Читать книгу: «Дело № 1. Приговорить нельзя оправдать»

Пролог

Погоня приближалась. Боцман – немецкая овчарка, высунув влажный язык, бежал рядом.

Извилистая, словно тело змеи, дорожка вилась куда-то вверх, в горы.

Они ускорили темп. За поворотом тропинки показалось чёрное пятно входа в пещеру.

Он забежал вовнутрь и позвал за собой четвероногого друга.

Огляделся. Убежище выглядело достаточно безопасным. Тёмные своды пещеры, словно молниями, были изрезаны жилами неизвестной ему блестящей кристаллической породы.

Снаружи вновь послышались шум и крики преследователей.

Он забился в дальний угол, спрятавшись за каменным выступом, и, тихонько свистнув, подозвал к себе пса.

Прошло какое-то время – может быть минута, а может, и вечность!

Ожидание худа – хуже самого худа.

Боцман лежал рядом и громко дышал. Его верные черные, слегка слезящиеся глаза, смотрели туда же, куда и Он – на светлое пятно входа в пещеру.

Звук погони приблизился.

Внезапно луч фонаря прорезал темноту грота. Бледный диск заскользил по черному граниту пещерного свода.

Он разглядел на светлом фоне входа в убежище чью-то неясную фигуру.

Тёмный силуэт с фонарём в руке постоял ещё какое-то время, разглядывая мрачные своды, и исчез так же внезапно, как и появился.

Он лежал, затаив дыхание, зажимая рукой пасть овчарки, и шептал успокаивающе:

– Тише, дружище, не шуми, умоляю!

Наконец шаги преследователей начали удаляться, как вдруг пёс заворчал, и вывернувшись из рук, громко залаял.

Вдали послышались крики – они услышали собачий лай. Он быстро выбежал из пещеры. Боцман, бодро махая хвостом, последовал за ним, не переставая гавкать.

– Тише, дорогой, тише! Умоляю тебя, не шуми, глупая ты псина! Если они догонят нас, мы погибнем! – шептал Он собаке.

Погоня приблизилась. Позади послышался какой-то грохот и шум.

Уже отчетливо слышались голоса преследователей, но слов разобрать он ещё не мог.

Нужно было что-то предпринимать. Слева от тропинки виднелись заросли кустарника. Недолго думая, он с головой бросился в колючий терновник. Острые, словно иглы, шипы оцарапали его тело и разодрали кожу. Одежда мигом превратилась в лохмотья.

С трудом продравшись сквозь густые заросли, Он нашел просвет и забрался в эту естественную нишу. Затем подал знак собаке следовать за ним.

Боцман бойко залез в убежище: густая шерсть защищала его тело от мерзких шипов.

Он обнял пса и прикрыл рукой его пасть.

Замерев и пытаясь не дышать, Он вглядывался сквозь заросли, пытаясь разглядеть преследователей.

Он не знал, кто эти люди, которые гонятся за ними. Он не знал – почему? Он даже не знал, откуда взялась эта овчарка…

У него не было ни одного ответа. Он знал лишь одно, и точно – если погоня их обнаружит, то эти люди убьют и его, и собаку! И еще он знал, что этот пёс – его друг. Он не знал, откуда ему это известно, но Он был уверен на все сто процентов в этих двух вещах.

Погоня приблизилась, и Боцман снова занервничал. Пёс вновь хотел залаять на преследователей, и Он понял, что если не предпримет что-нибудь немедленно, то они погибнут оба. И вдруг Он осознал, что единственный способ выжить для него – это убить собаку! Убить друга!

Но как же Он мог сделать это? Перед ним стал выбор: принять единственно возможное решение в сложившейся ситуации – убить Боцмана; и второй – оставить пса в живых и, как следствие, умереть от рук преследователей вместе с овчаркой!

Он вынужден был принять это сложное решение в ту же секунду, пока пёс не залаял снова, как там, в пещере!

Он шептал Боцману:

– Ну почему? Почему ты не можешь помолчать? Зачем ты хочешь выдать им нас, глупая ты псина?!

Он закрыл глаза. Мысли свернулись в какой-то клубок, спутались в невероятно сложный гордиев узел. Бритва Оккама?! Все знания о мудрости тысячелетий и трактаты ученых философов, которые Он прочитал где-то, когда-то, вмиг потеряли для него свою цену!

Что могли знать эти мудрецы и мыслители о выборе?!

Как поступить? Что делать? – извечные вопросы. Он не знал, подчиниться ли Ему суровой логике и замарать душу и совесть, или погибнуть вместе с этим тёплым живым комочком шерсти, который смотрит сейчас на него такими искренними и преданными глазами!

– Глаза! Господи, как же я могу убить это живое существо? Ведь оно смотрит на меня так преданно? Он же верит мне! Он надеется на мою защиту! – шептал Он себе. – О, Всевышний! Зачем ты послал мне такое непосильное испытание?!

Шаги приблизились. Он мог теперь даже различать отдельные слова, чувствовать дыхание и запах преследователей.

У него вдруг возникла надежда на то, что, может быть, «они» не убьют их. Но какой-то внутренний голос моментально отрезал, обрубил невидимым лезвием все мысли о капитуляции.

Нет! – Они точно их убьют! Это и было то самое испытание выбором, и необходимо было сделать этот выбор немедленно!

Он вдруг вспомнил о семье, о родных и близких ему людях. Он подумал, что не может умереть и оставить их одних! Ведь они так нуждаются в нём!

Решение было принято!

Но какой-то червячок всё ещё глодал Его душу: ведь Он попросту старается оправдать для себя убийство друга ради спасения своей никчемной жизни, оправдаться перед своей совестью!

Преследователи подошли совсем близко. Он различал уже их грязную обувь сквозь колючие ветки кустарника. Боцман тоже почуял их! Пёс оскалился, обнажив свои острые и белые, как снег, клыки.

Решение было принято! Он выхватил нож и занёс его над животом собаки. Рука пошла вниз, лезвие мягко вошло в ткани и пронзило сердце животного.

Он почувствовал, как липкая и тёплая кровь залила Его руку.

Он убил пса, убил Своего друга! Он видел, как тускнеют глаза собаки, слышал, как овчарка испускает дух!

Боцман умер, не издав ни единого звука, словно понимая, что может навлечь опасность на своего хозяина…

Господи! Что же Он наделал?! Проклятый трус! Он погубил своего друга, спасая собственную шкуру!

Нет! Он больше не мог лежать в укрытии. Он схватил на руки собаку и с диким криком выскочил на тропинку…

Преследователей не было! Погони не было! Не было никого…

Слёзы покатились по его щекам. Он ненавидел себя за предательство друга и собственной совести. Он бросился вперёд с мёртвой овчаркой на руках: быть может, ещё удастся её спасти…

Скорее, скорее туда – к шоссе, в больницу! Скорее, Он должен спасти жизнь своему бездыханному другу!..

Глава первая. «Белый ворон» Пилатов

Судья проснулся.

Лоб Пантелеймона Пилиповича Пилатова покрывала холодная испарина, а сердце бешено колотилось в груди.

– Опять этот кошмар! – прошептал он, облизывая пересохшие губы.

Сон снился ему уже целую неделю. Этот пёс преследовал судью, словно тень. Каждую ночь он убивал эту овчарку, каждый раз он думал, как её потом спасти!

Пантелеймон Пилипович, судья районного суда, поднялся с постели и, стараясь не разбудить жену, прошел в ванную комнату.

Умывшись и приведя себя в порядок, Пилатов посмотрел на своё отражение в зеркале.

На судью из блестящего серебром прямоугольника уставилось измученное ночными кошмарами лицо человека с умными глазами.

Глубокая морщина прорезала сорокалетнее чело, – это была печать, наложенная на судью его профессией, сопряженной с эмоциональными стрессами. Для чувствительного характера этого человека неимоверно тяжким оказалось выбранное им бремя служителя Фемиды – слишком близко к сердцу принимал он судьбы подсудимых, которым выносил приговоры. И слишком сильно Пилатов ненавидел полную изъянов систему правосудия в новом государстве, кое-как сколоченную из осколков старого тоталитарного режима. «Систему», в которой лицемеры, оборотни и казнокрады, попав на скамью подсудимых, в худшем случае ограничивались несколькими годами тюрьмы, а в большинстве своём обходились условными сроками. В то же время молодые оступившиеся люди, не совершившие ничего ужасного с человеческой точки зрения, но лишенные возможности платить огромные суммы, или бедные селяне, похитившие курицу, велосипед или мешок картошки, обрекались Уголовным кодексом на долгие годы заключения.

Сильно отличалось также отбывание якобы единого для всех наказания: богатые мошенники сидят в камерах со всеми удобствами и привилегиями, а «простые смертные» задыхаются в душных перенаселенных казематах следственных изоляторов или общих бараках «исправительных» колоний.

Нет, Пантелеймон Пилипович не считал себя поклонником идеалов Маркса и Энгельса, и не желал богатым смерти, а бедным власти. Наоборот, более глупой идеологии, рассчитанной на необразованные массы, способной разлагать общество и искоренять человечность, он не знал!

Пилатов не был против богатства, но он был против бедности! Судья был против «мажоров», против олигархов, политиканов и бандитов, разъедающих, словно ржавчина, человеческий социум.

В молодости, припавшей на зарю появления нового демократического государства, в то время, когда многие выбирали путь коммерции и лёгкого зарабатывания денег, Пилатов выбрал путь справедливости. Именно тогда, видя, что творится в разваливающейся империи, он решил стать судьей и приложил для этого немало усилий.

Будучи молодым, Пантелеймон Пилипович допоздна сидел в университетских библиотеках, пока его не выгоняли оттуда сторожа. Он учил кодексы, законы, теорию права, с упоением зачитывался философскими трудами о справедливости и неотвратимости наказания. Он изучал и религии народов мира, поскольку испокон веков именно религии закладывали в людей понятие морали, служили первыми «уголовными кодексами». Он изучал и познавал для того, чтобы в будущем вершить настоящее правосудие и верно служить слепой Фемиде, карая её мечом негодяев и укрывая крылом защиты невиновных!

После окончания университета Пилатову удалось устроиться помощником судьи, и уже тогда он в бессильной злобе стискивал зубы и прятал налитые кровью от негодования глаза, видя, как отправляют на долгие годы в места не столь отдалённые людей не очень виновных или невиновных вовсе. Тысячу раз Пилатов дивился безразличию судей и государственных обвинителей, закрывающих глаза на вопиющие противоречия в материалах уголовных дел. Закрывающих лишь потому, что снять обвинение с человека для прокурора или вынести оправдательный приговор для судьи равнялось признанию оных в собственной некомпетентности!

Сколько тысяч людей пострадало от карьерных амбиций стражей правосудия и правопорядка, раздувающих громкими словами мелкие дела, где простого хулигана в суде выставляли едва ли не серийным маньяком, подростка, покурившего травки, – королём наркобизнеса, а студентов-химиков, из баловства или юношеской глупости взрывающих на пустыре самодельные петарды, – опасными террористами.

Нет, тогда, в молодости, Пантелеймон Пилипович был уверен, что, став судьей, не посмеет уподобляться тем, кого так презирает.

А потом Пилатов стал судьей.

Сначала его избрали на пять лет, и он не смог эти годы быть таким справедливым, как хотел, опасаясь, что ему не продлят судейства. Ведь, думал он, тогда не сможет никому помочь!

А всё потому, что «судья-пятилетка» слишком уязвим для Системы.

Именно в тот период Пилатов напрямую столкнулся с распространённой практикой, когда прокуроры, высокие милицейские чины и государственная служба безопасности давят на судей, указывая, кого нужно «отмазать», а кого «упаковать» – и надолго.

Пилатов из кожи вон лез, чтобы найти хоть какое-то равновесие на неустойчивом плоту своей карьеры, пытаясь при этом не «скурвиться», не стать подонком или марионеткой в руках чиновников, которым лень работать или ловить преступников «по закону». Ведь давно известно, что гораздо проще «слепить» уголовное дело, а потом любыми правдами и неправдами «продавить» его в суде.

Пилатов даже придумал несколько уловок и хитростей, чтоб обвести вокруг пальца наглых прокуроров и чиновников и причинить как можно меньше вреда подсудимым, когда он видел, что их дела шиты белыми нитками. Позже судья старался вообще не брать подобных дел, чтобы не взваливать на совесть ответственности за чужие души. А если и попадались подобные случаи, то он всячески затягивал их рассмотрение в надежде на то, что сшившие дело чинуши сами попадут в жернова Системы и «удавка» ослабится достаточно, чтоб помочь их несчастным жертвам.

Несмотря на все свои усилия, Пантелеймон Пилипович так и не смог добиться полной независимости от «Системы». Он не мог вершить правосудие так, как мечтал это делать в молодости, – судить по чести и совести.

Прошли годы, у Пилатова родились дети, ставшие ещё одним фактором, влияющим на его объективность и непредвзятость: семья была слишком сильным рычагом давления на принципиальность всех служителей Фемиды.

Нет, не смог Пантелеймон Пилипович Пилатов воплотить в жизнь свои молодые амбиции – стать тем, кем он мечтал быть: абсолютно честным, справедливым и объективным судьей, непредвзятым защитником невиновных и грозой преступного мира!

По сути, Пилатов стал почти таким же, как и те, кого он сам так сильно презирал в молодости, хотя, в отличие от них, судья не отказался от амбиций когда-нибудь стать действительно справедливым слугой Фемиды, и это причиняло ему постоянные неприятности.

Пилатов тяжело вздохнул и подставил голову под струю холодной воды.

Разум немного прояснился. Неприятные мысли отступили. Судья снова посмотрел в зеркало и попытался улыбнуться. Однако улыбка далась ему не сразу. Обратная связь нервной системы, сработав через несколько секунд, заставила Пилатова улыбнуться по-настоящему.

Такой аутотренинг Пантелеймон Пилипович подглядел как-то в одной научно-популярной телепередаче, и теперь регулярно повторял нехитрое упражнение каждое утро. В силу своей деятельности судья обязан был уметь контролировать выражение своего лица и имитировать его «каменную» непроницаемость.

Когда судья принял душ и вернулся в спальню, часы на тумбочке возле кровати показывали шесть утра.

Пилатов поцеловал свою ещё спящую жену, заглянул к детям, и после лёгкого завтрака направился на работу.

Глава вторая. Криминальные полуфабрикаты

Майское утро выдалось на редкость приятным. Лучи не проснувшегося толком солнышка зажигали небо на востоке багряно-сиреневым заревом. Невидимые птицы радостно встречали начало нового дня веселым чириканьем. Прохладный воздух наполняли весенние ароматы цветущей сирени и свежей, еще не испачканной городским смогом зелени на деревьях.

Здание суда всё ещё пустовало: не было возни в коридорах, украшенных развешенными по стенам досками уведомлений и регламентов; не суетились, бегая за пивом и сигаретами, конвоиры, стерегущие привезённых на суд арестантов; не слышались рыдания, споры или редкий смех родственников, адвокатов и юристов в курилках и на лестничных пролётах. Тишина окутывала сонный храм Фемиды перед началом нового рабочего дня.

Пантелеймон Пилипович пришёл на работу первым.

Служащий ведомственной охраны, дремлющий возле проходной, оборудованной турникетом и металлоискателем, сонно поприветствовал судью:

– Добре утро, Ваша честь! Вы сегодня даже раньше, чем обычно?

– Да, Максим Викторович, – улыбнулся охраннику судья, помнящий по имени-отчеству всех работников суда, в котором работал, – от охранника до уборщицы. – Не спалось что-то, вот и решил «подышать росой»! Заодно ознакомлюсь с делом, которое сегодня начинаю рассматривать.

– Не бережете Вы себя, Пантелеймон Пилипович! – покачал головой охранник, обладающий иронически подходящей его профессии фамилией Стражников. – Наверное, ни один судья не изучает дела так дотошно, как Вы!

– Бросьте, Максим Викторович, быть может, я попросту глупее, и мне требуется больше времени, чтобы вникать в суть дела, чем другим, – улыбнувшись, ответил Пилатов, пытаясь побороть турникет, вечно выплёвывающий его пластиковый пропуск. – Видите, я даже с этой адской штукой справиться не могу!

– Не скромничайте, Пантелеймон Пилипович! Так, как Вы рассматриваете уголовные дела, пожалуй, больше никто не делает… Проклятый «шлагбаум», – чертыхнулся охранник, ударив по кнопке, расположенной на боковой стороне тумбы турникета, – китайское дерьмо! Начальству бы только деньги списать.

Стражников грохнул по тумбе ещё раз, и «шлагбаум» наконец поддался.

– Ну вот, только так с ним и получается, – усмехнулся он. – Проходите, и хорошего дня Вам, Пантелеймон Пилипович!

– И Вам того же, Максим Викторович! – с улыбкой ответил Пилатов.

Поднявшись по узкой и неудобной лестнице на второй этаж, судья вошёл в свой кабинет.

Впрочем, «своим» это тесное помещение могли с таким же успехом назвать ещё два служителя Фемиды. Такова была неприятная реальность судебной системы, с точки зрения которой такая мелочь, как потребность судей в личном пространстве для работы, является не более чем обычной прихотью.

Последние десять лет государство кормило чиновников обещаниями выделить для судебной инстанции более просторное здание, но воз оставался и ныне там!

Сам кабинет своими скромными размерами был тесноват и для двоих человек – здесь же трое судей сидели в буквальном смысле друг у друга на голове.

Единственный в маленьком помещении офисный шкаф до отказа был забит всевозможными папками, файлами и бумагами. Документы стройными стопками заполняли также всё пространство между верхушкой шкафа и потолком. Документы лежали в углах кабинета, под столами и даже на подоконнике. Пачки подшитых в грубые тома уголовных, гражданских и административных дел возвышались колоннами в любом свободном уголке тесного кабинета.

Стол судьи мало отличался от общей обстановки – пачки бумаг и папок занимали добрую часть массивной столешницы, напоминая архитектурные макеты пизанских башен: так и казалось, что все эти сооружения вот-вот рухнут. Но «башни» каким-то чудом удерживали равновесие в своём неестественном положении, причём довольно долгое время, если судить по слою пыли, венчавшему весь этот колоссальный «Парфенон бюрократии».

С трудом «припарковав» свой портфель, Пилатов разыскал в бумажных терриконах на столе несколько томов с уголовным делом, которое сегодня ему предстояло начать рассматривать.

В отличие от других чиновников, осунувшихся под «грузом» системы и читающих материалы уголовных дел по диагонали, и то в лучшем случае, а в худшем – ограничивающихся лишь чтением обвинительного заключения, «состряпанного» на скорую руку прокуратурой, Пилатов в ущерб своей личной жизни вчитывался в каждую страничку. Порой это занятие становилось совершенно невыносимым, ведь всем давно известно, что следственные органы предпочитают «лепить» в материалы дел кучи ненужных и порой даже совершенно не относящихся к делу бумажек, справок и выписок из каких-нибудь нормативно-правовых актов – пихаемых туда, так сказать, «для весу».

За всю свою карьеру Пантелеймон Пилипович так и не перестал удивляться случаям подобной «впихуемости невпихуемого» в эти самые уголовные дела. Не говоря уже о списках свидетелей с отобранными у них показаниями. Так, к примеру, как-то Пилатов вычитал показания одного таксиста, подвозившего убитую в салон красоты за месяц до произошедшей трагедии! Свидетелем этого таксиста следователь сделал лишь по причине того, что подозреваемый в убийстве женщины жил «всего в четырех кварталах от этого салона».

И вот, как обычно, Пилатов открыл первый том уголовного дела.

Первым делом судья перелистал содержание подшивки с перечнем вошедших в неё процессуальных документов: постановление о задержании подозреваемого, постановление о задержании обвиняемого (того самого, который был подозреваемым до предъявления ему постановления о том, что он – «обвиняемый»), постановление о взятии под стражу и прочие формальные бумажки.

Просматривая первый том, Пилатов как опытный судья сразу же обратил внимание на одну деталь – дату ареста: ноябрь позапрошлого года. Это значило, что все полтора года после ареста подозреваемого тянулось следствие. Полтора года – исключительный срок для ведения следствия. Для продления сроков следствия на такое продолжительное время, согласно законодательству, необходима санкция Генерального прокурора!

Этот факт мог предвещать лишь самые худшие последствия: бесконечные звонки «сверху», напоминания о том, что «дело на контроле» и т. д.

Закончив с «процессуалкой», Пилатов взялся за чтение обвинительного заключения – документа, в котором следователь излагает результаты проведённой им работы для представления дела в суде. С первых строк этого документа судье бросались в глаза постоянно повторяющиеся, направленные на зомбирование читателя, фразы:

«…обвиняемый Иван Васильевич Невезухин, имея умысел на лишение жизни и действуя из хулиганских побуждений, исходя из мотивов личной неприязни, преследуя цель наживы и материального обогащения, напал в городском парке с ножом на геройски погибшего в неравной схватке рядового милиции Сидора Валентиновича Шпортько, сотрудника правоохранительных органов. Действуя с умыслом на лишение жизни, и действуя из хулиганских побуждений, исходя из мотивов личной неприязни, преследуя цель наживы и материального обогащения, и с умыслом на лишение жизни сотрудника правоохранительных органов, действуя по мотивам личной неприязни, преследуя цель наживы и материального обогащения, с хулиганских побуждений Невезухин повалил Сидора Валентиновича Шпортько на землю, после чего, действуя по мотивам личной неприязни, преследуя цель наживы и материального обогащения, с хулиганских побуждений, принялся избивать последнего ногами и руками. При этом обвиняемый, действуя по мотивам личной неприязни, преследуя цель наживы и материального обогащения…»

Пилатов не выдержал и чертыхнулся. Выругавшись про себя и немного успокоившись, судья продолжил чтение, стараясь пропускать навязчивые строчки, которыми изобиловал текст обвинительного заключения.

«…Невезухин, действуя по мотивам личной неприязни… нанес ногами многочисленные удары убитому с особой циничностью и жестокостью, чем, согласно результатам судебно-медицинской экспертизы, причинил смерть геройски погибшему в неравном бою сотруднику правоохранительных органов, рядовому милиции Сидору Валентиновичу Шпортько; чем совершил, довершил и закончил умысел на лишение жизни сотрудника правоохранительных органов, действуя по мотивам личной неприязни, преследуя цель наживы и материального обогащения и с хулиганских…»

Пилатов устало вздохнул – чтение подобной юридической «литературы», состоящей из смеси пафоса и бреда, всегда вызывало у судьи волну негодования и злости. А от поразительной бездарности и нарочитого апломба этого текста Пантелеймона Пилиповича начало мутить.

Немного успокоившись, Пилатов вновь попытался сосредоточиться на чтении.

«…после убийства обвиняемый, цинично и спокойно, не скрывая следов преступления («м-м, да им не угодишь», – буркнул себе под нос Пилатов с насмешкой), покинул место происшествия и зашёл в кафе-бар «Радуга», где его дожидалась свидетельница Анна Николаевна Каверина, являвшаяся его девушкой. Имея умысел на сокрытие преступления, совершенного с особой жестокостью и цинизмом, действуя из хулиганских побуждений… (Пилатов пробежал глазами дальнейшую «копи-пасту»), действуя из мотивов сокрытия содеянного, свидетелю Кавериной гражданин Невезухин, совершивший преступление, не сообщил, что лишил человека жизни с особой жестокостью и цинизмом… («ай-яй, вот негодяй!» – хмыкнул судья, которого абсурдность читаемого начинала потихоньку забавлять, так как с каждой прочитанной строчкой документ поднимался всё выше и выше в его рейтинге бездарности и абсурда).

Далее в тексте следовало:

«…Анна Николаевна Каверина, преследуя цель создать алиби для обвиняемого, заявила, что Невезухин отлучался на несколько минут (не более пяти), чтобы приобрести у человека, с которым он договорился по телефону, мобильный телефон неустановленной следствием марки. С этим человеком, по словам свидетеля Кавериной, Невезухин должен был встретиться в сквере-парке у здания кафе-бара «Радуга».

Вернувшись, обвиняемый Иван Васильевич Невезухин, действуя с умыслом на сокрытие (судья, прочитав эту строчку, мысленно вернулся к той части текста, в которой следователь написал о том, что Невезухин «цинично и спокойно, не скрывая следов преступления, покинул место происшествия». «Как-то определились бы хоть уже, писаки! – хмыкнул Пилатов). «После совершенного им убийства, которое он, действуя из хулиганских побуждений, преследуя цель наживы… (Пилатов пропустил очередную порцию «копи-пасты») сообщил, что человек предложил ему купить мобильный телефон без документов, что он, соответственно, отказался сделать. Тогда якобы продавец (а им, со слов Невезухина, являлся геройски погибший рядовой милиции Шпортько) пригрозил расправиться с Невезухиным ножом, если тот не отдаст ему все деньги. Далее Невезухин заявил, что, увернувшись от ножа, он выбил оружие из рук убитого и при этом поранил себе руку.

По словам свидетеля Кавериной, обвиняемый Невезухин вернулся в кафе-бар «Радуга» в сильно возбуждённом состоянии, после чего заказал пятьдесят грамм коньяку у официантки, после чего проводил свидетеля Каверину домой. По дороге их задержал патруль милиции. Более ничего свидетель Каверина показать по делу не может…

…Вина обвиняемого в инкриминируемом ему деянии подтверждается следующими доказательствами:

– Свидетель Овсянкина Елена Васильевна, официантка кафе-бара «Радуга», подтвердила, что Невезухин И. В. действительно выходил из кафе на десять-пятнадцать минут, а может, и больше. По возвращению Невезухин И. В. заказал у неё пятьдесят грамм коньяку.

– Протоколом осмотра места происшествия, согласно которому при убитом не был обнаружен мобильный телефон.

«Данный мобильный телефон не был обнаружен и у Невезухина, тогда где же этот мобильник?» – обратил внимание Пилатов.

– Результатом судебно-медицинской экспертизы.

– Результатом судебно-биологической экспертизы, которая показала, что на лезвии ножа, найденного на месте происшествия, имеются потожировые следы и следы крови, по групповой принадлежности совпадающие с группой крови обвиняемого.

– Показаниями свидетелей Лёлькина Абрама Моисеевича и Болькяна Ашота Ованесовича, которые были приглашены в качестве понятых при освидетельствовании задержанного Невезухина И. В.

– Протоколом обыска квартиры, где проживал обвиняемый Невезухин И. В.

– Результатами трассологической экспертизы, согласно которым недалеко от трупа убитого обнаружены следы обуви, соответствующие подошвам обуви, в которую был обут обвиняемый в момент задержания.

– Свидетельством о разрешении на торговлю алкоголем в кафе-баре «Радуга»…

Пилатов снова не выдержал и выругался вслух: он ещё мог с трудом понять упоминание об обыске в квартире обвиняемого, при котором ничего не нашли, но что может доказывать в этом деле «разрешение на торговлю алкоголем» в баре?!

Судья пролистал ещё несколько страниц, но на них не нашёл ничего существенного, кроме фамилий непонятных свидетелей и списка каких-то малозначимых документов.

– Ой, а Вы уже здесь, уважаемый Пантелеймон Пилипович? – спросила незаметно вошедшая в кабинет пожилая судья Лариса Матвеевна Маслова.

– Ах, это Вы?! Драгоценнейшая Лариса Матвевна! – оторвавшись от документов, поздоровался с коллегой Пилатов.

– Гляжу, Вы всё стращаетесь изучением дел острожных, Пантелеймон Пилипович? – спросила Маслова, снимая весеннее пальто.

– Да уж, стращаемся-с, драгоценнейшая Лариса Матвевна!

Маслова обожала творчество Достоевского, и на старости лет (а ей исполнилось уже шестьдесят четыре года) предпочитала изъясняться исключительно на языке классиков русской литературы позапрошлого века. Пилатов из уважения к возрасту подыгрывал причудам старушки.

– Ох, не бережете Вы себя, милейший! Так ведь и с инфарктом Микарда на пенсию уйдете…

– Миокарда, любезнейшая Лариса Матвевна! – с улыбкой судья поправил старушку. – А что делать-то прикажете-с, коли такое в державе творится?

– Да, воля Ваша, Вы всенепременно правы! Вот, скажите пожалуйста-с, случай намедни представился! Дело вчера слушали ужасное…

– Что за дело? – с интересом спросил судья.

– Ой, и не спрашивайте! Страшное дело – негодяй один невинную девицу снасиловал! Мы с госпожой из прокуратуры аж расплакались в кабинетах после заседания, так нас рассказ потерпевшей поразил! Ох, бедняжечка, как же можно было так издеваться над несчастным дитятком!

– Развращение малолетних? – уточнил Пантелеймон Пилипович.

– Нет, Боже упаси, этого ещё не хватало! Однако девочке всего-то двадцать с лишком лет давеча исполнилось… Такая молодая, а уже инвалидность, ох…

– Так сильно избили?

– Нет, нет! Там всё хуже, гораздо хуже!

– Так что же?

– У бедняжки тяжелейшая психологическая травма – после случившегося ходить не может. Да, да, последствия шока! Представляете, в коляске на суд привезли-с!

– Так что же всё-таки случилось? – продолжал допытываться Пилатов.

– Ой, а как бедненькая плакала, так растрогала нас своим повествованием, что я аж решение сразу вынести не смогла! Десять лет строгого режима, и то, пожалуй, мало для такого негодника! Вот представьте себе, любезнейший Пантелеймон Пилипович, она стояла себе на автобусной остановке… а этот негодяй, нет, ну Вы только подумайте – она ведь гуляла с ним пару раз в парке до этого случая… а этот негодяй увидел её там одну и возгорел нечестивым желанием! Завёл в кусты и вынул… Ой, как же это сказать, срам-то какой! – Маслова наклонилось к Пилатову и тихо шепнула:

– В общем, склонил он её к оральному лобызанию! Представляете! – старушка отодвинулась от судьи и уставилась на него с намерением насладиться возникающим на его лице выражением ужаса. Однако увидев, что вместо охов, вздохов и широко открытых глаз лицо судьи выражает глубокую сосредоточенность и задумчивость, Маслова решила, что её речь не произвела должного эффекта, и напомнила Пилатову о трагических последствиях инцидента:

– Бедняжка, у неё до сих пор такой шок, что она ходить не может-с… Она ж после того случая неделю из дому не выходила, в постели лежала, мучилась! А вот теперь совсем ходить перестала, у неё и справка есть!

– Справка? – переспросил Пилатов.

– Да, справка! Врачи пишут, что у девочки «стресс»!

– А что подсудимый – сознался? – уточнил судья.

– Ой, да какое там! Негодяй ещё тот! Говорит, что она сама… Да я эту тварь дрожащую, что возомнила, якобы право имеет, и слушать не желаю! Нет, ну Вы представляете себе, уважаемый Пантелеймон Пилипович – он заявляет, что ни к чему бедняжку не принуждал, и что она сама попросилась… а потом говорит… нет, ну как он может такое про бедняжку говорить-то, Вы бы её видели, это ж ангел, спустившийся с небес, это ж невинная овечка… а этот негодник про неё… что она сама захотела в рот… ой! – осеклась Маслова и покраснела от того, что едва не сказала вслух страшное слово. – И вот, он заявляет, что она потом с него деньги потребовала, а он и не дал, а она на него, мол, заявление и подала! – задыхаясь от волнения, продолжала старушка. – И как же ему ещё наглости хватает заявлять такое?!

– Ну а что же эксперты? Свидетели есть? – уточнил Пилатов.

– Ой, да какие ж там эксперты? Бедняжка тогда так разволновалась, что месяц в депрессии лежала, лишь потом нашла в себе силы на подлеца этого, на тварь дрожащую, заявить в милицию!

– Да уж, подлец человек! – кивнул Пилатов, а про себя закончил цитату из произведения излюбленного писателя своей собеседницы: «…и подлец тот, кто его подлецом называет!»

– Ох, Достоевский! – ахнула и причмокнула губами Маслова. – Великий гуманист! Как же Вы правы, любезнейший Пантелеймон Пилипович. – Однако хорошо, что прокуратура под свой контроль дело взяла! Милиция ведь два раза отказные по делу давала… А прокурорша, милейшая женщина, между прочим, прониклась несчастьем бедной девочки!

– Скорее прониклась возможной долей дохода с парня! – пробормотал себе под нос Пилатов, но так, чтобы Маслова его не услышала, и, немного подумав, спросил вслух:

– А, кстати, кто же сей благородный государственный обвинитель?

– Так ведь Елизавета Пална, и никто иначе-с! Милейшая, к слову сказать, женщина, широчайшей души человек! – всплеснула руками Маслова.

– Да-да, действительно широчайшей! – ответил Пилатов, мысленно улыбаясь комплименту Масловой в сторону её подруги: судья прекрасно помнил крупногабаритную служительницу древнеримской богини Юстиции со злыми, черными почти крысиными глазками. Он не раз встречал Елизавету Павловну на рассматриваемых им делах в качестве государственного обвинителя и помнил, как обозлена эта очень-очень полная женщина, страдающая от катастрофического дефицита как обаяния, так и внимания со стороны сильной половины человечества. За это она, по видимому, и вымещала свою злость и обиду на мужчинах, попавших волею судьбы или злого рока на скамью подсудимых.

– Широчайшей! – ещё раз кивнула Маслова. – И всегда на праздники поздравит, и о здоровье справится, дай Бог ей долгих лет жизни!

– Но, всё-таки, разве Вам не кажется, что посадить человека на основании одних лишь слов «потерпевшей» неправильно! А если она парня оговорила?

– Как это оговорила?! – ахнула Маслова. – Зачем же бедняжке делать такое?

– Ну, он ведь говорит – деньги с него вымогали!

– Ой, я даже и не представляю, что Вам ответить на такое, милейший Пантелеймон Пилипович… Нет, ну разве может эта бедняженька лгать?! Она ведь так плакала, так плакала, изрыдалась вся на допросе-то! – запричитала пожилая судья и, немного подумав, добавила серьёзным тоном: – А у того негодяя глаза нехорошие, не нравится он мне!

– Хорошо, а если разбираться в деле без эмоций, так сказать, de jurе?

– Какого Юру? – поморгав, переспросила Маслова.

– Ну, я имею ввиду с юридической точки зрения! – стараясь говорить как можно мягче, пояснил Пилатов, – доказательств ведь явно не хватает!

– Ах, Вы об этом, любезнейший Пантелеймон Пилипович? Так есть ведь внутреннее убеждение! – назидательно подняв палец, произнесла Маслова. – И потом, разве ж могу я такую свинью подложить милейшей Елизавете Палне?!

– Какую свинью? – удивился Пилатов.

– Ну, так ведь ей выговор тогда в личное дело занесут! Вам ведь прекрасно известно, Пантелеймон Пилипович, как наша система не любит оправданий!

– Да, согласен с Вами, Лариса Матвевна! – кивнул судья. – Как говорится в народе: оправдать не посадить, тут доказательства нужны!

– Вот-вот, и я о том же, милейший! Ой… да ну Вас – сомненье в душу заронили мне, теперь спать плохо буду! – расстроилась Маслова.

– Отчего же, Лариса Матвевна? – удивился Пантелеймон Пилипович.

– Ну как же теперь спать спокойно-то, коли нет более уверенности в виноватости подсудимого!

– Так примите решение по закону!

– А как я его приму-то? По закону его отпускать надо! – едва слышно произнесла Маслова, но судья её услышал.

– Так и отпустите! – улыбнулся Пилатов.

– Как так отпустить?

– Просто!

– Нет, нет, что Вы! – отчаянно замахала руками старушка. – Меня ж прокуратура со свету сживёт, и потерпевшая жалобы писать будет!

– А что ж Вам жалобы, любезнейшая Лариса Матвеевна, Вы ведь на пенсию уходите через месяц!

– Любезнейший Пантелеймон Пилипович! – в голосе Масловой почувствовалось раздражение. – Вам сказать легко, а мне-то как жить потом? Что люди, что коллеги скажут?! Это ж слухи пойдут какие нехорошие! Я лучше дам подсудимому минимальный срок – пять лет общего режима, что совсем немного, через пару лет выйдет условно-досрочно!

– Обратно согласен, Лариса Матвевна, – покачал головой Пилатов. – Пять лет – срок небольшой… правда, с такой статьёй парню он может показаться вечностью!

– С чего вдруг?

– Горько ему там будет по статье за изнасилование!

– Да ну Вас! – отмахнулась судья от коллеги. – Теперь точно спать не буду ночью, Пантелеймон Пилипович… Где же мой корвалол? – судорожно роясь в сумочке трясущимися от волнения руками, пробормотала она.

– Не волнуйтесь, Лариса Матвеевна! Сейчас я Вам водички принесу! – сказал Пилатов, направляясь к дверям кабинета.

– Стойте, погодите! – остановила Пилатова судья. – Не утруждайтесь, мне всё равно в аптеку сходить надобно – я лекарства дома забыла!

– Как Вам угодно, любезнейшая Лариса Матвеевна! Тогда извините: я пойду в зал – уже десять! – сказал Пилатов, глядя на свои старенькие наручные часы.

– Да, да, милейший Пантелеймон Пилипович, идите! Не смею Вас задерживать! – кивнула Маслова, просовывая руку в рукав поданного Пилатовым пальто.

Глава третья. Процесс пошел

Проводив Маслову, Пантелеймон Пилипович отобрал все пять томов уголовного дела Невезухина и сложил их на столе в отдельную стопку, снял с вешалки черную, как уголь, судейскую мантию и, напялив её на себя, глянул в зеркало, висящее на двери.

Трудно сказать, чем руководствовалось отечественное пошивное ателье при разработке фасона одеяния служителей Фемиды: то ли отсутствием таланта, то ли мыслями об откате государства-заказчика. Пилатов всегда терпеть не мог эту похожую на мешок хламиду с неизвестно для чего нашитыми на груди рюшечками, нелепыми рукавами и невероятно широким, похожим на юбку бабы Аси, подолом. Однако именно такой пошив, согласно Госстандарту, полагалось носить служителям богини правосудия.

И несмотря на всю безобразность этого балахона, Пилатов одевал его всегда, в отличие от многих других судей. Эти другие одевали черную шелковую «кляксу» только при чтении приговоров и постановлений (и то не всегда), или в случае приезда проверки «сверху». А некоторые «очень блатные» судьи, имевшие хорошие связи, или, как говорят в народе, «плечи», пренебрегали ношением бесформенного куска ткани даже в таких «особых» случаях.

Пилатов, в отличие от других, одевал мантию исключительно из уважения к Закону. Орден, который полагалось одевать поверх мантии, также не радовал глаз Пилатова, но и его он одевал всегда. Сам орден, представляющий собой герб страны, впечатанный в многоугольник, выглядел более-менее прилично, но цепочка, к которой крепился этот почетный знак, всегда вызывала у судьи нервный смешок – всё дело было в звеньях цепи, каждое из которых было украшено изображением весов. При взгляде на эти множественные изображения коромысла с шальками ему постоянно вспоминалась шутка его друга, адвоката Виноградникова, который как-то сказал, что в судах весов больше, чем на одесском «Привозе», и это довольно-таки символично!

Оправив мантию и взяв со стола тома уголовного дела, Пилатов спустился на первый этаж и вошел в зал судебных заседаний.

– Встать, суд идет! – прозвучал почти синхронно с появлением в дверном проёме Пантелеймона Пилиповича голос миловидной белокурой секретарши, приютившейся за маленьким столиком в уголке аудитории. Помещение не отличалось большими размерами, так что столик секретарши вплотную примыкал к массивному столу судьи.

Все поднялись.

Пилатов проследовал за высокий, похожий на рыночный прилавок, судейский стол (это сравнение также принадлежало острому языку его друга-адвоката) и опустился в большое кресло с гробоподобной спинкой.

Эти кресла имели «оригинальный», заложенный ещё во времена тоталитарного режима дизайн. Трапециевидная спинка седалища невероятной высоты словно тянулась до потолка, что в сочетании с её темным силуэтом придавало судье торжественно мрачный и страшный вид: когда служитель Фемиды опускался в такое, обитое черным, как пепел преисподней, дерматином, создавалось впечатление, будто он сидит на фоне гроба!

Большой зал судебных заседаний к приходу судьи вмещал в себе уже немалое количество народу. Большим этот зал был по сравнению с другими залами судебных заседаний, имеющихся в здании районного суда. Но, очевидно, он считался огромным с точки зрения чиновников, выделяющих бюджетные средства на судебную систему. С точки же зрения практической и человеческой зал был маленьким и едва ли рассчитанным на десять-двенадцать человек.

За таким же массивным и антрацитово-черным столом, приставленным для экономии места вплотную к «базарному прилавку» судьи, сидели друг против друга прокурор и адвокат. За спиной защитника в тесной серой металлической клетке ютился подсудимый. Кроме лавочки, на которой сидел Невезухин, там не было ничего: по мнению властей, столик для письма или документов – ненужная роскошь для обвиняемого.

На скамейках, размещенных в задней части зала, сидели конвоиры в форме и какие-то люди – возможно, родственники или свидетели, а быть может, и просто праздные зеваки.

Когда все уселись, прокурор сделал какому-то человеку в зале манящий жест, и тот словно ящерица проскользнул к государственному обвинителю и уселся за стол рядом с ним.

Судья предположил, что «ящерица», скорее всего, является родственником убитого и проходит по делу как потерпевшая сторона.

Белокурая секретарша поднялась со своего места в уголке и тихим, но приятным голоском доложила:

– Подсудимый под конвоем доставлен в зал суда! Явка свидетелей обеспечена!

– Спасибо, Наташа! – поблагодарил Пилатов девушку, не отводя взгляда от сидящего на скамье подсудимых человека.

Невезухин был молод. На вид ему было не более двадцати пяти лет.

«В самом начале жизненного пути», – подумал судья.

Светлые, коротко остриженные волосы, правильные черты лица – мягкие, лишенные угловатости, столь характерной для закоренелых преступников; прямой нос с небольшой горбинкой и наивный умный взгляд. Взгляд, в котором Пилатов прочитал тяжкое для себя бремя: подсудимый смотрел на него с надеждой! Так смотрят люди, ищущие понимания и поддержки, всё ещё верящие в «чудесную справедливость».

Словно молния, пронзил этот взгляд рассудок судьи. Он уже видел эти глаза раньше – точно такими же глазами на него глядел тот пёс в преследующем Пилатова сне. В глазах Невезухина судья прочитал то, что мог бы прочитать только тот, кто был на его месте «там», в тех зарослях терновника возле грота. Пилатов видел эти глаза – в них читалась не только истинная вера в справедливость, в них была вера в человечество, вера в судью Пантелеймона Пилиповича Пилатова!

Судья невольно опустил глаза, не выдержав чистоты глаз подсудимого. И без того сложный процесс, ещё не начавшись, усложнился мгновенно возникшей у Пилатова предвзятостью внутреннего убеждения. Это убеждение возникло слишком, слишком рано! Ведь Пилатов не мог себе позволить оценивать виновность человека, только лишь раз посмотрев в его глаза, один лишь раз увидев.

И тем не менее это произошло.

С каждым человеком, наверное, хоть раз в жизни бывало такое: посмотришь на человека – и проникаешься к нему доверием и симпатией, словно знаешь, что человек этот действительно хороший! Кто-то называет это чувство интуицией, кто-то предчувствием, а древние называли «третьим глазом»…

Пилатов взял себя в руки, пытаясь сохранять «каменное лицо», и снова обвел взглядом участников судебного процесса. Адвоката он узнал сразу – этот яйцеголовый бездарный выскочка с римским носом и глупой стрижкой, несколько лет назад окончивший заочно юридическую академию, уже неоднократно участвовал в рассмотрении дел.

Адвокат Павел Олегович Ганкин, или как его благодаря подписи в документах «величали», – П. О. Ганкин, знал только один способ «защищать» своих клиентов. Он уговаривал подсудимых сознаваться в содеянном преступлении (причем независимо от того, виноват человек или нет), и после этого за крупную сумму денег обещал уговорить судью «скинуть» несколько лет тюремного срока. Стоит отдать должное тому, что такая система работала практически безотказно – часть «гонорара» получали прокуроры и судьи, остальное забирал себе П. О. Ганкин, а облапошенный «клиент» отправлялся в экзотическое турне по местам не столь отдалённым и не на столько меньший срок, чем рассчитывал!

Посмотрев на остальных, Пилатов заметил, что люди смотрят на него с каким-то ожиданием. Судья понял, что и не заметил, как погрузился в свои мысли – все присутствующие молча ждали от него каких-то действий.

– Подсудимый, встаньте! – спохватившись, громко приказал судья, при этом пытаясь не смотреть в глаза Невезухину.

Обвиняемый послушно поднялся со скамьи.

– Да, Ваша честь? – голос Ивана звучал мягко, в интонации слышались нотки воспитания и интеллигентности.

– Фамилия, имя, отчество? – согласно протоколу, спросил судья.

– Невезухин Иван Васильевич, – ровным и спокойным голосом ответил подсудимый.

– Дата Вашего ареста? – продолжал уточнять анкетные данные Пилатов.

– Двадцатое ноября позапрошлого года!

– Хорошо, садитесь!

Невезухин вернулся на скамью.

– Прокурор, зачитайте обвинительное заключение! – скомандовал судья, придерживаясь регламента.

Государственный обвинитель с вальяжно-надменным видом поднялся со своего места и, раскрыв перед собой дорогую папку, отделанную крокодильей кожей, начал зачитывать свой процессуальный документ.

Начал свою речь прокурор весьма торжественно, в голосе его чувствовалось много апломба и важности. Каждое слово из текста обвинения он произносил с особой тщательностью. Суть же речи ничем не отличалась от текста, вычитанного часом ранее судьей: точнее, всё, слово в слово, было зачитано из него. Речь лилась из уст прокурора ровной струйкой, то ускоряя своё течение, то замедляясь и затихая.

Но Пилатов не слушал государственного обвинителя, так как понимал, что ничего нового он там не услышит. Поэтому судья, чтобы занять себя чем-то, принялся разглядывать «глашатая».

Помощник заместителя городского прокурора, советник юстиции Эраст Тарасович Корефанов, не вызывал у Пилатова никаких симпатий – даже, скорее, наоборот. Чёрные, словно адская смола, глаза, глубоко посаженные и окаймлённые синеватыми кругами, похожими на синяки. Резко очерченный рот с очень тонкими губами и неприятный, шевелящийся как у крысы нос, округлое лицо, «натянутое» на маленькую голову, которая плавно перетекала в плечи. Уродливость и несуразность прокурора довершала напоминающая силуэт гориллы осанка. Пожалуй, так бы попытался описать внешность прокурора Корефанова Пантелеймон Пилипович, если бы решил описать его в литературе.

В целом облик Эраста Тарасовича Корефанова вызывал у судьи очень неприятные ассоциации с каким-то мерзким грызуном вроде опоссума – вонючего зверька, живущего в мусорных кучах. Впрочем, словно в подтверждение удачности аллегории, до нюховых рецепторов судьи донесся перемешанный с ароматом очень дорогих, но безвкусно подобранных духов резкий запах пота со стороны прокурора. Сие непередаваемое в тексте «амбре» медленно растекалось по всей аудитории, усиливаясь пропорционально количеству капель пота, проступающих на прокурорском лбу.

Корефанов, ко всем своим недостаткам, действительно отличался очень высокой потливостью, то и дело отвлекался от чтения обвинительного заключения и утирал чело носовым платком, сопровождая эти жесты глубокими и излишне нарочитыми вздохами, словно желая тем самым подчеркнуть всю тяжесть возложенного на него государством бремени борца за Закон и Порядок.

Когда прокурор закончил свою речь, в которую под конец, отойдя от текста печатного оригинала, добавил от себя несколько пафосных фраз о неотвратимости наказания, и сел на свое место, Пилатов вновь обратился к Невезухину:

– Подсудимый, Вам понятно, в чем Вы обвиняетесь?

– Да, Ваша честь! – поднявшись с места, ответил Иван.

– Вы признаете себя виновным в совершении инкриминированных Вам преступлений?

– Нет, Ваша честь! – твердо ответил подсудимый, смотря прямо в глаза судьи.

Пилатов снова отвел взгляд – он не в силах был выдержать чистоту этого светлого взгляда, полного надежды и веры в добро и справедливость. Ведь, зная систему, судья уже понимал, что Невезухину уготована незавидная участь стать «козлом отпущения». Если родственники парня не сменят адвоката, то Пилатову не удастся «срезать» срок подсудимому даже до минимальной санкции статьи.

Участие Корефанова в судебном процессе также не сулило ничего хорошего – этот прокурор являлся классическим примером циничного карьериста и бюрократа нового времени, наглым и хамовитым подонком, готовым похоронить кого угодно ради денег и собственного успеха.

«Только бы ещё и журналисты в это дело не сунулись!», – вдруг подумал почему-то Пилатов, с сочувствием глядя на подсудимого, стоящего в клетке и ждущего дальнейших вопросов.

Словно нарочно, в ту же секунду дверь в зал распахнулась, и в неё просунулся очень длинный нос, за которым проследовала и маленькая голова с узко посаженными крошечными глазками.

Голова повертелась немного, оглядывая зал.

– Что вам нужно? – поинтересовался у головы Пилатов.

Голова «взяла прицел» на судью, которого, по-видимому, и выискивала своим хищным взглядом, и, обнажив в голливудской улыбке не совсем белоснежные зубы, затараторила в ответ, словно пулемёт:

– Я Варвара Карловна Занозина. Я с местного телеканала. Мы хотели бы освещать ход данного процесса в новостях!

Синхронно со словесной очередью журналистка проскользнула в зал, а за ней – «брелок» в виде бородатого телеоператора с видеокамерой и штативом.

Пилатов задумался: он не мог отказать прессе – по закону судебный процесс Невезухина считался открытым, но, с другой стороны, вопреки своим опасениям даже обрадовался нежданному явлению репортёрши. Это был хороший предлог, чтобы отложить слушание.

– Подавайте ходатайство в письменном виде! – взвесив все «за» и «против», ответил судья журналистке.

Репортёрша снова улыбнулась и, кивнув, исчезла за дверью. Но не успел Пилатов попросить, чтоб госпожа Занозина забрала с собой и «брелка»-оператора, как дверь снова открылась, и в зал вошла репортёрша, размахивая, словно флагом, листком бумаги.

– Вот, у меня уже всё готово, Ваша честь!

– Передайте секретарю! – обрадованно сказал Пилатов.

Журналистка, послушно кивнув, протиснулась к столику секретарши. Наташа, осмотрев документ, пропечатала что-то на ноутбуке и отдала ходатайство Пилатову.

Судья также быстро осмотрел документ и сказал вслух для протокола:

– Суд на месте постановил: ходатайство представителя прессы удовлетворить без права ведения видеосъёмки во время судебного разбирательства. Судебное заседание откладывается на четыре дня – до понедельника!

Зал недовольно загудел.

Пилатов, не обращая внимания на шум, поднялся, и под тихий голос секретарши – «Встать, суд идет!» – обвел аудиторию взглядом человека, не принимающего возражений, и направился к выходу.

Ощутив властность судьи, публика тут же затихла.

Глава четвертая. Каменное лицо, чувствительное сердце

Вернувшись в свой кабинет, Пантелеймон Пилипович застал в нём ещё одну свою коллегу – Марию Ивановну Вертихвостову-Фитюлькину. Фитюлькина – девичья фамилия судьи: выйдя замуж, молодая женщина решила взять двойную фамилию.

«Хорошо, что хоть Маслова отлучилась!», – подумал Пилатов, вспоминая о духоте в помещении, когда в нём одновременно работали все три судьи. По закону каждому судье полагался отдельный кабинет, но на практике такое счастье выпадало редким служителям Фемиды.

– Ой, Пантелеймон Пилипович, здравствуйте! – улыбнулась Пилатову молодая судья-«пятилетка». Молодой и красивой тридцатидвухлетней женщине-судье до «пожизненного статуса» оставалось проработать ещё год. Впрочем, имея мужа-прокурора и хорошие связи, судье Фитюлькиной не сильно приходилось заморачиваться хлипкостью своего положения на службе во имя богини справедливости.

– Привет, Машенька! – поздоровался с ней Пилатов, стараясь не поддаваться очарованию её манящих, постоянно ищущих флирта карих глаз.

– Что-то, Пантелеймон Пилипович, у Вас настроение неважное! – прощебетала коллега.

– Тебе показалось, Машенька! Хотя, чего же ему быть хорошим-то? – отмахнулся Пилатов, невольно задев одну из «пизанских башен» на столе Масловой.

Послышался грохот падающих документов и папок.

– Ну вот! – сказал судья, немного смутившись от мысли о том, что Фитюлькина подумает, будто причина его неловкости кроется в ней. И она оказалась бы права – Маша была очень привлекательной женщиной и знала об этом. При этом она всегда подчеркивала свою красивую фигуру облегающими платьями, а подведенные тушью, слегка раскосые глаза так и стреляли во все стороны электричеством, дезориентируя всех мужчин репродуктивного возраста во времени и пространстве.

Пилатова не то чтобы сильно влекло к коллеге (судья очень любил свою жену), но Пантелеймон Пилипович в первую очередь был мужчиной, и магия женской красоты и пьянящего фривольного взгляда мадемуазель Фитюлькиной временами заставляли его терять самообладание, вызывая внезапные «приступы» рассеянности.

– Ой, давайте помогу, Пантелеймон Пилипович! – ахнула Маша, вскочив из-за стола и собирая рассыпавшиеся по всему полу бумаги.

При этом то ли случайно, то ли нарочно, а может быть, по привычке, свойственной женщинам её типа, умудрялась каждую секунду демонстрировать Пилатову все прелести своей точеной фигурки, прикрытые легкой облегающей тканью платья-мини с глубоким декольте. Пытаясь отвлечься от плотских мыслей и разрядить «электричество», Пантелеймон Пилипович попробовал завести с женщиной беседу.

– Как твои дела, Машенька?

– Ой, прекрасно! Только хлопот больно много!

– Что ж так?!

– День рождения у меня завтра, Пантелеймон Пилипович! Надо всё организовать – гостей будет тьма-тьмущая… Кстати, надеюсь, Вы помните?!

– Помню, конечно! – кивнул Пилатов.

– Придёте? Я заказала банкет в кафе-баре «Радуга». Знаете такой?

Название ресторана кольнуло мозг судьи – где-то сегодня он уже слышал его. Немного напрягшись, он вспомнил, что это тот самый кафе-бар, где сидел с девушкой Невезухин в день убийства.

– Так вы придёте? – не дождавшись ответа, повторила свой вопрос женщина.

– Что?! – переспросил, автоматически собирая бумаги, Пилатов. – Да, конечно, приду, Машенька!

– Вы адрес знаете?

– Знаю, где узнать! – ответил судья.

– Ой, мне этот ресторанчик… впрочем, это скорее кафе, чем ресторанчик, посоветовала подруга – она говорит, у них хорошая национальная кухня! Вы там бывали?

– Нет, Машенька, не бывал. Этот кафе-бар по одному делу у меня фигурирует.

– Ой, всё Вы о делах своих думаете! Отдыхали б побольше – жизнь ведь у нас одна! – улыбнулась Фитюлькина, нежно проводя по плечу судьи наманикюренными пальчиками. – И, кстати, моего мужа не будет – он уехал по делам на три дня в столицу!

Пилатов слегка вздрогнул, услышав недвусмысленный намёк.

– А можно я с женой приду?

– А что, одного Вас не отпустят? – отдернув от плеча судьи руку, недовольно поморщилась женщина.

– Да нет, почему же, просто нехорошо с моей стороны одному по банкетам ходить, а она одна дома сидеть будет!

– Ну, не одна – с детьми! – возразила Маша.

– Тем более нехорошо! – сказал Пилатов.

– Ну да, конечно, приходите с женой! Ой, совсем забыла, я ведь хотела с Вами об одном своем деле посоветоваться! – поспешила сменить тему Фитюлькина.

– Советуйся! – улыбнулся Пилатов, довольный, что она сменила тему.

– Представляете, сегодня начала рассматривать дело о захвате заложников!

– Ого!

– Там прямо всё как в кино! Да Вы, наверное, по новостям слышали о том случае!

– К сожалению или к радости, но я не смотрю новости!

– Ой, правда? – удивленно посмотрела на Пилатова Машенька. – А почему?

– Времени нет! – немного протянув с ответом, сказал Пилатов. Он невольно поймал себя на том, что уже целую минуту пялится на глубокое декольте собеседницы.

– Пантелеймон Пилипович, ну скажите, чем это Вы так всегда заняты? Радовались бы лучше жизни – один раз ведь живём! – Фитюлькина всё-таки заметила направление взгляда судьи и самодовольно подмигнула Пилатову.

– Честно говоря, мало радости в новостях я вижу! Хотя, наверное, ты права, Маша! – согласился Пилатов, отворачиваясь. – Так что там за дело такое?

– Ай, пустяки, в принципе, я даже заморачиваться не буду! Послушаю свидетелей, и дам по санкции статьи – подсудимый и так во всём сознался. Прокурор просит дать ему пятнадцать лет, а я дам тринадцать!

– Что же этот террорист хотел? Вертолёт и миллион долларов?! – с улыбкой спросил Пилатов.

– Если бы! Жаль, конечно, мужика, с одной стороны – стал жертвой аферистов…

– Это уже любопытно!

– Да не очень, такое сейчас сплошь и рядом! Вы же новости не смотрите… Всякие кредитные общества растут, как грибы после дождя: обманывают простофиль – берут с них деньги под видом взносов за будущие кредиты.

– Взносы?

– Да! Деньги люди сначала им платят, чтобы потом иметь право взять кредит!

– Какие-то «Рога и Копыта» очередные? – улыбнулся Пилатов.

– А при чем тут фермеры? Это фирма в городе такая есть, которая кредиты людям втюхивает! – попыталась объяснить Фитюлькина, не уловив шутки.

– Да нет, Маша, я не про фермеров. Это у Ильфа и Петрова в книжке одной контора мошенников так называлась!

– А-а, да-да, я не уловила! – хихикнула Маша. – Интересная книжка… о жизни!

– Читала? – спросил судья.

– Конечно же читала! – кивнула головой женщина. – Кто же из образованных людей, таких как мы с вами, не читал их «Собачье сердце»?! Мне-то стыдно было бы не знать, – ведь у меня первое высшее образование по специальности «литературоведение»!

– Да что ты говоришь! Я и не знал, что у тебя два высших образования, Машенька! – пытаясь не выдать улыбку, вызванную заблуждением Фитюлькиной относительно авторства упомянутой книги, сказал Пилатов. – Так что же тогда хотел этот горе-террорист?

– Кредит хотел… Говорит, мать тяжело больна, деньги нужны были на лекарства. А ему отказались кредит дать – сказали, мол, на лечение не дают, так как это рискованное вложение! В контракте кредитного общества, в которое он платил взносы, такого пункта не было, вот парень в отчаянии и взял в заложницы их секретаршу!

– Небось, угрожал бедняжке пистолетом? – предположил судья.

– Да нет, схватил стул и, замахнувшись на неё, орал, что если она попробует убежать, то он её ударит. А потом требовал, чтоб деньги выдали или отдали те деньги, которые он в качестве взносов в контору принес! А потом его задержали.

– Так какой же он террорист? – удивился Пилатов. – Это скорее мелкое хулиганство… А милиция что?

– Ничего. Вы же знаете, мой муж – прокурор, так что он в курсе событий. Так вот, мой муж говорит, что этой фирме сам начальник областной милиции лично протекцию дал! Вот поэтому по «конторе» уголовное дело за мошенничество не возбуждается…

– А насчёт задержанного есть негласное распоряжение посадить – и надолго! – закончил за Машу Пилатов.

– Именно… Ой, а откуда Вы знаете? – удивилась девушка.

– Да не трудно было догадаться, Машенька! – ответил судья, сжимая кулаки в бессильной злобе.

– Что с Вами? Пантелеймон Пилипович, Вам нехорошо? – залепетала Фитюлькина, заметив мрачное выражение лица собеседника.

– Нет, просто слегка голова закружилась, всё хорошо, Машенька! Пойду присяду, – ответил Пилатов, взяв себя в руки.

Как же хотелось судье в эту секунду наорать на эту расфуфыренную пустышку, носящую судейскую мантию! Пустышку, которая так просто говорит о том, как губит судьбы людей проклятая Система… Он был зол на Марию Ивановну за то, что той были неведомы укоры совести, которые постоянно испытывал он сам, и за то, что «ей так жить легко»! Он сам не знал, что же бесит его сильнее – безразличие и безучастие молодой судьи, или то, что она так угождает своему мужу-прокурору. А может быть, в этот момент Пилатов ненавидел Машу просто из зависти – завидовал тому, что не может сам вот так просто, как она, заглушить крик сердца!

Вряд ли Пилатов сейчас смог бы сам себе ответить на подобный вопрос. Да и хотел ли он отвечать на этот вопрос?

Пантелеймон Пилипович не знал.

Судья сделал вид, что изучает какие-то бумаги, – в надежде, что болтливая Машенька потеряет интерес к дальнейшей беседе или ей хватит такта оставить его наедине с самим собой и отправиться искать другие «свободные уши». Именно сейчас эта женщина была ему противна, даже несмотря на красивые формы и пьянящий аромат дорогих духов. Его влекла к ней страсть, но она была отвратительна ему как человек.

– Ой, что-то заболталась я с Вами! – нарочито воскликнула Маша, понимая, что продолжения диалога не будет. – Мне же на заседание по этому террористу надо! Уже двадцать минут, как меня там дожидаются!

– Не волнуйся, без тебя точно не начнут, Маша! – с иронией заметил Пилатов.

Фитюлькина засмеялась, набросила на себя мантию и, схватив со стола худенький блокнотик, выпорхнула из кабинета.

Судья с облегчением вздохнул. Заглянув в свой блокнот, Пилатов с удовольствием отметил, что на сегодняшний день у него больше не запланировано никаких судебных заседаний.

Чтобы не тратить времени, он решил заняться оформлением незаконченных постановлений, актов и других документов по гражданским и административным делам.

С «админками» – так на своем жаргоне юристы называют дела, связанные с нарушением административного кодекса – ситуация складывалась немногим лучше, чем с делами уголовными. Но «админки» и несли на себе меньше ответственности для судьи как с точки зрения системы, так и морали. В основном среди таких дел встречались протоколы о штрафах за нарушение правил дорожного движения, изредка – о штрафах за распитие алкоголя или курение в общественных местах.

За день таких бумажек на стол Пилатова ложилось несколько десятков, и рассматривать их все тщательно судья не имел ни времени, ни желания, ни здоровья. Поэтому для себя Пилатов принял простую и удобную Систему: те протоколы, которые оштрафованные подписывали «вслепую», он удовлетворял, а те, в которых граждане писали о нарушении их прав или заявляли о произволе чиновника, выписавшего штраф, Пилатов вычитывал и зачастую удовлетворял в пользу людей, а не властей.

В результате вместо десяти-двадцати протоколов судье приходилось задумываться от силы над одним-двумя. Это была нудная и по большей части механическая работа, но именно за этой рутиной Пилатов мог отвлечься от неприятных мыслей – монотонная робота успокаивала судью, словно колыбельная.

Когда он просматривал очередной протокол о штрафе за курение в городском парке, в дверь кто-то постучал.

Стук был очень тихий и больше напоминал поскрёбывание, говоря о неуверенности и страхе посетителя перед уполномоченными властью решать судьбы людей.

– Войдите! – пригласил неизвестного посетителя Пилатов.

Дверь тихо открылась, и в кабинет заглянула женщина лет пятидесяти с грустными глазами, в уголках которых блестела влага.

– Можно войти? – неуверенно переспросила посетительница.

– Да, да, входите! Чем могу быть полезен? – вежливо поинтересовался судья, хотя он уже догадывался, кем является эта убитая горем женщина. В сердце судьи неприятно защемило – ему всегда было сложно говорить с матерями тех, кого он судил.

Женщина неуверенно вошла. Её волнение и страх чувствовались в каждом движении. Трясущимися руками женщина схватилась за дверную ручку, пытаясь как можно тише закрыть за собой дверь, словно боялась, что из-за громкого щелчка «собачки» в замке судья обвинит её в наглости и нескромности.

Справившись наконец с дверьми, женщина повернулась и взглянула на Пилатова. Судья узнал глаза женщины – точно такие же серые, выразительные, наполненные чем-то неуловимым, необъяснимым, но хорошим.

Посетительнице на вид было не более сорока пяти – пятидесяти лет, но седина уже коснулась её золотистых волос, лицо осунулось, а плечи заметно ссутулились под бременем свалившегося на неё горя.

Пилатов подумал, что, должно быть, каких-нибудь полтора года назад эта женщина выглядела совсем иначе – в ней читались черты сильной, успешной женщины, одарённой той красотой, что не блекнет после тридцати, а наоборот, расцветает вместе с душой и не гаснет до старости. Такую красоту и волю ничто не способно погасить, кроме истинного горя, и оно настигло несчастную женщину, стоящую сейчас перед судьей. Так же, как булгаковская Маргарита перед князем тьмы, стояла она перед судьей. Видно было, как женщина от нерешительности перебирала в уме все известные ей слова, чтобы правильно начать разговор.

Пауза потихоньку затягивалась, и Пантелеймон Пилипович решил первым нарушить неловкое молчание:

– Вы, наверное, насчёт Невезухина? – стараясь говорить как можно мягче и доброжелательнее, спросил Пилатов, надеясь таким образом придать несчастной матери, потерявшей надежду, сил, чтобы она смогла взять себя в руки.

– Да! – наконец выдавила из себя посетительница.

– Тогда я Вас слушаю!

– Я – мать Ивана Невезухина, – продолжила женщина, и вдруг её нервы не выдержали – доброжелательный вид и мягкий голос Пилатова пробили натянутую до предела душевную оболочку, и из её глаз хлынули слёзы. Женщина потеряла самообладание и зашаталась. Судья вскочил с места и, подхватив Невезухину под руки, усадил на ближайший стул.

Затем он суетливо налил минеральной воды в пластиковый стаканчик и протянул его женщине:

– Успокойтесь, прошу Вас! Вот, попейте водички! – принялся успокаивать он посетительницу, но истерика женщины только усиливалась. Судье пришлось пойти на психологическую хитрость – он поставил стакан с водой возле Невезухиной и, сделав безразличный вид, направился к себе за стол и принялся перелистывать бумаги.

Хитрость подействовала, и через несколько минут посетительница пришла наконец в себя.

Дождавшись, пока Невезухина вытрет слёзы и приведет себя в порядок, Пилатов отложил документы и посмотрел на женщину:

– Успокоились? – спросил он.

– Да, спасибо! Вы уж извините меня, пожалуйста! Мне очень неловко за свое поведение! – голос её теперь почти не дрожал.

– Не извиняйтесь, – тихо произнёс судья и вопросительно посмотрел на посетительницу.

– Ой, я, кажется, не представилась! – поняв немой вопрос хозяина кабинета, оживилась гостья. – Ольга Викторовна Невезухина – мать подсудимого Ивана Невезухина.

– Очень приятно, Ольга Викторовна… – сказал Пилатов, и немного осекся – вряд ли знакомство при данных обстоятельствах можно назвать приятным. – Я понимаю Ваше горе. Но чем же я могу вам помочь? – при всём своём добросердечии Пилатов не мог себе позволять выказывать расположение к кому-либо, поэтому его голос звучал хоть и мягко, но максимально нейтрально.

– Ванечка… мой Ванечка не виноват! Он не мог совершить убийство! – дрожащим голосом произнесла женщина, и её глаза снова наполнились слезами.

– Не волнуйтесь, Ольга Викторовна! – опасаясь повторения истерики, тихо сказал Пилатов. – Впереди судебный процесс, и мы будем разбираться!

Сколько раз судье приходилось говорить эти слова родственникам подсудимых, и сколько раз он слышал от них подобные слова! И каждый раз – как первый, было так же трудно слушать и успокаивать.

– Вы поймите, меня никто не слышит! Ванечку не слышат – ни милиция, ни прокурор! Я не знаю, что мне делать – адвокат Павел Олегович говорит, что шансов нет никаких! Он уговаривает Ванечку сознаться, чтобы не дали пожизненного срока! Но я знаю Ванечку, – он никогда не сознается в том, чего не совершал! И… он не убийца! – воскликнула мать.

Пилатову вдруг захотелось рассказать бедной матери всё, что он думает об адвокатах, подобных Павлу Олеговичу Ганкину, но он не имел права даже посоветовать Невезухиной сменить адвоката. Пилатов ещё утром, на суде, задумался над тем, как найти возможность посоветовать родным подсудимого это сделать. Собственно, ради этого Пилатов и искал предлог перенести судебное заседание.

И вот сейчас у него появилась такая возможность.

Пилатов стоял перед выбором и с точки зрения морали, и с точки зрения этики. Посоветовать другого адвоката означало проявить предвзятость и подарить несчастной матери надежду, а в случае обвинительного приговора – прослыть негодяем, посоветовавшим угодного себе адвоката. Пилатов не мог знать наверняка – убийца Невезухин или же жертва милицейского произвола и гонки чиновников прокуратуры за «звездочками» и показателями раскрываемости. С другой стороны, если учитывать явную необъективность и односторонность следствия, подсудимый изначально был лишен возможности иметь порядочного, совестливого защитника. А ведь для вынесения того же оправдательного вердикта Пилатову нужно не только быть уверенным в невиновности подсудимого, но и иметь какие-нибудь доказательства, на которые можно сослаться в приговоре. Фраза известных комиков «Оправдать – не посадить, тут доказательства нужны!» актуальна и в случае Невезухина, и в миллионах других.

Поразмыслив, Пантелеймон Пилипович всё-таки решился сказать Ольге Викторовне своё личное мнение:

– Смените адвоката! – судья пытался говорить как можно безучастнее, но глаза убитой горем матери смотрели на него с такой надеждой (так смотрят, когда надеяться больше не на кого), что Пилатов почувствовал в своём голосе дрожь. Невольно судья дал понять Ольге Викторовне, что ему не безразлична судьба её сына – он дал матери эту надежду! И Пилатов увидел, как вспыхивает эта искра надежды в глазах осунувшейся женщины и меняет её облик – казалось, словно крылья вырастают за её спиной…

Сильная женщина. Только полная безнадёга могла согнуть её спину. И лишь сильнейшая из сил – надежда – могла так ободрить любящую мать.

Услышав слова судьи, женщина ожила! Из полусогнутой «египетской мумии» она на глазах превращалась в воина-амазонку – её спина распрямилась, влага из глаз испарилась, и даже лёгкий иней поседевших волос словно растаял… Казалось, её золотистые волосы вновь обрели свой цвет и засияли!

Пилатов наблюдал чудо – он видел, как надежда возвращает человеку жизненную силу, он смотрел теперь на мать, готовую спуститься в преисподнюю, чтобы спасти жизнь своего сына!

Судья невольно улыбнулся – он был рад, что данная им женщине надежда не забрала её волю, как это бывает с более слабыми духом людьми. Учуяв благосклонность служителя Фемиды, женщина не свалила на плечи Пантелеймона Пилиповича груз ответственности… Нет, напротив – эта женщина поняла, что именно она должна бороться за своего сына, именно ей нужно доказать непричастность Ивана, – как самому Пилатову, так и всем остальным!

– Спасибо, Пантелеймон Пилипович! – теперь уже уверенным голосом сказала Ольга Викторовна.

– За что?

– За надежду! Теперь я найду хорошего адвоката и докажу, что мой сын не убийца!

Пилатов и не сомневался в том, что эта женщина перевернёт горы, чтоб найти доказательства невиновности сына, если тот действительно невиновен. Но, к сожалению, у судьи не было уверенности в том, что этого будет достаточно, чтобы заставить маховик системы раскрутиться в обратную сторону.

– Докажите мне по закону, что Ваш сын не преступник, и тогда я постараюсь доказать это «Системе»! – сказал Пилатов, тщательно взвешивая каждое слово.

– Спасибо, Пантелеймон Пилипович!

– До свидания, Ольга Викторовна!

Женщина направилась к двери, но судья, вдруг решившись, остановил её:

– Поговорите с адвокатом Виноградниковым Петром Ивановичем! Это хороший и порядочный адвокат! – сказал судья, давая женщине визитку.

– Спасибо ещё раз! – теплым, исполненным благодарности голосом сказала женщина, улыбнувшись.

Эта улыбка согрела сердце Пилатова, и он мысленно пожелал ей успеха.