные неврозы, параноидальные и шизофренические проявления. Однако стиль остался прежним: ради того чтобы не меняться, ради обеспечения своей первичной и вторичной выгоды, ради выживания в регрессивной инфантильности, индивид прибегает к тактике душевной болезни. В случае, когда навязчивое состояние одержимости дьяволом вызвано семантикой сильной негативной психологии, к нему требуется иной подход, о чем я скажу далее.

3.5. Психологический универсум, составляющий основу набожности

Нуминозное* в нашей жизни встречается часто: человек в силу своей культуры постигает лишь отдельные элементы потенциала бессознательного, вся остальная его часть остается непознанной, недифференцированной, невыявленной. Однако есть люди, которые реализуют и уточняют это вытесненное и обладающее потенциалом содержимое бессознательного в индивидуальном действии (т. е. действии индивида, уточняющего универсальность). Такого человека немедленно признают Великим учителем или Христом и, следовательно, почитают как Спасителя (отождествляясь с ним, люди спасаются от собственной тоски). Набожность стала всеобщей потребностью именно потому, что огромная область непознанного и нереализованного человеком потенциала давит на него в виде тяжести, комплекса вины, величественного божества. Все то, чего человек не достигает, но к чему стремится, повинуясь естественному инстинкту, обрушивается на него как грозный судья. Для выхода из этой ситуации человек придумывает себе Бога. Но и в этом проявляется детская уловка, поскольку желание обрести спасение и прощение, переложить ответственность за свою жизнь и действия на Бога-спасителя лишь подчеркивает человеческую инфантильность. Бог делает за человека то, что тот не может сделать сам, то есть существует Христос-Спаситель, который заботится о каждом. Если же дело принимает «дурной» оборот, то речь заходит о существовании некой злой сущности, которая благодаря своей силе захватывает и порабощает слабое человеческое существо.

Подводя итог, скажем, что многие люди компенсируют слабо выраженные зоны своего бессознательного за счет тех жизненных форм, которые им не удается прожить вовне. Поэтому они переживают свои комплексы, проецируя их на реальное поведение других людей.

Так, судья заново переживает свою внутреннюю аморальность в преступнике, которому выносит приговор, священник – в осуждаемых им грешниках, инквизитор – в ведьме, которую обрекает на сожжение. Можно сказать, что добропорядочность и благопристойность жизни общества зачастую покоятся на костях множества людей, якобы виновных, но в реальности ставших жертвами тех, кто захватил власть.

Таков характер отношений взаимозависимости между психиатром и пациентом, священнослужителем и кающимся, судьей и обвиняемым.

3.6. «Терапевтическая пощечина»

Сопротивляясь, молодой человек двадцати трех лет по-детски хмурит брови. Его поведение характеризуется добровольным и сознательным нежеланием сотрудничать ради своей же выгоды, упрямым требованием родительской опеки. Он в психиатрической клинике в третий раз, на этот раз с диагнозом «обострение хронической шизофрении».

Получив от психотерапевта в присутствии родителей и посторонних терапевтическую пощечину, молодой человек заявил, что в его состоянии повинно общество. Доля правды в этом есть, но пациент использует это заявление для полного освобождения себя от ответственности.

В чем состоит суть жесткого порицания или пощечины при проведении групповой психотерапии.

Многие аспекты шизофрении объясняются не чем иным, как успешной инфантильной тактикой пациента, который, вместо того чтобы стать самостоятельным, использует искусство жизни для достижения преимуществ при сохранении зависимости, чем переворачивает все с ног на голову. При кажущейся зависимости он становится деспотом и тираном, претендует на пожизненное обслуживание и неизменно остается инфантильным. В этом случае именно семья – творец своего чудовища.

Если ребенок вырастает в условиях, когда его зависимость обеспечивает компенсацию одному из родителей, то во взрослом состоянии в рамках этой зависимости человек обретает способность мстить и порабощать. И наибольшую агрессию он направляет на того из родителей, который в свое время избрал малыша в качестве партнера или союзника в семейных взаимоотношениях. Однако для субъекта-пациента финал этой игры трагичен:

а) либо семейство отдаляется от него: в конечном счете родитель-партнер (или исполнитель этой роли), не получая более предполагаемой компенсации, а лишь бремя забот, помещает субъекта в больницу;

б) либо субъект становится жертвой своего воображаемого аутизма, и его убивает суровая материальность экзистенциальной конкретики: он либо попадает в больницу, либо кончает жизнь самоубийством, либо сам совершает убийство. Инфантильная тактика как средство поддержки и собственного возрождения становится для него смертельной ловушкой.

Несмотря на периоды тоски, которая сжимает в своих тисках и которой субъект хочет избежать, он продолжает требовательно цепляться за родителя или проявляет полное безразличие к любой внешней действительности. И чем сильнее экзистенциальная фрустрация, тем выше уровень его инфантильной агрессивности или мнимой отрешенности, ведь другого способа существования во имя своих собственных интересов он не знает. Его научили в семье аффективному вложению, которое делало его значимым для родителя, использовавшего его в собственных целях, и до сих пор он настаивает на этой регрессивной модели поведения.

Пощечина – это неотразимый удар экзистенциальной конкретики, предотвращающий окончательную потерю себя. Другими словами, пощечина стимулирует ответственность субъекта перед конкретной реальностью еще до того, как та раздавит, опрокинет его, ставшего жертвой своего воображаемого абстрактного всемогущества. Пощечина – это выражение конкретной, физической, материальной любви, это сильнейший стимул к психической жизнеспособности, которая утрачивается в силу либо избытка, либо нехватки адекватного объективного вложения.

Пощечина пробуждает конкретное «Я» к функциональной автономии. В отличие от электрошока, изоляции или гипнотического сна она совершенно безвредна, если психотерапевт применяет ее как крайнее средство и с соответствующей любовью. Терапевтическая пощечина вызывает в пациенте потребность коренного изменения. Она представляет собой символическое предупреждение болезни до того, как та станет необратимой. Это болезненный удар, цель которого – предотвратить падение в бездну.

В форме выражения пощечина должна представлять собой: 1) новизну; 2) категоричность среды; 3) очевидную, безусловную любовь; 4) альтернативу «или – или»; 5) конгруэнтность и эмпатию со стороны психотерапевта; 6) возможность быть осознанной пациентом как неизбежное символическое следствие его собственного поведения.

3.7. Виновато общество

Ответ на этот прямой вопрос я бы сформулировал следующим образом: «Если бы пощечину дали вовремя… Такие речи нужны тебе, чтобы оправдать собственное бездействие. Ты ведь из очень "благовоспитанного семейства".

Ты никогда ничем не жертвовал, и, когда общество начинает воспринимать тебя как неизлечимо больного, оно тоже потворствует твоей болезни. Сначала общество порождает болезнь, а затем потворствует больным, то есть идет двойная игра, где врач и больной связаны круговой порукой. Но кто, на ваш взгляд, виноват в том случае, когда бездействует молодой человек, у которого есть дом, есть мать, когда о нем кто-то думает, когда есть нормальные привязанности, то есть все необходимое, по крайней мере, для среднего уровня жизни. Предоставлять помощь нужно осторожно: своей помощью мы подменяем индивида, и он становится неэффективным для самого себя. Поскольку подобные предупреждения, предотвращения, подмены происходят постоянно, формируются инфантильные индивиды, которые хотят просуществовать таким образом всю жизнь и озлобляются, заболевают, если общество перестает с ними нянчиться.

Это порочный круг. Безусловно, все это не исчерпывает политического и педагогического аспекта проблемы, однако имеет место и тот феномен, о котором я здесь говорю. Более того, очень часто именно он выступает на первый план. Если мы начнем ломать игру индивидам, которые хотят вести ее на инфантильном уровне, то постепенно сможем изменить общество. Если не будет потенциальных пациентов психиатрических больниц, людей, вынужденных принимать лекарства, то, безусловно, исчезнут и финансовые тресты в области медицины и политики, исчезнут и психиатрические клиники с их "баронами".

Вот почему необходимы пощечины! Пощечина в определенном возрасте ценнее, чем демонстрация протеста на площади.

Нам нужна педагогика, направленная на воспитание действительно зрелых людей, способных отвечать за свою зрелость. Если мы сумеем этого достичь, то остальное изменится само собой. Ведь создание законов, ориентированных на массу инфантильных индивидов, тормозит развитие всего человечества. Если мы скрываем их нежелание под маской болезни, то мы скрываем собственные комплексы и недееспособность. С помощью терапевтической "пощечины" я учу таких людей не быть в дальнейшем зависимыми от меня, я учу их независимости. Если бы я признавал их несчастными больными, то поддерживал бы их позицию пожизненной зависимости, статус объекта, инфантильность. То, что я пытаюсь объяснить, имеет гораздо более глубокую природу: управленческие структуры общества скрывают собственную несостоятельность, создают алиби для собственных комплексов отрицания, незрелости, инфантилизма или извращенности, прикрытой стремлением спасти других. При таком подходе раскрыться придется всем: и тем, кто управляет, и тем, кто находится еще в стадии роста, и каждый обязан решить задачу самостоятельно».

3.8. Динамика диадического симбиоза

Может сложиться впечатление, что до сих пор мотивационная картина возникновения психопатологической ситуации показана недостаточно конкретно. Отсутствует первопричина. Есть нечто такое, относящееся к самому раннему детству, что заставило многих психиатров, невропатологов, криминалистов поверить в наличие так называемого наследственного субстрата, являющегося частью биологической информации оплодотворенной яйцеклетки. Это положение стало отправной точкой всех медико-психиатрических представлений. А как мы, с нашей стороны, объясним болезнь, отрицая наследственность. Что является основой, которая структурирует невроз и психоз. Психотерапевтическая практика позволила мне обнаружить, что изначальная основа этого заложена исключительно в личности матери. Другими словами, для того чтобы сформировался невротик или любой психически больной человек, нужна особая, чувствительная мать, у которой имеется вытесненная или сознательная фрустрация.

Чувствительность представляет собой качество, позволяющее индивиду больше воспринимать, быстрее реагировать. С учетом всего этого попробуем теперь выделить ту форму психодинамической взаимосвязи, которая определяет возникновение в индивиде-ребенке болезни психического характера. Для ребенка мать представляет собой фигуру социального взаимодействия, она является матрицей социальной связи. Если мать плохо структурирует социальную связь для ребенка, то впоследствии он оказывается социально ущербным, что в конечном итоге и приводит его к прогрессирующему саморазрушению.

Вскормленный определенной материнской аффективностью, привыкший к ней, индивид усваивает такую модель поведения, которая оказывается нефункциональной за пределами связи с матерью. Это происходит потому, что неудовлетворенность матери, ее состояние фрустрации, бессознательное желание отомстить проецируются на ребенка – самого беззащитного в ее окружении. Если же детство ребенка, по счастью, совпадает с периодом любви матери к мужу или другому мужчине, то у него появляется возможность для более свободного развития личности и реализации своего априорного «Я».

Если мать не любит мужа или у нее нет интересной работы, если у нее нет любовника или позитивных внебрачных контактов, то весь свой эмоциональный заряд она направляет на ребенка, поскольку потребность в любви и сексуальных отношениях живет в женщине постоянно и должна каким-то образом проявляться. Матери нужно кого-то любить, и если нет взрослого, то идеальным объектом любви становится ребенок. Матери следовало бы понять, что она со своими проблемами и инстинктами представляет собой определенную реальность, а ребенок являет собой совершенно другую реальность. Однако мать превращает ребенка в своего постоянного тайного союзника.

Речь идет не о простом феномене аффективного резонанса. Это куда более глубокая взаимосвязь, посредством которой мать действительно настраивает ребенка на присущую ей тональность чувства и индивидуализирует его как внешнее и внутреннее проявление вытесненного импульса.

Поскольку ребенок представляет собой отдельную самостоятельную сущность, он, естественно, мог бы выбирать из множества возможных способов индивидуализации, но мать заставляет его выбрать лишь один из них, щедро вознаграждая ребенка за продвижение только в этом направлении. Как будто она отдает себя ребенку, при этом не сводит с него глаз, знает, как с ним общаться, как окружить его собой. Материнское чувство представляет собой тактику поглощения ребенка: своей чрезмерной любовью мать подвергает его кастрации (независимо от пола), дабы привязать к себе.

Проиллюстрирую сказанное на примере двух сновидений матери и дочери (когда речь идет о сыне, то симбиотическая компенсация еще более очевидна), обнаруживающих реальную некрофилическую сущность их взаимоотношений во внутреннем восприятии «Я» обеих.

Сновидение матери: «Мы дома: я, моя дочь Франка и два молодых человека. Мы трое обнажены, а молодые люди одеты. Мы собираемся мыться, ванна наполнена горячей водой. Вдруг я замечаю, что у меня очень длинный пенис, и сажусь на биде, чтобы его спрятать. Я испугана».

Сновидение дочери: «Мать приближается к моей постели, когда я сплю. В руках у нее маленькие плоскогубцы, которыми она хочет убить меня. Я думаю о том, что, если буду спать дальше, меня убьют, а если проснусь, то мать из-за этого расстроится, ей будет плохо и, возможно, она все равно убьет меня. Тогда я решаю притвориться сомнамбулой, чтобы сбить ее с толку».

Сновидение матери, из которого исключены мужчины (и в самом деле: они одеты), символизирует ситуацию смешения полов, психовисцеральную связь «мать – дочь», выражением которой служит чрезвычайно длинный пенис, что подразумевает отмщение и стремление матери к обладанию. Она, и это вполне понятно, испугана тем, что ее реальная кастрирующая природа (ведь она как бы изымает дочь из сферы законных интересов молодых людей) будет обнаружена, и пытается скрыть это.

Сновидение дочери даже не требует интерпретации, так как скрытое значение его содержания слишком очевидно. Мы видим, как бессознательное дочери распознает сущность матери, однако уходит от реальной ответственности (дочь предпочитает состояние скрытой шизофрении, изображая сомнамбулу).

Ежедневно встречаясь с подобными проявлениями бессознательной динамики «мать – ребенок», я обратил особое внимание на психовисцеральную восприимчивость и сексуально-агрессивную тональность в процессе бессознательного приема и передачи информации. Таким образом, психологическое взаимодействие оказывается более реальным инцестом, нежели физический половой акт. Бессознательное матери и ребенка настроено как бы на одну волну, определяемую только матерью. Ребенок помимо своей воли оказывается в ситуации, которую он никогда бы не выбрал. Если он все же пытается противодействовать, мать немедленно выступает против.

Инстинкт индивидуации* ребенка, который стремится проложить свой собственный путь среди различных вознаграждений со стороны внешнего мира, сталкиваясь со сверхвознаграждением со стороны матери, автоматически выбирает только это направление.

Следует также добавить, что аффективно-инстинктивная связь между матерью и ребенком проявляется в способе порицания или потворства болезни, использования случайной болезни, чтобы излечение стало гарантией исключительности материнских чувств. Это становится возможным благодаря многозначности инстинкта, который может аффективно концентрироваться в любом поведении. Практически любое средство пригодно для закрепления изначально гибкой связи между матерью и ребенком и дальнейшего ее превращения в симбиотическое единство.

На этой основе ребенок впоследствии строит свою жизнь: любая существующая реальность, любой человек должны вознаграждать его столь же щедро, как в детстве. Если же этого не происходит, он отказывается от продвижения вперед, от активного участия в жизни, поскольку его инстинкт, его структура «Я» уже закреплены только определенным стимулом данной реальности. Как только структура «Я» сформировалась с претензией на получение благ, действие «Я» будет соответствующим.

Если же, напротив, ребенок заранее подготовлен жесткими, но не разрушающими структуру его «Я» стимулами к суровой реальности, то он обретет социальное и психологическое преимущество.

Трудности для ребенка начинаются в период созревания его личности, когда он не может больше быть привязанным к матери и вступает в социальные отношения с посторонними людьми.

Не приученный к борьбе, он, сталкиваясь с реальностью, неизбежно проявляет инфантильное регрессивное поведение по отношению к матери. Матери, эксплуатирующей первоначальную избалованность ребенка, чтобы крепче привязать его к себе, удается в некотором смысле добиться своего. Для ребенка такие отношения губительны, поскольку исключают любую возможность развития его личности.

Дальнейший процесс инфантильного регрессивного поведения неизбежно ухудшает состояние индивида. Ему становится плохо, он озлобляется, протестует, возмущается и начинает открыто выступать против матери. Ребенок инстинктивно стучится в дверь, за которой прежде находилось то изобилие благ, которое с возрастом уже перестало его удовлетворять.

Всем этим объясняется глубокая логика, лежащая в основе инстинкта обладания. То есть архетип инфантильной модели матери упорно продолжает действовать, неизменно добиваясь инфантильным образом того, чего не удалось добиться через взрослое поведение ответственного человека. Таким образом, именно в матери заложен источник отрицания, смерти ребенка, так как она обрекла его на постоянную зависимость. Ведь у нее первой появилась потребность в ребенке. В этом смысле мать, не сознавая того, становится «убийцей» силы ребенка.

Еще более тяжелая ситуация складывается тогда, когда ребенок привязан к пожилой «матери» (бабушке, тетушке – старой деве и т. д.) или когда взрослый, исполняющий материнскую функцию, является носителем вампирической психологии.

3.9. «Взрослый-мать»

Поскольку бытие проявляется через индивидуации, вербализация остается связующим, объединяющим фактором в экзистенциальном многообразии. Вербализуясь, бытие индивидуализируется, и наоборот.

Способность к вербализации является способностью к индивидуации. Исторически, то есть фактически, в повседневной практике именно через «мать» актуализируется потенциал ребенка. Каждый человек был чьим-то ребенком. Мать – хранительница мира и общества, мать – первый проводник реальности, матрица основного опыта.

Еще раз подчеркиваю, что понятием «мать» я определяю прежде всего взрослого в роли матери или взрослого, создающего ребенку условия наибольшего благоприятствования, которого ребенок предпочитает на симбиотическом уровне.

Под понятием «взрослый в роли матери» я подразумеваю прежде всего три составляющие:

а) значительность для ребенка конкретного родителя, в котором он наиболее нуждается;

б) бессознательную динамику, формирующую способ отношения взрослого к малышу;

в) типологию ближайшего окружения и окружающей среды (другой родитель, братья, дети, близкие и дальние родственники, друзья и знакомые, враги, соседи, хозяева, начальники, подчиненные, политика, религия, обычаи, стиль одежды и питания, климат, экологическая обстановка, время года и суток, убранство дома, радость, надежды, горести, опасения, привязанности, игры, ссоры и т. д.).

Все это впитывается ребенком в соответствии с точкой зрения взрослого в роли матери, выработанной на основании его собственного опыта, то есть точку перспективы всегда определяет и задает мать.

Посредством этих трех составляющих закладывается и формируется характер «Я» ребенка. Любой образ (в том числе и образ в зеркале у Лакана*) всегда отражается в соответствии с материнским влиянием.

Когда я говорю о формирующей динамике матери, не следует забывать о постоянной действенности эфирного и семантического полей. Эта биопсихическая сила действует на эпидермическом уровне и на расстоянии согласно эмоциям, одобренным и желаемыми, особенно со стороны висцерального бессознательного. Это конкретная энергия, ее можно количественно измерить; она поляризуется бессознательной интенциональностью матери и органически стабилизируется в наиболее восприимчивой точке или в наиболее подходящей зоне ребенка. Все тело представляет собой зону приема и передачи информации поля, но особенно следует отметить глаза, руки, грудь, модуляцию тембра голоса, висцеральную тональность.

Можно предположить, что даже в случае, если мать находится под полным влиянием контекста, определяемого другим супругом или другим человеком, она все равно останется передаточным звеном для малыша. В этом случае причинной динамикой станет кто-то другой, определяющий телегоническую причину*.

Что бы мы ни говорили о роли «среды» в индивидуальном воспитании (среда как область слияния формирующей и обуславливающей динамики), высшая векторная направленность всегда зависит от взрослого-матери (бессознательно и сознательно) как посредника любого другого поля. Он – слово, становящееся словом любой последующей речи.

1.Напротив, далее, когда речь пойдет об априорном «Я», будет подразумеваться необходимость превзойти сознание, которое является а) историческим модусом; б) все еще рефлексией, а не осознанной идентичностью.

2.См. Gargani A. Il sapere senza fondamenti. Torino: Einaudi, 1975; Bonfantini A. M. L’Esistenza della realta. Bompiani, 1976. 3 См. Gargani A. Il sapere senza fondamenti. Torino: Einaudi, 1975; Bonfantini A. M. L’Esistenza della realta. Bompiani, 1976.

3.См. Neurath O. Proto-kollsatre, in Erktnis, 1932-33, p. 212–13.

4.Modell A. La relazione d’oggetto. – Torino: Boringhieri, 1975

5.Nacht S. Guarire con Freud. – Roma: Newton Compton, 1974

6.Klein M.La psicoanalisi dei bambini. – Firenze: Martinelli, 1969.

7.Eissler K. R. The effect of the structure of the Ego on psichoanalitic technique // Amer J.. Psichoanal. Assosiation, 1953, vol. I, p. 104–143.

8.Мounier. Trattato del carattere. – Roma: E. P., 1967.

9.Le Boulch J. Verso una scienza del movimento umano. Introduzione alla psicocinetica. – Roma: ed. Armando, 1975.

10.Le Boulch J. Op.cit.

11.Gesell A. L’enfant de 5 a 10 ans. P.U.F., 1959.

12.Schmidt V. L’asilo psicoanalitico di Mosca. – Martellagio: EMME Edizioni, 1972.

13.См. Lidz Т. Famiglia e origine della schizophrenia. – Firenze: Sansori, 1975.

14.Wittgenstein L. Ricerche filosofiche. – Torino: Einaudi, p. 118.

15.Jagot P. C. Trattato metodico di magnetismo personale. – Roma: Astrolabio, 1975, pp. 5-17

16.Bataille G. L’erotismo. – Milano: Mondadori, 1972.

17.De Mauro T. Intro-duzione alla semantica. – Bari: Laterza, 1975, p. 230. Термин «семантический» используется здесь для указания на лингвистическое значение; он не имеет ничего общего с «семантическим полем» в онтопсихологическом смысле.

18.См. De Mauro T. Introduzione alla seman-tica. Op. cit.

19.Maslow A. H. Motiva-zione e personalia. – Roma: ed. Armando, 1973 (Маслоу А. Мотивация и личность. – СПб.: Питер Пресс, 2007); Allport G. Becoming. – Yale Univesity Press, New Haven Conn., 1955.

20.Piaget J.La presa di coscienza. – Milano: Etas Libri, 1975; The Grasp of Consciousness. – London: Routledge and Kegan Paul, 1977. Для понимания приведу рисунок, отражающий связь от периферии к центру:

21.A. Gargani. Il sapere senza fondamenti. – Torino: Einaudi, 1975; M. A. Bonfantini. L’esistenza senza realta. – Milano: Bompiani, 1976.

22.См. Bowlbi J. La separazione dalla madre. – Torino: Boringhieri, 1975. См. также Мене-гетти А. «Жизнь как индивидуация и тематический отбор». Онтопсихологическая философия. – М.: БФ «Онтопсихология», 2007.

23.Gauquelin M.Il dossier sulle influenze cosmiche. – Roma: Ubaldini, 1975.

24.Lidz T. Famiglia ed origine della schizofrenia. – Firenze: Sansoni, 1975.

Бесплатный фрагмент закончился.