Читать книгу: «Семена раздора»

Корректор Сергей Барханов

Иллюстрaтор Ксенон

© Антон Владиславович Чигинёв, 2022

ISBN 978-5-0056-1980-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Бескрайнее море серого песка простирается во все стороны, насколько видно глазу. Песок и ничего кроме, одни барханы на все стороны света. Ни звука, ни движения, лишь изредка ветерок стряхнёт песчаную пыль с серых дюн и шелестящий шорох нарушит мёртвое безмолвие. Раскалённый шар солнца висит почти в зените, яростным зноем опаляя пустыню Балхаав. Здесь не может выжить ни одно живое существо, даже змеи и ящерицы сторонятся этой выжженной дотла земли.

Неуместно яркое, пурпурно-золотое пятно прильнуло к серому склону огромного бархана. Здесь под навесом из драгоценной мантии и обломков копья умирает царь.

Ушшурбалиссар, владыка Мидонии, сын Нахарахаддона, прозванного Мудрым, медленно погружался в забытьё. Боль в рассечённом бедре пульсировала, то почти исчезая, то пронзая ногу раскалённой иглой. Перед глазами проносились разрозненные картины прошедшей жизни. Детство в Нинурте, в царском дворце, на берегу великой реки Закар… Юность, войны и походы, ликующие толпы встречают победоносную армию с цветами и пальмовыми ветвями в руках… Расшитый золотом балдахин над постелью умирающего отца и дрожащие руки, благословляющие сына на царство… Угольно-чёрные глаза жены с любовью смотрят на мальчиков, неуклюже путающихся в смешных детских халатах… Сколько было мечтаний, замыслов, надежд. Сколько всего пошло прахом…

Светлая картина подёрнулась кровью… Чужеземка Артимия и её сын – младший брат. Заискивающие лица, лживые улыбки… Мятеж, начальник стражи – любовник мачехи, предатель… Топор, летящий в лицо изменника… Царь пробился тогда, бежал из столицы с наёмниками-хорагетами, собрал войско… Глиняная табличка в руках гонца и выжигающий душу вопль боли и бессильной ненависти… «Повелитель шести частей света, сердце моё разорвалось на шестьдесят шесть частей, и взор отказывается видеть свет солнца. Твои жена и дети…» Сухое, поросшее жухлой травой поле… Бой, холодная ярость и предвкушение близкой мести… Старый соратник Хатхи-одноглазый, со своими степными волками почти добывший победу, и лугаль Тасимелех, чьи клятвы верности звучали громче остальных, а предательство обратило победу в жидкую, напитанную кровью грязь… Падает, закрыв собой царя, Хатхи, и вокруг сжимается плотное кольцо вражеских щитов…

Белоснежный красавец Астахар, благороднейший из коней Мидонии, совершил прыжок, достойный легенд, унося своего всадника прочь от проклятого поля. Мутная, воняющая илом жижа из козьего водопоя, приправленная кровью с рассечённого лба, – вкус поражения, а по следу уже идёт погоня, и всадники отрезают все пути, обкладывая своего царя, точно собаки льва. Свободна лишь одна дорога – на восток, в мёртвые пески.

Царь не колебался. Балхаав – значит, Балхаав. Его тело не достанется врагу, и первый же, кто восстанет против узурпатора, не замедлит объявить себя чудом спасшимся правителем. Ушшурбалиссар желал будущему узурпатору успеха: пусть отомстит хотя бы его имя.

К тому же, пока человек жив, он не перестаёт надеяться, и цари в этом ничем не отличаются от прочих. Он мидонянин, чьи предки рождались и умирали в пустыне, он может обходиться парой горстей воды в день, он умеет ходить по пескам, он молод и силён. Попробовать пройти на юг, добраться до земель халаамов, а затем… Затем таиться, искать сторонников, выжидать. Почти невозможно, но, пока есть хотя бы малая надежда увидеть головы предателей на блюде, сдаться не позволит ненависть.

Так сверженный царь начал свой путь через Балхаав. Он углубился в пустыню, насколько позволили силы, и, никем не потревоженный, отдыхал до следующего вечера. Едва повеяло ночной прохладой, он вновь пустился в дорогу, а затем… Ушшурбалиссар не верил своим глазам, но звёзды, веками служившие кочевникам надёжными проводниками, сошли с ума. Знакомые с детства созвездия находились не там, где пребывали от века, либо отсутствовали совсем, а некоторых – он был готов в этом поклясться! – никогда прежде не было на небосводе.

Но и сошедшее с ума небо не смутит человека, знающего степь и пустыню. Направление, откуда пришёл, Ушшурбалиссар помнил, а значит, знал и где находится, и куда идти. Чувствовать пройденное расстояние царь научился ещё в детстве и ошибиться не боялся – хватило бы сил и воды.

Он мог поклясться, что выбрал нужное направление и правильно измерил пройденный путь, но ни через три, ни через четыре дня на горизонте не появилось ничего похожего на поросшие кедром кирпично-красные холмы Бар-Халаама. Царь продолжал идти на запад, но больше от отчаяния, он уже не был уверен даже в том, что запад находится именно на западе. В конце концов, если звёзды изменили положение, то почему бы и солнцу не начать вставать, к примеру, на юге? Не более безумное событие, если подумать.

Еда закончилась к началу пятой ночи. Идти становилось всё тяжелее, приходилось беречь воду. Рана на бедре не затягивалась, повязка на ней то и дело намокала, острая боль стала постоянным спутником. Хотелось упасть на песок и забыться, но царь упрямо двигался вперёд. Конь, не менее измождённый, чем хозяин, плёлся следом.

На рассвете седьмого дня стало ясно, что всё кончено. Ни у коня, ни у человека не было сил идти дальше. Ушшурбалиссар ещё смог соорудить навес и укрыть под ним голову Астахара. Затем он разделил с конём последний глоток воды и лёг рядом, зная, что встать им обоим уже не суждено. Это место, где бы оно ни было, станет могилой царя Мидонии, властелина шести частей света, прямого потомка великого Хазраддона. Мысли начинали путаться, разум постепенно затухал, и вскоре Ушшурбалиссара одолел тяжёлый сон, похожий на беспамятство.

Проснулся царь от холодного прикосновения к щеке. С трудом разлепив ссохшиеся веки, он не увидел ничего необычного: всё та же выжженная солнцем пустыня, ни ветерка, ни движения, лишь дрожит раскалённый воздух.

Взгляд Ушшурбалиссара скользнул вниз, и его дыхание пресеклось, а сердце перестало биться. На руке царя, полузасыпанной серым песком, лежала зыбкая человеческая тень.

Глава I

Поднырнув под руку соперника, Хилон плотно попал локтем по рёбрам. Огромный кулак тут же метнулся к его голове, но Хилон уклонился, ответил классическим леванским и, подпрыгнув, лягнул ногами в грудь. Гигант-соперник рухнул на спину, подняв в воздух тучу песка, и над чашей калаидского стадиона взлетел рёв восхищения, кричали даже соотечественники поверженного атлета. Не атакуя, Хилон отошёл в сторону. Честно заслуженный жест уважения: тот, кто не сдаётся даже в неравном поединке, достоин уважения и права называть себя эйнемом.

Филисиянин поднялся и показал судье, что готов продолжать. Если прежде, выкрашенный в чёрно-золотые цвета своего города, он выглядел просто грозным, то теперь и вовсе казался земным воплощением свирепого Фурора. Недооценивать такого силача не стоит: один удачный удар – и проснёшься хорошо если назавтра. Нужно заканчивать, и как можно скорее.

Соперник пошёл в решительную атаку, и сдерживать его стоило немалых усилий. Хилон отвечал, и большей частью удачно, но скорее для вида. Он уже знал, как победит, осталось только выждать.

Наконец он дождался. Филисиянин начал выдыхаться, его атаки замедлились, внимание ослабло, и тут Хилон сделал вид, что ошибся. Филисиянин радостно бросился вперёд, распахивая медвежьи объятья, и… со всего маху ударился спиной о песок – казалось, удар потряс гранитные колонны стадиона. Пара-тройка ударов сверху – и всё. Увитый эдельвейсами судейский жезл указал на Хилона, и стадион взорвался рёвом, приветствуя третьего участника состязания восьми по панкратиону сто семьдесят четвёртых Калаидских игр.

Хилон удалился с песка, не выказывая ни радости, ни торжества. Скакать и орать свойственно варварам, эйнем же состязается во славу бессмертных, а священное действо требует достоинства и сдержанности. В душе он, однако, был очень доволен. Мысль использовать силу соперника против него самого, изменяя её направление, пришла к нему во время занятий геометрией в Анфейском гимнасии. Он разработал несколько приёмов и с успехом опробовал их в палестре, теперь же настало время решающего испытания. Как знать, не обессмертит ли имя Хилона из Анфеи это новое слово в искусстве борьбы?

На скамье, укрытой от солнца каменным навесом, Хилона уже ждали будущие соперники. Давний друг и гостеприимец Тефей был знаком Хилону с детства, когда они вместе обучались в Сенхее у философа Тимокрита. На другом конце скамьи расположился ещё один давний знакомец – Эрептолем из Эфера, по прозвищу Ястреб. Неприязнь этих двоих можно было, казалось, попробовать на ощупь. Эрептолем подбил мятежников в сенхейской колонии Аркаире свергнуть связанную с Сенхеей партию, а Евмолп, отец Тефея, убедил сенхейцев поддержать изгнанное правительство деньгами и оружием. Эферияне подняли крик о вооружённом вторжении, сенхейцы в ответ предъявили эфериянам ряд обвинений, и теперь поговаривали, что дело может дойти до войны. Анфея, по давней дружбе, склонялась в этом споре к Сенхее, и Хилон без раздумий сел рядом с Тефеем, за что был награждён тяжёлым взглядом Эрептолема. Любые разговоры между участниками состязания возбранялись, и потому Хилон, ограничившись едва заметным кивком в сторону друга, обернулся к арене.

Филисийского атлета уже привели в чувство и увели. Храмовые прислужники тщательно засыпали песком и выровняли площадку. Дородный жрец в белом с синими полосами одеянии вышел на середину арены, и на весь стадион прогремел его глубокий звучный голос:

– Во славу Эйленоса безукоризненного, справедливейшего и всех бессмертных в день седьмой сто семьдесят четвёртых священных Игр в хранимой богами Калаиде да состоится четвёртый бой состязания восьми по панкратиону. Ты, Агесиполид из Урвософор, сын Соя, и ты, Мирон из Леваны, сын Пирифа, придите, чтобы почтить бессмертных.

Пропела труба, и на арену вышли атлеты. Мирон, известный на всю Эйнемиду боец, победитель последних Хисских игр, шагал горделиво, пурпур и золото Леваны, царицы городов, ярко выделяли его на бледно-жёлтом песке арены. Атлет излучал силу и самодовольство. Хилону всегда казалось, что леванец относится к остальным борцам свысока. Неразумно, особенно если имеешь в соперниках урвософорца.

Агесиполид. Этого имени Хилон никогда не слышал, но Урвософоры выставили на Игры его, а значит, это противник не из простых. Выкрашенный в чёрный цвет своего полиса, Агесиполид казался ожившей статуей из оникса или агата. На вид он едва достиг положенных двадцати четырёх лет, но в нём не чувствовалось ни малейшего волнения. Молодой человек держался со спокойным достоинством, подобно зрелому и испытанному мужу.

На середине арены атлеты остановились друг напротив друга, и глашатай начал положенные речи.

– Агесиполид из Урвософор, сын Соя, свидетельствуешь ли ты перед собравшимися свободными эйнемами, что ты эйнем по крови и рождению, равно как и отец твой, как и отец твоего отца? Что ты не был куплен, не был продан, не являлся и не являешься собственностью другого человека, равно как и отец твой, как и отец твоего отца? Что ты не осквернён проклятьем, святотатством, клятвопреступлением, кровопролитием без очищения? Скрепляешь ли ты своё свидетельство именем Эйленоса величайшего, справедливейшего, именем покровителя своего полиса и именами богов Эйнемиды?

– Я, Агесиполид из Урвософор, сын Соя, – громкий голос молодого человека звучал ровно и бесстрастно, – свидетельствую о том, что я свободный эйнем из племени диолийцев, как и отец мой, как и отец моего отца. Что не я осквернён проклятьем, святотатством, клятвопреступлением, кровопролитием без очищения. Весами Эйленоса величайшего, справедливейшего, чашей Урвоса, всех приемлющего, милосердного, священными предметами богов Эйнемиды клянусь, что мне неведомо иное.

– Свободные эйнемы, пусть тот из вас, кто не приемлет этого свидетельства, немедля встанет и объявит об этом. – Глашатай обвёл руками чашу стадиона. – Сын Соя, твоё свидетельство принято!

Следом принёс клятву Мирон, и судья поднял жезл. Бой начался.

Мирон начал осторожно. Он прощупывал урвософорца, рассчитывая, что по молодости тот поддастся волнению, но Агесиполид хладнокровием мог поспорить со скалой. Он спокойно оборонялся, но атаковал редко, и леванец становился всё смелее и самоувереннее, откровенно красуясь, позволяя себе всё более смелые выходки. Однажды он даже развернулся к противнику спиной, помахав пурпурно-золотым леванским скамьям. Урвософорец остался бесстрастен.

Всё случилось быстро и неожиданно. Мирон завершил серию мощным, выверенным «тессийским» в голову. Агесиполид мягко принял неотразимый удар на предплечья, и вдруг его правая рука резко скользнула к шее противника. От тычка ребром ладони Мирон болезненно скорчился, Агесиполид переместил руки, и предплечье согбенного леванца застряло между его локтем и запястьем, точно в капкане. Уже не торопясь, урвософорец крутнулся вокруг своей оси. Ноги Мирона оторвались от земли, и он уткнулся лицом в горячий песок, а соперник упал ему на спину, выламывая руку. Мирон застучал по песку, и зрители с рёвом повскакивали с мест, а Хилон с Тефеем коротко обменялись взглядами.

Приблизившись к скамье, Агесиполид бегло оценил наглядную демонстрацию политической ситуации в Эйнемиде и занял место ровно посередине. Едва он сел, протяжно проревели трубы, знаменуя завершение состязания восьми по панкратиону. Под весёлые возгласы довольных зрителей бойцы покинули стадион. Начался перерыв в соревнованиях, и все потянулись к выходу – обсудить увиденное, перекусить или выпить вина. Атлеты за это время могли привести себя в пристойный вид и занять места на зрительских скамьях. Панкратион значился предпоследним в списке состязаний этого дня, за ним следовали особенно любимые эйнемами соревнования фаланг, завершающие седьмой день Игр.

 
                                         * * *
 

Полем Атлетов называли огромное расчищенное поле, где каждый из полисов разбил лагерь по военному образцу. Здесь проживали атлеты, их спутники, а также сограждане, не сумевшие найти жилья в переполненной Калаиде. Места распределялись меж полисами по жребию, всё в лагере, от палаток и ограды до знамён и факелов, следовало разместить по установленному канону и как можно быстрее, что и было первым состязанием игр. Середину поля занимала большая площадь, где проходили жертвоприношения и пиршества.

Внутри Хилоновой палатки его уже ждали избранные друзья, исполняющие обязанности прислуги, поскольку рабов на священные участки не допускали. Хилон соскоблил с себя ритуальную краску, омылся чистой тёплой водой, и бронзовое зеркало отразило высокого широкоплечего мужчину приятной наружности, с короткими вьющимися волосами и аккуратно подстриженной русой бородой. Врач Петрей быстро осмотрел подопечного, после чего передал его в руки массажистов. Наконец усталый победитель с наслаждением погрузился в драгоценную яшмовую ванну, выигранную его предком Кретеем на тризне по герою Войны Ста Царей Олифену. В исходящей паром воде уже плавал мешочек со сложной смесью трав, солей и эликсиров, расслабляющих и укрепляющих тело. Хилон блаженно прикрыл глаза, но не зря говорят, что боги завистливы к радостям смертных. Входной полог откинулся, и в шатёр вошёл Анексилай, сын Анексилема.

Род Анексилая Менетеида по прямой линии восходил к древним анфейским царям, а от них – к самой прекрасновласой Аэлин. Из-за этого, а также из-за богатства и надменности членов этого рода во все времена подозревали в стремлении к тирании. Как и большинство Менетеидов, Анексилай был красив: безупречно правильные черты лица, большие ярко-голубые глаза, по-верренски подведённые тушью, длинные золотистые волосы, тщательно завитые, умащенные и перехваченные пурпурными лентами. На вид – изнеженный щёголь, на деле – грозный полководец, воин и первая знаменитость Анфеи. Его поединок с вожаком таврофонских кентавров Бохром вдохновил целое войско скульпторов и живописцев, ему приписывали связи с богинями и нимфами, а в то, что сын царицы далёкого Карам-Ишара, прекрасной Нефрекет, рождён от анфейского стратега, не верил только её муж. Хилон во многом не одобрял Анексилая, но был женат на его сестре и считал в некоторой степени союзником.

– Калимера, – сказал Хилон, – прости мой неподобающий вид.

– И тебе привет. Прошу, не беспокойся. – Извиняющийся жест Анексилая вышел царственно небрежным. – Прости моё вторжение. Даже важное дело не сможет меня извинить.

– Анексилай, ты желанный гость в моём доме. Присядь, тебя, должно быть, мучит жажда.

Хилон коротко покосился на своего наперсника Полимаха, немедленно скрывшегося за ширмой. Полимах недолюбливал Анексилая за его манерность, но именно потому счёл бы зазорным показаться в его глазах грубияном, не знающим приличий.

– Благодарю за гостеприимство. – Даже на подставленной Петреем скамеечке Анексилай выглядел царём на троне. – Поздравляю с победой. Может, на сей раз в Филисиях поймут, что для победы недостаточно носить на плечах быков и выжимать соки из веток.

– Поздравлять рано: до победы ещё два боя.

– Значит, пусть пребудут с тобой удача и победа. Если ещё и ты возьмёшь венок, у нас на одиннадцатый день будет поровну с Эфером и Урвософорами, а дальше состязания, в которых мы вполне можем победить. Такую возможность нельзя упустить – Анфея не побеждала слишком давно.

– Посмотрим. Сегодня состязание двух у фаланг – три против одного, что урвософорцы втопчут филисиян в песок. Завтра быстрый лук – это, считай, соревнование между хиссцами и илифиянами. В длинном беге, как я слышал, нет равных Праксидему из Феополиды, а в метании копья победить может почти любой.

– Это так, но потом будут конные состязания. Я видел коней других участников: в этом году ни у Сорикла, ни у Ормия, ни даже у царя Пердикки нет таких лошадей, как у меня.

Разговор был прерван появлением Полимаха с орсеоном – напитком, которым встречали гостей. По знанию тонкостей этого ритуала судили о воспитании и вкусе хозяина. Полимах выбрал грубую и простую посуду, кубки отдалённо напоминали формой жертвенные чаши, а их белый с лёгким голубым отливом цвет был данью Эйленосу, хозяину священных Игр. Изящными движениями разлив орсеон, Полимах подал две чаши собеседникам, а третью взял сам. Произнеся посвящение Феарку, они вылили по капле на пол, пригубили напиток и, не сговариваясь, улыбнулись. Для основы Полимах взял красное вино из Хизифа Таврофонского – города, где Анексилай одержал свою самую знаменитую победу, напиток отчётливо пах мятой, венок из которой стремился получить Хилон, а тёртый кедровый орех дерзко намекал на кедровые леса Карам-Ишара и любовные похождения гостя. Судя по лёгкой улыбке Анексилая, намёк был понят, и шутка удалась.

– Превосходный напиток, – промолвил он, кивнув Полимаху. – Жаль, дело, с которым я пришёл, испортит тебе его вкус, Хилон.

– Тогда сомнений нет: ты пришёл поговорить со мной о Харидеме, – улыбнулся Хилон.

Анексилай и Полимах рассмеялись.

– Угадал. Действительно, мало что может так испортить разумному человеку вкус и аппетит, как мысль о Харидеме. Жаль, что разумных людей на свете немного.

– И что же на сей раз затеял наш поборник интересов народа?

– Ничего хорошего ни для тебя, ни для меня, ни для Анфеи. Помнишь, я говорил тебе, незадолго до празднеств в честь Сефетариса, что хочу тщательно разобраться в делах Харидема? Я сделал это.

– Расскажешь?

– Затем и пришёл. Могу я говорить открыто?

– Я доверяю всем, кто здесь находится.

Хилон коротко взглянул на Полимаха и Петрея. Лекарь кивнул и расположился так, чтобы хорошо видеть вход в шатёр.

– Что ж, как знаешь. Итак, прежде всего, мне стало известно, что партия Харидема получает деньги из нескольких мест за пределами Анфеи, в основном из Эфера.

– Разве это тайна? Об этом знает вся Анфея.

– Хилон, я не так глуп, чтобы считать очевидное тайным. На сей раз в моих руках не просто догадки, а доказательства, достаточные для суда.

– О каких доказательствах речь?

– Я знаю, как Эфер передаёт серебро партии Харидема. Он сам, Силан и ещё некоторые имеют доходные дела, связанные с Эфером. Это не преступление, но эферияне торгуют в Анфее лишь с теми, на кого укажут сторонники Харидема. Сделки совершаются по завышенным ценам, а лишние деньги и не уплаченные с них налоги идут нашим торговцам и эферским чиновникам. Смотри: Харидем – крупный торговец рыбой, он ежегодно поставляет в Эфер около пятисот бочек квашенной по анфейскому способу трески. Бочка стоит драхм двадцать пять, а то и меньше, но я могу доказать, что эферская торговая палата платит Харидему по пятьдесят за бочку, из которых двадцать шесть облагаются налогом, а двадцать четыре делят пополам Харидем и председатель палаты. Таким образом, помимо законной прибыли с торговли, Харидем ежегодно получает из Эфера шесть тысяч драхм – полновесный талант. Есть ещё прибыль с портовых борделей, есть сделки с зерном и с маслом, есть морская торговля. По моим подсчётам, Эфер таким образом передаёт вожакам Харидемовой партии почти сто пелийских талантов в год.

– Однако, – поднял бровь Хилон. – Наши борцы с богачами весьма небедны. Сто талантов! Я знаю полисы, у которых годовой доход поменьше.

– Годовая плата двух тысяч всадников, – мрачно сказал Анексилай.

– Или одного, если его имя – Анексилай, – вставил Полимах.

– Хотел бы я, друг, и впрямь стоить так дорого, – рассмеялся гость. – Увы, анфейская казна за службу не платит, а от кого-то иного я платы не приму.

– Да, это серьёзное дело, – промолвил Хилон. – Если такое обнародовать, можно сильно подорвать доверие, а если доказательства хороши, может, кого удастся и к суду привлечь. Хорошо бы Харидема.

– Дальше. Эферияне сообщают сторонникам Харидема о готовящихся военных и торговых операциях, а те выгодно помещают деньги и на том наживаются, заодно разоряя своих соперников. Думаю, разорённым будет приятно узнать, что это был сговор. А помнишь неурожай в позапрошлом году? Ахрий, шурин Силана, и ещё некоторые граждане прямо способствовали тому, чтобы в полисе случился недостаток еды: поставки плохих деталей на мельницы, недостаточные закупки посевного зерна, порча запасов. А наши амбары опустели потому, что ранее нам пришлось раздать две трети государственных запасов черни, взбаламученной Харидемом. «Богачи сидят на зерне, а честным гражданам нечем накормить детей». – Анексилай так точно изобразил писклявый выговор Харидема, что остальные не сдержали улыбки. – Полгода спустя им стало нечем накормить детей, выражаясь уже не образно, а совершенно прямо. А как удачно получилось, что именно в этот момент эферияне и их союзники скупили все излишки зерна в Филисиях и Кахаме! И когда голодная чернь достаточно распалилась, сторонники Харидема вывели её на улицы, а эферияне как раз объявили сбор войска для воинских упражнений – всё совершенно случайно. Если бы мы с тобой не уговорили богачей пожертвовать деньги, чтобы купить в Эфере зерно, а твои друзья в Синоде не принудили Эфер нам это зерно продать, понимаешь, что бы вышло?

– Подожди-подожди. – Хилон даже слегка привстал из ванны. – Так ты говоришь, что Харидемова партия и эферияне замешаны в этом? Что они были причиной того голода?

– Это так.

– Но ведь это невообразимо! Если мы действительно сможем это доказать, то всё, что нам потребуется, не дать растерзать их той самой толпе, что недавно их превозносила.

– Не уверен, что мне бы хотелось защищать Харидема от черни. Отменное наказание для угождающих толпе демагогов. Это был бы очень изящный пример для потомков.

– Если нам удастся всё доказать, Харидем и остальные получат что заслужили. Но ладно Харидем, пусть его – представляешь, какой удар по Эферу, если всё раскроется? Что подумают эйнемы?

– Сперва дослушай…

– Есть что-то ещё?

– Ты ведь уже заметил, что последние несколько лет мы встречаем всё большее сопротивление в анфеархии, и не только со стороны Харидема? В особенности это касается вопросов, связанных с Эфером.

– Вся политика Эйнемиды так или иначе связана с Эфером, ведь эферияне стараются влезть абсолютно во все вопросы. – Хилон пожал плечами. – Но да, ты прав, мы тоже думали над этим.

– И я думаю, вы тоже решили, что в этом есть нечто странное. С Харидемом всё ясно, партия Лампрокла, хотя её вожаки куда разумней, тоже рассчитывает на демос, но остальные? Для анфейских торговцев и ремесленников Эфер – главный соперник, чернь – угроза имуществу. Жрецам будто бы тоже не по пути с площадными крикунами, но они молчат.

– И ты знаешь причину?

– Знаю. Я уже говорил, что Эфер и его союзники торгуют с теми, на кого укажет Харидем, и что эферская торговля содержит кое-какие возможности для быстрого обогащения. Кое-кто из наших сограждан весьма заинтересовался этими возможностями и через Харидема получил желаемое. Разумеется, не бесплатно.

– Твои доказательства надёжны? Ты знаешь имена тех, кто замешан? И есть ли среди них имена Фелеса и Лампрокла?

– Против большинства есть надёжные свидетельства и улики. Фелес не дурак, он понимает, что, если даст себя подкупить сейчас, в будущем не он, так его дети и внуки будут у эферийцев на посылках. Зная Лампрокла, можно не сомневаться: всякий, кто придёт к нему с любого рода взяткой, окажется перед судом анфеархов. Нет, они не зависят ни от Харидема, ни от Эфера, чего не скажешь о некоторых из их сторонников. Друзей, которым они доверяют и которые вполне могут повлиять на их решения.

– Назови имена.

– Леагр, сын Фока. Алид, сын Сфела. Аристофеон, сын Гарпала.

– Бёдра Аэлин… Леагр же двоюродный брат Лампрокла и всем ему обязан. Как и Алид.

– А Аристофеон – правая рука Фелеса и женат на его дочери. Могу назвать ещё Пирина, сына Тола. Сам он вроде бы от политики далёк, но про его младшего сына Эрила давно ходят слухи, что тот греет Фелесу ложе.

– То, что ты рассказал… – промолвил Хилон после долгого молчания. – Доказательства должны быть весомыми.

– Несомненно. Свидетели, собственноручные записи. Расследование обошлось недёшево, но его вели на совесть: я нанимал Серебряную Вуаль.

Хилон некоторое время молчал, глядя перед собой. Серебряная Вуаль, священное братство Сумеречной Эникс. Услуги их шпионов могли себе позволить немногие, но об их делах ходили легенды. В сказанное следует верить, и ничего хорошего это не предвещает.

– Почему ты пришёл с этим сейчас? – cпросил Хилон. – Почему во время Игр, да ещё и сразу после боя? Сейчас мы ведь всё равно не сможем ничего сделать.

– Я пришёл потому, что все сейчас на стадионе или возле него. На дороге к лагерю никого, а значит, проще обнаружить слежку.

– Слежку?

– Именно так. Есть одно неприятное обстоятельство: Харидему известно, что я всё это знаю.

– Серп Эретероса! – воскликнул Хилон.

– Ты вспомнил Жнеца очень своевременно. Как раз сейчас, возможно, он выбирает между Харидемом и нами.

– Но как?!

– Как выяснилось, не только я интересовался Харидемом, но и он мной. Один из слуг в моём доме оказался человеком Харидема. Это удалось выяснить перед самым отъездом на Игры, когда он попытался убить меня.

– Убить?

– И не просто убить, но обставить это как несчастный случай. – Анексилай показал Хилону свой мизинец с массивным перстнем. На золотом ободке поблёскивал неправильной формы красный с зелёными прожилками камень. – Знаешь, что это?

– Никогда не видел.

– Хенсехмет. Он очень редкий, его добывают далеко на юге от Кахама. Это подарок… Неважно чей. Камень меняет цвет на зелёный, соприкасаясь с большинством ядов, используемых в тех краях. Не правда ли, удачно, что убийца решил отравить моё вино редким ядом, который у нас неизвестен?

– Очень удачно. – По знаку Хилона Петрей подошёл к ванне с большим куском чистого полотна.

– Я тоже так думаю. – Изящно изогнув руку, Анексилай пригубил орсеон. – Так вот, когда я понял, что мой вечерний кубок вина отравлен, я не стал об этом громко кричать, а потихоньку вылил вино, лёг на ложе и стал вести себя насколько мог тихо. Спустя несколько часов мой верный слуга вошёл с мою комнату с кувшином лампадного масла и явным намерением обставить всё как гибель при пожаре… Всего лишь половину клепсидры спустя он сам встретился с огнём в подвале моего дома. Там он любезно рассказал, что шпионил на Харидема и что сообщил тому о своих догадках по поводу моего расследования. Он не знал точно, что мне удалось собрать, но мог примерно оценить, какие средства и усилия затрачены. Харидем подлец, но не дурак, он явно сделал правильные выводы и отдал приказ убить меня.

– Где сейчас шпион?

– Боюсь, я не смогу вас познакомить. Хотел бы, но кахамский обруч… эм-м… весьма требователен к состоянию здоровья…

– Избавь меня от подробностей. Харидему известно, что попытка убийства провалилась?

– Наверняка. Убийце было велено сделать всё до начала Игр. Харидем видит меня на Играх, а вестей от своего слуги не получает. Вывод напрашивается сам собой.

– Понятно. – Хилон вышел из ванны, растёрся и, накинув поданный Полимахом тяжёлый мидонийский халат, сел рядом с гостем. – Харидем вряд ли попытается убить тебя снова. Он понял, что ты настороже и спрятал все доказательства. Твоя смерть лишь повредит ему.

– Да, убийство ему уже не поможет. Единственное, что сейчас может спасти Харидема, – немедленный захват власти, без размышлений и подготовки. Это возможность и для нас, и для всей Эйнемиды.

– Не слишком ли высоко ты нас ценишь, Анексилай? Эйнемида пережила гибель Автарка и Клеона, а мы с тобой ещё пока не легендарные герои.

– Автарку с Клеоном было проще: они боролись с великанами и гигантским змеем, а у нас Эфер со своей ложью, дураки, которые эту ложь радостно жрут, да изменники, торгующие родиной. Клянусь волосами Аэлин, гигантский змей куда более достойный враг.

– Ну что ж, у нас своя правда, у Эфера своя.

– Да, только мы не навязываем свою правду оружием и ложью. Даже самая благородная идея может не вынести средств, которыми её распространяют. После Китоны, Аркаиры того, что узнали мы с тобой, какой дурак поверит, что им важна какая-то там свобода эйнемов, а не собственная власть?

– Я вижу, ты всё хорошо обдумал. Что предлагаешь?

– Прежде всего будь настороже. Вместе мы уже однажды помешали Харидему, а ведь тогда у нас не было того оружия, что есть у меня сейчас. Он должен срочно ославить нас, сделать так, чтобы нам не поверил даже самый последний осёл в Анфее. Подумай сам, как это можно сделать, и предприми меры.

– Он должен отобрать у нас народ.

– Именно. Если мы выдвинем обвинения, будучи сами опозорены или привлечены к суду, люди решат, что мы пытаемся отвести глаза. Начнутся споры, которые Харидем и Силан раздуют и превратят в беспорядки. Эфер вмешается будто бы для защиты анфейского народа, дальше ты знаешь.

– Что будешь делать ты?

– Постараюсь поговорить с Фелесом. Он умён и не выдаст нас неосторожными действиями. Лампроклу следует раскрыть всё в последний момент, уже в Анфее. Раньше опасно, ведь он прямодушен и может поднять шум прямо в Калаиде. С ним должен говорить ты – меня он на дух не переносит.

– Согласен, что ещё?

– В Анфее сразу после эйлений мы всё раскроем и предъявим обвинения. Празднества, конечно, Харидему на руку, это даёт ему время, но что он может? Публичные выступления будут запрещены, слухами да сплетнями за неделю ничего не добиться, а там – наша сила. Чем больше доказательств предъявим и чем быстрее это сделаем, тем меньше веры будет Харидему.

– Значит, всё, что нам нужно, пережить Игры и празднества, а дальше сила будет на нашей стороне. М-да, счастливы те, для кого пережить Игры означает не умереть от избытка вина и кушаний…

– Клянусь кораблём Аэлин, если нам всё удастся, я устрою в Анфее праздник. Возможностей упиться до смерти будет сколько пожелаешь.

– Обет засвидетельствован, – усмехнулся Хилон. – Но твоё празднество может и не состояться.

– Поэтому я ещё раз говорю тебе: будь осторожен. Не оставайся один ни на минуту, ты слишком важен. Харидем просто не может ничего не замышлять против тебя.

– Хотелось бы, чтобы я действительно был настолько важен, – ухмыльнулся Хилон. – Будь спокоен, я приму все меры. Когда начнёшь, мы поддержим. Первый день после окончания празднеств?

– Первый день. От того, как мы его встретим и проведём, будет зависеть всё. Если Харидем не склонит к себе народ в первый день, на следующий день он будет слабее на четверть, на третий – ослабеет наполовину, а к концу недели – превратится в ничто.

– Главное, не дать ему сбежать.

– О, не волнуйся, меры будут приняты. Сбегут немногие. И ещё одно: доказательства надёжно спрятаны. Если со мной что-то случится, их доставят тебе, и ты поступишь с ними как сочтёшь нужным. Итак, мы договорились?

– Договорились, – кивнул Хилон.

– Так поднимем же чаши за это, и пусть Дихэ ветреная, изменчивая улыбнётся нашему делу!

– И пусть Феарк, играющий словами, ведающий окончание пути, будет согласен со своей супругой! – хором ответили Хилон с Полимахом, поднимая чаши.

Когда за Анексилаем запахнулся полог, Хилон взглянул на Полимаха с Петреем.

– Ну, что вы об этом думаете? – спросил он.

– Мерзавцы! – взорвался Полимах. – Как можно быть такими негодяями?! Однако какая отличная возможность взять их за хвост. Её нельзя упустить.

– Согласен, – кивнул Хилон. – Ты знаешь, что нужно делать. Сообщи кому надо и приготовь всё необходимое. Ну а ты, Петрей? Что ты думаешь?

Лекарь помолчал немного и тихо сказал:

– Я думаю, нужно проверить запасы бинтов и корпии. Скоро они нам понадобятся.

Глава II

В самый разгар летнего месяца эйлениона в крепкостенной Ордее, столице Герийского царства, выпал снег. Явление не столь уж редкое для гористой Верхней Герии, но перед самым началом жатвы весьма неприятное, и не один земледелец помянул недобрым словом горную нечисть, наворожившую столь несвоевременный снегопад. Хвала Даяре, снег шёл недолго и лишь припорошил землю, не успев нанести полям сколь-нибудь серьёзный ущерб.

В этот предрассветный час улицы Ордеи пустовали, лишь пройдёт иногда отряд стражи да изредка появится припозднившийся гуляка. Последних, правда, было немного: даже самых заядлых кутил холод заставил либо остаться дома, либо ночевать где развлекались. Что до добропорядочных подданных славного царя Пердикки, то они ещё спали и видели последние перед пробуждением и полным трудов днём сны.

Конское копыто разбило замёрзшую лужицу, и цокот копыт по булыжной мостовой разорвал тишину. Чёрный, словно ночь, и стремительный, как ветер, конь проскакал от царского дворца по Горному тракту – главной улице Ордеи. Он мчался по безлюдным улицам, направляясь к Серым воротам – северному въезду в город. Конём правил всадник, чьи лицо и фигура скрывались под просторным тёмным балахоном.

У ворот всадник остановил коня и, выхватив короткий дурагский меч, трижды стукнул рукоятью в окованные медью створки. Дверь привратницкой распахнулась, из тёмного проёма появился заспанный стражник.

– Входить и выходить из города до восхода солнца запрещено указом высокочтимого царя Пердикки, – недовольно сообщил он. Не только голос, но даже походка его казалась раздражённой. – Жди утра и…

Тут голос стражника пресёкся, будто он только сейчас рассмотрел нежданного посетителя. Всадник извлёк из глубин своего балахона некий свиток и бросил его стражнику. Коротко взглянув, тот почтительно вернул кусок папируса владельцу и с подобострастным «сейчас-сейчас» бросился открывать.

Когда ворота за всадником закрылись, стражник задвинул засов, сделал охранный знак, сплюнул и направился в привратницкую.

– Кто там был, Аркипп? – произнёс сонный голос, едва стражник вошёл внутрь.

– Опять эта ведьма, Эол, всё ей неймётся, – зло проворчал Аркипп, садясь за грубо сбитый стол и проверяя, не осталось ли в кувшине киафона – бодрящего напитка из особых зёрен, растущих в Селакских горах. Кувшин был безнадёжно пуст, что не добавило стражнику благодушия.

– Какая ещё ведьма? – удивлённо спросил всё тот же голос.

– Какая-какая, – проворчал Аркипп ещё более зло. – Кинана, дочь этой колдуньи Калаиды, покойной жены нашего царя.

– Что-о-о? – взъярился голос, и в сторожке появился второй стражник, тоже заспанный, но с налитыми кровью глазами и сжатыми кулаками. – Как ты назвал высокочтимую царевну Кинану и нашу будущую царицу?

– Ха, царица! Это мы ещё поглядим! – сказал Аркипп, становясь против Эола. – Поглядим, захотят ли герийцы видеть на троне женщину, да ещё и ведьму.

– А ты, значит, у нас поклонник Аминты, этого сопляка, что в свои тринадцать на коня толком сесть не может? Или тебе по нраву его мать-чужеземка? То-то я слышу, как ты повторяешь их лживые бредни.

– Царица Талая – просвещённая женщина и царского рода, в отличие от Калаиды, а Аминта – мужчина и по обычаям цивилизованных стран должен стать царём!

– Ещё раз я услышу, как ты хулишь высокочтимую Калаиду и её дочь, клянусь Эйленосом, заколочу слова обратно в твою поганую глотку! Как ты смеешь говорить такое о прямом потомке Аланфа?! Никакая чужеземка не сравнится с потомком Аланфа, пусть хоть все её родственники будут цари! А что это за речи про цивилизованные страны?! Мы, герийцы, по-твоему, кто – варвары?! Нет мудрее нашего обычая: дети царя равны друг другу, а если кто считает иначе, пускай убирается прочь к своим чужеземцам!

– Аланф хоть и был героем, но всего лишь подданным царя Клитомаха, а семья Талаи правит на Келенфе со времён Обретения – потомок такого рода достоин царства! От этого больше пользы Герии!

– Аланф, значит, всего лишь подданный. Ну всё, Аркипп, это уже чересчур…

Стражники потянули из ножен мечи, но тут у входа громыхнуло:

– Тому, кто достанет сейчас меч, ещё до восхода станет нечем его держать!

В привратницкую вошёл декадарх-эпистат Тилем, седовласый ветеран, ходивший в походы ещё с покойным царём Аркелаем, а по достижении преклонного возраста получивший непыльную должность десятника городской стражи. Рослый и сильный воин, чей тяжёлый бронзовый доспех покрывали многочисленные наградные знаки, а лицо и тело – не менее многочисленные шрамы, казался самим олицетворением силы и внушительности. Эол с Аркиппом замерли, вытянувшись и затаив дыхание, а грозный декадарх приблизился к ним и пристально заглянул каждому в лицо. Не опустить глаз под этим тяжёлым взглядом было сложнее, чем держать на плечах гору. Суровый лик ветерана, пересечённый страшным багровым шрамом от гисерской ромфеи, имел на подчинённых почти колдовское воздействие.

– Вы что, собаки трёххвостые, на плаху захотели? – грозно прорычал декадарх. – Поднять меч на боевого товарища! Оскорблять членов царского дома! В Кахаме черномазые каждого из вас, идиотов, за вдвое меньшее преступление сварили бы заживо в масле, и, я считаю, правильно бы сделали. Ты у нас, кажется, поклонник чужеземных обычаев? – Тилем обернулся к Аркиппу так резко, что молодого человека обдуло ветром. – Как думаешь, стоило бы у нас такой ввести? Хотя бы до завтрашнего вечера?

Декадарх замолчал, грозно разглядывая молодых людей, не смевших и выдохнуть.

– Н-да, – прервал наконец молчание Тилем. – Наши законы, конечно, не столь хороши, но тоже неплохи. Стратиот Эол, напомни-ка мне, что говорится в Аэроповых правилах про умышленное нанесение или попытку нанесения боевому товарищу ран оружием? Какое там наказание положено?

– Отсечение правой руки, десять ударов кнутом, позорное изгнание из войска, декадарх-эпистат.

– Отлично, – довольно протянул Тилем. – Какое замечательное знание правил! А как насчёт умышленного убийства или попытки убийства боевого товарища?

– Тридцать ударов кнутом, отсечение рук и головы, декадарх-эпистат.

– Просто превосходно. Так держать! – Декадарх хлопнул Эола по плечу так, что тот едва не свалился с ног. – Ну а ты, стратиот Аркипп, скажи-ка мне, какое наказание положено за оскорбление и поношение членов царского дома словами или действием?

– Для граждан за первый случай – штраф пятнадцать царских сориев, за второй – пятьдесят царских сориев и пятнадцать дней работ на царских полях, за третий и больше – сто царских сориев, десять ударов кнутом и тридцать дней принудительных работ. Для военных… – Аркипп замялся.

– Не слышу, стратиот Аркипп. Что там у нас с военными?

– Для военных – пятнадцать ударов кнутом, лишение двухнедельного жалования и двенадцать дней одиночного заключения, декадарх-эпистат.

– Вот и прекрасно. Итак, до убийства будто бы дело не дошло – значит, остаются двадцать пять ударов кнутом, двенадцать дней одиночного заключения и отсечение руки. Позорное изгнание, правда, придётся произвести посмертно, и жалование тоже уже не понадобится, потому как двадцать-тридцать ударов гражданским бичом кое-кто выдерживал, а вот до двадцать пятого удара войсковым ещё никому на моей памяти дожить не удавалось. Пойду докладывать пенинт-эпилоху Селену.

Тилем направился было к двери, оставив застывших от ужаса стражников за спиной, но на полпути вернулся и вновь посмотрел в побледневшие лица.

– Ну, как вам решение, нравится? – спросил он. – Нравится? Не слышу.

– Нет, декадарх-эпистат! – хором ответили оба стражника.

– Отлично. Чистку уборных за невнимание к вопросу командира добавлять к списку не будем. А теперь подумайте о том, что будь здесь кто-нибудь не такой добрый, как я, палач спустил бы с вас, лесных свиней, кожу уже завтра утром! На первый раз, так уж и быть, живите. Что надо сказать?

– Благодарю, декадарх-эпистат! – совершенно искренне проорали Аркипп и Эол.

– Пожалуйста, – проворчал Тилем. – Стратиот Аркипп.

– Слушаю, декадарх-эпистат!

– Отправляйся на западную башню и смени стратиота Орома. Ты назначен в ночную стражу на этой башне до конца следующей недели. Орома пришлёшь ко мне. Пускай тут, в тепле отоспится, коли тебе неохота. Вопросы?

– Нет, декадарх-эпистат!

– Замечательно. Стратиот Эол.

– Слушаю, декадарх-эпистат!

– Ты до конца следующей недели назначаешься в оружейную. Пойдёшь и доложишь об этом пролепт-эпистату Силону. Посмотрим, насколько ты хорош в чистке оружия и уборке. Я позже особо побеседую с Силоном на твой счёт. Вопросы?

– Нет, декадарх-эпистат!

– Вот и славно. Потом поменяетесь. Надеюсь, холод и труд выбьют из вас обоих дурь, и храни каждого из вас Хорос бранелюбивый, если этого не случится. Ещё раз узнаю о таком – и мы поступим буква в букву по Аэроповым правилам. На этот случай советую заранее подружиться с войсковыми палачами, потому как недружелюбный мастигомаст может при желании снять всю кожу со спины не за двадцать, а за четыре удара. Ясно?

– Да, декадарх-эпистат!

– Свободны!

Троекратно ударив правым кулаком в нагрудник, стражники удалились, и Тилем, недовольно хмыкнув, уселся за стол. Убедившись, что кувшин с киафоном пуст, декадарх разочарованно вздохнул.

– Даяра неистовая, непокоряющаяся, дай долгих лет царю Пердикке и сделай так, чтобы его пережил только один из наследников, – сказал он после недолгого молчания и снова вздохнул. – А если уж можно выбирать, то пусть это будет не наследник, а наследница.

Долго ещё сидел ветеран за столом, предаваясь тяжёлым раздумьям и время от времени вздыхая. Так его и застали первые лучи рассвета.

 
                                         * * *
 

А чёрный конь уносил всадницу всё дальше и дальше от города. Позади остались предместья Ордеи с их бесконечными грядками капусты и репы возле круглых домов, краснеющих покатыми черепичными крышами. Первую зарю всадница и конь встретили посреди Крийских виноградников, чьи янтарно-жёлтые плоды, собранные в последнем месяце осени и тронутые первыми заморозками, давали знаменитые «слёзы Эникс» – сумеречное вино, прозванное поэтами осенью в кувшине.

Миновав Крию, всадница оказалась в Лехейской пуще – части густого лесного массива, покрывавшего южные предгорья Селакских гор. Пуща издавна слыла таинственным и священным местом, её посещали разве что охотники да целители в поисках редких трав, потому и хоженых троп здесь имелось немного, но всадницу это нимало не беспокоило. Уверенно правя конём и не задумываясь, в какую сторону ехать, она всё дальше углублялась в лес, пока деревья не расступились, открыв небольшую поляну с бревенчатой хижиной, крытой соломой. Здесь всадница спешилась, привязала коня и вошла внутрь.

Переступив порог, всадница откинула капюшон, из-под которого показалось лицо девушки пятнадцати, самое большее шестнадцати лет. Заострённый нос, тонкие бледные губы, худые скуластые щёки, еле тронутые лёгким загаром, – не красавица, но любой удивился бы выражению гордой решимости на юном лице и жёсткому проницательному взгляду больших серых глаз. Чёрные прямые волосы, небрежно уложенные в простонародный конский хвост, перехватывала драгоценная лента из чёрного шёлка, какой привозили из неведомых стран на дальнем краю известного мира.

Убранство хижины не отличалось изяществом. Посередине грубый дощатый стол, на нём в беспорядке навалены деревянные тарелки, ложки, кувшин, какие-то ягоды, полкаравая хлеба и пара лисьих черепов. Волчьи меха на стенах и деревянном топчане, рядом огромный, окованный бронзой дубовый сундук, некогда дорогой, но изрядно потрёпанный временем. В углу сложенный из крупных камней очаг – над еле теплящимся огнём висит чёрный от нагара котёл. В столь убогой обстановке странно смотрелся настоящий герметический стол прекрасной работы: дорогое тёмное дерево, ножки покрыты замысловатой резьбой и письменами, круглая крышка разделена на четыре, затем на двенадцать и, наконец, на тридцать шесть долей, соответствующих первичным, вторичным и третичным элементам; в середине жаровня и штативы для сосудов, по краю – ёмкости для веществ. На этом замечательном столе, который украсил бы рабочую комнату любого герметика, поблёскивали несколько колб и реторт из редкого прозрачного стекла.

Девушка быстро огляделась и громко крикнула: «Эйхена!» Не дождавшись ответа, она сняла перчатки для верховой езды, бросила их на стол и скинула балахон. Одежда юной всадницы удивила бы любого эйнема, но здесь, в Герии, на самом краю цивилизованных земель, такой наряд считался вполне обычным: чёрная, подбитая мехом куртка дурагского покроя, запахнутая на груди и перетянутая очень широким кожаным поясом. На поясе справа – прямой дурагский полумеч-полукинжал лангдаз, а слева – изогнутый гисерский меч-копис, заточенный по внутренней стороне клинка. Cтройные ноги девушки были обтянуты тёмными гисерскими штанами с вычурной шнуровкой по бокам, а вид её высоких сапожек из мягкой кожи напоминал о мидонянах и их соседях – степных кочевниках.

Позвав ещё раз, девушка раздула огонь в печи и принялась быстрыми шагами прохаживаться по комнате. Один из лисьих черепов, видимо, показался ей чем-то примечательным, она подняла его со стола, с усмешкой рассмотрела и, подбросив в руке, вернула на место. Затем, уже громче повторив: «Эйхена!» – быстрым движением распустила волосы и принялась раздеваться, небрежно швыряя вещи куда попало. Оставшись без одежды, девушка встала на сброшенный балахон, и по её телу пробежала лёгкая дрожь – комната ещё не успела достаточно прогреться. Она была поджарой, с угловатой фигурой подростка: длинные мускулистые ноги, плоский живот, небольшая девичья грудь, чересчур широкие для девушки плечи, обе коленки сбиты, а на левом бедре, на животе и на правом плече – тонкие белые шрамы.

Дверь отворилась, впустив маленькую седовласую женщину с вязанкой хвороста на спине, до пят закутанную в тёмно-серый балахон. Увидев посетительницу, вошедшая бросила свою ношу, всплеснула руками и радостно воскликнула:

– Кинана, девочка моя!

– Здравствуй, Эйхена. Я тоже рада тебя видеть. Я не поздно?

– Ну что ты, дорогая, ну что ты, в самый раз, – проворковала Эйхена, за руку подводя гостью к очагу. – Там уже все готовятся, сейчас мы с тобой тоже приготовимся и как раз вовремя поспеем.

Эйхена приподняла крышку котла, взяла черпаком густую бурлящую жидкость тёмно-бордового цвета и понюхала. Помешав варево, она снова накрыла котёл и обернулась к Кинане.

– Ну вот, совсем чуть-чуть дойдёт – и начинаем. – Она довольно оглядела девушку. – Какая ты уже большая стала – быстрее травинки растёшь! А ведь я помню, как тебя на ручках носила.

– Эйхена, ты это говоришь всякий раз, как меня видишь. Неужели никак не привыкнешь? В моём возрасте расти – это, как говорят философы, сообразно естественному ходу вещей.

– Эх, девочка моя, вот доживи до моих лет, посмотри, как надевают брачное покрывало те, кто недавно ходил под стол не нагибаясь, тогда и поговорим.

– Поговорим-поговорим… Слушай, а почему ты в котле варишь? Или мой подарок не нравится? – Кинана кивнула в сторону чудесного герметического стола.

– Хорош, девочка, очень хорош подарок – как ни взгляну, нарадоваться не могу, однако кто же велию в реторте варит? На столе тонкие снадобья хорошо приготовлять, точные, с равновесием долей, с переходами, а для велии этого совсем не нужно. Из деланий одна термонеротерапея, по-простому – варка, количества входящих примерные, на глазок. Такое на столе делать – всё равно что сапоги тонкой иголкой да шёлковой ниткой чинить: дорого, долго и толку немного.

– Прости, я не догадалась, – смутилась Кинана.

– Девочка моя, не переживай, для своих лет ты в нашем искусстве разбираешься очень даже неплохо. Доживёшь до моих лет, ещё и меня, старую, чему-нибудь поучишь. – Эйхена кудахтающе рассмеялась и вдруг встрепенулась: – Однако заболтались мы, велия-то, пожалуй, готова. Подними руки вверх.

Кинана послушно подняла руки. Отбросив крышку с котла, Эйхена воздела узловатые руки над бурлящим варевом. Громовым голосом, совершенно не вяжущимся с её обликом, она произнесла:

– Ийэ Дайарэ эстема, эстенессема. Дайаро аксимос, эстемо, эстенессемо.

Едва отзвучали слова священного языка, зелье взбурлило и сменило цвет на грязно-зелёный. Эйхена кивнула, провела рукой над котлом и нараспев произнесла:

– Дайара ном онтимос, Дайара ном калахтимос, Дайара ном сенестимос, Дайара ном стевастимос. Ийэ Дайарэ, эстима, эстенессема!

Последнюю фразу ведьма выкрикнула надрывно, словно страдая от боли. Жидкость снова забурлила и стала ярко-зелёной, светящейся.

– Эвкромос офо, Дайара, эстима, эстенессема!

Эйхена голыми ладонями зачерпнула из кипящего котла и обернулась к Кинане.

– Дайара ном онтихомос, Дайара ном калахтихомос, Дайара ном сенестихомос, Дайара ном стевастихомос. Ийэ Дайарэ, эстима, эстенессема! – нараспев произнесли обе.

Эйхена резко выплеснула зелье на грудь девушки и принялась грубо втирать. Жидкость, даром что недавно бурлила в котле, обжигала холодом. Закончив с грудью, Эйхена снова зачерпнула из котла и стала втирать зелье в живот Кинаны, затем в пах и в бёдра. Обе нараспев повторяли заклинание, ритм с каждым разом ускорялся, сбившись под конец в исступлённый речитатив.

Когда содержимое котла покрыло Кинану целиком, чтение оборвалось. Эйхена посмотрела девушке в глаза, довольно кивнула и скомандовала:

– На колени!

Кинана повиновалась. Собрав остаток зелья со дна, ведьма сказала:

– Прими силу Даяры!

Кинана покорно разомкнула губы, и Эйхена, сложив ладони лодочкой, влила ей в рот содержимое. Жидкость оказалась одновременно терпкой, горькой и острой. Дыхание сразу же перехватило, девушка закашлялась и вдруг почувствовала во всём теле необычную лёгкость. Не в силах сдержаться, она громко рассмеялась.

Стряхнув с рук оставшиеся капли, Эйхена извлекла из сундука неподрубленный балахон грязно-зелёного цвета.

– Встань! – сказала она.

Кинана поднялась, и тяжёлый колючий балахон лёг ей на плечи. Талию туго перехватила грубая верёвка.

– Всё прошло удачно, – довольно кивнула ведьма. – Слава госпоже. Эвкрохомос эхто, Дайара, эстима, эстенессема!

– Эвкрохомос эхто, Дайара, эстима, эстенессема! – повторила девушка.

– Теперь мы можем идти, – сказала Эйхена, – но сперва, как та, кого ты избрала в спутницы, я должна дать тебе наставление. Помни, что путь к посвящению – это не просто дорога. Это знак, это символ, это обет. Пройдя по нему, ты разделишь свою жизнь на то, что было до, и то, что будет после, но подумай – то же можно сказать о любом событии. Мир изменяется каждый миг, и ты изменяешься вместе с ним. Осознать, принять и слиться с этим – путь Даяры неистовой, непокоряющейся. Не путай его с путём Тимерет неудержимой, наполняющей паруса, она ценит изменения ради самих изменений и презирает любую власть. Их иногда путают, но это разные сущности. Путь Даяры – добровольное подчинение и добровольное неповиновение, свобода выбора и решения, понимание изменений и управление ими. Посвящение и дорога к нему – это твой первый шаг на пути, здесь нет мелочей. Труд, холод, боль – это очищение через смирение и терпение, это средство отбросить всё, что не является тобой, и вступить на путь тем, что ты есть, не больше и не меньше. Думай об этом и не забывай, чему тебя учили.

– Спасибо тебе, Эйхена. Я запомню твои слова.

– Ты умная девочка, я всегда это говорила. А теперь повернись.

Кинана повиновалась, старуха затянула ей глаза серым платком и за руку вывела из хижины.

Глава III

Тяжёлый горшок с громким звоном разбился о щит Энекла, осыпав гоплитов вокруг него глиняными осколками. Несколько человек в обычном платье, но с оружием в руках тут же бросились в толпу. Им не препятствовали, но расступались нарочито неторопливо. Рабу понятно, что задержать метателя не удастся, он уже давно затерялся в толпе – ну и ладно. Энекл молил Эйленоса-заступника сделать так, чтобы ушам царя достало ума не прокладывать себе дорогу мечами. Когда толпа в таком озлоблении, даже пара слов может превратить мирных обывателей в обезумевших чудовищ, а уж если они увидят кровь… Над площадью нависала тяжёлая знойная духота – или это стало душно от сгустившейся злобы и ненависти?

По привычке, приобретённой за без малого пятнадцать лет на чужбине, Энекл зажмурился, представляя себе эферскую Технетриму и небольшой, но очень уютный белый домик с красной черепичной крышей, окружённый сикоморами. Обычно воспоминание об отчем доме хоть как-то примиряло с окружающей действительностью, но сейчас не помогло и это. Озлобленные смуглые люди напирают на стоящих в оцеплении гоплитов, удушающая жара окутывает липким паучьим коконом, чужие, не эйнемские запахи раздражают обоняние, а лающая варварская речь – слух. Всё показалось даже более опостылевшим, чем обычно, хотя Энекл и не верил, что такое возможно. Определённо, когда это закончится, нужно будет напиться. Меньше трёх кувшинов после такого дня просто оскорбили бы богов, изрядно постаравшихся, чтобы сделать его насколько возможно мерзким.

– Нан-Шадур-иллан, Нан-Шадур-иллан, Нан-Шадур-иллан!

Ритмичное скандирование зародилось где-то на краю площади и волнами разбежалось по толпе. Чуть только стихло, визгливый голос надрывно завыл: «Хуваршиим!» – и новый клич был тут же с готовностью подхвачен сотней глоток. Энекл знал это слово, оно значило: «На свободу». Толпа волновалась и бурлила, тут и там над головами взлетали кулаки, самые смелые приближались вплотную к оцеплению, выкрикивая бранные слова и делая угрожающие жесты.

– Выровнять пики! Тупым концом! – проорал Энекл, и плотные ряды гоплитов вмиг ощетинись лесом длинных копейных древков.

– Замах! Удар! Ещё! Ещё! Ещё! – Бойцы слаженно нанесли четыре удара в воздух. Более чем наглядно.

Крики и шум не стали тише, но люди сдали назад. Теперь толпу отделяли от оцепления несколько локтей.

Энекл оглянулся на возвышающийся посреди площади помост, отделённый от людского моря двумя рядами гоплитов и отрядом царских застрельщиков. С особым удовольствием он задержал взгляд на лице Эн-Нитаниша. Царский любимец был замечательно бледен и, кажется, даже мелко дрожал всем телом. А ведь как пылко требовал расправы над врагами повелителя! Вспомнив, что Эн-Нитаниш сам вызвался командовать казнью, Энекл злорадно улыбнулся. Случается, что лесть не доводит до добра – жаль, что так редко.

Возле Эн-Нитаниша с хмурым лицом прохаживался по помосту начальник застрельщиков Бадгу, смуглый, неразговорчивый человек, неизменно закутанный в тёмный бурнус. Этот, хоть и варвар, держится как мужчина: лицо бесстрастное, движения спокойные и уверенные, рука небрежно лежит на рукояти меча. Энекл не сомневался, что пращники уже размещены на крышах, что их оружие в прекрасном состоянии, сумки полны пуль и что каждый из них в точности знает, что делать. Бадгу имел совершенно законный повод остаться со своими людьми, но предпочёл быть там, где его бойцам грозит наибольшая опасность.

Поймав взгляд, Бадгу покосился на Эн-Нитаниша и выразительно повёл ладонью. Энекл кивнул в ответ. Бывалым воинам всё было ясно без слов: от начальства сегодня толку не будет – как обычно. Бедой царя Нахарабалазара было не то, что он окружал себя любимцами и наложницами, беда в том, что иные из них мнили себя государственными деятелями. Эн-Нитаниш ещё из лучших – хотя бы не мешает. Наду-Кур, бывший певец-евнух, пожалованный должностью старшего охранителя царских дорог, полей и каналов, едва не был разбит войском мятежных рабов, вооружённых мотыгами и вилами. Говорили, что бывший в том сражении начальник конницы – прекрасный наездник – нарочно упал с лошади и повредил ногу, лишь бы присутствовать на праздновании победы Наду-Кура.

На дальнем конце площади зародилось движение. Шум усилился, меж крайних домов появился отряд, сопровождавший приговорённого, и толпа разразилась гневными криками. Колонну возглавляли высокие, полуголые, с ног до головы выкрашенные красной и белой краской воины в шлемах из длиннорогих козлиных черепов. Уртагиры – обитатели дальней пустыни и вечное пугало для прочих народов Мидонии. Уртагирские обычаи вызывали ужас и отвращение; рассказывали, что они отдают душу демонам пустыни в обмен на силу и свирепость, что они не чувствуют ни боли, ни страха, что они поедают печень ещё живых врагов и пьют человеческую кровь. Обыватели Нинурты испуганно шарахнулись перед теми, чьим именем их пугали в детстве.

За уртагирами следовал отряд эйнемских гоплитов, окруживший запряжённую волами повозку приговорённого. Нан-Шадур – бывший иллан, то есть верховный жрец, Нинурты и всей Мидонии, знатнейший вельможа, некогда имевший пахотной земли размером с Эйнемиду, ныне же просто измученный и приговорённый старик. Его казнь венчала длительное разоблачение заговора и череду расправ над первыми людьми царства. Кого-то и впрямь казнили за дело, но были и те, кого сгубили зависть, ненависть и людская алчность. Жители Нинурты считали, что таков был и Нан-Шадур. При виде своего кумира, толпа разразилась воплями, а Энекл почувствовал невольное уважение, глядя, как стойко держится истерзанный старец, своими глазами видевший казнь всех родных, включая новорождённого правнука. За повозкой шли писцы с табличками из особой жёлтой глины для царских указов, следом – пятеро облачённых в зелёные одежды палачей со своим жутким инструментом, а замыкал шествие отряд царской стражи в конических шлемах с позолоченными личинами – сплошь знатные юноши. Их присутствие символизировало одобрение казни мидонийской знатью.

Процессия беспрепятственно пересекла площадь, и гоплиты Энекла расступились, пропуская её к помосту. Последним прошёл высокий стройный эйнем в посеребрённых доспехах, тёмно-голубом хитоне и белом военном плаще, на его шлеме покачивался пышный белый гребень, а со щита грозно зыркал пикирующий ястреб.

– Привет тебе, Энекл, сын Гидаспа! – сказал он звонким молодым голосом. – Ну, как у вас тут дела?

– И тебе привет, Диоклет, сын Эрептолема. Дела на половину Цсереха, но скоро, похоже, потянет на две трети.

Энекл имел в виду печально известный поход Нахарахаддона, отца нынешнего царя, против жителей Цсереха, чья мерзкая болотистая земля скрывала несметные сокровища: железную руду и торф, а ещё тысячи редчайших растений, используемых для приготовления приправ, смесей для курения и зелий. Эйнемские наёмники описывали её именем одновременно тяжесть, опасность и омерзительность обстановки. Tот поход мидонийская армия провела по пояс в зловонной зелёно-коричневой булькающей жиже, постоянно теряя людей то от отравленных стрел цсерехцев, то от нападений диких зверей, то от болезней, но все эти тяготы меркли по сравнению с главной битвой, каковую Энекл считал самым страшным воспоминанием своей богатой на события жизни. Фаланга стояла в болотистой низине, вода порой доходила до груди, а с фронта на них волнами попеременно наваливались человеческие подданные цсерехского царя и жуткие саххаки – полулюди-полуящеры, двуногие и двурукие, как люди, но с хвостом, зубастой змеиной пастью и грязно-зелёной чешуёй на гибких телах. Энекл на всю жизнь запомнил тёмную воду, целиком скрывавшую ноги, и безумный страх почувствовать на лодыжке мерзкую пасть. Победителя в той битве не было, на следующее утро царь Нахарахаддон заключил с царём Цсереха мир и покинул пределы болотного царства.

– Ну а вы как добрались? – спросил Энекл. – Никто не попытался его отбить? Я удивлён.

– Почему же никто? Была засада на улице Унн-Марузах, там, где здание торговой палаты.

– Знаю, хорошее место, я бы там тоже засел. Потери есть?

– Да мы не бились. Нефалим откуда-то узнал о нападении прямо перед самым выходом, его люди вырезали всю засаду ещё до того, как мы подошли.

– То есть примерно за половину клепсидры. – Энекл прицокнул языком. – Быстро. Кто это был?

– Пока неизвестно, но, думаю, ненадолго. Ты же знаешь Нефалима…

– Знаю, хотя и предпочёл бы не знать, что такая сволочь существует на свете… Ладно, кажется, начинается. Приготовились!

Последнее слово Энекл прокричал в полный голос, и по рядам гоплитов пробежало движение. Четверо писцов в голубых одеждах, украшенных царскими знаками и символами власти, встали по углам помоста, отточенным движением вытянули перед собой таблички и складно, будто один человек, провозгласили:

– Царь царей, повелитель шести частей света, старейшина и ишшахар народа Мидона, властвующий над народами и племенами, указующий путь колесницам и всадникам, поражающий и устрашающий неправедных, светозарный Нахарабалазар из племени Харз, посвящённый Нахаре. Тот, кому Ушшур, и Нахара, и Ашара знаки власти вручили, кого Марузах и Тузулу призвали ради благоденствия людей, над племенами и народами возвеличили и утвердили, кого Абиту-Бал превознёс и наставил. Дабы справедливость в стране была явлена беззаконным и злым на погибель, дабы сильный слабого не притеснял, сказал так…

Длинный и украшенный невероятно пышными словесными оборотами приговор, из которого Энекл, вполне сносно говоривший по-мидонийски, понял едва ли треть, площадь прослушала в гробовом молчании. Писари читали мерно, торжественно и внушительно, с мастерством, недоступным лучшим из эйнемских знатоков искусства декламации. Когда последние слова отзвучали, раздался рёв и посыпался град гнилых овощей. От громогласного «Нан-Шадур-иллан, хуваршиим!» дрожали стены окружающих домов.

– Что такое «эну илум шиб илиш»?! – спросил Энекл, с трудом перекрикивая рёв толпы.

– Мы уже восьмой год в Мидонии, а ты так толком и не выучился языку! – прокричал в ответ Диоклет. – «Дорога, сокрытая во тьме»!

– Гарпиям на поживу мидонян и их язык! Название казни, что ли?!

От иллумиев, владевших Нинуртой и долиной Закара до вторжения мидонян, последние унаследовали странный обычай давать наказаниям вычурные названия. Обыкновенное отсечение головы, например, именовалось «отделением неба от земли». Это весьма полюбилось эйнемским наёмникам. Отныне оплеуха, полученная от эномотарха, называлась не иначе как «сотрясение неразумного убедительным».

– Не знаю, – ответил Диоклет, к удивлению Энекла, простодушно считавшего, что товарищу известно о варварах всё.

– Ну, раз так, значит, что-то совсем древнее.

– Или что-то совсем новое. В любом случае скоро всё узнаем, хотим мы этого или нет.

Палачи вывели Нан-Шадура вперёд и поставили его посередине, кто-то из них заставил старика упасть на колени. С торжественной медлительностью перед лицом приговорённого разломили символы его некогда огромной власти: жреческий посох, широкое оплечье вельможи, церемониальный высокий колпак из белой овечьей шерсти. Затем с бывшего иллана сорвали всю одежду и также разодрали на части. Предметы, украшенные символами божеств, бережно собрали и, завернув в дорогое покрывало, унесли, а всё остальное свалили в кучу и растоптали ногами. Энекл с отрешённым любопытством проследил, как какой-то драгоценный камень – кажется, изумруд – весело подпрыгивая, прокатился через весь помост и свалился с края вниз, под ноги солдат.

Покончив с этим, старика растянули на верёвках меж двумя столбами. Палач коснулся тёмной кожи багровеющим раскалённым тавром, и на бёдрах, плечах, животе заалели уродливые позорные знаки. Вид корчащегося меж столбов тела казался столь жутким, что выругался даже видавший виды Энекл. Диоклет же с самого начала казни не сводил глаз с дальнего конца площади. Даже годы, проведённые в Мидонии, не приучили его к виду чужих страданий, хотя должны были. Губы Диоклета слегка шевелились – видно, читал про себя какую-нибудь поэму или элегию, пытаясь заглушить доносившиеся с помоста звуки.

Бывший жрец переносил мучения не испуская ни стона. Энекл так и не смог решить, была ли эта непостижимая стойкость следствием высокого мужества, или просто старик уже закостенел от пережитых страданий. А может быть, правы те философы, что утверждают, будто варвары менее эйнемов чувствительны к телесным мучениям – из-за иного строения тела и потому, что привыкли жить в рабской покорности.

На какое-то время жертву оставили висеть между столбов, пока старший не дал знак продолжать. Старика привели в чувство, окатив водой из большой бадьи, и вперёд выступили двое палачей в плотных кожаных фартуках и таких же рукавицах, похожие на каких-то жутких кузнецов. Оба держали чёрные тубусы длиной почти в локоть.

– Диоклет, глянь, что они собираются делать? – Энеклу не хотелось заставлять товарища смотреть на казнь, но он никогда раньше не слышал про палачей в фартуках, и любопытство пересилило. Неохотно обернувшись, Диоклет брезгливо взглянул в сторону помоста.

– Впервые вижу. Надо полагать, та самая «дорога во тьме». Скоро всё узнаем, хотим мы или нет.

Палачи с заметной опаской сняли крышки, резко вытряхнули содержимое, и в их руках бешено забились блестящие на солнце антрацитово-чёрные ленты в пол-локтя длиной. Сперва Энекл не понял, что это такое, но уже мгновение спустя забористо выругался.

– Нутроед! – воскликнул он.

– Он самый. – Голос Диоклета дрожал от гнева. – Какая же всё-таки тварь…

– Кто? – удивлённо спросил Энекл.

– А ты разве не понял? Это Саррун сводит счёты, клянусь священным дубом Эйленоса!

– Что ты имеешь в виду?

Диоклет нетерпеливо вздохнул, явно раздражённый тугодумием товарища.

– Вспомни совет. Все спорили, как везти его на казнь, в повозке или нет, голым или одетым. Потом обсуждали приговор, решили, что не будет ни корытной казни, ни варки в котле, ничего похожего. Саррун всё выслушал, согласился, а сам тем временем придумал новую казнь и распорядился. Всё просто.

– Он с покойным царём в Цсерех ходил, там и нутроедов видел.

– Именно так. Понимаешь, что сейчас начнётся?

– Мерзавец! – яростно прорычал Энекл. – Ну, теперь готовься, этот пёс всё заварил, а расхлёбывать нам.

Диоклет ничего не ответил, ибо говорить было не о чем. Энекл довольно насмотрелся на нутроедов в болотах Цсереха и вполне представлял себе, что будет, когда их увидят горожане. Этому дню определённо не было суждено окончиться спокойно.

Палачи поднесли извивающихся нутроедов к сухому животу старика, плотно прижали, раздался громкий хруст, и похожие на змей твари медленно втянулись в человеческое тело, точно вода в воронку. Сперва казалось, что ничего не произошло, все вокруг хранили смятенное молчание, над площадью висела почти мёртвая тишина.

Затем раздался вопль…

Кричал жрец. В этом вопле не осталось ничего человеческого, казалось невероятным, что столь жуткий звук исходит из горла седобородого старца. Все его мужество и стойкость исчезли, остался лишь бьющийся между столбов несчастный старик, заходящийся в надрывном крике.

– Сколько это продлится? – спросил Энекл вроде бы про себя, но получилось вслух.

– Не знаю, – отрешённо сказал Диоклет. – Часы? Недели? Мы всегда убивали…

Вопрос был глупым. Диоклет точно так же, как и Энекл, встретился с нутроедами в Цсерехе. Никого из поражённых ими спасти не удалось. Жрецы Марузаха утверждали, будто нутроед питается некими внутренними соками человека, выделяющимися при боли и страхе, поэтому агония может длиться много дней. Жрецы были бы не прочь понаблюдать за страданиями какого-нибудь несчастного до конца, но царь запретил такие опыты даже на пленных и рабах.

Зрители непонимающе наблюдали за происходящим, но это было временное затишье, и через мгновение случилось то, что должно было случиться. Толпа взорвалась. Раздался вопль: «Амеш нумузук!» – «Смерть чужеземцам!» – и кто-то самый смелый бросился на ближайшего гоплита, хватая его за щит. Удар тупым концом копья в лицо сбил безумца с ног, но за ним последовали другие, на оцепление обрушился град вырванных из мостовой глиняных кирпичей.

Бадгу вскинул руку, с крыш полетели глиняные пули, но сегодня толпу не могло остановить даже это. Одни продолжали рваться к помосту, другие бросились штурмовать дома, стремясь добраться до стрелков. Прогудел рожок, и из примыкающих переулков на площадь вырвались две колонны лёгкой пустынной кавалерии из Ринда. Полосуя плетьми налево и направо, всадники в белых и жёлтых бурнусах попытались разрезать толпу напополам, но завязли на полпути. Кого-то стянули с седла, под кем-то подсекли коня, риндийцы разъярились и схватились за мечи. На площади пролилась кровь.

Вокруг царило безумие, ничем не отличающееся от настоящего сражения. Наводнившая площадь толпа едва ли не втрое превосходила царских воинов числом, а ярость заменяла им отсутствие выучки и вооружения. Под их исступлённым натиском фаланга начала проседать. Кого-то из гоплитов выдернули из строя прямо за щит, воин скрылся в толпе, и тут же раздался жуткий крик – нинуртцы рвали ненавистного чужака на части голыми руками. Энекл окончательно рассвирепел и уже было открыл рот, чтобы отдать приказ бить насмерть, но ему на плечо легла рука Диоклета.

– Энекл, не нужно! Убийство ни к чему!

– Убийство?! – прорычал Энекл, его голос дрожал от ярости. – Эти скоты убивают наших! Сотни этих мерзавцев мало за одного эйнема!

– Уймись! Их слишком много!

– Да какая разница сколько?! Мы разгоним этих варваров, даже если их будет вдвое больше! Отправим ублюдков к их поганым богам!

– Это успеется, за мной!

Не обращая внимания на град камней, Диоклет взбежал на помост, и Энекл, недолго поколебавшись, последовал за ним. Здесь царило замешательство: писцы со своими табличками сгрудились в кучу, испуганно глядя на разъярённую толпу; Эн-Нитаниш словно окаменел, даже зрачки не двигаются; палачи взволнованно озираются по сторонам, понимая какая участь их ждёт, прорвись толпа к помосту. Один Бадгу спокойно наблюдал за происходящим, жестами раздавая команды. Начальник риндийцев уже задолжал застрельщикам целое море вина: ему и его людям нипочём не удалось бы унести ноги с площади, если бы не плотный и своевременный град глиняных пуль, прикрывший отступление. Диоклет сразу же бросился к начальнику.

– Эн-Нитаниш! – громко позвал он и грубо потряс того за плечо. – Эн-Нитаниш, ты меня слышишь?!

– Да… Что? – От волнения молодой придворный даже не заметил непочтительного обращения. Тонкие усики ярко чернели на бледном, как мел, лице.

– Мы в опасности, Эн-Нитаниш. – Диоклет слегка смягчил тон. – Люди в ярости, мы их надолго не удержим. Так ведь?

Он повернулся к Энеклу и Бадгу, те согласно кивнули.

– Это так, охранитель внутренних садов. – Бадгу подчёркнуто обратился к Эн-Нитанишу по титулу. – Они могут прорваться, и храни тогда нас тот, кто судит и вознаграждает.

Судя по вельможе, происходящее настолько его ошеломило, что он не вполне уразумел сказанное.

– Что можно сделать? – сказал он, сумев взять себя в руки, чем вызвал у Энекла некоторое уважение.

– Нужно завершить казнь. Отдай приказ!

– Н-но… царь приговорил его…

– И приговор будет исполнен, но раньше, чем нас тут растерзают! Ну же, отдай приказ! Ты согласен с тем, что казнь нужно закончить?!

Эн-Нитаниш посмотрел на творящийся на площади хаос, медленно перевёл взгляд на бьющегося в агонии иллана и отвёл глаза. Энекл был готов поклясться, что на исказившемся лице вельможи промелькнуло нечто похожее на сострадание. Наконец он нерешительно кивнул.

– Прекрасно. – Диоклет одобрительно хлопнул Эн-Нитаниша по плечу, к чему тот вновь отнёсся удивительно спокойно. – Бадгу, Энекл, охранитель внутренних садов отдал приказ закончить казнь. Вы слышали?

– Да, это так, – откликнулся Энекл. Бадгу в знак согласия наклонил голову.

– Прекрасно. – Передав копьё Энеклу, Диоклет достал меч и направился к иллану.

Дорогу ему преградил начальник палачей, огромный евнух с бритой наголо головой, могучим и слегка заплывшим жирком телом, напоминавший рыночного силача. Рядом с этим гигантом казался маленьким даже высокий и плечистый Диоклет. В отличие от прочих палачей, их начальник ничуть не выглядел обеспокоенным, ему, казалось, совсем нет дела до творящегося вокруг.

– Охранитель внутренних садов приказал закончить казнь! – воскликнул Диоклет. – С дороги!

– Первый смотритель царских тюрем и узилищ, высокородный Саррун из рода Болг повелел завершить казнь не ранее, чем вытечет вода из шести больших чаш. – Тонкий и визгливый голос палача настолько не вязался с его грозным видом, что хотелось оглянуться и поискать чревовещателя. – Высокородный Эн-Нитаниш не вправе изменить приказ первого смотрителя. Наказание будет продолжаться ещё пять чаш.

Диоклет взмахнул сжимавшей меч рукой, и гигант со грохотом рухнул на помост. Энекл было решил, что Диоклет совсем обезумел и зарубил палача, но тут же признал классический филисийский боковой. Удар кулачного бойца, выигрывавшего состязания эфебов в Калаиде, выдержали бы немногие, а тут ещё и меч утяжелил кулак – второго не требовалось даже такому здоровяку. Одобрительно цокнув языком, Энекл перехватил копьё для броска – на случай, если кто из остальных палачей решит вмешаться, но тех так потрясло падение начальника, что они даже не помышляли о сопротивлении.

Диоклет приблизился к Нан-Шадуру. Со смесью отвращения и жалости он посмотрел на сухое старческое тело, где под тёмно-коричневой кожей то тут, то там вырастали и опадали выпуклые бугры, выдавая движение паразитов по внутренностям несчастного. Твари ни на миг не оставались на месте, но все важные органы жертвы при этом оставались целы, нутроеды даже каким-то образом продлевали её жизнь. Кто-то из жрецов утверждал, будто эти омерзительные создания разбираются во врачевании и устройстве человеческого тела лучше любого из лекарей.

Диоклет по самую рукоять всадил меч в один из бугров, и из раны потоком хлынула кровь. Чёрная и густая, словно каменное масло, каким в Мидонии наполняли светильники, она лилась так бурно, что по колено забрызгала ноги Диоклета. Зло выругавшись, он вырвал испачканный чёрной кровью меч и вонзил его прямо в середину бугра, скрывавшего другую тварь.

Крик прервался так внезапно, что Энекл вздрогнул. Хотя на площади вовсю сражались, казалось, что воцарилась звенящая тишина. Ясно слышались звук бьющихся о помост капель крови и сиплое дыхание старика, жадно глотающего воздух после почти непрерывного крика. Круг тишины ширился, постепенно захватывая и дерущихся. Один за другим люди оборачивались к помосту – одни замирали в оцепенении, другие сыпали проклятьями, третьи рыдали. Бой прекратился, потрясённые люди, не отрывая глаз, смотрели на залитый кровью помост, где старый иллан вдыхал свои последние глотки горячего нинуртского воздуха.

Собрав последние силы, Нан-Шадур подтянулся на верёвках и поднял голову, неожиданно ясным взором глядя на своего убийцу. Диоклет не отвёл глаз. Бесконечно долгие мгновения они смотрели друг на друга. Затем старик, изогнувшись всем телом, шумно набрал в грудь воздух, громко произнёс по-эйнемски: «Спасибо!» – и, облегчённо вздохнув, испустил дух. Его тело сломанной куклой повисло между столбами.

Глава IV

Когда Хилон и его друзья, умащённые и одетые в красное с розовым, появились на стадионе, всё уже было готово к состязанию фаланг. Служители тщательно выровняли площадку, расчертив её прямыми поперечными линиями. Посередине установили большие песочные часы, заполненные бело-голубой солью из тайных копей под священной Лейной. От подножия на гору вела узкая тропа, которая, как говорили, заканчивалась в чертогах владыки Эйленоса, тропу же преграждал небольшой храм – место священных паломничеств. Город Калаида у подножия Лейны населяли только жрецы храма Эйленоса Калаидского и жрицы храма Осме-супруги. Мальчик, родившийся в Калаиде, издав первый крик, становился жрецом Эйленоса, а девочка – жрицей Осме. Калаидянам запрещались любые ремёсла, кроме забот о благоустройстве города и ещё нескольких занятий, почитаемых благородными, но калаидяне не бедствовали. Торговля освящёнными предметами и приём паломников приносили им немалый доход, в город отовсюду слали щедрые подарки, к тому же каждая из областей Эйнемиды раз в год жертвовала калаидским храмам большой запас продовольствия. Для полиса, населённого парой тысяч жителей, более чем достаточно.

Стадион шумел, предвкушая решающее состязание по фалангомахии, повсюду бурно обсуждали предстоящую схватку, громко споря о том, кто лучший из атлетов и какой полис возьмёт верх. Зрители с удовольствием побились бы и об заклад, но в Калаиде это приравнивалось к святотатству и каралось четырьмя годами рабства, так что даже самые заядлые игроки держали себя в руках. Хилон с друзьями проталкивались сквозь толпу, отвечая на приветствия знакомых. У скамей, пестревших разноцветными одеждами атлетов, они расстались, и Хилон принялся искать глазами сограждан, но тут его окликнули по имени. Обернувшись, он увидел своего друга Эолая из Сенхеи. Голубой с жёлтым гиматий изящно драпировал невысокую поджарую фигуру сенхейца, а голову украшал сельдереевый венок за короткий бег. Эолай радостно улыбался, указывая на свободное место на скамье рядом с собой.

– Прости, до сих пор не было случая поздравить, – сказал Хилон, усевшись. – Я успел к последнему забегу – ты держался молодцом.

– Благодарю, друг мой. – Живое, подвижное лицо со смешливыми морщинками вокруг лукаво поблёскивающих глаз светилось весельем. – Ты же помнишь: я всегда был самым проворным из всех учеников старого Тимокрита.

– О да, особенно когда речь шла о побеге от садового сторожа или смотрителя винного погреба.

– Да, я действительно не жалел ног, когда дело касалось блага моих друзей, в отличие от тех, кто был скор только в поедании добытого. Помню, только соберёшься чем-нибудь закусить, а стол уже почти пуст.

– Ты должен винить в этом только себя. Ты никогда не успевал поесть потому, что твой рот был постоянно занят винным кувшином, – ответил Хилон, и приятели рассмеялись.

Эолай учился у Тимокрита Сенхейского вместе с Хилоном и Тефеем. Поначалу ни Хилон, ни Тефей не обращали особого внимания на низенького невзрачного юношу, сына мелкого торговца, но узнав его получше, приняли в свою компанию. Про Эолая шутили, будто он задумывает очередную проделку, даже когда спит. О его дерзких проказах, в которые он нередко вовлекал и друзей, среди сенхейской молодёжи ходили легенды, а некоторые проделки со смехом обсуждались даже в народном собрании. Не всё сходило Эолаю с рук, и ни один из учеников Тимокрита не получил столько ударов учительским посохом, но при всей своей строгости старый философ любил быстрого мыслью и скорого на язык юношу, выделяя его среди прочих учеников. Из гимнастических упражнений Эолай любил короткий бег, утверждая, что на длинной дистанции побеждает мул, а на короткой – скакун. На площадке для борьбы или кулачного боя он ничем не выделялся среди прочих, но большую ошибку совершал тот, кто хотел обидеть щуплого юношу. В глаза обидчика летел песок, в голову – камни, палки и вообще всё, что попадалось под руку, а сам Эолай, выждав случай, налетал на врага как вихрь, нанося один или два не совсем честных, но очень болезненных удара. Больше всех пострадал большой, сильный, но не очень умный юноша по кличке Бык, сын торговца зерном: пущенная с пригорка телега с брюквой надолго отправила его в руки лекарей, и лишь заступничество Тефея спасло Эолая от неприятностей. Впоследствии Эолай доказал, что не зря был любимым учеником Тимокрита. Он начал произносить речи в суде, став известнейшим оратором. Насмешливые, колкие речи Эолая изучали в гимнасиях и читали на площадях, а его меткие изречения ходили по всей Эйнемиде. Когда он опубликовал сборник сатирических стихов, списки с них стоили по тридцать драхм, что было ценой взрослого раба – подороже иных поэтов древности.

– Ну что ж, – сказал Эолай, отсмеявшись, – ты всё такой же, как раньше, и, надеюсь, останешься таким даже в чертогах Урвоса. Вам вместе будет интересно: оба высокопарные зануды со страстью к геометрии.

– А ты, Эолай, боюсь, станешь первым, кого Приемлющий Всех отвергнет за тот шум, что ты вечно производишь. Будешь тенью скитаться по лесам и полям, завывать и предвещать беду.

– Знаешь, а ведь это недурно. Леса, поля и до дрожи напуганные смертные – прекрасно! Куда лучше подземного чертога, где вы с Урвосом без конца рассуждаете о красоте и совершенстве равностороннего треугольника. Хотя, конечно, я предпочёл бы летучий корабль Аэлин с шёлковыми парусами, лебедиными крыльями, командой из прекраснейших девушек и юношей. Вы в Анфее разбираетесь в делах Аэлин. Как думаешь, возьмёт она меня?

– Только если сумеешь стать прекрасной девушкой, раз уж до сих пор не получилось стать прекрасным юношей, – сказал Хилон, и оба рассмеялись вновь.

– Да уж, сам не пойму, почему я так рад видеть такого несправедливого ко мне человека. Ну что, готов смотреть состязание? Вы в этом году боретесь за главный венок, поэтому готов спорить – твоё сердце принадлежит Филисиям. Или, лучше сказать, не Урвософорам.

– Чем меньше урвософорцам, тем лучше нам, но я за сильнейшего. Думаю, венок достанется им. Помнишь состязание четырёх против Лаиссы? Такое нужно показывать молодёжи.

– Филисии тоже не под кустом себя нашли, а их атлеты больше нормального человека раза в полтора. Про их лохага первого ряда Томокла вообще говорят, что его матушка изменила мужу с гигантом. Слушай, ты никогда не задумывался, откуда в Филисиях столько здоровяков? Взять хоть то чудовище, которое ты одолел, – кстати, поздравляю с победой.

– Наконец-то вспомнил, – улыбнулся Хилон. – Благодарю. Не знаю, может, это благословение Алейхэ, а может, работа в поле и питание зерном и мясом. Как бы то ни было, одной лишь силы недостаточно для победы, иначе я бы сегодня не победил.

– Посмотрим-посмотрим, всё же хотелось бы, чтобы с урвософорцев сбили спесь… Смотри, выходят.

С двух сторон арены распахнулись ворота, и на песок вышли две колонны: одна жёлтая с чёрным, другая полностью чёрная. На состязаниях атлеты не носили одежды, только красили тело в цвета своего полиса, но для бега с оружием и фаланг облачались в тяжёлые доспехи, вес которых тщательно проверяли судьи. Оружием атлетам служили длинные копья, отличающиеся от боевых скруглённым наконечником.

Фаланги выстроились друг напротив друга, и атлеты принесли клятвы. Судья поднял жезл, слуги перевернули часы, и обе фаланги бросились друг на друга – филисияне с грозным рёвом, урвософорцы совершенно беззвучно.

Когда соль до конца пересыпалась в нижнюю чашу и трубы пропели на перерыв, Хилон с Эолаем покинули стадион и, купив у лоточника небольшой кувшинчик вина да кусок сыра, скрылись в небольшом проулке. Здесь они, не беспокоясь о дорогих одеждах, расположились прямо на ступеньках. Эолай ловко откупорил кувшин и протянул его Хилону.

– Пью в память доброго Тимокрита и его школы, а также за то счастливое время! – Хилон сделал большой глоток и передал кувшин.

– Пью в их честь, – воскликнул Эолай, – и в честь того портика за храмом Сефетариса – покровителя моряков, где некие молодые люди подняли немало чаш и наболтали немало глупостей!

– А всё-таки хорошо, – сказал Хилон, снова приложившись кувшину, – просто замечательно, что мы ещё умеем почувствовать себя юнцами. Помнишь, как ярко светило тогда солнце и каким синим было небо?

– Каким сладким было дешёвое вино и какими нежными – грубые руки портовых да сельских девок, – расхохотался в ответ сенхеец. – Ты всё такой же вдохновенный мечтатель, Хилон, не так ли?

– А ты всё такой же богохульник и сквернослов, Эолай, не так ли?

– Ой, на свете столько зануд, должен же кто-то разбавлять эту бочку патоки стаканом-другим вина, иначе мир будет весьма невесёлым местом. А про вино я, между прочим, серьёзно. Был недавно на пиру у мидонийского посла – никак не вспомню имя, что-то вроде Захалазазазазур. Так вот, когда мы насытились, выставил он на стол двадцатилетнее шурранское вино с печатями царских подвалов. Всё вроде хорошо, и тут посол с нашим любителем тяжб Гепсиллом ка-ак пустятся в наискучнейший спор о принадлежности Кортонских островов. Клянусь шляпой Феарка, я видел, как несколько мух от тоски со стены упали! Лежу я в роскошном покое, пью вино, кувшин которого стоит пары рабов, слушаю, как Гепсилл нудно пересказывает описание проклятых островов каким-то древним поэтом, а сам вспоминаю ту бочку вина, что нам проиграли сыновья виноторговца. Мы её пили со служанками в амбаре Тефеева отца, помнишь? Какое было вино! Где тот виноторговец, который продаст хоть глоток такого вкусного вина?! Плачу золотом, драхму за драхму! Не придёт такой виноторговец больше никогда…

– Да уж… – вздохнул Хилон и тут же встрепенулся: – Эй, ты что, Эолай? Ты ли это? Хватит тоску нагонять! Мы здесь, вместе, у нас есть сыр и вино. Это ли не прекрасно?

– Тоска по молодости – это хорошая тоска, Хилон, светлая, мне жаль того, кто не испытывал её, будучи зрелым мужем. Но ты прав, давай веселиться. Представим, что это перерыв состязаний между первой и десятой морами, после которых мы подрались с парнями из квартала Ремесленников.

– Ну уж нет! Ты-то, когда прибежали стражники, куда-то спрятался, а нас с Тефеем и Стигоном сперва к советнику по правопорядку, а от него – хмельных и с синяками – прямиком к Тимокриту. Две недели взаперти с философскими трактатами, на трёх мисках ячменя и кувшине воды в день!

– Ты так говоришь, будто ваш умный и находчивый друг не приносил своим нерасторопным друзьям приличную еду и вино почти каждый день. Да, не всё было безоблачно, но в общем и целом мы были счастливы, а это главное. Выпьем за это!

– С удовольствием. Эх, жаль здесь нет Тефея. Мы с тех пор, как он уехал, не виделись, а уж года три прошло. В тот же вечер, как только кто-нибудь из нас вылетит с соревнований, нужно будет встретиться нам втроём.

– Нет уж, только после того, как вы закончите оба. Если один из вас вылетит завтра и мы сразу после этого поговорим обо всём, другой на следующий день не найдёт вход на стадион.

– Необязательно же сразу осушать десяток кувшинов, – усмехнулся Хилон. – Можно ведь и просто посидеть поговорить…

– Можно, вот только пока ни разу не получалось. – Эолай внезапно помрачнел. – Кстати, я говорил с ним сегодня. Тефей передаёт тебе свой привет.

– Та-ак… Что случилось?

– Не знаю, но что-то явно нехорошее. Тефей ничего не говорит, но я-то знаю его с юности. Могу предположить, что он собирается этим поделиться, когда соберёмся вместе.

– У тебя нет никаких догадок о том, что произошло? Это как-то связано с его путешествием в колонии? Или… с его возвращением оттуда?

– Хороший вопрос, правильный. Что ты знаешь о его путешествии?

– Не так чтобы много. Знаю, что он был в ваших колониях на западе. Выгодное торговое предприятие, насколько мне известно.

– Более чем. Он вдвое увеличил население Орола и Фавонии переселенцами из Эйнемиды, а также основал новую колонию на острове, который мы называем Фтисс. Он победил варваров, нападавших на наши колонии, и наладил торговлю с теми из них, которые были более или менее дружелюбны. Также он побывал в Баште, провёл переговоры с их знающими и заручился обещанием не трогать наших колонистов. Об этих успехах стало известно в Сенхее, и Тефей стал знаменит. После случая с Аркаирой обстановка малость накалилась, и отец вызвал Тефея из колоний. Это общеизвестная версия.

– А есть и не общеизвестная версия?

– Скажем так, есть некоторые детали, её украшающие. Прежде всего, меня насторожило то, насколько скупо Тефей описывает своё путешествие. Другим это вряд ли показалось бы странным, но не тому, кто выслушивал его похвальбы ещё безбородым юнцом. Про своё путешествие в Башт он не говорил вообще, а на вопросы, коих, само собой, было немало, отвечал общими фразами и общеизвестными версиями.

– Это неудивительно, те, кто бывал в Баште, никому о нём не рассказывают, я слышал, из-за клятвы. Этот край – загадка для всех, даже для верренов.

– Возможно, и всё-таки странно. До Тефея мало кому удавалось побывать в Баште, не говоря уж о том, чтобы договориться с ними о чём-то, а тут такой успех и совсем никаких подробностей. Ладно, возможно, ты прав и он действительно поклялся. Клятву, данную баштийцам, я бы не нарушал, даже если бы считал, как Протин, что блаженные бессмертные – явление природы, солнце – раскалённый камень, а в основе всего – атомы и пустота. А что ты скажешь на то, что наш беспечный Тефей вернулся из колоний напуганным? Он выглядит и ведёт себя как обычно, но постоянно настороже, постоянно напряжён, я чувствую это. Чего это он?

– На него не похоже, но может быть, стал мудрее? Ему есть чего опасаться: враги его отца вряд ли рады славе Тефея. Уверен, Евмолп ему это разъяснил сразу по прибытии и наказал беречься.

– И Тефей послушался? Ха! Ну ладно, предположим и здесь ты прав, но у меня есть ещё кое-какие соображения. Только не смейся: я почти уверен, что Тефей побывал за Запретными вратами.

– Что?! – Хилон поперхнулся вином. – Это невозможно! Баштийцы никого туда не пускают!

– Невозможно. Всё так, и тем не менее я считаю: Тефей видел Западный океан, а может, и плавал в нём.

– Но это невозможно… Откуда ты знаешь? Сам же говоришь, что он ничего не рассказывал.

– Он нет, но не его команда. Помощником кормчего на его «Мурене» был Клевст-одноглазый, наш бывший сосед. Когда я понял, что от Тефея ничего не добьёшься, то взял с собой пару мехов с вином и отправился навестить старого знакомого.

– И пьяный моряк наболтал тебе, как плавал в Западный океан? Белогрудая Аэлин, такое рассказывает каждый моряк, едва вольёт в себя чуток вина! Разумеется, кроме тех, кто вместо Западного пересекал Южный или ходил вокруг Теметены.

– Не волнуйся, Хилон. Как всякий защитник в суде, политик, оратор, в общем, любой из тех, кто любит приврать, я умею отличать правду от выдумки, посему описание соития моего друга моряка с трёхгрудой и змеехвостой морской девой мы опустим и сразу перейдём к делу. Меня сразу же заинтересовали отношения Тефея с западными варварами, их ещё называют силетами.

– И чем же?

– Когда корабли Тефея подошли к Фавонии, стало известно, что жители наших колоний втянуты в войну между силетами. На наших союзников элузов напали корои – это самое сильное из силетских племён, которое при этом не слишком любит нас, эйнемов. Начальники колоний приняли, как я считаю, умное решение поддержать дружественное племя, но затем крайне неумно проиграли битву. Корои заняли землю элузов и осадили Орол. Положение было аховое, но тут прибыл Тефей с подмогой, разбил короев и освободил покорённые ими племена.

– Как я понимаю, это общеизвестные сведения. Продолжай.

– Какое-то время Тефей провёл в походах. Враждебные племена были усмирены, элузы и ещё кто-то стали нашими друзьями. Тефей укрепил колонии, наладил торговлю, и вообще надо сказать, что наш друг вёл себя более чем достойно, чему я совсем не удивлён. Только не говори Тефею, что я это сказал, а то зазнается. – Эолай подмигнул. – Это общеизвестное. Не общеизвестное: мой собеседник весьма неодобрительно отзывался об отношении Тефея к варварам. По его словам, Тефей сошёлся с силетами чересчур близко для эйнема. Вместо того чтобы цивилизованно навязать им разорительную торговлю, а затем обобрать и поработить, Тефей изучал их язык и обычаи, заключал с ними справедливые договоры, пригласил селиться в эйнемских колониях и отдавать детей в обучение эйнемским наукам.

– Прекрасный образец достойного поведения. Жаль, не все эйнемы достаточно умны и великодушны, чтобы это понимать.

– Но не ученики Тимокрита Сенхейского, не так ли? – улыбнулся Эолай. – Не суди Клевста строго, он хороший моряк и славный товарищ, но человек невежественный и озлобленный. Старшего сына и левый глаз он потерял, когда тураинские пираты устроили набег на остров Тола, и с тех пор ненавидит всех варваров вообще. Да, Тефей обошёлся с силетами справедливо, и, в точности как учил Тимокрит, добродетель была вознаграждена. Набеги на колонии прекратились, торговый оборот с варварами утроился. Однако наш друг сблизился с ними ещё теснее: у него появилась женщина среди силетов.

– Да неужели? Как она выглядит, любопытно? И что? Вот не появись у Тефея за три года пары десятков девиц, я бы удивился.

– Ты не понял, Хилон. Женщина была одна все три года.

– Одна, хм-м…

– Одна. Иметь подруг среди варварок у наших моряков в обычае, но тут всё серьёзнее. Как с неодобрением сообщил мне Клевст, Тефей, гражданин, наследник дома Дионидов, полюбил варварку из далёкого племени. Племя называется тевки, из всех известных нам силетских племён они живут ближе всех к океану, на берегу Сормикса – большой реки, в устье которой стоит Фавония. Неподалёку от тех мест, где расположено городище тевков, протекает приток Сормикса, впадающий прямиком в океан. Понимаешь, куда я клоню?

– Продолжай.

– Тефей часто бывал, а иногда и жил у силетов, чаще всего, само собой, у тевков. Он хорошо говорил на их языке, знал, как себя с ними вести, и варвары его любили. В общем, насколько я могу себе представить, дела шли хорошо, Тефей обустраивал колонии, был влюблён и пользовался всеобщим обожанием. И вот посреди всей этой идиллии разведчики замечают в море недалеко от Фтисса баштийский левиафан. Сам понимаешь, что это значит. Тефей вызвал баштийского начальника, или, как они его называют, имеющего право, на переговоры. По итогам переговоров Тефей – один! – взошёл на их корабль и отправился в баштийский город Сидар.

– Храбро.

– Более чем. Вернулся Тефей через месяц, с договором между ним, как номархом силетских колоний, и неким Логор Ашши Каданом, знающим. Я видел этот договор: он составлен на эйнемском языке и записан на знаменитом баштийском жемчужном папирусе, их же знаменитыми бирюзовыми чернилами. В договоре перечислялось то, чего нельзя делать колонистам: приближаться ближе чем на пятьдесят стадиев к Западному океану, строить любые сооружения на острове Хосс – мы его ещё называем Мелла, – а также на юг и на запад от мыса Дегар. В общем и целом странновато составленный, но вполне неплохой договор.

– Ты так добр, что рассказываешь его условия должностному лицу другого полиса?

– Ну, не Эфера же. Да он и не тайный. Его условия были многократно оглашены и в колониях, и в самой Сенхее, чтобы кто-нибудь, упаси Феарк, не построил сдуру колонию к этому самому юго-западу.

– Ясно, что дальше?

– Дальше буду торопиться, потому что пора возвращаться на стадион – перерыв заканчивается. Из Башта Тефей вернулся, как сказал Клевст, странным и задумчивым. Часто уединялся с книгами, иногда просто думал, глядя вдаль. Ничего, что я несколько облагораживаю слог? В изложении Клевста слово «даль», например, сопровождалось одним из эпитетов, каковые редко пишут в книгах, но на стенах – постоянно. Не представляю, правда, как такое можно сделать с далью…

– Переживу. Продолжай.

– Осталось недолго. Третью свою зиму в колониях Тефей провёл среди тевков. В отличие от прошлых поездок к силетам, совершенно один, с ним не было никого из эйнемов. Как сказал Тефей своим, ему требовался отдых. Вместо себя он официально назначил антиномарха и антинаварха. Понимаешь?

– Тефей никогда не был гражданином колоний и на время действия полномочий антиномарха и антинаварха перестал быть сенхейским должностным лицом.

– Именно. Да, перед отбытием на отдых Тефей заботливо разорвал все связи как с Сенхеей, так и с колониями. Весной он вернулся в Орол… Ты, наверное, не рассмотрел под краской, но на щеке и на груди Тефея появились немаленькие шрамы. По поводу груди свидетели сомневаются, но что точно: до его зимовки с силетами шрама на щеке не было. Итак, отдохнувший и с новыми шрамами, Тефей вернулся в Орол и стал готовиться к возвращению в Сенхею.

– Пришло письмо от отца?

– А-а-а… – Эолай многозначительно поднял палец. – Колонисты из Сенхеи прибыли в конце весны, в латарисионе, они и привезли с собой приказы экклесии, но Тефей вернулся от тевков в начале аэлиниона – двумя месяцами раньше.

– Хм-м…

– Вот именно, что «хм-м». Об отъезде Тефей объявил сразу после прибытия колонистов. Скажу сразу, о том, что он намеревался вернуться в Сенхею до получения письма, никто из тех, с кем я беседовал, прямо не сказал, но посуди сам: сразу после возвращения Тефей отдал приказ чинить корабли и снаряжать их к дальнему переходу, установил порядок правления во всех трёх колониях, после чего сам почти полностью отстранился от дел – до этого он был там кем-то вроде царя. Он устроил в Фавонии большой сбор всех силетских племён и перезаключил все договоры между варварами и колонистами. Помимо прочего, он объехал множество варварских поселений – как по мне, это напоминает прощание.

– Возможно, он ожидал вызова и поэтому загодя готовился к отплытию. В этой истории много непонятного, но почему ты решил, что дело в Западном океане? Тем более что незадолго до этого он подписал договор с Баштом, где обязался в совершенно обратном. Ты не пробовал спросить его напрямую, в конце концов?

– Нет, и не стану. На намёки он не откликнулся – значит, почему-то не хочет говорить. Я верю в Тефея и в то, что он знает, как лучше. Захочет – расскажет всё сам. А что касается океана… – Эолай покачал головой, – Конечно, это всё догадки, но я почти уверен в этом. Там больше просто нет ничего, что могло бы напугать такого, как Тефей. Я чувствую, что прав, и беспокоюсь за Тефея.

– Не знаю, что и сказать, Эолай. Разум говорит, что неясно ничего, но мы оба знаем Тефея. Мог ли он попытаться проникнуть в океан? Да, мог, и, я уверен, хотел бы… С другой стороны, Тефей не дурак, он не мог не понимать, что, если туда влезет, это принесёт беду. Стал бы наш друг из любопытства рисковать жизнями сотен людей и нарушать собственное слово? Сомневаюсь.

– Из любопытства не стал бы, но вдруг дело не только в любопытстве? – Эолай сделал глоток вина, потряс кувшин и передал Хилону. – Ладно, захочет – расскажет. Допивай – и пошли, а то на стадион не пустят.

В подтверждение его слов раздался рёв трубы. Приятели допили вино и поспешили ко входу на стадион, влившись в толпу возвращающихся с перерыва зрителей.

Глава V

Круга они достигли только к вечеру. Израненные ветками и мелкими камнями ноги саднили, холод проникал под убогую одежду, безжалостно кусая беззащитное тело, но это удивительным образом не доставляло ни малейшего неудобства. От воодушевления Кинане хотелось петь или кричать. Когда Эйхена сдёрнула с её глаз платок, девушка с трудом сдержала смех.

Высокий круг представлял собой три концентрических круга массивных каменных столбов, установленных на пологом холме неведомым племенем в незапамятные времена. Неподалёку высились снежноверхие Селакские горы, а вокруг шумели сосны и лиственницы Лехейской пущи. Серые сёстры издавна проводили свои обряды в этом месте. Загадочные камни были для них бесполезны, но неведомые строители круга явно разбирались в тайных науках – в этом месте всей кожей ощущалась древняя и дикая сила.

Их уже ждали. Сестры в серых балахонах собрались у алтаря с расколотым пополам серым камнем, тут и там горели смолистые факелы, ярко освещая площадку. Наособицу держалась высокая женщина лет сорока, с гордой осанкой и повелительными манерами. Густые светлые волосы, совершенно не тронутые сединой, венчали гордо поднятую голову, словно корона, большие серые глаза с едва наметившимися морщинками в уголках лучились мудростью и опытом. От остальных её отличали массивный шейный амулет в виде расколотого камня на шнурке из змеиной кожи и деревянный посох, увенчанный черепом медвежонка. Филомена – иерофантида Высокого круга. Её ковен в Селакских горах почитали больше прочих, с ней приходилось считаться даже самой иерофантиде Ордеи. Поймав взгляд Кинаны, Филомена резко отвернулась.

Подле Филомены стояли дриады, возлюбленные спутницы Даяры. Сразу трое – великая честь для посвящаемой. На полголовы выше самой высокой из сестёр, кожа на вид и на ощупь похожая на нежную гладкую кору молодого дерева, вместо волос – причудливые причёски из стеблей и листьев. Кинана вздрогнула, узнав Аэльмеоннэ – старейшую из дриад Селакских гор, хозяйку Пущи, негласную владычицу всех лесов, покрывавших предгорья. Все горные ковены так или иначе чтили Аэльмеоннэ. Не имея никаких титулов и званий, она считалась кем-то вроде верховной жрицы.

У алтаря Эйхена с Кинаной почтительно склонились. Аэльмеоннэ и Филомена о чём-то тихо спорили. Кинана уловила лишь окончание фразы:

– …нет, Филомена. Я не могу приказать тебе, но поверь, будет лучше, если это буду я. Выбор и решение. Понимаешь?

Филомена нехотя кивнула.

– Тогда решено. Ты займёшь место среди прочих. – Дриада повернулась к пришедшим. – Здравствуй, Эйхена. Кого ты привела в круг сегодня?

Аэльмеоннэ была величественна, рядом с ней выглядела чуть ли не девочкой сама Филомена. Светло-коричневая кожа, корона багряных с жёлтыми искрами листьев, глубокие тёмно-зелёные, нечеловечески мудрые глаза словно светятся изнутри, голос журчит то ласковым ручейком, то грозным рокотом вышедшей из берегов горной реки. Немногие из живых существ сравнились бы красотой с предводительницей лесных нимф.

– Кинана, дочь нашей сестры Калаиды, желает идти по пути Даяры неукротимой, непокоряющейся, – ответила Эйхена. – Я знаю её и ручаюсь за неё.

– Калаида, дочь Киниски, была нам хорошей сестрой. Кинана, дочь Калаиды, верно ли, что ты желаешь идти вместе с нами?

– Это верно…

– Что ж, тогда все по местам – и начинаем.

Сёстры начали расходиться. Кинана коротко взглянула на Филомену и слегка усмехнулась. Она знала суть их с Аэльмеоннэ спора и была довольна его исходом.

– Не ожидала меня здесь увидеть? – сказала дриада. – Не могла же я не почтить память Калаиды, хотя бы участвуя в посвящении её дочери.

– Это большая честь.

– Что такое честь и почёт, Кинана? Люди так часто цепляются за эти понятия. Важно действие и его результат, а не тот, кто его совершает. Если человек окажется на плахе, что он предпочтёт: ржавый топор в руках искусного палача или позолоченный меч слабого и неумелого царя? Кто лучше приготовит обед: великий полководец или его повар? Неважно, кто проведёт церемонию. Результат будет один: либо ты будешь посвящена, либо нет. От распорядителя это совершенно не зависит. Почёт – это внешний блеск, но не внутренняя суть. Не давай маловажному взять верх над главным.

– Быть может, суть в том, что ты хорошо проведёшь церемонию, ведь у тебя большой опыт, – дерзко ответила Кинана, не отводя глаз.

– Хорошая попытка, – рассмеялась Аэльмеоннэ, и смех подхватили другие нимфы, – но Филомена и другие сёстры делают это несколько раз в год, а я последний раз была распорядителем ещё до твоего рождения. Это должен был подсказать тебе чистый разум, свободный от ограничений и предрассудков. Разум, выбор и воля, чистые и независимые от внешнего влияния, от чужих предписаний, от чужого мнения, – вот что должно определять твои действия. Только решение, принятое и осуществлённое таким образом, является свободой, а бездействие вопреки принятому решению или, наоборот, бездумный произвол таковыми не являются. Твои разум и опыт – это сито, через которое ты должна пропустить любой выбор. Чем сильнее твой разум, чем больше опыт, тем мельче сито, тем меньше внешнего оно пропустит, не дав ему застить суть. Приняв же решение – действуй. Это та из многих дорог к истинной свободе, которую мы зовём путём Даяры.

– Я запомню это.

– Не запоминай, а обдумывай и соглашайся или не соглашайся по своей воле. Итак, начинаем.

Сёстры выстроились среди стоячих камней, образовав два широких круга, у алтаря остались Кинана, Эйхена и три дриады. Кинана встала справа, Эйхена – слева, Аэльмеоннэ воскликнула:

– Ийэ Дайарэ, эстима, эстенессема! Дайарао аксимос, эстимо, эстенессемо!

– Ийэ Дайарэ, эстима, эстенессема! Дайарао аксихомос, эстимо, эстенессемо! – хором откликнулись сёстры и медленно двинулись вокруг алтаря: внешний круг – по солнцу, внутренний – против.

– Спренсиэ, Дайарэ, эстима, эстенессема! Найимос эйэ, Дайарэ, эстима, эстенессема! – Аэльмеоннэ, воздела руки, и хор отозвался:

– Спренсиэ, Дайарэ, эстима, эстенессема! Найихомос эйэ, Дайарэ, эстима, эстенессема! – Движение хоровода ускорилось.

В руке Аэльмеоннэ словно из воздуха появился шестигранный стилет из полированного светло-коричневого дерева, древесные кольца бежали по клинку завораживающим узором. Дриада вытянула кинжал перед собой, указывая на Эйхену.

– Эйхена, дочь Омы, ручаешься ли ты за ту, кого ввела сегодня в круг?

– Кровью своей. – Эйхена скинула балахон, оставшись обнажённой.

– Свидетельство принято.

Аэльмеоннэ быстрым движением кольнула Эйхену в грудь и подставила лезвие, собирая кровь. Потемневшим от крови стилетом, она взмахнула над алтарём, и красные капли причудливым узором окропили серый камень. Очистив лезвие рукой, дриада повернулась к Кинане.

– Кинана, дочь Калаиды. Желаешь ли ты стать частью круга? Что ты готова пожертвовать для этого?

– Желаю. Жертвую кровь свою! – звонко воскликнула Кинана, скидывая балахон.

– Жертва принята.

Окропив камень кровью Кинаны, Аэльмеоннэ обратилась спиной к алтарю.

– Я Аэльмеоннэ, дочь Иэльниэтиэммо, желаю, чтобы Кинана, дочь Калаиды, стала частью круга, подтверждаю своей кровью.

Кольнув себя в грудь, дриада собрала густую янтарно-жёлтую кровь на клинок, окропила ей алтарь и, воздев руки к небу, прокричала:

– Спренсиэ, Дайарэ, эстима, эстенессема! Хом таласхоимо кариэ, Дайарэ, эстима, эстенессема!

Хор повторил за ней, и хоровод снова ускорился. Одна из спутниц Аэльмеоннэ исчезла за высоким камнем и вернулась, ведя за шею крупного серого медведя. Могучий зверь яростно рычал и метался, но тонкие, слабые на вид руки держали крепче стального обруча. Легко, словно это был козлёнок, дриада уложила медведя на алтарь и одними руками прижала зверя к камню.

– Спренсиэ, Дайарэ, эстима, эстенессема! – Стилет Аэльмеоннэ по рукоять вошёл в сердце зверя. – Хом таласхоимо кариэ, Дайарэ, эстима, эстенессема! – Стилет вонзился в горло. – Спренсиэ, Дайарэ, эстима, эстенессема! Хом таласхоимо кариэ, Дайарэ, эстима, эстенессема!..

С каждым возгласом лезвие вновь и вновь погружалось в тушу, а хоровод ускорялся. Чёрная медвежья кровь лилась потоком, дождём стекая с алтаря. Внезапно Аэльмеоннэ замерла, и столь же резко остановился хоровод. Повисла тишина, нарушаемая лишь стуком кровавых капель о каменный пьедестал. С ног до головы покрытая кровью, дриада протянула руку, и одна из спутниц подала большую каменную чашу грубой работы. Наполнив чашу кровавой капелью, Аэльмеоннэ протянула её Эйхене. Та в молчании выпила шестую часть, дав крови стечь на подбородок и на грудь, и вернула сосуд дриаде. Так же беззвучно дриада передала чашу Кинане, выпила сама и поочерёдно угостила каждую из своих спутниц. Затем Аэльмеоннэ вручила остаток жертвенной крови Кинане.

– Кинана, дочь Калаиды, – торжественно сказала она, – ты знаешь, что составляет путь Даяры, иначе ты не стояла бы здесь. Шесть столпов. Назови их!

– Чистый разум, независимый выбор, свободная воля, осознание изменений, добровольное подчинение и добровольное неповиновение.

– Да. Такова мудрость Даяры, и долог путь её постижения, но необязательно идти по нему одной. Ты пришла обрести спутников, и тебе не будет отказано. Отдай эту чашу той, которая разделит с тобой мудрость и вместе с тобой пройдёт первые шаги. Сделай выбор собственным разумом, свободно и независимо, добровольно подчинись, прими добровольное подчинение, осознай изменения, управляй ими, и, если сделаешь всё как должно, Даяра неукротимая, непокоряющаяся примет тебя. Это трудно, но, если не ошибёшься с выбором, твоя спутница тебе поможет. Если ошибёшься, твой шаг может быть не сделан. Возможность даётся лишь однажды, поэтому выбирай мудро. Сёстры, приблизьтесь!

Оба круга сомкнулись, образовав один хоровод, медленно двигающийся вокруг алтаря. В свете факелов перед Кинаной одно за другим проходили лица сестёр – и незнакомые, и знакомые с детства, с тех самых пор, как её мать Калаида ввела трёхлетнюю Кинану в круг. Вот Немия, подружка детских игр, всего на пару лет старше неё самой. Вот старая Эмфо, маленькая Кинана спросила её: «Почему дриады не боятся огня, он же для них опасен?» – и получила ответ: «А ты не боишься огня. Неужели считаешь, что для тебя его поцелуй безвреден?» Следом шла Клео, потом Сатия, Нима, Оропа. Выбор был сделан, но, глядя в проплывавшие мимо лица, Кинана проверяла своё решение. Наконец она тряхнула головой и вручила чашу крови той, кого избрала.

– Филомена, дочь Маи, приблизься, ты избрана, – произнесла Аэльмеоннэ.

Иерофантида вздрогнула и рассеянно приняла чашу. Под строгим взглядом Кинаны Филомена сбросила балахон и обнажённая вышла к алтарю. Развернувшись к нему спиной, она осушила чашу до дна.

– Эвкрохомос эхто, Дайара, эстима, эстенессема! Выбор сделан! – сказала Аэльмеоннэ.

– Эвкрохомос эхто, Дайара, эстима, эстенессема! – произнесли остальные.

Дриада кивнула.

– Теперь разделим трапезу перед последним испытанием.

Круг распался. Несколько сестёр сняли с алтаря медвежью тушу и принялись разделывать её для трапезы. Другие расстелили на земле огромное шестиугольное покрывало серого цвета и расставили на нём грубую деревянную посуду. Кинану, Филомену и Эйхену с ног до головы омыли ледяной водой и одели в светло-серые балахоны. С первыми звёздами сёстры, подогнув под себя ноги, расположились вокруг покрывала: шесть участниц церемонии – по углам, прочие – между ними. На каждом углу установили по большому блюду жареной медвежатины и простому глиняному кувшину. Середину «стола» занимал расколотый камень, в точности такой же, как на алтаре.

По знаку Аэльмеоннэ каждая участница церемонии взяла с блюда кусок мяса, положила его на тарелку и вручила соседке справа, та передала мясо следующей и так дальше, пока каждая сестра не получила свою долю. За мясом последовали деревянные чаши с прозрачным зеленоватым напитком. Талаксион – пьянящий эликсир из горных трав, чей секрет издавна хранили серые сёстры. Трапеза проходила в молчании, но Кинана чувствовала себя веселее, чем на любом из пиров в отцовском дворце. Горький талаксион наполнял душу радостью, тело казалось лёгким, словно пушинка, а жёсткое мясо, жаренное с солью и сушёными травами, было вкуснее лучших блюд кахамца Ахзеса, старшего повара отца Кинаны, известного своим чревоугодием.

Осушив первую чашу, сёстры наполнили по второй и поднялись.

– Время пришло, – сказала Аэльмеоннэ. – Скоро госпожа испытает тебя. Филомена, дочь Маи, ты избрана. Ей будет нелегко, и твоя ответственность велика. Помни об этом. Лаийфос, Дайарэ, талаксойа!

Дриада поднесла чашу к губам, и сёстры повторили за ней. Бросив пустой сосуд на покрывало, Аэльмеоннэ произнесла:

– Все положенные речи сказаны. Проводим ту, что желает ступить на путь.

Идти оказалось недолго, вскоре деревья расступились, открыв взгляду небольшую полянку, притулившуюся к горному отрогу. Кинана увидела чёрный зев пещеры, обрамлённый зелёным мхом, длиннобородыми лишайниками и густо разросшимся плющом. Зелёные лозы свисали с карниза над входом, образовывая нечто вроде завесы.

Филомена молча протянула Кинане руку, и они вошли в пещеру. Тёмный коридор вёл куда-то вперёд и вниз. Едва они отошли от входа на десяток шагов, снаружи донёсся весёлый смех. Кинана знала, что остаток ночи сёстры будут пировать, но всё же вздрогнула, сжав руку Филомены. В ответном пожатии девушка почувствовала теплоту.

Первое время Кинана могла идти, лишь держась за руку спутницы, но вскоре показалось необычное зеленоватое свечение. Оно всё усиливалось, и Кинана поняла, что видит свет от подземных грибов, что тут и там росли на стенах. Этот странный пугающий свет сопровождал их, пока коридор не закончился. Иерофантида остановилась и отпустила руку Кинаны. Пока девушка пыталась хоть что-то рассмотреть, Филомена махнула рукой, и вдоль стен вспыхнули огоньки ламп, тёплый оранжевый свет которых на миг ослепил привыкшие к полумраку глаза. Когда зрение вернулось, царевна увидела небольшую залу, густо обитую медвежьими шкурами. Вдоль одной из стен тихо струился в каменный бассейн небольшой водопадик, к другой притулился дощатый столик с кувшином, парой кубков и большим деревянным ящиком, а посередине раскинулось огромное, покрытое мехами каменное ложе с расколотым камнем в изголовье. В пещере было неожиданно тепло. С любопытством осмотревшись, царевна обернулась к Филомене.

– Итак, ты разделишь со мной мудрость?

– Тебе нужна моя мудрость, – устало вздохнула иерофантида, – или тебе нужно моё тело?

– Мне желанно и то и другое. – Кинана порывисто схватила Филомену за руку. – Филомена, почему с того праздника гор ты меня избегаешь? Думаешь, я ничего не заметила? Все собрания, где дозволяется присутствовать не сёстрам, уже два месяца возглавляет Ида, хотя на встречах сестёр ты была, я узнавала. А сегодня ты хотела распоряжаться церемонией, чтобы я не могла выбрать тебя? Так ведь?

– Кинана, девочка, пойми, – мягко сказала Филомена, отнимая руку, – та ночь была большой ошибкой. Моей ошибкой. То, что тогда случилось, было неправильно.

– То, что тогда случилось, было прекрасно. – Кинана разочарованно отвернулась. – Я, кажется, понимаю, в чём дело. Я тебе не нравлюсь, да? Твоё сердце принадлежит кому-то ещё.

– Кинана, ну что ты! Ты всё неправильно поняла! Моё сердце здесь совершенно ни при чём…

– Значит, я тебе всё-таки нравлюсь. И твоё сердце свободно. Не вижу причин, чтобы его не занять.

– Кинана, я не могу дать тебе что ты хочешь, и дело здесь не в сердце. Прошу, послушай, я старше тебя на двадцать с лишним лет, я была подругой твоей матери и качала тебя на руках…

– Не только подругой. Мне говорили, что именно ты делила с ней мудрость, когда она стала одной из сестёр.

– Это так, но это ничего не значит. Калаида и я не были возлюбленными – мы были сёстрами. Как я могу предать её память? Один раз я уже сделала это и виню себя.

– Но почему ты называешь это предательством?! Чем ты предала память моей матери?! Тем, что сделала счастливой её дочь?! Да, я стала женщиной с тобой, и я благодарю за это Даяру, Аэлин и всех бессмертных! Я была счастлива в ту ночь! А ты, Филомена? Ты была счастлива? Отвечай честно, ведь мы в священном месте!

– Кинана…

– Ответь мне, Филомена, – строго сказала девушка. – Ответь.

– Кинана, я отвечу тебе прямо: я рада, что эта ночь была в моей жизни, но мы не можем продолжать. Я почти старуха, а ты юна и неопытна, такой союз неправилен. Не этого хотела бы для тебя твоя мать.

– Моя мать хотела бы, чтобы я была счастлива, а я счастлива с тобой. Может быть, я и юна, но я не такой уж и ребёнок, как тебе кажется. Я дочь царя и родилась во дворце, а там взрослеют быстро! – Плечи Кинаны ссутулились, голос задрожал. – Я родилась во дворце, Филомена, и всю свою жизнь сплю на постели из острых кинжалов и ядовитых змей. Меня ждёт мало радости впереди – это проклятье царей, плата за власть. И поэтому я не хочу упустить ни одного мгновения счастья! И именно поэтому я желаю быть с тобой!

– Кинана, девочка… – Филомена мягко положила руки на плечи девушки и внезапно со смехом отстранилась. – Теперь я вижу, что ты родилась во дворце, царевна! Ты умеешь хитрить.

Кинана весело усмехнулась.

– Конечно, на мудрую иерофантиду это не могло подействовать, но я должна была попытаться… Однако то, что я сказала, правда. Поэтому если тебе было хорошо тогда, в нашу единственную ночь, и ты хотела бы её повторить, то мы должны сделать это много раз. Поверь мне, так будет лучше.

– Что ж, ты упорна и принимаешь решения своим умом, не подчиняясь чужим словам и обычаям. Даяра будет довольна. – Иерофантида вздохнула. – В любом случае сегодня ты получишь то, чего хочешь, ведь я избрана и разделю с тобой мудрость. Ты готова?

– Да! – радостно воскликнула Кинана, вызвав ещё одну печальную улыбку Филомены.

– Тогда не будем тянуть и приступим к напутствию. Это твоё посвящение, или, как мы его зовём, первый шаг на пути. Посвящение нельзя разбить на части, оно целостно и имеет определённую цель: открыть тебе все стороны Даяры неистовой, непокоряющейся, покровительнице свободной, дикой природы, горных вершин и земных недр. Это должно подготовить тебя к встрече с ней. Ты помнишь шесть столпов, Кинана?

– Чистый разум, независимый выбор, свободная воля, осознание изменений, добровольное подчинение и добровольное неповиновение.

– Правильно. Добровольное подчинение и добровольное неповиновение. У многих это вызывает вопросы, кто-то считает, что свобода и подчинение противоречат друг другу. Это не так. Свобода в том, чтобы повиновение или неповиновение были добровольными, чтобы принимать решение самостоятельно, опираясь на собственный чистый разум. Так устроена природа, всё в ней повинуется естественному ходу вещей не из принуждения, но потому, что это правильно и является наилучшим образом действий. Ничто не остаётся незыблемым, всё постоянно изменяется, но изменяется не произвольно – изменениями движет закон целесообразности. Тот, кто следует путём Даяры, должен действовать именно так. Сегодня ты выбирала, кто из сестёр разделит с тобой мудрость. Кто-то желал быть избранной, кто-то молил Даяру, чтобы этого не случилось, но ни одна не попыталась повлиять на твой выбор и не воспротивилась бы ему. Каждая сестра знает, насколько важно для тебя посвящение, и добровольно поступилась бы своими желаниями, чтобы помочь тебе. Это истинная свобода.

Филомена сбросила балахон, оставшись в одних сандалиях, и Кинана шумно вздохнула. Тело женщины уже несло на себе печать увядания, но влюблённая девушка видела его ослепительно прекрасным: длинные и стройные ноги, высокая грудь, гордая осанка, морщинки на коже почти не видны, а талия лишь немного начала полнеть. Под левой ключицей иерофантиды белел выжженный много лет назад расколотый камень – знак посвящённой сестры. Кинана жадно пожирала Филомену глазами, крепко сжав кулаки.

– И именно поэтому сегодня я готова повиноваться тебе во всём, – грустно усмехнулась Филомена, глядя на взволнованную девушку. – Я покоряюсь добровольно и без принуждения, по собственному решению, независимо от своих желаний, и пусть это станет для тебя примером. Это та мудрость, которую я хочу разделить с тобой.

Кинана порывисто вскочила, и её губы жадно впились в губы Филомены. Она так стиснула объятья, что иерофантида тихо вскрикнула от боли. Не прекращая покрывать лицо, шею и грудь Филомены поцелуями, Кинана с неожиданной для хрупкой девушки силой перенесла женщину на ложе, хотя та была и выше, и крупнее неё.

Они не заметили, сколько прошло минут, часов или дней. Поначалу Филомена держалась скованно, но напор Кинаны заставил её отбросить сомнения. Теперь женщина и девушка, утомлённые и покрытые испариной, лежали, тесно прижавшись, как сказала Ахело Хисская, «единым существом на жертвеннике Аэлин». Они молчали, нежно глядя друг на друга.

– Я… – попыталась произнести наконец Филомена, но Кинана тут же прервала её долгим поцелуем.

– Так что ты хотела сказать? – спросила царевна, оторвавшись.

– Я хотела сказать, что это было прекрасно, – переведя дыхание, выдохнула иерофантида.

– Прекрасно? Это было лучше всего на свете! – воскликнула Кинана, теснее прижимаясь к Филомене. – Но ты так это сказала… Тебя всё ещё что-то беспокоит?

– Именно: меня беспокоит, что ты так считаешь. Ты ещё не была ни с мужчиной, ни с другой женщиной, ни с кем, кроме меня, а уже судишь о том, лучше всего это или нет. Боюсь, я повлияла на тебя своей несдержанностью.

– Филомена, мне не нужны ни мужчины, ни женщины – никто, кроме тебя, – горячо прошептала Кинана.

– Мне самой стыдно от того, насколько я этому рада… Надеюсь, Калаида простит меня, когда мы встретимся в чертогах Урвоса.

– Ты сказала правду? Вы с мамой не были возлюбленными?

– Нет, что ты. Мы с ней делили ложе лишь однажды, на её посвящении, и для неё это была необходимость. Признаюсь честно, я хотела, но Калаиду привлекали только мужчины. Слышала бы ты, как она говорила о твоём отце, ещё когда свадьба с царевичем казалась чем-то невероятным: какой он сильный, какой смелый, как умно рассуждает о Мидонии, как ловко сразил медведя одним копьём… – Филомена тепло улыбнулась, вспоминая. – Да… Я так ревновала тогда, я ведь была такой же, как ты, это Калаида всегда была мудрой и рассудительной. А уж когда я услышала, что твой дед Антипп добился обручения дочери с царевичем, я думала, с ума сойду. Как видишь, я не отличалась большим умом.

– Как и я сейчас, – рассмеялась Кинана. – Филомена, я люблю тебя…

– Я знаю, девочка, знаю. Видят боги, я противилась как могла, но у меня больше нет сил на это.

– Значит, мы будем вместе и после того, как выйдем отсюда?!

– Если будет на то воля Даяры, – вздохнула иерофантида.

Радостно взвизгнув, Кинана бросилась целовать Филомену.

– Кинана, да постой же ты! Уже проходишь посвящение, а ведёшь себя как дитя. В конце концов, может, это и к лучшему, может, это та мудрость, которую я должна отсюда вынести?

– Любимая, ты не пожалеешь об этом, – убеждённо прошептала царевна, ещё раз целуя иерофантиду. – Послушай, а что теперь? Неужели это и есть разделение мудрости?

– Только часть. Или ты думала, что на этом посвящение закончено?

– Не знаю. Мне ведь должна была открыться Даяра, но мне не кажется, что это случилось.

– И ты совершенно права. Я разделила с тобой мудрость, дав пример добровольного подчинения. Теперь ты должна доказать, что восприняла её. Если да, Даяра откроется тебе. Это последняя и самая сложная часть церемонии. Ты готова или хочешь ещё отдохнуть?

– Я готова.

– Тогда начнём. Только что я подчинялась тебе, теперь твоя очередь подчиниться мне. Ты должна сделать это добровольно и с чётким осознанием того, зачем ты это делаешь, иначе всё будет напрасно. Ты согласна?

– А это будет так же приятно, как мои приказы? – улыбнулась Кинана.

– Нет, совсем нет, – не поддержала шутку Филомена. – Ты готова?

– Да.

– Твоё согласие осознанно и добровольно?

– Да.

– Надеюсь, что это так. Прости меня, но всё, что я сейчас сделаю, необходимо. Встань с ложа и подойди к очагу. Хорошо. Теперь повернись ко мне спиной и встань на колени…

Случившееся дальше показалось Кинане странным. Приказы Филомены следовали один за другим, каждый унизительнее и болезненнее предыдущего. Девушка повиновалась безропотно, даже с каким-то неожиданным удовольствием. Помня слова Филомены, она пыталась впитать происходящее и постичь его суть, но ей всё казалось, будто нечто важное, какой-то скрытый смысл ускользает, как солнечный зайчик из ладони.

– Хорошо, – сказала наконец иерофантида. – Теперь подойди к водопаду. Спиной ко мне.

Кинана покорно подошла к краю бассейна. Тёмная вода источала ледяной холод, заставивший девушку зябко поёжиться. Краем глаза царевна увидела, как иерофантида поднялась с ложа.

– Отвернись, – строго сказала Филомена.

Кинана повиновалась, и тут же сильная рука грубо стиснула ей волосы, едва не вырвав их с корнями. Прежде чем девушка успела что-то сообразить, её силой окунули головой в бассейн. Ледяная вода обожгла кожу, лёгкие свело удушьем, царевна в панике забилась в руках Филомены и стала биться ещё сильнее, почувствовав дикую боль в паху. Страх и неожиданность словно лишили Кинану рассудка. Не помня себя, она билась, как птица в клетке, как вдруг что-то словно щёлкнуло в голове, и паника сменилась пугающей ясностью мыслей и яркостью ощущений. Кинана словно слилась со всем, что её окружало. Она видела и себя, и Филомену частью единого целого со всей массой камня, земли и воды над ними, под ними и вокруг них. Девушка заворожённо наблюдала за этими ощущениями, даже не думая, как получается так долго оставаться без воздуха и почему острая боль и лютый холод кажутся естественной частью её самой.

Внезапно всё закончилось. Резким движением Филомена вытащила голову девушки из бассейна – Кинане показалось, что именно так чувствует себя рыба, покидая воду. Жадно вдохнув воздух, царевна повернулась к Филомене… к тому, что недавно было ею. Нависавшее над девушкой существо имело черты Филомены, но было на две головы выше. Серая, словно камень, кожа, нечеловечески длинные руки, верхнюю губу оттопыривают звериные клыки. При женской груди и округлых бёдрах существо обладало мужскими признаками такого размера, что им позавидовали бы и сатиры с изображений художников и скульпторов. Серые, словно клубящаяся туча, лишённые зрачков глаза затягивали в неизмеримые глубины. При всей своей неестественности существо показалось Кинане непредставимо прекрасным.

Легко подхватив Кинану на руки, существо перенесло её на ложе, и они предались любви так страстно, что с этим не шло ни в какое сравнение даже случившееся между ней и Филоменой. Это было мистическое исступление, полная утрата рассудка; Кинана яростно кусала губы существа, до крови царапая его кожу, оно отвечало тем же, и невозможно было понять, кто из них овладевает другим. Царевна перестала чувствовать, где верх и где низ, что находится под ней и вокруг неё. Кроме них двоих, в мире не осталось ничего.

Всё изменилось. Исчезло ложе, исчезла пещера, исчезла даже сама Кинана. Остались лишь мысли, формирующие чувства и ощущения. Тьма и свет – лишь воспоминание о тьме и свете, краски и формы – мысль о том, какими они должны быть, страсть и вожделение – мечта о страсти и вожделении. Кинана плыла сквозь лимб, слившись со своим любовником… или любовницей? Существо заглянуло в лицо Кинане, и девушка увидела, что оно тоже изменилось. На Кинану смотрела грозная и прекрасная женщина. Смуглая кожа, грубоватые черты, слегка приплюснутый нос, растрёпанные каштановые волосы с запутавшимися в них листьями и веточками. Не изменились лишь глаза: без зрачков, серые, как грозовая туча, и бездонные, как океан.

– Кинана… – От звуков густого и глубокого женского голоса вибрировали кости, тряслась сама земля. – Кинана…

– Госпожа! – благоговейно простонала девушка.

– Ты ищешь мудрости, и ты достаточно сильна, чтобы выдержать её. Сильнее, чем ты думаешь сама. – Каждое слово заставляло Кинану содрогаться. – Твоя судьба задумана причудливо, но ничья судьба не определена до конца. Нить в твоих руках, множество нитей, хватит ли сил удержать все? Возьми то, зачем пришла, и распорядись этим как знаешь…

Голова Кинаны словно взорвалась от множества слов и картин, возникших внезапно и одновременно. Тянется серая с красным нить, всё новые и новые нити вплетаются в неё, становясь единым целым… Змея стрелой выскакивает из кустов, распахивая омерзительную пасть… Нить истончается, вот-вот разорвётся… «Сталь, слёзы и решение», – шепчет в уши навязчивый голос… Две дороги: одна в багровую тьму, другая к сияющему свету… Закутанная в погребальный саван женщина с лицом Кинаны стоит у двери склепа, глядя на разгорающееся пламя костра… Нить становится толще и крепче… «Кровь, боль и решение», – шепчет голос… Пылают дома, плачет ребёнок, удушающий дым поднимается к небу… «Страх, ненависть и решение…» Громадная волна стеной нависает над белокаменным городом, но серая птица взлетает со стены, исчезает в пучине, и волна застывает… Нить истончается, становится почти не видна… Тьма и свет свернулись в клубок… Трижды проклятая, трижды предавшая, трижды благословенная, трижды принявшая жертву – однажды прощённая… Решение… Ослепительная вспышка света выжгла глаза, и наступило ничто…

Кинана очнулась, и мучительная боль в сведённом судорогой теле сорвала с губ слабый стон. Холод пронизывал насквозь, тело покрылось инеем, под действием тепла превращающимся в капельки воды. Спину давил жёсткий камень, не давая вздохнуть.

– Она здесь, сёстры, – словно издалека послышался звук, похожий на голос Аэльмеоннэ.

Кинана почувствовала, как её подняли, на плечи легло что-то тяжёлое и тёплое. Не без труда протиснув горлышко фляги меж стиснутых от холода губ, в Кинану влили какую-то обжигающую жидкость, и девушка судорожно закашлялась. Зрение возвращалось постепенно, появились очертания знакомой пещерной залы и ложа, где она предавалась любви сперва с Филоменой, а потом неведомо с кем. В зале было не протолкнуться, кажется, здесь собрались все сёстры ковена. Кто-то заботливо накрыл Кинану сброшенной с ложа шкурой.

– Ч-что т-такое? – с трудом пробормотала царевна. – Я прошла посвящение?

– Не просто прошла. – Аэльмеоннэ, обычно невозмутимая, казалась взволнованной. – Твоё тело не тронут металл и огонь, ты уже благословлена и отмечена.

Дриада указала на левую ключицу Кинаны, и царевна увидела знак расколотого камня, такой же, что и у других сестёр. Хотя нет, не совсем такой же – не белый, а тёмно-серый, почти чёрный. Казалось, знак не наложен на кожу, а прорастает изнутри. Форма и рисунок неуловимо отличались от обычного изображения символа Даяры.