Редактор серии Е. Тёрина

Дизайн обложки А. Дурасова

© Чиж А., текст, 2027

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2027

* * *

Увертюра

Ясные звёздочки помигивают в тёмном небе. Окна в морозных узорах. Шторы не задёрнуты. В доме тепло. Трещат поленья в камине. Пахнет корицей, апельсином и хвоей. Настольная лампа светит мягко. Блестит огоньками украшенная ёлка. Шары и гирлянды сверкают бликами. Прекрасное, волшебное время. Время Рождества и святок. Прочь все заботы и хлопоты, прочь! Устраивайтесь поудобнее, дорогие читатели, на диване или в кресле. Укрывайтесь мягким пледом, запаситесь ароматным какао или душистым чаем. Не забудьте прихватить с кухни печенье или пряники.

Вам уютно?

Тепло?

Хорошо…

Пришло время сказок. Когда же рассказывать сказки, как не долгими зимними вечерами на Святках.

Ну, слушайте…

Сказка наша начинается жарким июльским¹ днём 1876 года.

Может быть, июль кого-то радует, например, москвичей или нижегородцев, астраханцев или тамбовцев, но только не жителей Петербурга. Столичный житель встречает июль с тоской: опять по улицам несутся облака песка и мусора, так что не вздохнуть без кашля. Опять от жары не спасают зонтики. Опять обливаешься по́том при каждом движении, и квас не охлаждает, и тень не спасает. Остаётся сбежать на дачу. Горожане, словно стая перелётных гусей, переселяются на всё лето в ближайшие посёлки.

Город пустеет. В столице остаются несчастные, которым дача не по карману или служба не отпускает. Невольные герои при первой возможности стараются улизнуть в городские сады, чтобы укрываться от жары и пыли среди зелени кустов и прочей растительности. Известным местом спасения стал Юсупов сад, что был разбит рядом с дворцом князей Юсуповых ещё в начале XIX века.

Надо сказать, что зимой в Юсупов сад простому смертному не попасть: лёд и берега садового пруда арендует Общество любителей бега на коньках, проводя состязания, роскошные праздники на льду или любезно прокатывая хорошеньких дам. Попасть в члены Общества мечтают все, но допускают избранных, уважаемых и состоятельных. Как-то раз отказали министру, так что он, обидевшись…

Но не будем отвлекаться.

Да, зимой Юсупов сад недоступен.

А летом широко открывает кованые ворота всем желающим. Немедленно все желающие спастись от зноя заполняют дорожки сада, наслаждаясь прохладой пруда. На его водной глади летом тренируются члены Общества спасения на водах. Что разумно: если спасти того, на ком тренировались, не вышло, утонуть в Юсуповом трудно, дно неглубокое.

В час после полудня посетители сада разбрелись кто куда. В тенистом уголке, как нарочно укрытом густыми кустами, остановилась пара. Молодой мужчина был смуглолиц, с глазами будто горящие угольки. Чёрные волосы вились кудрями, что заметно было даже под белой шляпой с широкими полями, какие носят у нас только художники или купцы, съездившие в Париж. Свободной рукой он делал нервные, порывистые жесты. Сам казался горячим, как южная кровь. Надо признать, что юноши этого сорта глубоко ранят сердца девиц тоской и мечтами.

Барышня, опиравшаяся на его руку, казалась типичной жительницей столицы, то есть была изящна фигурой и бела кожей лица, с которого не сходило чуть горделивое выражение. Она могла показаться немного холодной и даже надменной. Будем справедливы: в Петербурге напускной холодок – не редкость среди незамужних девиц. Климат, что ли, такой промозглый…

Быть может, вы ждёте сравнения: «Они были как лёд и пламя»? Что ж, пусть так и будет: как лёд и пламя.

Меж собой они общались вполголоса и замолкали, когда появлялся посторонний. Когда очередная спина скрылась за поворотом дорожки и большим кустом, барышня вздохнула горестно:

– Нет, это ужасно…

Молодой человек порывисто сжал её пальчики, затянутые в кружева перчатки:

– О, сердце моё! Не дайте печали! Ничего плохого нет! – Он говорил с приятным акцентом, как всякий иностранец, основательно поживший в России.

Она мягко вытащила пальчики из мужского захвата.

– Но что же мне делать?

– Немного потерпеть надо. К лучшему! – с напором ответил он.

– К лучшему? Что же тут может быть к лучшему…

– После мне дадут разрешение. Будет награда моя. Они не смогут отказать.

Барышня слегка сморщила носик.

– Не понимаю, почему надо ждать… Я не могу ждать… Вы должны понимать.

– О, я понял! Душа рвётся к вам, сердце моё. Мой долг. Служба. Будет хорошо. Даю слово.

Она снова вздохнула, как умеют только барышни, которые не могут получить желаемое.

– Я так боюсь…

От избытка чувств молодой человек чуть не сжал спутницу в объятиях, но сдержался: такое поведение в публичном месте недопустимо. Ещё городового позовут.

– О, сердце моё! Не надо бояться. Нас ждёт счастье!

– Счастье, – повторила она в сомнении. – Счастье не может быть в разлуке.

Он издал звук, будто в душе у него клокотал кипяток.

– Какое мучение! Только терпеть. Совсем мало! Потом наше счастье! Верите мне. Верите!

– Хорошо, я вам верю, – ответила она и заглянула в его горящие глаза. – Когда же это случится?

– Скоро… Начало август.

– И как надолго?

Молодой человек сделал движение, будто боднул головой муху.

– Две недели… Может, чуть много… Он едет смотреть Москва. Я в свите от нашей миссии.

– Почему нельзя послать кого-то другого?

– О, сердце моё! Это большая честь, мой шанс, мой карьера. Такое один раз. Больше никогда. Нельзя отказать. Моя жертва для наше счастье, для наше будущее, для вас…

– Москва! – сказала она с брезгливой интонацией, какой произносят это слово спесивые столичные жители. – Зачем ему понадобилась Москва? Что хорошего в Москве? Калачи да базары. Петербурга, что ли, мало?

– Он хочет изучить Россия. Европейское путешествие… Он образован. У него много интереса. Читает много книг. Учёный. Всё будет хорошо! Небольшой разлука! Москва близко. Верьте мне, сердце моё!

Она постаралась улыбнуться, чтобы поощрить молодого человека. Вышло неискренне.

– Хорошо, если так надо… Но я очень боюсь…

С огнём и жаром он продолжил убеждать барышню.

Они были так заняты своими чувствами, страхами и надеждой, что не замечали ничего вокруг себя.

Густая зелень Юсупова сада имеет странное свойство: за нею легко скрыться и наблюдать оттуда, оставаясь незамеченным. И слышать каждое слово, которое слетело с уст. Не скрыть ничего, что должно остаться в тайне.

* * *

Как полагается в сказках, незаметно, с осенними листьями, дождями и первым снегом, пролетело пять месяцев. Наступил конец года.

* * *

Утром 31 декабря в большой квартире купца Миркумова, занимавшей второй этаж доходного дома на Гороховой улице невдалеке от Каменного моста, собрались гости. В приглашении было написано «утренник», то есть детская ёлка. Что было непривычно. По общей традиции детскую ёлку в семье принято устраивать утром 25 декабря, в Рождество. Новый год в середине Святок не считался важным событием, которое надо отмечать праздником.

Отказать гости не могли: они служили в магазинах Миркумова. Собравшихся в просторной гостиной было немного: трое старших приказчиков без жён и детей, незнакомый юноша, державшийся строго и независимо, и невысокий господни с бакенбардами и крючковатым носом, который осматривал всех цепким взглядом и не мог устоять на месте, то качаясь на каблуках, то перешагивая туда-сюда.

Чуть в стороне от всех держался, явно смущаясь, рано лысеющий мужчина в потёртом пиджаке. На вид ему было не более двадцати пяти, но заботы оставили на лице заметный след. К нему жалась девочка лет трёх, державшая за руку брата, старше её года на два. Дети были одеты скромно, если не сказать бедно. Во все глаза они смотрели на огромную ёлку, украшенную так богато, будто в сказке, не самодельными игрушками, а настоящими немецкими стеклянными шарами, конфетами и орешками в золотой фольге. Под ёлкой никаких подарков не было, потому что подарки дарят на Рождество. Зато там одиноко стояла модная и дорогая кукла – нюрнбергский деревянный Щелкун в гусарской форме с раскрытой пастью. Мода на сказки Гофмана охватила столицу после недавнего издания собрания сочинений в русском переводе.

У стены был накрыт стол с обильными холодными закусками, графинчиками настоек и шампанским. По краям стола замерли нанятые официанты. К тарелкам мейсенского фарфора и хрустальным бокалам никто не прикоснулся. Ждали хозяина. Он задерживался в комнатах.

Двери распахнулись, в гостиную решительным шагом вошёл купец. За ним следовали жена и дочь. На каждом из них задержим взгляд.

Господин Миркумов напоминал скалу или былинного богатыря. Грубые черты лица говорили о крепких крестьянских корнях, кулаки размером с арбуз – о природной силе. Одет строго по европейской моде, из украшений только перстень с брильянтом, золотая цепочка на жилетке, причём без брелоков, брильянтовая заколка в галстуке. От привычек купечества осталась ухоженная бородка.

Появление столь мощной фигуры заставило гостей поклониться, как при выходе царственной особы. Поклон не отдал лишь вёрткий господин с бакенбардами.

– Пришли? Хорошо, – сказал Миркумов вместо приветствия.

Ах да, мы же забыли про двух женщин.

Жена Миркумова на его фоне казалась крошкой, хотя имела нормальный для женщины средний рост. Внешность её была как будто с восточными корнями, может, и турецкими, что в соединении со славянской кровью часто порождает редкую красоту, хоть у супруги и поблёкшую с годами. В семье роль её сводилась к тому, чтобы быть покорной и молчаливой хозяйкой над прислугой. Не будем осуждать Миркумова за деспотизм. Сами понимаете: времена были царские, самодержавные, никакой демократии и вольности в семье не позволялось. Не то что теперь!

А дочь… Дочь его держалась прямо. Что давалось ей с большим трудом. На лице, взявшем от матери свежесть красоты, виднелись синие круги под глазами, как после болезни, волосы просто убраны назад, без намёка на причёску. Она была в чёрном платье с глухим воротом. Такой наряд уместен для траура, а не праздника.

Гости сделали вид, что так и должно быть, ничего удивительного, взглядами не обменивались. Не смели повернуть головы в присутствии Миркумова.

Хозяин приказал налить шампанское. Официанты откупорили бутылки, наполнили бокалы, разнесли по гостям. Барышня не взяла поднесённый бокал.

– У нас в семье большая радость, – сказал Миркумов, глядя в натёртый паркет. – Господин Хабалов оказал нам честь и сделал предложение Арсении…

Он взял паузу, чтобы гости осознали услышанное. Приказчики принялись переглядываться и посматривать на счастливчика, на которого прежде не обращали внимания. Господин Хабалов стоял как молнией поражённый. Только что не дымился и не искрил. На лице его застыло выражение: «Я не ослышался? Правда? Такое счастье привалило мне?»

Раздался звук, будто кто-то подавил крик. Может, официант задел бутылкой фарфор.

– Моя дочь приняла предложение и ответила согласием, мы с женой благословили брак. Обручение состоялось. Господин Хабалов, подойдите к вашей невесте.

Оторвав цепляющихся напуганных детей, Хабалов робко приблизился. Ему указали место справа от Арсении, легонько подтолкнув хозяйской рукой, когда он замешкался. Взглянуть на будущую жену Хабалов не посмел. Счастливая невеста отрешённо смотрела прямо перед собой.

– Свадьба состоится сразу после Крещения, как положено, – сказал Миркумов, держа в кулаке тонкую ножку бокала. – Поднимаю тост за счастливую жизнь новой семьи господина и госпожи Хабаловых.

Возникла заминка. Словно гости не верили в происходящее. Действительно, было от чего прийти в замешательство. Обучение во время Святок – законная традиция после окончания Рождественского поста. Но объявить вот так публично – на грани приличий. Точнее, за гранью: сделать девушке предложение и получить благословение родителей – дело сугубо семейное, почти тайное, не для посторонних глаз. Не принято так объявлять помолвку. Да и жених обязан с подарками явиться, прежде чем требовать руку и сердце. А тут – ничего. Всё с ног на голову перевёрнуто. Кто возразит Миркумову? Сделает, что пожелает.

«Какой позор для дочери!» – про себя подумали приказчики. Что подумал господин с бакенбардами, объяснить трудно. На губах его застыла змеиная улыбка.

– Что застыли? Пейте.

Гости взялись за бокалы. Хабалов только пригубил. Невеста не шелохнулась, будто не её помолвку начали праздновать. Матушка незаметно придерживала дочь. Мало ли что. От такого счастья в обморок упасть недолго.

Грохнул бокал и разлетелся на осколки. Бросивший его молодой человек выбежал вон, вдобавок хлопнув дверью.

– На счастье, – сказал Миркумов без тени досады. – Закусывайте…

Гости послушно повернулись к столу, будто ничего не случилось, и принялись накладывать на тарелки нарезку мясную и рыбную на любой вкус. Официант умело замёл осколки. Девочка и мальчик жались друг к дружке, оставшись в одиночестве.

– Иди к ним, – Миркумов кивком указал на детей. – Накорми… Обо всём после, когда эти уйдут.

Не посмев взглянуть на невесту, Хабалов вернулся к детям, наклонился, стал что-то объяснять девочке. Мальчик держался за сестру, не отрываясь смотрел на волшебную ёлку. Будто его околдовали злые чары.

Зазвенели вилки. Гости с аппетитом заедали смущение. С чьей-то тарелки шмякнулся сочный кусок копчёного астраханского сала. Официант не успел подобрать. В еловых ветвях зашуршало, из нижних лап выпрыгнула серая тень, метнулась к салу, схватила зубами, замерла, озираясь, ища путь спасения. И бросилась туда, где было меньше людей.

Каблук Миркумова был точен. Глухим ударом вдавил в лепёшку.

– Развелось дряни, – сказал он, стряхивая с каблука налипшее. – Прохорыча надо звать. Что застыли? Крыс не видели… Радуемся, празднуем. Официанты, шампанского!

Невеста повернулась и вышла. Мать, смахнув слезинку, последовала за ней.

– Рассчитаемся ещё, – пробормотал Миркумов одними губами. – Вернуть Ваньку!

Официанты бросились догонять. Гости чокались за здоровье молодых. Бокалы звенели.

* * *

А в нашей сказке не успеешь оглянуться – уже пролетели Святки. С колокольным звоном и водосвятием столица отметила Крещение. Праздники кончились. Наступила пора зимних свадеб.

* * *

Поздним вечером 10 января из трактира Васильева с крепкими напитками², что издавна располагался на Мясной улице недалеко от реки Пряжки, вышли двое. Держались они за плечи друг друга, пошатываясь и смеясь. Дело обычное – подгуляли, выпили малость лишнего.

Вид и одежда говорили, что гуляки не из рабочих или мастеровых, не крестьяне, не прислуга или извозчики, а из «чистых господ», как народ называл тех, кто не трудился до мозолей, не считал каждую копейку и мог позволить себе зимнее пальто с тёплой шапкой. То есть наверняка из служилого, чиновничьего сословия.

Пойти в трактир мелкому чиновнику было не зазорно. Во-первых, потому, что хозяин держал заведение в порядке: у половых чистые фартуки, закуска обильная, крепкие напитки не разбавлены. Главный секрет: цены в трактире не сравнить с ресторанными. У знаменитого Палкина готовый обед из трёх блюд без вина обойдётся в два с половиной рубля. А у Васильева за полтора рубля получишь графинчик водки, полную тарелку холодной говядины, гору солений, хлеба – сколько хочешь и чай с самоваром. Кто ж откажется.

Место, отдалённое от глаз начальства: впереди Галерный остров, окружённый рекой Фонтанкой, и сама хозяйка Нева. Глухое, в общем, место.

Один толкнул другого в бок.

– Отойдём облегчиться?

– Да, надо бы перед дорожкой…

Они завернули в большой двор за трактиром. Фонарей тут никогда не было. В темноте виднелись силуэты дровяного сарая и хозяйственной постройки. Снег лежал сугробами.

Приятели отошли подальше, где запах указал, что не они первые побывали тут.

Одни из них согнулся, держась за живот.

– Петя, что с тобой?

– Ничего, Вань, живот свело, не обращай внимания. Сейчас отпустит…

Иван отошёл на два шага к большому сугробу, расставил ноги. Петя оглянулся, вытащил из кармана пальто нож, метнулся вперёд. Он замахнулся, целясь в спину, чуть ниже шеи. Лезвие мелькнуло в темноте. Рука с ножом наткнулась на препятствие и замерла. Иван перехватил запястье напавшего, крутанул его руку так, что Петя взвыл от боли, согнулся, будто перед прыжком в воду. Нож не выпустил. Находясь в беспомощном положении, с задранной назад и вверх рукой, он старался достать противника ударом ноги в колено. Иван был готов. Ботинок тыкался в пустоту. Ещё больнее завернув руку, Иван заставил Петю упасть лицом в нечистый сугроб.

– Хочешь жить – признавайся, кто подослал…

Петя стоял на коленях, шапка съехала на затылок, в рот набился снег, он отплёвывался и постанывал.

– Что ты, Ваня, это же шутка, никто не посылал. Отпусти, больно…

– Значит, пошутить решил с ножом. Эх, Петя, неумный ты, не основательный человек… Ничему-то не научился у Ивана Дмитриевича. Думаешь, я не понял, зачем ты пригласил меня в трактир. Наивный человек, глупый…

– Не понимаю, о чём ты…

– Всё ты понимаешь… Не желаешь напоследок душу облегчить? Признайся, кто заплатил, чтобы меня амба?³

Петя хрипел раненым зверем.

– Ваня, перестань… Клянусь, это была шутка, в мыслях не было ничего дурного. Да зачем мне тебя убивать. Умоляю, пощади… Мы же приятели…

– Приятелями мы никогда не были, Петя… Завидовал ты мне, завидовал, что Иван Дмитриевич меня примечает. А разделаться со мной тебе приказал…

Тут Иван наклонился и на ухо, будто могли услышать, произнёс имя.

– Так ведь?

– Нет! Нет… Ты ошибаешься… Это ложь, это не он, – Петя замотал головой и потерял шапку.

– Эх, Петя. Если бы не знал имени, ответил: не знаю, кто это. А ты отпираться начал, меня ложью попрекать. Выходит, врёшь ты: знаешь его.

– Ваня… Ваня… Ну поверь же, ничего такого… Слово даю…

– Слово даёшь? Ну признайся, сколько предложили? Рублей тридцать? Больше? Надо же… Ладно, знаю, что за мою душу обещали пятьдесят. Двадцать пять вперёд, остальное – после, как дело сделаешь.

– Какая ерунда… Отпусти.

– Не ерунда, ты сам показал.

– Что ты врёшь… Откуда…

– Ты в трактире новенькой четвертной кредиткой⁴ расплатился. Откуда у тебя такие деньги, если за месяц жалованье получаешь в шестьдесят рублей, а на праздниках всё спустил? Сам жаловался, что без копейки остался… Не подумал, плохо подготовился… Я как бумажку заметил, которую ты половому сунул, сразу понял… Думал, меня водкой одурманишь. Сам напился, чтобы деньги зря не пропали. Жадность тебя погубила. Ошибку допустил, Петя…

– Ваня, пощади… Отпусти… Не бери грех на душу…

– Прости, Петя, не могу.

Свободной рукой Иван вынул из онемевших пальцев финку и коротким ударом воткнул нож в область Петиного сердца. Надавил для верности. Пётр захрипел, дёрнулся и затих. Подержав, Иван отпустил его руку. Пётр осел лицом в снег.

Выждав, Иван повернул тело, вытащил нож, отёр о снег, сунул в карман.

– Говорят, оружие поверженного врага приносит удачу, – пробормотал он.

Обшарил карманы Петра, вытащил всё, что нашёл, затем сделал что задумал.

Подхватив за плечи, Иван поволок мертвеца к железным створкам, закрывавшим вход в подвал. Замка на петлях не было. Распахнув створку, он пристроил тело над зияющим провалом.

– Прощай, Петя, – сказал и толкнул.

Из темноты донёсся тупой звук упавшего тела.

– Господа крысы, ужин подан…

Иван бережно закрыл створку, разметал свои следы на снегу и растворился во тьме Мясной улицы.

* * *

Не успеешь оглянуться, как минуло лет двадцать. И в нашей сказке пролетели года. Пролетели мигом, неуловимо, будто не было их, будто унеслись с ветром. Ах, жизнь, куда ты мчишься… Ну, да ладно…

Да, так вот, прошло двадцать лет. В нашей сказке – уже декабрь 1896 года.

* * *

За неделю до Рождества в холле гостиницы «Европейская» стояла богато наряженная ёлка. Зал был декорирован еловыми венками с алыми бантами и лентами. Такую причуду не встретишь даже в самых модных аристократических салонах. В Петербурге украшение к празднику ограничивалось ёлкой. Но ведь это «Европейская»! Особый случай.

Надо сказать, что в столице имеются отменные гостиницы: «Англия», «Франция», «Эрмитаж». Одна лишь «Европейская» по праву названия позволяет европейский шик. Мраморные колонны, начищенная бронза, хрустальные люстры, пышные ковры, вышколенная прислуга, ресторан с французской кухней и дородный швейцар у дверей. Не жалко заплатить втридорога. Жить в «Европейской» – показать всем неограниченные возможности или подтвердить статус чрезвычайно важного лица.

Буфетчик, служивший в баре гостиницы – недавно устроенном новомодном заведении, глаз имел намётанный. Когда господин в отменно сшитом костюме, явно от парижского портного, попросил городской справочник, буфетчик не поленился сбегать к портье и принести «Весь Петербург на 1896 год». Сразу видать: непростой гость, важной солидности. К тому же господин говорил хоть с акцентом, но прилично по-русски. Что для иностранца большая редкость. Гость прибыл в гостиницу сегодня – буфетчик видел его впервые.

Господин заказал кофе и отошёл к столику у окна, за которым виднелись Михайловская улица и Дворянское собрание. Открыв толстый том, он перелистывал страницы.

В бар вошёл господин, затянутый в строгий чёрный костюм, огляделся, помахал рукой, направился к столику и занял кресло напротив.

– Вещи в номере, барон, – сказал он.

– Николас, друг мой, прошу без церемоний. Для вас – просто Алонсо. Во всяком случае, вне службы.

Буфетчик, принеся кофе, услышал незнакомую речь: не французский, не немецкий и не английский. Что-то необычное. Редкие гости. Он спросил по-французски, не желают ли господа чего-то ещё. Господа не желали. Буфетчик с поклоном удалился, стараясь подслушать отголоски речи, чтобы разгадать загадку языка, а не спрашивать у портье.

От свечи, стоявшей на столике, барон прикурил сигару и выпустил клуб дыма. Николас ограничился папиросой.

– Изучаете справочник столицы? – спросил он.

Барон отрицательно покачал головой:

– Кто-то оставил… Полистал от любопытства.

– Вы, барон, простите… Алонсо, бывали в России?

– Нет, никогда…

– Восхищаюсь вашим упорством: выучить русский самостоятельно…

– Не совсем самостоятельно, – барон улыбнулся. – Без вашей помощи я бы не справился. Читать книги Тургенева, Достоевского и графа Толстого куда проще, чем говорить…

– Вам не жаль своего времени? К вашим услугам переводчик, и я всегда помогу.

– Друг мой, знаете, для чего дипломату понимать язык страны, где он будет служить?

– Делать комплименты?

– Не совсем.

– Покорить русских чиновников знанием языка?

– Чтобы знать, о чём они говорят у тебя за спиной.

– Как козырь в рукаве?

– Именно так…

Протирая бокалы и прислушиваясь, буфетчик догадался: это испанский. Или португальский. Точно – португальский. Надо же, из какого далека занесло. Да ещё в русскую зиму. Буфетчик приметил: между господами невидимая, но прочная граница – как между начальником и подчинённым. Такое не скроешь.

Барон положил сигару на край хрустальной пепельницы.

– У меня к вам просьба, Николас.

Господин в чёрном костюме затушил папиросу.

– Всё, что в моих силах, Алонсо.

– Присмотрите за Жоаво. Я был вынужден взять его с собой. Причина вам известна.

Николас кивнул. Сын барона в свои восемнадцать лет отличался таким темпераментом и страстью к женскому полу, что до беды недалеко. На родине отцу пришлось затушить пару скандалов. Что обошлось в круглую сумму.

– В моём положении выходки Жоаво неприемлемы, – сказал барон. – В ближайшие дни буду занят, у меня намечено несколько конфиденциальных встреч. Оставляю Жоаво на ваше попечение.

– Не беспокойтесь…

В бар вбежал молодой человек. Лицо раскраснелось, чёрные кудри были в беспорядке, словно он вырвался из лап плохого парикмахера. Вбежал и плюхнулся в кресло.

– Папа! – разгорячённо вскрикнул он. – Я нашёл её!

На лице барона появилось выражение: «О нет, только не это!»

Николас понимающе кивнул.

– Кого ты нашёл, Жоаво? – мягко спросил отец.

– Она удивительная, невероятная, она пронзила моё сердце! Она чудо!

– Где же ты её встретил?

– Тут, в холле, он прошла, и сердце моё чуть не выпрыгнуло! – Юноша подпрыгнул в кресле.

– Опять горничная? – с тоской спросил барон.

Жоаво замахал руками:

– Что ты! Нет, папа, я теперь знаю, она не горничная! Она прекрасна… Волшебная! Единственная!

– Жоаво, давай успокоимся, будем разумны, мы только приехали в незнакомую страну…

Призыв родителя к разуму был услышан: Жоаво вскочил и выбежал из бара.

– Не волнуйтесь, Алонсо, я присмотрю, – сказал Николас.

– Вся надежда на вас.

Барон хотел обсудить пару насущных вопросов, но в проёме снова появился Жоаво и стал так яростно жестикулировать, что мужчины были вынуждены подойти к нему.

– Вот она!

Восторженный Жоаво указывал на девушку, которая шла к парадным дверям.

На ней были зимний полушубок с меховой опушкой, длинная шерстяная юбка. Кожаный фартук, завязанный сверху зимней одежды, закрывал её от шеи до подола юбки. Голова закутана серым шерстяным платком. Она несла две корзины, замотанные холстиной. Под тканью что-то шевелилось. Девушка бросила взгляд на мужчин и юношу, опустила глаза и быстро вышла. Швейцар с поклоном открыл перед ней дверь.

Жоаво схватился за голову.

– Папа, ты видел? Это чудо!

От восторга юноша сжимал кулачки на груди.

Барон помрачнел.

– Ты прав: это не горничная. Это ещё хуже: она кухонная прислуга. Какой позор… И это мой сын.

– Но, папа!

– Не сметь! – Барон сдержал крик, который рвался из отцовской души. – Ты наследник титула, ты должен быть образцом поведения. Мне с таким трудом далось назначение. Не позволю твоему сумасбродству всё испортить.

– Папа… – попытался Жоаво.

– Молчи… Запрещаю даже заикаться об этой… Об этой прислуге. Думать не смей.

– Папа…

– Отправляйся в номер, сиди там. Без моего разрешения носа не показывать. Иди…

Прорычав раненым зверем, Жоаво быстрым шагом направился к лестнице.

– Николас, вы всё видели, – барон был печален.

– Да, я всё видел…

– Вы понимаете…

– Девица редкой, вызывающей красоты… Жоаво можно понять, – сказал Николас, глядя на парадную дверь. – Как жаль, что такая внешность досталась простой работнице…

– Вся надежда на вас, друг мой, – барон похлопал его по плечу. – Не допустите до скандала.

– Можете не сомневаться, сеньор…

* * *

За четыре дня до Рождества в магазинах творится нечто невообразимое. Толпы ошалевших покупателей ищут, перебирают, высматривают и яростно торгуются за каждую копейку. Приказчики падают с ног, магазины торгуют до полуночи и открываются с раннего утра. Такое праздничное безумие случается каждый год.

Что поделать, если каждый год матери семейства вспоминают, что подарки детям, мужьям, родне и подругам ещё не куплены. Гусь для праздничного стола дожидается в лавке. Надо срочно что-то предпринять, чтобы к Рождеству было как положено: подарки под ёлкой, стол ломится от угощений, муж трезв и потому послушен. Вспомнив, что праздник на носу, дамы бросаются штурмовать ёлочный базар у Гостиного двора, лавки Гостиного двора и все магазины на Невском проспекте.

Большой Пассаж тоже подвергается осаде жаждущих набрать подарки. Широкие витрины никто не рассматривает, покупатели толпятся внутри, толкаются, требуют от приказчиков внимания к себе и разве не выпрыгивают над головами. Впрочем, ожидание радостного и светлого праздника смягчает сердца. Скандалы не случаются, люди обходятся взаимными извинениями, если кто наступил кому-то на ногу или толкнул в бок. Праздничная суета, что тут скажешь…

В вечерний час, когда охота за подарками достигает точки кипения, к Пассажу подъехала пролётка. С неё сошла дама в меховом полушубке, с модной шляпке и с бархатной сумочкой. Лицо дамы скрывала чёрная вуаль. Войдя в Пассаж, она не спеша пошла по главной галерее, которую составляли витрины магазинов. Дама останавливалась у витрин, будто рассматривая, но при этом старалась незаметно обернуться и проверить, не идёт ли за ней кто-то.

Сделав остановки у четырёх, а то и пяти витрин, дама дошла до другого выхода из Пассажа – на Итальянскую улицу. Тут развернулась и, перестав играть в филёра, стала разглядывать двигающуюся толпу. Кого могла заметить в суете спин и зимних пальто, представить трудно.

Постояв с минуту или чуть более, дама вышла на Итальянскую. С извозчиком повезло. Она села в пролётку и назвала адрес. Пролётка тронулась, медленно пробираясь по уличной толчее.

Тому, кто шёл за дамой через Пассаж и намного раньше, не понадобилось брать извозчика. Успевал пешком. Даже не запыхался. Ему уже было известно, куда дама направилась. Просто нужно убедиться наверняка.

* * *

За три дня до Рождества портье Калабасову выпал черёд стоять за стойкой. Тяжело трудиться, когда вокруг все готовятся к празднику, а многие уже начали праздновать так, что из ресторана до номера их сопровождают официанты. Что поделать, за место в «Европейской» многим приходится жертвовать. Он углубился в счета, которые надо разнести по номерам. Отвлёк его вежливый кашель.

– Чем могу служить, мадемуазель? – Калабасов натянул дежурную улыбку.

Перед ним стояло юное создание, прятавшее личико под вуалью. Внешний вид говорил, что барышня из приличных, а не из тех барышень, которых так просто встретить на Невском проспекте – они сами встречаются. Но «таким» вход в «Европейскую» строго запрещён. Ну, почти строго… Надо заметить, что правила приличия запрещали девушке без сопровождения отца, или мужа, или брата, или матери, или сестры, ну или хоть какой бабушки или тётушки, вот так самостоятельно явиться в гостиницу. Калабасов отмёл правила и проявил либерализм. Ради праздника.

Мадемуазель спросила, в каком номере проживает иностранный гость. Калабасов прекрасно знал, насколько это важный гость и почему остановился у них в гостинице. Неизвестную девицу без разрешения пускать нельзя. Он постарался мягко объяснить. Барышня возразила, что должна передать очень важное сообщение. Голос выдавал волнение. Предложение воспользоваться услугами Калабасова для передачи было решительно отвергнуто, ему заявили, что она должна сама и только сама.

Юная настойчивость вызвала умиление. Неизвестно почему Калабасов назвал номер на втором этаже. Барышня так поспешила, что забыла про благодарность. Она почти побежала по лестнице. Портье отправил присмотреть за ней Ваньку, толкового мальчишку-посыльного. Не прошло и пяти минут, как барышня сбежала с лестницы и выскочила из гостиницы, будто спасалась от погони.

Грешным делом Калабасов подумал: уж не романтическая ли история? Уж не пальнула ли она в иностранца? Будет тогда праздничек…

Ванька вернулся с беззаботным видом, что пригасило тревогу.

– Ну? – строго спросил портье.

Ванька доложил: барышня постучала в номер. Открыл господин в чёрном костюме, встал в проёме двери, спросил, что ей угодно. Она сказала, что желает видеть иностранца. Господин спросил, по какому вопросу. Ему было заявлено: «по личному», говорила взволнованно. Ей ответили, что приёма нет и не будет. Просят не беспокоить. Иначе вызовут полицию.

– Тут девица как толкнёт господина, голову сунула в номер, значить, и бежать, – закончил Ванька доклад.

Чем подтвердил репутацию толкового малого. С таким умом далеко пойдёт, может до портье дослужиться. Калабасов успокоился: главное – никакого скандала, а тем более выстрелов от неразделённой любви.

– Всё? – не менее строго спросил он, чтобы не баловать.

– Как есть всё, Иван Ефремович…

– Ну иди. Далеко не отлучайся, понадобишься.

Шмыгнув носом, Ванька отправился туда, куда тянет любого ребёнка: рассматривать ёлку и тайком тягать с веток конфеты. Всё равно вечером новые повесят.

Портье задумался: иностранец солидней некуда – сын, секретарь, живёт всего четыре дня, а уже какая-то девица объявилась. Странность всё-таки… Не надо было её пускать.

Калабасов дал слово не поддаваться обаянию и в другой раз проявить непреклонность к барышням в вуалях. Как положено служащему гостиницы «Европейская».

* * *

Наступило Рождество.

Сколько радости! Сколько счастья!

Перезвон колоколов плывёт над столицей. Мороз красит щёчки девиц. Все улыбаются, радуются, смеются, поздравляют, родные целуются, дети под ёлкой разбирают подарки, «грабят ёлку», снимая с веток конфеты и орешки. В домах начинается праздничное застолье и разговение после долгого поста. Прислуге, дворникам и городовым дарятся подарки. Нет души, которая не радуется Рождеству! Великий праздник, одна великая радость на всех.

А сказка наша продолжается.

* * *

Рождественским вечером 25 декабря в доходном доме на Екатерингофском проспекте, что наискосок от Никольского собора, многие окна были освещены, мелькали тени танцующих, доносились обрывки праздничных славословий, пение и звуки пианино. Жильцы предавались веселью.

Около дома появился плотный мужичок в тулупе мехом внутрь и шапке-измайловке. На плече у него висела верёвка, на концах которой болтались немаленькие плетёные корзины. Он по-свойски открыл калитку ворот, незапертую ради праздника, заглянул в сторожку дворника, поздравил с праздником, отказался от рюмки, получил ключ, поднялся на последний этаж. На лестничной площадке отпер дверь. Войдя в тёмную прихожую, снял корзины. Под тряпкой, натянутой поверху корзины и завязанной бечёвкой, что-то забурчало.

– А ну цыц!

Он зажег масляный фонарь с большим кольцом, бросавший бледный жёлтый свет в оконца. Мужичок прислушался. В комнате было тихо.

– Попрятались, мои хорошие, – пробормотал, как отец играет с дитём.

Подняв фонарь над головой, он вошёл в комнату, которую можно было назвать гостиной, если бы не скромные размеры.

– Где же вы, голубушки…

Середину комнаты занимал стол, накрытый к чаю. Как будто хозяйка не дождалась гостей, ушла, не прибрав.

Поводив по сторонам фонарём, мужичок заметил, что под столом лежит что-то белёсое. Вроде как куча белья или тряпок. Что странно. Хозяйка отличалась аккуратностью и педантичностью. С годами положительные черты характера превратились в мелочный кошмар.

Мужичок подошёл к столу, присел на корточки и посветил фонарем.

То, что открылось, было так мерзко, что заставило отшатнуться. Ноги не удержали, он плюхнулся задом на пол.

– Мать честная…

Тут до мозгов его дошло, что сидит он посреди комнаты в чужой квартире, а рядом с ним… Если кто заглянет из соседей, как потом отвертишься? Пристав не поверит.

Вскочив пружиной, мужичок дунул на огонёк фонаря, споткнулся о ковёр, чуть не упав, тихо ругнулся, вышел в прихожую, накинул на плечо верёвку с корзинами, тихонько спустился по лестнице, тенью проскочил двор, ключ оставил у порога дворницкой и, скрипнув калиткой, исчез в ночной улице.

Что же теперь?

Как же так?

Где же сказка?

Как принято говорить: это была присказка, не сказка. Так и мы повторим. Сказка только начинается.

Действие первое

Танец заводных кукол, мазурка

Утром 26 декабря в роскошном доме на Таврической улице, в квартире, которую занимал чиновник Министерства иностранных дел Борис Георгиевич Ванзаров, устроили утренник. Приглашены были дети сотрудников министерства. Отбирали гостей строго: приглашены отпрыски тех, кто был равен Борису по чину, но особенно тех, кто стоял на ступеньку или две выше. Налаживание дружеских связей чиновнику всегда полезно.

Устройством праздника занималась супруга Бориса Елизавета Фёдоровна. Дочерь тайного советника Мертенса, члена Совета Министерства внутренних дел, тонко понимала, что радость деток начальников поможет карьере её мужа. А потому не стеснялась в расходах.

В гостиной красовалась и пахла свежайшая ёлка под потолок, укутанная гирляндами флажков, разноцветным серпантином, свечками, конфетами и орешками в золотой фольге. Развлекательная программа включала танцы, шарады с призами, игру в «слепую мышку» – с завязанными глазами пройти ряд препятствий на полу по командам игроков. В квартире стоял визг и смех. Разгорячённые малыши носились как угорелые, забыв про манеры и воспитание, а их матерям оставалось только умиляться. Ведь это не их гостиную разносило «турецкое нашествие». Борис добродушно улыбался, наблюдая за разгромом ваз, статуэток и прочих безделушек, которые надо было спрятать.

Наконец безобразию был положен конец. Розовощёких, вспотевших детей кое-как рассадили по стульям, обмахнули и отёрли платочками, пригладили растрёпанные волосики, напоили лимонадом. Мальчикам и девочкам мамаши внушительно сообщили, что сейчас надо вести себя смирно, иначе не получат подарки. А мы с вами знаем, что нет ничего ужасней для ребёнка, чем остаться без подарка на Рождество.

Пианист занял место за клавишами. Начался концерт.

Программа была обширная. Сначала выступил пародист, который изображал голоса птиц и зверей. Дети, ставшие послушными, вежливо похлопали в ладошки, болтая ножками. Затем выступил фокусник, который показал несколько фокусов с картами, шляпой и превращением трости в букет цветов. Его наградили искренними аплодисментами. После фокусов перед зрителями выступила певица, певшая таким оперным голосом, что Борис тихонько поморщился. Дети тоже порадовались, когда пытка оперой закончилась.

Настал черёд особому номеру, на который Елизавета Фёдоровна возлагала особые надежды. Пианист заиграл мелодию из балета «Щелкунчик», который после премьеры в 1892 году в императорском Мариинском театре стал чрезвычайно популярен. А два года спустя вышло переложение партитуры балета для фортепьяно.

Дети притихли. Музыка была тревожной и немного страшной. И тут в дверях появилось чудовище. Оно шло сгорбленной крысиной походкой, пальцы растопырились когтями и тянулись к детям, на шее огромной крысиной головы торчало ещё шесть маленьких голов. Мышиный король о семи головах вышел из сказки, чтобы сожрать малышей. Он был натурально страшен.

Раздался детский писк. За ним другой. Девочки уткнулись личиками в юбки матерей и разрыдались, мальчики дрожали, вжавшись в спинки стульев, утирали слёзы. А маленькие сыновья Елизаветы Фёдоровны от страха прижались к матери. Детский рёв заглушал пианино. Мышиный король всё крался и крался, выискивая, кого бы похитить и превратить в щелкунчика. Чёрным замыслам не суждено было сбыться. Появился господин крепкого сложения, схватил Мышиного короля за шкирку, легонько ткнул в живот, развернул и как тряпичную куклу вытащил вон, держа одной рукой.

Теперь уже Елизавета Фёдоровна замерла от ужаса: какой позор, какой скандал! Пианист, не зная, что делать, замер на ноте. Дети всхлипывали и сопели носиками. Тут поднялась дама, жена важного чиновника министерства, от души крикнула «Браво!» и бурно захлопала, награждая аплодисментами хозяйку дома.

– Блестяще! Какая изумительная выдумка! Какой сюрприз!

Дамы и дети поддержали. Аплодировали все. Елизавете Фёдоровне оставалось отдать благодарный поклон и приступить к раздаче подарков.

Всё сложилось как нельзя лучше. Пережитое волнение украсило щёчки Елизаветы Фёдоровны румянцем.

– Дорогая, кто этот рыцарь с усами цвета воронова крыла и вихром соломенного цвета?

Дама в исключительно модном платье пришла одна. Приглашение она получила с тайным умыслом, в котором Елизавета Фёдоровна не хотела сама себе признаться. Ну, так, на всякий случай пригласила. Мало ли что.

– Ах, Амалия, это мой шурин, младший брат Бориса Георгиевича, Родион.

– Ему около двадцати четырёх, не так ли?

– Двадцать шесть.

– Чем занят? Служит?

– Это так ужасно, дорогая: он чиновник сыскной полиции. Вы понимаете, какое пятно на нашей семье.

Амалия понимала: полицейские не входили в число тех, кого рады видеть на званых праздниках. Родство с полицейским ничего, кроме презрения окружающих, не вызывало. Особенно у образованной публики.

– Кажется, он не женат? – спросила Амалия, надеясь найти каплю хорошего в полицейском.

– Другое горе: сколько слёз пролито, каких девушек находили. А ему всё равно.

– Вот как, – Амалия задумалась. – А если попробую я?

Елизавета Фёдоровна вздохнула так искренне, чтобы сомнений не осталось.

– Не хочу быть невежливой, но у вас ничего не получится.

– Почему же?

– Потому, что он… Он просто медведь. Ничем его не проймёшь. Не тратьте зря время.

– Всё же я попробую.

– Могу поспорить: у вас ничего не выйдет.

Амалия протянула ладошку.

– Принимаю ваше пари: после Крещения ваш Ванзаров сыграет свадьбу.

Помедлив для приличия, будто сомневалась, Елизавета Фёдоровна ответила мягким рукопожатием.

– На что спорим? – спросила она.

– На золотой орешек.

Елизавета Фёдоровна отметила про себя: золотой орешек работы Фаберже, с бриллиантами и эмалью – модная недешёвая безделушка. Но женитьба родственного чудовища стоит любых жертв.

– Я согласна, – сказал она. – Значит, срок назначаем…

– Десятого, нет – двенадцатого января будущего года.

– Никогда ещё так легко не выигрывала пари, – ответила Елизавета Фёдоровна, чтобы скрыть тайную радость.

В малой гостиной Борис только собрался пропустить глоток коньяка, как дверь распахнулась, показался Мышиный король, который болтал ногами в воздухе. Легонько тряхнув, его сунули на ближайший стул. Он вскочил, сорвал маску из папье-маше, под которой оказался взлохмаченный молодой человек.

– Как вы посмели! – с гневом заявил он. – Я – Мажецкий, корифей второго разряда балета императорского Мариинского театра!

– Хоть первого. Нечего детей пугать.

– Это искусство!

– Искусство должно радовать, а не приводить в ужас.

– Я буду жаловаться в полицию!

– Сыскная полиция к вашим услугам. Чиновник Ванзаров. Жду вашей жалобы.

Корифей сразу сник, пробормотал что-то про деспотизм, подхватил мышиную голову и гордой балетной походкой удалился.

Борис застыл с рюмкой.

– Ты что наделал? – наконец выдавил он.

– То, что должен был.

– Да ты понимаешь, что…

За дверями раздался гром аплодисментов и крики восторга. Под победный туш на рояле Борису оставалось проглотить рюмку. Что он и сделал. Настоящий дипломат умеет обернуть поражение милым пустяком.

– Ты что-то хотел мне высказать? – напомнил Ванзаров.

– Нет, нет, ничего, – Борис налил рюмку. – Угощайся.

– Спасибо, мне пора.

– Мы только начали, сейчас подадут обед…

– Я сыт, – ответил Ванзаров, не успевший с утра позавтракать. – Спасибо, что пригласили. Рад, что у меня такие замечательные племянники…

– Родион, постой.

Ванзаров поклонился и вышел, чтобы не мучиться запахом закусок.

В прихожей было пусто, если не считать горы дамских шуб на вешалках. Ванзаров вытащил своё пальто и нашёл шапку.

– Вам понравилась ёлка?

Его изучали взглядом. Дама, что позволила себе такое, сверкала зрелой красотой. Заметны ум, сила и хитрость, за тридцать, не замужем, состоятельная. Всё, что немедля донёс мгновенный портрет. Этот навык часто помогал. Ванзаров отточил его до остроты.

– Не люблю ёлки, – ответил он.

– Отчего же?

Причина была его тайной: в детстве маленькому Родиону на ёлках доставались худшие подарки – книги. Всё лучшее – солдатиков, клоунов и заводные игрушки – получал старший брат. Детская обида закопалась глубоко в сердце. Да так и осталась занозой.

– Жалко деревья.

Дама усмехнулась.

– У вас острый язык. Амалия, – она протянула руку.

Бережно, чтобы не испортить, Ванзаров пожал ручку дамы. Хотя предпочитал их целовать. Не здесь и не сейчас.

– Вам уже сообщили, кто я и как меня зовут, – ответил он.

– Немного… Вы совершили мужественный поступок, справились с Мышиным королём. Дети были в восторге.

– Сыскная полиция борется со злом во всех видах.

– Как благородно. Но есть сила, с которой вам не справиться.

– Интересно узнать.

– Магия, – ответила она, напрямик глядя ему в глаза. – Волшебство на Святках всесильно.

– Колдуете? – спросил Ванзаров, надевая шапку. – Это зря. Колдовство бессильно перед логикой.

– Вот и проверим, – Амалия повернулась, показав красиво обнажённые плечи, и исчезла, будто растаяла, как умеют исчезать загадочные женщины. Просто загадка природы. Честное слово…

Ванзаров вышел на пустую и морозную Таврическую. К нему спешил городовой, придерживая на бегу шашку. Подбежал, козырнул.

– Здравия желаю…

– Ермаков, почему задержался? Я же просил: на час раньше…

– Прощения просим, господин Ванзаров, пристав послал с поручением. А вас господин Шереметьевский разыскивает.

– Сегодня день неприсутственный.

– Не могу знать, господин Ванзаров, как приказано, так и доложил. Вас требуют…

* * *

Леонид Алексеевич Шереметьевский занял место начальника сыска несколько месяцев назад, переместившись с должности товарища, то есть заместителя, начальника сыска. Обладая главным талантом чиновника – показать усердие на пустом месте, он старался произвести положительное впечатление. Особенно в первые месяцы на новой должности. В результате чего чиновники сыска бегали как угорелые, долгие дела вдруг стали закрываться, а в неприсутственные дни начальник чаще бывал в кабинете, чем дома.

Не обладая особыми талантами полицейского, Шереметьевский умел притвориться простачком. При этом отлично разбирался в людях. Он быстро понял, кто из его чиновников чего стоит. Кто может составлять бумаги, а кто дело делать. Кто послушен и подобострастен, а кто норов показывает. Что было несложно: управление сыска состояло из одиннадцати штатных единиц. Все на виду.

Из всех чиновников упрямым характером и явным талантом выделялся Ванзаров. Шереметьевский понял, что этот сможет довести любое сложное дело до конца. Однако не терпит вести бумаги как должно, высокомерен, не водит ни с кем из чиновников дружбу, в трактир с ними не ходит. А те его откровенно побаиваются, если не сказать чураются. Белая ворона в стае чёрных сюртуков. Что для службы не годится. Конечно, хорошо, когда под рукой есть тот, кто найдёт любого преступника. Но, с другой-то стороны… С другой стороны, начальнику такой непокорный подчинённый совсем не нужен.

Шереметьевский ещё не решил окончательно: выжить Ванзарова или приручить. Оба варианта были равно возможны. Он пребывал в смутных сомнениях.

В дверь кабинет дерзко постучали, начальник разрешил войти.

Ванзаров появился, кивком головы изобразил поклон, молча, даже не поздравив с праздником, как полагается воспитанному чиновнику. От его фигуры, коренастой и крепкой, веяло духом независимости. Дух этот начальство не переносит. Так сказать…

– Не сердитесь, что вызвал вас в неприсутственный день? – сказал Шереметьевский, как бы давая шанс проявить ответную вежливость.

– Никак нет, я готов, – последовал ответ, на какой начальник не рассчитывал.

– Чудесно. Тем более у вас впереди ещё два выходных дня. Я вот тоже на службе… Так вы садитесь, Родион Георгиевич.

Ванзаров сел плотно, а не с почтением – на краешке стула. Шереметьевский стал расспрашивать, как идут дела, которые вёл чиновник Ванзаров. Оказалось, что дел фактически не осталась, потому что одни раскрыты, а другие раскрыты, но пока не оформлены в бумагах. Ничем подобным другие чиновники не могли похвастаться. Что было и хорошо, и не очень с точки зрения Шереметьевского.

– Ну раз так, у вас найдётся свободное время для чрезвычайного важного поручения, – сказал он. – Найдётся ведь?

– Так точно, – холодно ответил Ванзаров.

– Чудесно. – Шереметьевский поправил ручку, неровно лежавшую в своём ложе в основании массивного канцелярского прибора зелёного камня с часами посредине. – Дело вот в чём состоит. Мы тут подумали и решили провести ёлку для сотрудников полиции. А то для малоимущих детей ёлку проводят все, кому не лень, а детей полицейских стороной обходят. Это неправильно. Дети не должны оставаться без праздника. Согласны?

– Так точно, – последовал ответ.

– Вот вам и поручается, – закончил Шереметьевский, наблюдая за непроницаемым лицом, украшенным усами.

– Прошу прощения, что именно?

– Организовать и провести детский утренник. Не позже 6 января, как понимаете. Все дети должны получить подарки.

Ванзарову потребовалось несколько лишних секунд, чтобы оценить масштаб бедствия: ёлка… утренник… развлечения… подарки… Где он и где все эти радости? Утренник – это труднее, чем преступника разоблачить. Даже двух, нет – трёх!

– Какими средствами могу располагать? – наконец спросил он.

– Какими угодно! – Шереметьевский позволил себе вольный жест. – Какие найдёте – такими и располагайте. В бюджете сыскной полиции подобные траты не предусмотрены.

Именно такого ответа Ванзаров ждал. В этом весь смысл: дав невыполнимое поручение, поставить в безвыходную ситуацию. Чтобы… Ну, дальше предельно ясно.

– Слушаюсь, – Ванзаров встал. – Разрешите исполнять?

– На вас вся надежда, – ответил Шереметьевский.

А в душе закралось сомнение: вдруг справится. И что тогда? Награждать за усердие? Нет, не может такого быть…

Раздался осторожный стук. В кабинет сунулся запыхавшийся городовой с просьбой пристава 2-го участка Коломенской части прислать кого-то из сыска.

Ванзаров спросил разрешения. Шереметьевский не возражал. Раскрыть какое-нибудь пустяковое дельце, пока организуешь детский утренник, – любимое развлечение чиновника сыска.

* * *

Охотник ждал в засаде.

То есть Жоаво прятался за мраморной колонной недалеко от конторки портье. Калабасов делал вид, что ничего не замечает, мало ли, гостю захотелось постоять. Ожидание длилось больше получаса, но юноша не сходил с места. Упорство, как известно, всегда вознаграждается: появилась девушка в кожаном фартуке с корзинами.

Как настоящий леопард, Жоаво выскочил из-за колонны, отвесил самый вежливый поклон. И преградил путь к парадным дверям. Девушка посмотрела на него без страха, но ничего не сказала. Корзин не выпустила.

– Имею честь, – проговорил Жоаво трудные слова русского языка.

Она молчала.

– Я есть Жоаво, – он ткнул себя пальцем в грудь. – Ви есть кто звать?

Она молча смотрела ему в лицо.

– Да… Я приехать столица… Петерспбрг…

Ни слова от неё.

– Рождество… Праздник…

Даже бровью не двинула. Но и глаз не отвела.

– Могу пригласить кататься… Тройка… Горки… Россия, – слова давались мучительно. Жоаво пожалел, что не слушал отца и учил язык кое-как. И вот расплата. Нет, господа, родителей надо слушаться, пока не поздно…

Её губы не шевельнулись.

Жоаво решил, что от волнения перепутал слова.

– Не понимать я?

Она легонько кивнула.

– Понимать? – спросил Жоаво, не веря счастью.

Снова чуть заметный кивок.

– О, хорошо! Что вам делать?

Она улыбнулась краешком губ. Жоаво понял, что сморозил какую-то чушь. Он замотал курчавой головой:

– Нет… Нет… Вам хорошо делать… Весело… Зима… Готов!

Она опустила глаза. Из корзины донеслось урчание. Изнутри что-то толкалось в натянутую тряпку.

Жоаво невольно обратил внимание.

– Кто там? – спросил он.

Ответа не дождался. Его дёрнули за локоть. От неожиданности Жоаво отшатнулся в сторону. Он попытался дёрнуться, но Николас держал мёртвой хваткой.

– Прошу прощения за моего юного друга, – сказал он, удерживая рвущегося и сыплющего руганью Жоаво. – Сделайте милость больше не попадаться на глаза…

Девушка с корзинами поспешила к двери, а Николас потащил вздорного мальчишку прочь.

* * *

Пристав 2-го участка Коломенской части подполковник Краббе в праздник не хотел ни подарков от купцов, ни подношений от домовладельцев, ни поздравлений подчинённых, ни наград от начальства за усердие по службе. Нет, конечно, всё это он принимал смиренно – нельзя нарушать традицию, когда суют корзины снеди и конверты. Душа Евгения Яковлевича требовала иного: покоя в тихом семейном кругу. Когда в участок прибежал дворник доложить о происшествии, интуиция шепнула, что о покое можно забыть.

Захватив помощника Пащенко и трёх городовых, пристав направился к дому на Екатерингофском проспекте. Он мужественно поднялся на четвёртый этаж, заглянул в квартиру, быстро оценил обстановку, обменялся мыслями с Пащенко и нашёл простой выход.

По распорядку полицейской службы Краббе обязан провести дознание сам и только в случае неудачи вызвать сыскную полицию. Но кто мешает сказать, что дознание шло-шло и зашло в тупик. Какая жалость! Потому городовой был послан в сыск. Не для того, чтобы спихнуть дело на них, а чтобы скорее закрыть. В сыске тоже люди служат, им на праздник лишние хлопоты ни к чему. Подпишут протокол осмотра, и можно вызвать санитарную карету. Краббе понадеялся, что найдёт полное понимание.

Во двор вошёл коренастый господин в сопровождении городового. Надежды пристава рассеялись дымом. Это было худшее, чего можно было ожидать. Вернее – кого. Про молодого чиновника сыска, юнца, откровенно говоря, пристав был наслышан достаточно: ничего хорошего ждать не приходится. А приходится ждать одну мороку.

– Господин Ванзаров, рад видеть, – сказал пристав тоном, не скрывающим, как именно он рад. Честь отдал, как положено. За руку поздоровался.

– Что случилось, господин Краббе?

Вот так: ни с праздником поздравить, ни ласковое слово ввернуть. Неприятная личность. Мрачная и недружественная. С чего городовые его уважают?

– Чрезвычайно загадочное, таинственное происшествие, господин Ванзаров, наших сил с Пащенко недостаточно. Вся надежда на вас, – пристав держался серьёзно.

Пащенко закашлялся и спрятал улыбку в кулаке.

Шуточки полицейских Ванзаров пропустил, сухо попросил описать, что случилось. Пащенко доложил: дворник Пахом отправился по квартирам исполнять священный обычай – получать рождественские подарки. Кто рубль даст, кто рюмкой угостит. На четвёртом этаже дверь была приоткрыта. Пахом заглянул, ни о чём дурном не думая, кликнул хозяйку, зашёл, перепугался и побежал в участок. Прибывшая полиция убедилась: хозяйка мертва.

– Кто проживает в квартире?

– Повивальная бабка Коломенской части Василевская. Была в штате Врачебно-санитарного комитета с незапамятных времён, более пяти лет как отошла от дел.

– Причину смерти установили?

– Да вы сами взгляните, господин Ванзаров.

– Показывайте…

Дворник забежал вперёд, почтительно открыл дверь, ведущую на лестницу. Ванзаров шёл, не оглядываясь. Зато пристав с помощником обменялись понимающими взглядами: с гонором юнец и мрачный как туча. Наверняка от начальства нагоняй схлопотал.

На лестничную площадку четвёртого этажа выходило две двери. В замочной скважине исчезло светлое пятнышко, будто сосед подсматривал. Около распахнутого дверного проёма топтался городовой, доброжелательно кивнул Ванзарову, отдал честь.

– Дверь широко была раскрыта?

Оказавшись в центре внимания, дворник доложил, что и вовсе прикрыта, ни щёлочки, он постучал сильнее, старуха была глуховата, тут створка отошла маленько. Ну он заглянул, смекнув, что Ольга Васильевна запереть забыла.

Снова одолев немалый подъём, пристав тяжело дышал. Да и Пащенко запыхался.

– Заходите, господин Ванзаров, не стесняйтесь…

В тесной прихожей на вешалке висел старомодный капот на заячьем меху и тёплый платок, на полке лежала меховая шапочка, какие носят дамы, позабывшие про моду, под вешалкой стояли потёртые ботиночки. На чистом коврике у порога лежала дамская перчатка тонкой кожи. Ванзаров поднял, осмотрел. Перчатка совсем новая, недавно куплена. От кожи исходил модный аромат гелиотропа.

– Бросьте куда-нибудь, старуха обронила и не заметила, – сказал пристав, наблюдая с лестничной площадки за чудачеством юнца. Пащенко выглядывал у него из-за спины.

– Перчатка не повитухи, – ответил Ванзаров, кладя как лежала. – Прошу отметить в протоколе.

– Кто же, по-вашему, обронил?

– Посетительница Василевской.

– С чего это взяли? – пристав не сдержал раздражения. Начинаются фокусы, он был наслышан о них.

– Во-первых, размер перчатки для тонких пальцев молодой женщины. Пожилая дама такую надеть не сможет. Обе варежки хозяйки лежат на верхней полке вешалки.

В самом деле, вязаная пара пристроилась к меховой шапочке. Пристав только теперь заметил.

– Прошу сохранить вещественное доказательство, – сказал Ванзаров и прошёл вглубь квартиры.

– Ишь, раскомандовался, – прошипел Пащенко. Пристав только скрипнул зубами.

В крохотной гостиной было тесно и не теплее, чем на улице. Тут помещались старинный буфет, стол, четыре стула, этажерка с комнатными цветами и конторка, печка зелёного кафеля. С потолка свисала старая бронзовая люстра. Толстые шторы одинокого окна были распахнуты. Во всём замечался придирчиво соблюдаемый порядок. Фарфоровые статуэтки на буфете выстроены ровным строем с промежутками. Посуда и бокалы на полках стояли ровным рядами, как на параде, и сверкали чистотой. Простенькие картинки на стенах располагались в строгой геометрии. Ни пылинки, ни соринки.

На конторке нашлись: стальной ларец каслинского литья⁵, записная книжечка в сафьяновом переплёте⁶, чернильница и перьевая ручка с чистым пёрышком. Вещи разложены в строгом порядке. В этой продуманной симметрии явно не хватало предмета, который обязан лежать у левого края конторки. Там пустое место.

Ванзаров повернул ключик, вставленный в ларец, поднял тяжёлую крышку с узорами. Ларец оказался казной повитухи. Причём солидной.

От конторки он подошёл к печке, коснулся рукой. Кафельные плитки с узорами ответили холодом. Открыв печную дверцу, Ванзаров нашёл белый пепел давно прогоревших дров. Он повернулся к столу.

Круглую столешницу покрывала накрахмаленная скатерть. Стол был накрыт к чаю: заварочный чайник, тарелки и пара чашек кузнецовского фарфора. На ободке одной краснел след губной помады. На дне остался чай. Около пустых тарелок лежали серебряные вилки и ножи. На блюде была уложена осетрина, сёмга и лосось. В мельхиоровой корзинке – ситный хлеб. Рядом – вазочки с вареньем, сушками и конфетами, графинчик с алой настойкой и две рюмки. В центре стола стоял подсвечник. Пятёрка шестичасовых свечей⁷ обгорела меньше чем наполовину.

Осмотр тела Ванзаров оставил напоследок, чтобы по обстановке составить представление о хозяйке квартиры. Настал черед Василевской.

Повитуха была в добротном платье с кружевным воротничком и манжетами, приличной для её возраста тёмной материи. Судя по лицу и седым волосам, ей было около шестидесяти. Она лежала около стола на боку, будто свалившись со стула, упираясь виском в пол около ножки другого стула: неподвижные глаза были широко раскрыты, челюсти сомкнуты, на шее затянут шёлковый шнурок. Явных следов от удара ножом или тяжёлым предметом при беглом осмотре не наблюдалось.

Иное трудно было не заметить. Если только сильно не стараться, как пристав и делал.

Ванзаров присел на корточки. В сыске он прослужил не так уж много, кое-что успел повидать, но такое зрелище видел впервые. Вместо кончика носа повитухи виднелся срез с запёкшейся кровью. Уткнувшись в него усами, лежало тельце крысы.

Дотянувшись, Ванзаров поднял с пола ключ, лежавший под стулом. Новый, со сложными зубцами, как делают немецкие заводы.

– Нашли, что-то интересное?

Ванзаров протянул ключ.

– Господин Пащенко, не затруднит проверить, подходит или нет?

Скрывая игривую весёлость, Пащенко сходил в прихожую, поскрипел нарочно громко, вернулся и сообщил, что ключ не влезает в замочную скважину. Вернее, утопает в ней: в дверях замок старый, массивный, врезан лет тридцать назад, когда дом строился.

Пристав начал терять терпение.

– К чему заниматься этими пустяками? Ну был у старухи другой ключ, ну выронила его. Что с того?

– Ключ не Васильевской, – ответил Ванзаров.

– А чей же, по вашему мнению?

– Обронила посетительница.

Краббе решительно мотнул головой:

– Вовсе не обязательно. Если ключ не подходит к дверному замку, это ничего не значит. У старухи могли быть другие замки. Упал, и не заметила.

Аргумент казался незыблемым. Ванзаров бровью не повёл. И кончики усов не дрогнули.

– Как вам известно, господин пристав, женщины носят ключи в сумочке. У них карманов нет. Найденный ключ лежит около стула, на котором сидела пришедшая гостья…

– Как же вы это узнали? – иронично спросил Краббе.

– По следу помады на фарфоровом ободке.

– Ну помада, допустим. И что?

– Дама что-то вынимала из сумочки, не заметила, как выскользнул ключ. Когда нервничают – не замечают мелочей. Обычное поведение.

– Ничего подобного. Старуха точно так же могла обронить раньше.

– Если бы Василевская потеряла ключ до прихода гостьи, она бы его нашла: пол выметен начисто. Веник и совок стоят у печки. Порядок в квартире идеальный.

Простые доводы не оставили козырей для возражения. Что злило. Очень сильно. Да ещё Пащенко сопит за спиной.

– Кстати, господин Ванзаров, с чего вы взяли, что дама нервничала?

– Ответ будет позже. Потерпите.

– Вот как? – Краббе взял паузу, чтобы не ругнуться в ответ на такую дерзость. – Вы, конечно, большой умник, но зачем на пустом месте кисель разводить? Разве не очевидно, что старуха умерла от сердечного приступа? Давайте по-простому: протокол составим, вы подпишете, мы тут всё закончим, тело в мертвецкую – и отправимся праздновать. К чему вам хлопоты? Оплакивать её никто не будет.

Вместо ответа Ванзаров положил ключ туда, откуда взял.

– Осмотр места происшествия будет продолжен.

Он вышел на кухню.

Над дровяной плитой висел ровный ряд начищенных ковшей и сковород. На стальном листе плиты стояла пара пустых кастрюль. Тяжёлый самовар возвышался на кухонном столе. Ничего примечательного тут не нашлось.

Ванзаров прошёл в крохотную спальную. Половину занимала кровать с толстенным матрасом, застеленная шёлковым покрывалом. Ровно посередине устроена пирамида из трёх подушек с маленькой подушкой-думочкой в качестве вершины. У подушек сидела кукла в нарядном платьице. На фарфоровом личике глаза и улыбка застыли в обрамлении густых кудряшек. Выражение было настолько живым, что казалась: кукла сейчас заговорит. Будто она – не из папье-маше и ваты, а заколдованное дитя, щелкунчик.

Стараясь не смотреть в нарумяненное лицо, Ванзаров сунул ладонь под подушки, потом и под матрац, где женщины любят прятать свои секреты. Секретов не было.

Другая часть комнаты скрывалась за полотняной ширмой. Ванзаров сдвинул створки ширмы. Открылся небольшой, но хорошо устроенный медицинский кабинет чистоты и порядка, какую найдёшь не в каждой больнице.

Ванзаров вернулся к полицейским, которые были чрезвычайно заняты: тихо обсуждали глупейшее поведение чиновника сыска.

– Господин пристав, готов ответ на вопрос: почему дама нервничала.

Краббе переглянулся с помощником: ну началось веселье, чтоб ему пусто было.

– Порадуйте, господин Ванзаров.

– Она готовилась убить Василевскую. В таком состоянии естественно нервничать.

– О! Вот как… Надо же… Значит, готовилась и…

– Это убийство.

– Ну спасибо. Не говорите ерунды, господин сыщик.

– Факты очевидны.

– Какие факты! Что за бред! – выдохнул Краббе. – Кому нужно убивать старуху? Сколько ей осталось? Кому захочется руки марать?

– Тому, кто хочет, чтобы Василевская не проболталась.

– Неужели? И какие же тайны она скрывала?

– Обычные, – ответил Ванзаров.

– Да неужели? Ну просветите нас с Пащенко. Мы же неучи…

– Васильева не получала жалованье более пяти лет. Пенсию ей не дали даже за выслугу лет, как водится. Не так ли?

Пристав нехотя кивнул.

– Всё, что могла скопить за время службы, было потрачено за прошедшие после отставки годы.

Молчание пристава стало знаком согласия. Как и сопение Пащенко.

– Вот факт: у неё в ларце стопка новых десятирублёвок, сберегательная книжка и чековая книжка Первого Петербургского банка. Достаток в доме заметен. Откуда деньги у Василевской?

Сказать было нечего. Краббе немного занервничал.

– Не понимаю, о чём вы.

– Поясню, – ответил Ванзаров. – В спальне за ширмой докторская кушетка, особое кресло с поручнями для ног, медицинский шкафчик со всем необходимым, хирургические инструменты, тазы, стопка чистых простыней. О чём это говорит?

Краббе счёл за лучшее придержать язык за зубами. Даже Пащенко перестал сопеть.

– Логичный вывод: Васильева принимала тайные роды. Логично предположить, что кто-то захотел спрятать концы в воду. Полагаю, в записных книжках можно найти ответ. И не один.

Пристав обменялся взволнованным взглядом с помощником. Чего делать не стоило: его тревога стала слишком заметной. Ему не хотелось, чтобы кто-то копался в записях повитухи.

– Голые домыслы, – сухо сказал он.

– Есть неоспоримый факт, господин Краббе.

– Что ещё?

– У неё на шее шёлковая удавка. Её задушили. Криминалист установит причину смерти. Необходимо открыть дело об убийстве.

– Смерть крысы тоже будете расследовать? – спросил пристав.

– Если сочту необходимым, – ответил Ванзаров.

Краббе не вполне понял: шутит юнец или уже нет?

– Может, обойдёмся без лишней мороки? Буду вам крайне признателен. Вы всегда можете рассчитывать на мою дружескую помощь. В полиции принято помогать друг другу. Родион Георгиевич, ну в самом деле, что вам, молодому и талантливому, копаться в этом старье?

Ванзаров пропустил предложение мимо ушей. Хуже того: потребовал такое, отчего пристав пришёл в глубочайшее расстройство. Делать было нечего, судьба играла против него. Городовой был послан с поручением, какое Краббе по доброй воле никогда бы не отдал. Вот до чего довёл настырный юнец. Но и этого было мало. Он заявил:

– Чтобы не тратить время зря, предлагаю приступить к составлению описания места происшествия.

Пристав подумал, что это ему наказание за грехи. За какие именно – не важно. В полицейской службе какие-нибудь грешки и грешочки всегда найдутся. Уж такая служба: не хочешь, а само к рукам прилипнет. Невольно он похлопал по карману шинели, где пряталось кое-что не для посторонних глаз. Вовремя подобранное в комнате повитухи.

– Пащенко! – рявкнул он так, что помощник вздрогнул. – Ведите протокол, господин Ванзаров диктовать будет.

* * *

Мадам Бабаева была выставлена из комнаты. Как любую женщину, мать семейства, её разрывало от любопытства. Перечить любимому чаду – ненаглядной доченьке – она не посмела. Что не сделаешь, чем не поступишься ради счастья драгоценного ребёнка. Да что счастье – дело пустое. Тут честь семьи поставлена на карту. И так уже шепчутся по углам, злые языки яд пускают, усмехаются. Прислуга и та, кажется, подсмеивается тайком.

А всё почему? Да потому, что Настенька, цветок пышный и нежный, в двадцать шесть лет – не замужем. Боль и горечь матери. Стыд и печаль отца, купца первой гильдии, владельца магазинов готового платья. Всё для семейного счастья доченьки приготовлено: и приданое такое, что голова кружится, и дом на Петербургской стороне почти достроен, и дача своя в Шувалово. Отец готов будущего зятя в компаньоны принять, если у того будет охота или сам из купцов. Всего готово – бери и радуйся. Плоди потомство на радость родителям. Так ведь нет!

Пять лет от женихов отбоя не было, три свахи поменяли, и толку никакого. Вроде предложение готов делать, а в последний момент сбегает. В чём дело? Наверняка ведьма сглаз положила. Догадавшись, в чём причина, мадам Бабаева приняла исключительные меры, поспрашивала и нашла ту, кто может горю помочь. Чтоб клин клином выбить. И уж теперь окончательно. Последний шанс.

Мадам Бабаева из комнаты покорно вышла, но послала горничную Таську подсмотреть и подслушать, что там делается. Таська вернулась скоро, держась за подбитый глаз. Только к замочной щели пристроилась, тут её дверью и угостили: Настенька приняла меры, знает домашние привычки. Мадам Бабаевой оставалось смириться. Дожидаться, чем дело кончится.

В просторной девичьей спальне, не уступавшей богатством царским опочивальням, перед трюмо парижской работы сидели двое. Шторы были задёрнуты наглухо, перед зеркалами горела одинокая свеча. Настенька сжала кулачки, следя, как дама вынимает из мешочка чёрные бобы.

– Мадам Амалия, вдруг не выйдет? – спросила она тревожным шёпотом.

Дама чуть заметно улыбнулась.

– Не волнуйтесь, милая, гадания на Святках самые верные.

– Вы так думаете?

– Я это знаю наверное.

– Ой, страшно-то как…

– Ничего не бойтесь, я с вами.

Настенька не справлялась с волнением, уткнулась в кулачки губками.

Горку бобов, выложенных на столешнице трюмо, мадам Амалия разложила на восемь равных кучек в два ряда. При этом нашёптывала нечто волшебное. Настенька была еле жива от страха, ни слова не разобрала, какая-то тарабарщина.

– Пора, милая…

Настенька издал писк мышонка, загнанного в угол. Мадам Амалия взяла её левую руку.

– Теперь посмотрите в зеркало…

Быстро перекрестившись, Настенька глянула в тёмную глубину зеркала.

– Загадайте своё желание…

Девушка загадала. Так загадала, что чуть не лопнула от усердия.

– Закройте глаза…

Настенька зажмурилась изо всех сил.

– Веду вашу руку к бобам, выбирайте любой…

Кончики пальцев ощутили гладкую кожицу боба. Настенька так боялась ошибиться, что взяла не думая. И так уже чуть не падала в обморок. А что вы думаете, купеческие дочки – создания нежные. Папенька с маменькой избаловали вконец.

– Кладите перед собой…

Мадам Амалия провела рукой Настеньки по всем кучкам. Было выбрано восемь бобов.

– Готовы узнать свою судьбу?

Настенька отчаянно закивала.

– Откройте глаза…

На столешнице был выложен ряд бобов.

– Переверните каждый боб…

Дрожащими пальцами Настенька сделала, что велели. На обратной стороне каждого зёрнышка была выцарапана буква. Буквы сложились в слово.

– Читайте…

– В-а-н-з-а-р-о-в, – прочитала она, ещё не веря счастью, и повторила: – Ванзаров, верно?

– Всё верно, милая, это ваш суженый…

Одними губами Настенька прошептала благодарственную молитву.

– Да точно ли он?

– На Святках всё открывается, – ответила Амалия, быстро скидывая бобы в мешочек.

– А если ошибка?

– Никаких ошибок, милая. Я не сваха, я свадебная ведьма. У вас приданое, у меня колдовство. Ваш это суженый, не сомневайтесь.

– Когда же?

– После Крещения обвенчаетесь…

– Ой! – Настенька задохнулась от счастья.

– Сейчас узнаем, каков он…

Мадам Амалия установила принесённое зеркало напротив другого, чтобы в бесконечном коридоре отражений и огоньков свечи Настенька разглядела свою судьбу и будущего мужа. С помощью мадам Амалии, конечно.

Колдовство, одним словом…

* * *

Ощутив ужасный запах, который ни с чем не спутаешь, а вдохнув – никогда не забудешь, Краббе предпочёл спастись бегством. Но не избежал встречи с огромной фигурой с жёлтым саквояжем, дымившей никарагуанской сигарильей. Пристав козырнул и устремился вниз по лестнице. Пащенко не отставал от начальника. Городовой у квартиры вытянулся по струнке, за что получил одобрительный кивок.

Такой переполох мог навести только один человек во всей столице, светило русской криминалистики, гроза ленивых приставов, счастье и проклятие Департамента полиции, сам Аполлон Григорьевич Лебедев.

За годы службы он тщательно скроил образ чудовища с бешеным характером, которому слова поперёк не скажи. Лишь избранные знали, что в огромной груди бьётся самое доброе, самое верное и отзывчивое сердце. Маска дракона, извергавшего пламя, была нужна для того, чтобы бездари при чинах и на высоких должностях не путались под ногами и не мешали делать дело.

– Ванзаров! – раздался из прихожей громоподобный клич, от которого качнулась бронзовая люстра. – Какое особо гадкое свойство есть у вас, друг мой!

– И я рад вас видеть, Аполлон Григорьевич, – ответил Ванзаров, вдыхая родной и жуткий запах сигарильи. – Поздравляю с праздником.

– Ну какой там праздник! – Лебедев нежно поставил на пол саквояж, в бездонных недрах которого хранилось всё, что могло понадобиться на месте преступления. – Были планы и всё – кончились.

– Какие же планы у вас были?

– Планы все как на подбор: Нинель, Гризель и Ансель, – Лебедев чмокнул кончики пальцев. – Что же нам предлагают вместо милых актрисок? Отменный набор: мёртвая старуха и дохлая крыса, как вижу. Прекрасный подарок к празднику. Иного от вас не ожидал, друг мой! С Рождеством Христовым!

– С Рождеством!

Они обнялись. Редко кто не потеряет дыхание в стальных тисках криминалиста. Ванзаров не боялся: сам мог сжать медвежьей хваткой.

– Ну хватит нежностей, – Лебедев отстранил массивного чиновника сыска как пушинку. – Дама заждалась нашего внимания. Кто она? Введите в курс дела.

Ванзаров кратко пересказал то, что было занесено в протокол. И выводы логики, которые для протокола не годились. Лебедев слушал внимательно, сигарилью затушил о каблук, окурок бросил в саквояж.

– Старая повитуха промышляла незаконными родами? – спросил он.

– Приставу это известно, – ответил Ванзаров.

– Неужели сам сказал?

– Настаивал закрыть дело по причине естественной смерти. Очень настаивал, дружбу предлагал.

– Лень, что ли, окончательно одолела?

– Причина важней: Василевская ему платила за покровительство.

Лебедев присвистнул.

– Как узнали?

– На конторке должна лежать записная книжка для симметрии. Её нет. Логично предположить, что в ней Василевская вела бухгалтерию. Краббе стащил. Пустое место его выдало. Форма предмета в кармане его шинели похожа на записную книжку.

– Вот же прохвост! Покрывал грязные делишки старухи… Да, на это много ума не надо. Погрел лапки свои крысиные, получал от бабки к праздникам подношения… Вам не предложил поделиться?

– Откровенно намекал.

– Так бы о службе пёкся, как о своём кармане… Неистребимая зараза… Ладно, займите себя, я пока тело осмотрю.

Скинув пальто, Лебедев присел на корточки, стал изучать рану на носу повитухи. Ванзаров отошёл к конторке и раскрыл записную книжечку. На первом листке был выведен чернилами год 1896. Заполненных страниц оказалось немного. Записи были краткими: «Авн. М. в 5» или «Ерм. Н. 6». Наверху страницы имелись пометки числа и месяца. Последняя запись относилась к 24 декабря: «Миркумова Арс., в 7».

Внутри конторки Ванзаров нашёл аккуратные стопки похожих записных книжек за много лет. Записи были примерно одинаковы. Почерк с возрастом не менялся.

Сколько тайн тут собрано, сколько приличных и уважаемых женщин готовы решиться на преступление, чтобы их позор исчез без следа. Тайны приличной женщины должны быть похоронены надёжно. Архив Ванзаров вернул конторке. Кроме одной книжицы.

Лебедев осмотр закончил, но непривычно помалкивал. Что означало: гений криминалистики не знает, что сказать. В такие моменты даже близкому другу надо соблюдать деликатность.

– Когда умерла? – спросил Ванзаров, будто о пустяках.

– Больше суток назад, – буркнул Лебедев, раздумывая. – Да, больше суток. Но почему же тогда…

Ванзаров знал, что в такие моменты надо набраться терпения. Терпение было награждено.

– Коллега, можете описать картину происшествия? – спросил Аполлон Григорьевич.

«Коллега» – такую похвалу мало кто заслужил. До неё надо дорасти умом и талантом.

– Вечером 24 декабря Василевская принимала посетительницу, – начал Ванзаров.

– Откуда взяли, что двадцать четвертого?

Ванзаров показал записную книжку:

– Последняя запись. Некая Миркумова… Доказательство, что встреча была в Сочельник, – на столе.

Лебедев обернулся:

– Сушки, что ли?

– Рыбная закуска. В Сочельник ещё пост.

– Согласен. Что ещё?

– Встреча состоялась в назначенное время.

– Как узнали?

– По свечам, – Ванзаров указал на подсвечник. – Сейчас темнеет рано, около четырёх, свечи обгорели наполовину, значит, их потушили около семи вечера.

– Кто потушил?

– Гостья…

– Почему она?

– Пойдём по цепочке логики.

– Ну ведите, друг мой…

Ванзаров помедлил, разглядывая стол. Будто видел призраков.

– Дама и повитуха сели за стол. Дама отказалась от настойки.

– Рюмки пустые?

– Конечно… Ожидался долгий разговор, но всё случилось быстро. Дама нервничала, не стала ждать.

– Откуда узнали?

– В чашках только заварка, Василевская не успела принести самовар. Дама от волнения пригубила чашку с чистой заваркой, оставила след помады.

– Допустим. Дальше…

– Что-то случилось… Иначе сказать не могу. После чего Василевская упала со стула. Дама потушила свечи, выбежала в прихожую, потеряла перчатку. Не заметила, как обронила ключ под столом. Печь прогорела дотла. Квартира промёрзла.

Лебедев нетерпеливо поморщился.

– Ключи, перчатки, закуска меня не касаются. Как старуху убили? Ваше мнение?

– Это я у вас хотел спросить, Аполлон Григорьевич, – мягко вбросил Ванзаров.

– Вот молодец, вывернулся, – Лебедев вздохнул. – У меня так не получится. Дело в том, друг мой, что факты противоречат друг другу. Если старуха упала со стула мёртвой, то почему у неё на виске кровоподтёк? Значит, она была жива, причём жива длительное время, лёжа неподвижно на боку. Затем – кончик носа. Предположу, что отгрызла крыса, но почему тварь подохла? Почему кровь на ране запеклась? То есть старуху ещё живой стали грызть? Почему у неё челюсть не отвалилась при посмертном расслаблении мышц?

Ванзаров пожал плечами:

– У меня нет ответов. Вся надежда на вас.

От него отмахнулись, как от мухи.

– Перестаньте… А что, ваша хвалёная психологика помалкивает?

Лебедев не уставал ревновать к методу, который разработал Ванзаров, о чём имел глупость рассказать лучшему другу. Психологика была секретным оружием чиновника сыска. Она утверждала простую мысль: поступки человека можно предсказать по чертам его характера. Что доказывали пойманные Ванзаровым преступники. Тем не менее психологика была упрямо призираема великим криминалистом за «ненаучность».

– Психологика говорит, что Василевская была умной, опытной и хитрой женщиной, – ответил Ванзаров. – Гостьи не опасалась. Несмотря на возраст, у неё сильные руки. Она бы не далась так просто, если бы её душили шёлковым шнурком.

– Точно скажу после вскрытия… Но скорее всего.

– То есть шёлковую петлю Василевской нацепили просто так.

Лебедев был мрачен.

– Вы сами в это верите?

– Психологика… – Ванзаров оборвал себя. – Логика говорит, что в этом нет смысла.

– Что же заставило вас вызвать старика Лебедева? Испортить ему праздник? У вас же все козыри на руках: известно имя гостьи, найдены ключ и её перчатка, губная помада на чашке. Можно арестовать убийцу и отправлять дело в окружной суд. Что медлите, чиновник сыска?

– Нет главного: очевидной причины для убийства. Кроме того, нет ответов на важные вопросы.

– Огласите, не стесняйтесь…

– Вопрос первый: как была убита Василевская? Покончить с ней можно было когда и как угодно. Случилось нечто странное.

– Это всё?

– Следующие: что случилось с её носом? Почему рядом с ней дохлая крыса? Почему за прошедшие сутки крысы не притронулись к рыбе? Ну и ваши вопросы вдобавок…

Криминалист ответил тяжким вздохом.

– Да, друг мой, преподнесли подарок. Уже праздновать не хочется, пока не пойму, в чём тут дело.

– Прошу прощения, – покорно ответил Ванзаров.

Аполлон Григорьевич погрозил пальцем.

– О, жулик… Ладно, изучим. Вы что такой мрачный и хмурый? Влюбились, что ли?

– Обычное настроение.

– Мне-то врать не надо. Вижу вас как облупленного… Ну, скрытничайте, если желаете. Идите уже, ищите свидетелей, я пока тут побуду, соберу образцы со стола.

Подняв с пола ключ, Ванзаров вышел из квартиры. Постучал в дверь напротив. Городовой сообщил, что господин жилец минут десять назад спустился во двор. И пока не возвращался.

* * *

К счастью, портье прекрасно говорил по-французски. Жоаво заметил, что в России вообще все говорили по-французски: швейцар с поклоном говорил «оревуар», горничные, приседая, говорили «мерси», официанты блюда называли как во Франции. Чудесная страна.

Калабасов прекрасно понял, чего хочет молодой человек, но раздумывал: позволительна такая вольность, учитывая статус отца юноши, или за обычную услугу неприятности не ожидаются. Портье остановил свой выбор на последнем. К чему немного подтолкнула купюра, положенная на стойку. Калабасов был так любезен, что латинскими буквами написал слово, которое надо произнести извозчику, и другое, которое спросить на месте.

Жоаво сел в первую пролётку из ряда стоявших у гостиницы.

– Ка-ла-мна, – прочёл он по бумажке трудное слово.

Извозчик почесал в затылке.

– В Коломну, что ли?

– Oui⁸.

– Ну вы так вы… Рубль!

Цена была назначена особая, как для гостя. Тем более гость юн, то есть глуп, к тому же в обширной шубе нараспашку и пушистой шапке. То есть денег не счесть. Что для него рубль? Копейки! Да, господа, нельзя получить полное удовольствие от столицы империи, если тебя не оберёт извозчик, заломив тройную цену. Гостя должно обмануть, иначе какой же он гость?

Пролётка неторопливо прикатила к месту удивительному.

Привстав, Жоаво огляделся. Поразило, сколь мостов собралось рядом над замёрзшими каналами. Над ними возвышался шпиль голубой колокольни, покрытый золотом, как и пять куполов собора. Длинное двухэтажное здание с шеренгой арок и галереей хвасталось витринами и бойкой торговлей.

– Combien pour moi?⁹

– Два рубля, как подрядились, – заявил обнаглевший извозчик.

Жоаво протянул купюру, какую поймал в кармане шубы.

Извозчик покрутил зелёную бумажку с портретом какого-то худого барина.

– Это что за фантик? – строго спросил он.

– Ce sont des dollars américains¹⁰.

– Доллар? Да кому нужен твой доллар, мил человек, ты рубль давай, то есть три!

В кармане брюк Жоаво нашёл русские деньги, дал красную бумажку¹¹. От такой удачи извозчик чуть шапку не содрал. Еле сдержался.

– Барин, если желаете, так я обожду, сколько прикажете.

– Oui… Где есть, – Жоаво воспользовался шпаргалкой: – Криса-лофф Па-хо-ми-ч?

– У городового спроси, – извозчик указал пальцем на фигуру в чёрной шинели и фуражке с шашкой на боку, топтавшуюся на перекрёстке Садовой улицы и Крюкова канал. Заметив молодого господина в енотовой шубе и бобровой шапке, городовой Михайлов на глаз определил иностранца, а потому приосанился.

– Bonjour, Monsieur le policier¹².

– Здравия желаю, – городовой легонько козырнул.

– Месье… Где… Живьёт… Криса-лофф Па-хо-ми-ч?

Впервые городовой повстречал приезжего иностранца, которого интересовал крысолов. В гостиницах совсем крыс не ловят, что ли?

– А вам зачем, господин хороший? – для порядка спросил он.

– Очень… Очень… J’ai vraiment besoin¹³, – Жоаво улыбнулся так, чтобы подействовало. Всегда, во всех странах его улыбка оказывала магическое действие. Правда, на девушек, но всё же…

Городовому стало любопытно. Обычная человеческая слабость.

– Сами откуда будете?

Жоаво скорее угадал, чем понял, о чём его спросили.

– Бразилиа…

– Ишь ты… Как у вас там, жарко? – Михайлов похлопал по плечам, будто замерз, не зная, как показать жару.

– Жарко, – повторил Жоаво знакомое слово.

– Много у вас там диких обезьян?

– Oui… Много диких обезьян, – повтор вопроса оказался удачным способом ответа, когда не понимаешь, о чём спрашивают.

Городовой ещё поспрашивал и наконец указал на одноэтажный каменный домик с треугольной крышей над чердачным оконцем. Дом прижался к набережной Крюкова канала.

– С Рождеством Христовым, господин из Бразилии!

Эту фразу Жоаво слышал вчера и сегодня много раз:

– Joyeux Noël! – ответил он.

Вернувшись к извозчику, Жоаво кое-как объяснил, что желает встать на другой стороне канала. Он решил ждать столько, сколько хватит сил. Может быть, она появится из дома… Может быть, он успеет сказать ей нечто самое важное… Раз ему так ловко удалось обмануть бдительного Николаса…

* * *

– Сосед Василевской? Так ведь это Блюм. Слышали про него?

Ванзаров ничего не знал о таком человеке, чем вызвал самодовольные улыбки господ полицейских.

– Ну, как же! Блюм – исключительно колоритная личность, – сообщил Краббе, а Пащенко усиленно закивал. – Знаменит на всю Коломенскую часть и далее.

– Чем же он знаменит?

– Всё про всех знает, любую услугу готов оказать, промышляет чем придётся, в общем, отменный жулик, но в рамках закона, – уточнил пристав. – Кстати, из ваших.

– Из каких «наших»? – спросил Ванзаров, не имея разумного объяснения.

– Лет двадцать назад служил в сыскной части, как тогда назывался сыск. В те годы сыскная ютилась в двух комнатушках на Большой Морской улице. Не то что у вас нынче: целый этаж в здании Казанской части на Офицерской.

– За что Блюма выгнали?

Пристав поморщился.

– Не выгнали, ушёл в отставку по причине расстройства здоровья. Правда, без назначения пенсии.

– Сняли с него показания?

Краббе переглянулся с помощником.

– Какие ещё показания?

Иногда Ванзаров начинал понимать мерзкое поведение Лебедева в отношении отдельных приставов. Становиться на него похожим не хотелось. Пока не хотелось.

– Блюм живёт напротив Василевской, – терпеливо пояснил он. – Мог что-то слышать или видеть кого-то. Как свидетель.

– Ах, это, – ответил пристав, будто речь шла о пустяке, вроде выбора богатой невесты. – Так сами у него и спросите. Вон, из дровяного сарая выходит.

Ванзаров не стал спрашивать, что за предмет оттопыривает карман шинели Краббе. Он и так знал. Окончательно портить отношения с приставом не имело смысла. Было дело поважнее.

В проёме сарая показался человек небольшого роста. Он сжимал вязанку дров, как дорогое дитя. Приближаясь к нему, Ванзаров составлял мгновенный портрет – важнейшую часть психологики.

Блюму могло быть как тридцать, так и пятьдесят лет. Мужчина без возраста. Нарочно горбился, чтобы скрыть настоящий рост. Лицо было тщательно выбрито, за ушами торчали клоки волос. Одет он был скромно, но чисто: короткое пальто, шапочка-пирожок. Густые седые волосы слиплись пучками. Лицо гладкое, выражение масленое, добродушное, как переслащённый чай. Глаза внимательные, умные, смотрит изучающе, пронырлив и очень хитёр. Во взгляде затаилось что-то недоброе, опасное, голодное. Скрытен. Кажется скромным ничтожным человечишкой, гномом. Нос крючком.

Ванзаров встал у него на пути.

– Господин Блюм?

Не выпуская поленья, гном склонился в поклоне:

– Какая честь для меня, господин Ванзаров…

– Мы знакомы?

– Что вы, разве я бы посмел! Кто я, а кто вы! Я – незаметная тень, призрак, а про вас уже говорят. И как говорят! Какой талант! Какой сыщик! Самого Путилина вот-вот затмит.

Комедия была наигранной. Как предупреждение: быть осторожен, мальчик, не знаешь, с кем имеешь дело.

– Прекратите паясничать, или продолжим разговор в участке.

Выронив дрова, Блюм схватился за голову:

– Какие строгости! Пощадите бедного незаметного червяка.

Пристав и Пащенко с удовольствие наблюдали за спектаклем.

– Господин Блюм, давно подали в отставку?

Гном молитвенно сложил лапки.

– Пострадал за правду. Оклеветан, низложен и втоптан в грязь! Такова судьба честного человека.

– Вас выгнали за воровство?

Вопрос оказался неожиданным. Блюм выиграл время, неторопливо собирая дрова.

– Уже доложили?

– Простая логика: вас изгнали без пенсии. В чём причина? Предположу, что причина – ваш характер. Вы играете фата, шута. Эта маска подходит умному, но беспринципному человеку, который больше всего любит деньги. Вывод: вас погубила жадность.

Блюм всматривался в лицо чиновника сыска. Добродушие исчезло.

– Не лезь в душу, Ванзаров, молод ещё.

– Извольте ответить на вопросы.

– Вопросы, значит… Давненько мне никто вопросов не задавал… Так и быть. Этим дуракам ничего бы не сказал. Ты другой, тебе отвечу… Говори, что надо?

– Кто приходил к Василевской вечером в Сочельник?

– Почему я должен знать?

– Потому, что за нами подсматривали в замочную скважину. Вы сведения о гостях Василевской собираете. Разве не так?

Блюм усмехнулся нижней половиной лица. Глаза не смеялись. Будто состоял из двух частей разных людей.

– Умён, умён…

– Жду вашего ответа.

– Ответа ждёшь? Важные сведения дорого стоят.

– Сколько желаете?

– Десяточку с барского плеча извольте прислать.

Ванзаров пошарил за пазухой.

– У меня только три рубля. Больше нет.

– Бедный – значит, честный, – Блюм прочистил горло. – Ладно, давай трёшку.

– Сначала сведения…

– Да ты торгуешься никак! Вот молодец… Далеко пойдёшь, если пустят. Так и быть, скажу. Нравится мне твоя наглость… Значит, так, вечером в Сочельник, точного часа не скажу, была у Василевской дама, лица не видел из-за густой вуали, побыла с четверть часа, выбежала, дверью хлопнула…

– Кто такая?

– Не знаю, одета прилично, не из бедных.

– Кто ещё был?

Блюм прищурился.

– С чего взял, что был второй посетитель?

– Фразу про даму так построили, что на ней визиты явно не закончились. Видели кого-то ещё.

Бывший сыщик покачал головой:

– Ой, далеко пойдёшь… С тобой опасно иметь дело… Правда твоя, после ночью приходил Прохорыч, побыл немного, убежал.

– Кто такой Прохорыч?

– Ты что, не знаешь? Ну конечно, в сыске всего два годка… А надо бы знать. Крысолов он.

Ванзаров не поверил своим ушам. Он знал сказку о крысолове из немецкого города Гамельна, который увёл детей в отместку за жадность жителей, не заплативших ему за спасение от крыс. Но чтобы в Петербурге в конце девятнадцатого просвещённого века крысолов…

Сказка оказалась правдой. Блюм пояснил: крысолова зовут Захар Прохорович Олешкин, или крысолов Прохорыч, или просто Прохорыч. Человек уважаемый, почтенный, занимается ловлей крыс лет тридцать, не меньше. Живёт в собственном домишке тут, в Коломне, неподалёку.

– Зачем приходил к Василевской?

Блюм пожал плечами:

– У него и спроси… Наговорил достаточно. Извольте рассчитаться, господин хороший.

Ванзаров натянул перчатки.

– За расчётом извольте к начальнику сыска, господину Шереметьевскому. За агентурные сведения выплаты у него. Сразу после праздников. Всего доброго…

Отдав чуть заметный поклон, Ванзаров направился к воротам. Он не испытывал угрызений совести. Обмануть лжеца грехом не считается. Наверное, мы толком не проверяли…

Блюм смотрел в удалявшуюся мощную спину и улыбался:

– Ишь, гадёныш, обманул… Да как ловко и просто… Ну, ничего, рассчитаемся.

* * *

Одним из важных развлечений на Святки в столице было принято катание на коньках. Катки устраивают по всему городу. Есть катки важные, на которые не войдёшь просто так: в Таврическом и Юсуповом садах. Есть каток для царской семьи: в саду Аничкова дворца. Есть каток детский: на льду Фонтанки у набережной Летнего сада. Горожане предпочитали кататься на большом катке у Симеоновского моста на Фонтанке.

Каток был устроен чрезвычайно просто: деревянные ограждения, столбы с флагами, скамейки для переобувания коньков и отдыха. Место катания ограничивал канат, натянутый на палки, вмороженные в лёд. Вечером зажигали электрические лампочки. По воскресеньям публику развлекал духовой оркестр. Вход на каток – пятачок. Что газеты называли дороговизной и ругали господ коммерсантов, взявших у города место в аренду.

В этот час катающихся было немного. Лёд свободный. Дама в короткой шубке держалась за руку господина в длинном пальто. Между ними шёл напряжённый разговор.

– Ты всё понял? – спросила дама, выписывая с кавалером неторопливый поворот.

– Что ж тут не понять, прекрасная, проще простого.

– Неужели? А с купцом Нифонтовым тоже говорил «проще простого», а чем кончилось?

Кавалер беззаботно усмехнулся.

– Ну бывает, ошибся.

– Ошибся? Это не ошибка, а твоя лень, извини, Миша, за прямоту.

– От вас, сладчайшая, готов принять любую кару…

Она погрозила пальчиком, затянутым в перчатку.

– Смотри, в этот раз ошибки быть не должно.

– Не будет, не будет, даю слово… А что за спешка? Нельзя подождать до конца праздников?

– Миша! – Голос дамы обрёл строгость.

– Я только спросил…

– Сведения точные?

– Точнее не бывает, изумительная…

– Сколько хочешь?

– Ну, – кавалер посмотрел на ясное небо Святок. – Двойная. За срочность и труды в праздники.

Дама отметила неприятность, сморщив носик:

– Жаден ты, Миша, стал. Жадность доведёт до греха.

– Что поделать, великолепная, столько расходов на праздники, ни на что не хватает…

– Ладно, так и быть… Но чтоб было исполнено точно, как часы!

Кавалер резво потащил даму, желая проехаться с ветерком.

– Не беспокойтесь, прекрасная Амалия, ваше волшебство будет сильно как никогда. Поехали!..

Она взвизгнула и отдалась рукам партнёра.

Ах, эти женщины: любят, но боятся прокатиться так, чтоб дух захватывало. Свадебная ведьма всего лишь женщина. Хоть и колдует на Святках.

* * *

Каждая личность, имеющая желание, нужду или возможность проживать в столице империи, по службе или так просто, обязана быть зарегистрирована в полиции. Домовладельцы доходных домов подают в полицейский участок сведения о жильцах сразу, как только тех заселят в квартиры. Гостиницы сообщают в участок о прибывших гостях. Особенно иностранных подданных. Постоялые дворы немедля докладывают, кто и на какой срок вселился. Меблированные комнаты доносят о постояльцах.

Сведения собираются подробные: пол, возраст, вероисповедание, сословие – купеческое, мещанское, разночинное, принадлежит ли дворянству, имеет ли титул, где служит или намерен служить. Для регистрации проживающий обязан сдать свой паспорт, в котором в полиции делается отметка, разрешающая пребывание в столице: для российских подданных на год, для иностранных – на полгода.

Не имеют регистрации только те, кому и так хорошо живётся без паспорта на улицах, в подвалах или трущобах Песков¹⁴: беглые, каторжники, воры, нищие, попрошайки и прочий вольный люд. Да ещё те, кому запрещено по суду проживание в столицах, а они дерзко проживают, пока не поймают. Революционеры, одним словом.