Читать книгу: «Таривердиев»

Name: Таривердиев
ISBN: 978-5-235-04870-6

Шрифт:

Авторы выражают глубокую признательность Вере Гориславовне Таривердиевой за помощь в работе над книгой, а также за предоставление эксклюзивных фотоматериалов из семейного архива.

Серия «Жизнь замечательных людей»

Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким

Выпуск 2284

Глава первая
«Я ловил ощущенье…»

Что приходит на память при звуках имени «Таривердиев»?

«Не думай о секундах свысока», а может быть, «Снег над Ленинградом», оно же «Возвращение Ипполита», по версии старой пластинки? Или «Я спросил у ясеня» и песня про тетю, которую «не потерять»?

Все эти прекрасные мелодии до сих пор на слуху и с первых нот погружают нас в совершенно определенный и узнаваемый мир советской культуры, причем ее самого официального варианта. «Ирония судьбы» и «Семнадцать мгновений весны» – два, пожалуй, самых громких аккорда советского кинематографа. Один из этих фильмов стал частью новогодней традиции в нашей стране, второй породил самобытный эпос анекдотов про Штирлица.

Интересно, что оба фильма вызывали сомнение по поводу их соответствия советской идеологии. Офицеров Третьего рейха от Татьяны Лиозновой упрекали в излишней человечности, а новогоднее творение Эльдара Рязанова публицист Сергей Кара-Мурза даже назвал «антисоветизмом». Фильмы эти не давали покоя и работникам киноиндустрии, толкая их на творческие эксперименты: «Семнадцать мгновений весны» раскрасили, а по мотивам «Иронии судьбы» сняли ремейк.

Но все равно эти киношедевры – советские. Ни огромная и заслуженная популярность у постсоветской аудитории, ни предполагаемый скрытый конфликт с советской властью не освободили их от культурного контекста, в котором они были созданы. Невозможно даже представить себе, чтобы герои этих фильмов вдруг лишились своего советского бэкграунда, без него они просто перестали бы существовать. Без характерной лексики, узнаваемых костюмов и причесок. И без мелодий, звучащих в кадре или за кадром…

Музыка – очень важная часть кинематографа. Часто именно она создает ту самую, неповторимую атмосферу, которая запоминается больше всего. Порой нескольких нот достаточно, чтобы вытащить из памяти длинную цветную ленту ассоциаций, за которыми угадываются сюжетные ходы. А бывает, что и сам фильм уже забылся, а мелодия живет, вызывая в воображении слушателей какие-то самостоятельные образы. Но подобное, конечно, не касается «Иронии судьбы» и истории разведчика Исаева…

Велики эти две глыбы советской культуры, и музыка Микаэла Таривердиева навечно вписана в них. Бесспорно, этот факт добавил композитору популярности, но также и порядком сузил представление о его творчестве. В массовом сознании Таривердиев – деятель советской культуры, абсолютно простой и понятный композитор-песенник. Но это не так, потому что песня «На Тихорецкую состав отправится», ставшая народной, как и «Где-то далеко идут грибные дожди», – лишь верхушка айсберга его творчества.

При более глубоком рассмотрении и наследие композитора, и его личность оказываются не вполне совпадающими с парадигмой советской философии. Чтобы понять это, достаточно поинтересоваться, как именно продолжает жить его музыка сегодня. А она, если откинуть многочисленные ремейки, каверы и памятные мероприятия, живет в конкурсе органистов, который назван его именем. Разумеется, это не случайность. «…В последние годы орган стал моим любимым инструментом, и я много писал для него» – в этих будничных словах композитора из автобиографии сокрыт целый мир, к сожалению известный далеко не всем, знающим имя Таривердиева.

Органные прелюдии «Подражание старым мастерам», «Quo vadis» и весь «Чернобыль» Микаэла Таривердиева – это она, новая линия духовной философии гуманизма, родившаяся в советское время, но критически оценивающая тоталитарный мир марксизма-ленинизма. Она же проходит красной нитью в творчестве братьев Стругацких. Ее видно в их «Пикнике на обочине» и в органной «Зоне» Таривердиева. А также в том факте, что создатель «Сталкера» Андрей Тарковский сделал музыкальным символом своего второго великого «фантастического» фильма «Солярис» хоральную прелюдию Иоганна Себастьяна Баха.

Это было целое поколение, пережившее крушение надежд хрущевской оттепели и задавшее себе тихий вопрос «Камо грядеши?». Тихий – потому что путь к светлому будущему, начертанный советским правительством, продолжал оставаться директивой, подвергать сомнению ее было по-прежнему нельзя. Многих творческих людей этот вопрос привел к тяжелому внутреннему конфликту, но не Таривердиева. Он как бы жил – и не жил в СССР. Пространства его души с избытком хватало на внутреннюю эмиграцию. Ему повезло с малой родиной, с детства заложившей в нем абсолютно несоветское мировидение. Оно ярко проявляется в его фотоработах. Фотоискусство настолько увлекало его, что порой он начинал считать себя более фотографом, чем композитором. И не зря: ему удавалось делать абсолютно гениальные кадры. В этом не было ни случайности, ни легкости: он фотографировал, с детства вкладывая в съемки много труда. Изучал теорию, собрав солидную библиотеку по искусству фотографии. Мог просидеть несколько часов, ожидая именно того самого солнечного лучика, который превратит обычное фото в произведение искусства…

«Я ловил ощущения» – такое название носила выставка фоторабот Таривердиева в Российском национальном музее музыки, приуроченная к девяностолетию с дня рождения композитора. В экспозицию вошли 25 фотографий, сделанных в 1970-е годы во время путешествий маэстро по разным странам. Его фотоработы действительно про ощущение. Ощущение жизни. Квартет дельфинов, подпрыгнувший так высоко, будто они возомнили себя птицами. Два велосипеда, охраняющие беседу хозяев. Дети, бросившие рюкзаки на газон, или ленивая кошка за фигурной решеткой…

Есть у Таривердиева и музыкальное произведение, названное этой фразой. Это вокальный цикл на слова Евгения Винокурова, автора знаменитых строк “Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой”».

Поэтическая миниатюра «Я ловил ощущенье» не так известна, но она выражает творческое кредо нашего композитора:.

Я ловил ощущенье…
Я ловил его, чтобы поймать
И запрятать в клетку стихотворенья.

Я ловил его.
Я подкарауливал его,
Выслеживал,
Ладонью зажав рот,
Затаив дыханье,
Подкрадывался на цыпочках,
Пытаясь накрыть его рукою…

Но оно улетало.

Только несколько раз
В моих пальцах оставалось яркое перо,
Как свидетельство того,
Что оно было на самом деле,
А не приснилось.

Очень несоветский подход к творчеству, да и к самой жизни. Это сейчас мы задумываемся о важности проживания момента, ходим к психологам, которые помогают нам почувствовать себя «здесь и сейчас». А несколько десятилетий назад подобные вопросы не обсуждались широкими массами, как не была распространена еще психологическая помощь. Да и насущные проблемы у общества были иные, они имели ясную практическую цель: будущее, которое нужно «строить». Прошлое существовало в основном как набор примеров для подражания или в качестве отрицательного опыта, как не надо себя вести. Психологи были редкостью. О проблемах с психикой старались не говорить, как и вообще о наличии у человека широкой гаммы эмоций. Тонкая чувственность намекала на принадлежность к аристократизму чуждых классов, от правильного советского художника требовалось быть бесхитростным, близким народу. Не вписывающихся в официальные рамки порицали, вплоть до разбирательств на высоком уровне. Эта позиция властей реализовалась в том, что с 1930-х годов были сформированы союзы – художников, писателей, архитекторов, композиторов, и этим были ликвидированы любые другие объединения творческих людей. Такая централизация необходима была и для эффективной борьбы с ненавистным формализмом, и для продвижения работ, выполненных в идеях соцреализма. Художникам, писателям, композиторам, которым идеи социалистического реализма были чужды, просто перекрывали кислород, отлучая от любых ресурсов, получить которые им было больше негде. Вектор борьбы с неудобными и неугодными сохранялся неизменно во все времена советской власти. Достаточно вспомнить самиздатовские книги авторов, которых не допускали к печати, разгром Никитой Хрущевым выставки авангардистов студии «Новая реальность» в Манеже 1 декабря 1962 года, уничтожение поливочными машинами так называемой «бульдозерной» выставки художников-нонкомформистов на пересечении улиц Островитянова и Профсоюзной 15 сентября 1974 года…

Итогом одного из «музыкальных» громких дел стало постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «Об опере “Великая дружба” В. Мурадели» от 10 февраля 1948 года было опубликовано в газете «Правда» 11 февраля 1948 года. Постановление осуждало формализм в музыке и объявляло оперу Вано Мурадели «Великая дружба» (1947) «порочным антихудожественным произведением». Среди пострадавших тогда оказались многие выдающиеся композиторы, в том числе Арам Хачатурян, которого отстранили от руководящей должности в Союзе композиторов, и Дмитрий Шостакович, которого обвинили в «антинародном формализме». Даже после Олимпиады-80 эта тенденция сохранялась и нашла выражение в идеологической статье «Рагу из синей птицы», резко критиковавшей творчество группы «Машина времени».

Кто-то из творческих людей после подобных событий начинал спешно «чистить» себя и свое творчество от «неправильных» идей и техник и всячески выражать лояльность власти, прославляя в своем творчестве Ленина и другие культовые советские имена и идеи. Кто-то, наоборот, пытался по мере сил противостоять цензуре и расплачивался за свой протест. И конечно же, такая обстановка не оставляла место «ощущениям». Невозможно спокойно созерцать, зная, что за тобой наблюдают. Успел в полной мере ощутить этот контроль и Таривердиев.

«У меня две жизни, – пишет он в своей книге и не раз признается в публичных высказываниях, – Одна жизнь – в кино, другая – для себя. Я пишу в стол».

При этом «в кино» он вовсе не лицемерил, как делали многие композиторы, разделявшие свое творчество на опусы «для вечности» и «халтуру» ради денег и официального признания. Известна его высочайшая требовательность к исполнителям. Во время записи саундтрека «Иронии судьбы» Алле Пугачевой пришлось записать более тридцати дублей песни «Мне нравится, что вы больны не мной», прежде чем исполнение удовлетворило автора. Прославленный композитор-песенник мастерски владел всеми современными ему композиторскими техниками и даже современными ему студийными технологиями.

В его квартире помимо гостиной с прекрасным роялем есть кабинет-студия, нашпигованный аппаратурой, среди которой есть аналоговые синтезаторы, актуальные и сегодня.

Но, умея писать додекафонию и прочие, модные в то время вещи, он никогда не кичился этим, искренне стараясь быть понятным людям, причем не ради корыстных целей и без малейшего заискивания, а наоборот – от уважения к своей аудитории. Это благородное качество прекрасно сформулировала его жена, Вера Гориславовна Таривердиева: «….как воспитанный и аристократичный человек [он] не мог позволить себе выражаться (если говорить иносказательно) непонятным образом в присутствии тех, кто может тебя не понять. Это, по меньшей мере, невоспитанно. Но так в ХХ веке позволяло себе поступать большинство композиторов, монополизировавших понятие “современная музыка” и навсегда для себя, да и для слушателей, отделивших такие понятие, как “музыка” и “жизнь”».

Необходимость быть двуликим претила свободолюбивой натуре Таривердиева. Скорее всего, у него даже просто не получилось бы окончательно надеть маску и успешно творить в ней, как делало большинство его коллег. Оттого он упорно искал третий путь. И этот путь нашелся.

Достаточно рано, еще в 1960-е, композитор провозгласил «третье направление», которое развивал потом всю жизнь. Оно вызвало мощнейший отклик у слушателей, сильно повлияло на тогдашнюю культуру, возможно даже, в какой-то степени способствовало развитию бардовской песни в СССР. Речь идет о переосмыслении роли текста в вокальных произведениях и полном отказе от условностей академической музыки.

Каждая эпоха так или иначе накладывала отпечаток на популярную музыку, порой парадоксальный, о чем стоит поговорить отдельно. На заре советской эстрады так называемые песни личной любви практически не создавались, публика довольствовалась традиционным дореволюционным романсом и прочим подобным наследием начала века. А усилия авторов новых советских песен были направлены на продолжение в песнях революции и Гражданской войны и на празднование успехов социализма. Но потребность в лирике нельзя устранить никаким указом. И она воплотилась с оглядкой на царившую идеологию в виде песни общественной любви, по-своему уникального жанра советской эстрады. Поначалу понятия «общественного» и «любви» стыковались механически и местами неловко – для создания новой песни просто сочиняли новые тексты на старые мелодии. Получалось достаточно забавно: на мотив «Где вы теперь? Кто вам целует пальцы?» в 1920-е годы пелось: «Где вы теперь? Кто вас учит марксизму?», а романс «Слышен звон бубенцов издалека – / Это тройки знакомый разбег» исполнялся с текстом: «Слышен звон голосов издалека – / Это Энгельса учит рабфак». Стоит ли говорить, что общеизвестные мелодии и новый текст взаимно отторгались. Постепенно авторы находили различные варианты органичного слияния естественной потребности в лирике и единственно возможной сюжетной повести. Но иногда песня «попадала в точку» только при исполнении конкретным певцом. Так тип сентиментально-ностальгического романса-вальса, возведенный в исполнении Клавдии Шульженко на пьедестал советской песенной классики, в 1930-е годы третировался. Понадобился солидный возраст исполнительницы (как бы воплощавший опыт старшего поколения, а тем самым и «исторические достижения советского народа»), чтобы ее репертуар стал казаться выражением официальной идейности, а не просто тепла и душевности.

Так или иначе, на советской эстраде к 1960-м годам было несколько типов голосов: опереточные (Любовь Орлова), речевые (Марк Бернес, Клавдия Шульженко), «цыганские» (Изабелла Юрьева), «деревенские» (Людмила Русланова). Были голоса промежуточные между опереточными и речевыми (Леонид Утесов), но основным качеством эстрадного звука вообще считались естественная легкость, безнажимность, отсутствие форсирования. Образы новых энергичных «золушек», полных оптимизма и веры в светлое будущее, верных фронтовых товарищей, задорных крестьянок, закадычных друзей, готовых поддержать задушевной беседой, формировались во многом благодаря полетной звонкости, идущей от академической или фольклорной манеры, непринужденности грудного мужского полупения – полуговора. Со времени Майи Кристалинской вокал стал культивировать напряженность. Близость к микрофону, доносившему призвук дыхания, превращала усилие певца в художественное средство, иногда не менее волнующее, чем мелодия и слова. Тем самым на первый план песни выдвигалась личность исполнителя, причем в ореоле некоторого страдания, что очень быстро было осознано как особая выразительная цель. В этом жанре появились новые типы голосов – Эдита Пьеха, Лариса Мондрус, Аида Ведищева, Эдуард Хиль, в которых слышны некоторый нажим, усталость и некоторое усилие, трепетная нежность и даже интимность излияний. Сам посыл изменился: певец стал как будто на одну ступень ближе к слушателю.

В эти годы Таривердиев, написав ряд сочинений для вокала, начинает работать в кино. Его ранние вокальные циклы для голоса и фортепиано вполне академичны и классичны, как то и предполагает эстетика жанра. Но интонации академического вокала делают произнесение слов менее естественным. Такая манера привносит в исполнение пафос, с которым сочетается далеко не каждый поэтический текст, особенно поэзия ХХ века, так высоко ценимая композитором. Ему хотелось найти новый музыкальный язык, созвучный творениям Вознесенского, Ашкенази, Поженяна, Светлова, Хемингуэя… Для этого требовалась кардинально новая вокальная манера.

Потом, годы спустя, обсуждая возможности обновления музыки в оперном театре, Таривердиев писал: «Искусство вокала, естественное в оперном театре, здесь выглядело бы нарочитым. Пение в синтетическом театре вытекает из живой разговорной интонации…»

Кино в 1960-е было больше, чем просто искусство, оно было воплощением мечтаний. Кино было всем, было больше, чем жизнь. Это была особая, более реальная жизнь. Более настоящая. Тяга ко всему новому подталкивают Микаэла Таривердиева к следующему шагу. Отчасти интуитивно, отчасти осознанно он делает шаг навстречу более широкой аудитории. Он чувствует и понимает: эстетика вокальных циклов, логика его внутреннего поиска в них несовместима с широким экраном кинематографа. Конечно, его выбор связан еще и со страстным желанием высказаться, выразить себя так, чтобы тебя поняли – особенно в диалоге с теми, кто приходит в кинотеатры страны. Какими бы ни были причины, в фильме «Человек идет за солнцем» (1961) Таривердиев предпринял эксперимент, написав для одной из самых импрессионистических сцен кинематографа того периода – сцены ночного города – песню, балладу «У тебя такие глаза», выбрав для нее авангардную поэзию Семена Кирсанова. Как пишет Вера Таривердиева, позже он говорил, что не увлекался джазом. Но здесь, с первых же тактов фортепианного вступления, решенного на свободном, покачивающемся ритме свинга, он опровергает самого себя. Непривычные стихи, ломающаяся ритмика, интимность интонации, острые гармонии сочетаются с новой простотой изложения, которое при этом трудно определить – невозможно назвать это песней, но это и не романс в привычном понимании. Он использует голос Майи Кристалинской, поставленный, но владеющий джазовой манерой, приемы камерного пения, но без форсирования, естественное произнесение текста, как музыкального, так и поэтического. В этой песне-романсе заложено начало той эстетики, которую он продолжает в других работах шестидесятых и начала семидесятых годов и определяет как «третье направление».

Позже он сформулировал его принципы так: высокая поэзия, внятность музыкального высказывания, естественность вокала, что подразумевает прежде всего микрофонное пение, а микрофон – лишь как способ усилить естественный звук в большом помещении. Не песня и не романс, – что-то странное и поэтичное. Обязательно написанное на высококлассные, часто необычные стихи. Композитор искал новую простоту, доступность, но без снисхождения, поэтому он отказался от многих приемов и техник, которые он широко использует в вокальных академических циклах. Целью этого сознательного ограничения себя, выразительных средств виделась, как мы можем судить, опора на звучание голоса как на универсальный язык для понимания не только смысловой, но и эмоциональной сути произведения. Конечно, для такой абсолютно новой манеры годились далеко не все певцы, Микаэл Леонович тщательнейшим образом отбирал кандидатуры, но не все избранные соглашались идти этим неторным путем. О связанных с этим перипетиях мы поговорим далее.

Тем не менее «третье направление» Микаэла Таривердиева запечатлелось не только в сердцах слушателей, но и в творчестве многих талантливых музыкантов. Прежде всего здесь нужно упомянуть Елену Камбурову и ее «Театр музыки и поэзии». А еще разные «театры песни», которые возникли и продолжают возникать вокруг ярких вокалистов. Многие из них, конечно, базируются на эстетике мюзикла, изобилуя эффектными шоу, но есть и те, в которых во главу угла ставится передача поэтического смысла. На рубеже тысячелетий, в 1994–2004 годах, в Москве культовым местом стал театр песни «Перекресток» под управлением актера, барда и музыканта-мультиинструменталиста Виктора Луферова. Там звучали интереснейшие музыкальные проекты, трудно поддающиеся классификации. Их относили то к бардовской песне, то к акустическому року, они сильно выходили за рамки «трех блатных» аккордов, но упорно не признавались официальной музыкой. Они имели в своей основе глубокий текст, который раскрывали музыкальными средствами – иногда очень тонко, иногда попроще, в зависимости от образования и таланта авторов. Веня Д'ркин, Александр О'Шеннон, Михаил Щербаков – их было много, неформатных и потрясающе ярких, целая эпоха, двигавшаяся в «третьем направлении».

Здесь удивительно не их появление, а то, что их отцом-основателем фактически стал выпускник консерватории, серьезный и официальный композитор, лауреат Государственной премии. Зачем же он снизошел до простых (хотя и сложноватых для эстрады) песенок, да еще и исполняемых «обычным» голосом? Неужели из желания понравиться публике?

Конечно же нет. Кого-кого, а Таривердиева Бог точно не обделил славой. Да и заниматься популяризацией своего творчества логичнее было бы как раз в эстрадном жанре, от которого он так долго «отучал» Пугачеву во время записи саундтрека «Иронии судьбы». «Третье направление» стало для него аналогом духовной музыки, которую невозможно было создавать в СССР. Его третья, последняя супруга и соратник, Вера Гориславовна Таривердиева пишет об этом в своей книге: «Биография музыки»:

«Поэзия, которая породила “третье направление”, – поэзия другого выбора, другого соотношения двух текстов, которые всегда присутствуют в произведениях искусства, если это произведения искусства. Есть текст, выраженный и облеченный в слово, звуки, краски и т. д. И есть текст внутри текста, текст за или между этими словами, звуками, красками, то, что мы часто называем подтекстом. Но именно он и становится тем невыраженным, но существующим, присутствующим внутренним содержанием, тем внутренним ощущением произведения искусства, тем порождающим в нас впечатление смыслом. Это как душа в теле – мы ее не видим, но мы знаем, чувствуем ее существование».

Но что дало Таривердиеву силы идти этим «третьим» путем, не сбиваясь ни на пафос, ни на протест – чувства, характерные для большинства советских деятелей культуры, задумывающихся о духовных ценностях?

И как вообще получилось у него «ловить ощущенье» в то время, как все вокруг ходили строем? Кто-то может подумать, что он мог не прогибаться под изменчивый мир, потому что взлетел слишком высоко, еще бы, всенародная известность, Государственная премия… Он даже имел специальное удостоверение, позволяющее беспрепятственно попасть куда угодно и в качестве эксперимента въехал на Красную площадь на личном автомобиле, порядком озадачив милиционера, дежурившего там. Только все это произошло уже в зрелом возрасте, а в юности на его долю выпало достаточно испытаний. Когда Микаэлу было всего 18 лет, его отца арестовали. Конфисковали все имущество, включая пианино. А главное, – в те времена слишком часто, забрав человека, через некоторое время приходили за его семьей. Пришлось вместе с матерью бежать из дома, скрываться, переезжая с квартиры на квартиру, голодать… И позднее Таривердиев не очень-то подходит на роль баловня судьбы. Пытается уехать в Ереван, но оказывается там чужим – армянином, плохо знающим армянский язык. Возвращается в Грузию – и попадает на рост националистических тенденций и снова оказывается не у дел.

Но все мы родом из детства, и здесь Таривердиеву несомненно повезло. Его детство – настоящий гимн Творению, камертон, по которому он настраивал свое восприятие мира всю жизнь.

Глава вторая
Тбилиси

«Синее небо моего детства, небо Тбилиси, жаркое лето, воздух, напоенный запахом южной зелени и настолько густой, что, кажется, его можно резать ломтями. И мама. Мама, которая идет мне навстречу. У меня захватывает дух, я не вижу ее лица – только сияние, исходящее от него» – так пишет композитор в автобиографической книге с неслучайным названием «Я просто живу».

Он был очень любимым ребенком. Автобиография начинается словами: «“Разве не заметно, что я – единственный”, – отвечаю я, когда меня спрашивают, есть ли у меня брат или сестра».

К безграничной любви прилагалась почти безграничная свобода. Родители часто пропадали на работе, за сыном следила домработница Маруся, которая отвлекалась на личную жизнь, и пару раз у юного сорванца были шансы не дожить до Госпремии. Все же он не утонул, купаясь в бурной реке, и не разбился, прыгнув с парашютом в пять лет. И смог сохранить в своем сердце на всю жизнь ощущение старого Тбилиси, атмосферного и абсолютно не советского города.

При этом творчество Таривердиева несомненно принадлежит мировой культуре, оно не ограничено местечковостью и вовсе не привязано к какому-либо музыкальному фольклору. Колумнист сетевого ресурса «Sputnik Грузия» Екатерина Микаридзе пишет: «В случае с Таривердиевым все гораздо сложнее. Родился и рос Микаэл Таривердиев, по национальности – армянин, в Тбилиси. Учился в Институте имени Гнесиных¹ в Москве у известного композитора Арама Хачатуряна. Также по происхождению армянина и опять же выходца из Грузии. А жил и работал до конца жизни в Москве. И определить, какая из культур больше остальных повлияла на творчество композитора, не возьмется, наверное, никто…» «по содержанию, и по стилистике музыка Таривердиева – явление вневременное и космическое. Хотя, может быть, истоки его музыкальной мультикультурности лежат как раз-таки в Тбилиси…»

Как-то во время передачи на грузинском радио Веру Таривердиеву спросили: вспоминал ли Микаэл Леонович Тбилиси? Она ответила: «Не вспоминал. Он никогда не забывал о Тбилиси, потому что в этом городе сформировался как человек и как художник. Тбилиси был его кровью, а ведь группу крови сменить невозможно».

Действительно, родной город оказал на композитора огромное влияние. Здесь присутствует своего рода двойственность или даже интрига: Тбилиси – столица Грузии, а Таривердиев – представитель армянского народа. В то же время история его жизни вовсе не про межнациональные конфликты или притеснения. Армяне жили в Тбилиси очень давно и успели создать довольно многочисленную общину со своим уникальным колоритом. Есть даже такой устоявшийся термин – «тбилисские армяне».

Тбилисских армян этнологи выделяют в особый субэтнос. Их называют также тифлисскими – по старому названию города – Тифлис. Оно известно каждому культурному человеку по произведениям русских классиков – Пушкина, Лермонтова, Грибоедова… С приходом советской власти город переименовали в Тбилиси. Казалось бы, логично было ожидать, что после распада СССР столица Грузии снова станет Тифлисом, но этого не произошло и, как можно догадаться, вовсе не по причине симпатий к советскому периоду. Дело в том, что грузинские названия далеко не всегда совпадают с общепринятыми в других странах. Даже само слово «Грузия», или даже европейский его вариант – «Георгия», «Джорджия», не имеет ничего общего с самоназванием. Грузины называют свою страну «Сакартвело», в переводе с грузинского это значит «место картвелов». Соответственно «картвелы» – самоназвание грузин.

Слово же «Тефлизи» с легкой руки неизвестного путешественника прижилось и старательно копировалось греческими и византийскими переписчиками не одно столетие. Из византийских рукописей оно и попало в русский язык и бытовало в нем до знаменитого Георгиевского трактата 1783 года, когда объединенное Восточно-Грузинское царство заключило с Российской империей договор о покровительстве и даже некоторое время после официального присоединения восточной Грузии к России. В 1846 году город стал называться Тифлисом, судя по всему для большего соответствия звучанию русской фонетики. Тбилиси же он стал в 1936 году, по некоторым источникам, произошло это не без участия Лаврентия Павловича Берии, который пожелал приблизить название грузинской столицы к исходному варианту.

Можно было и не останавливаться на этимологии места рождения Таривердиева столь подробно, но все-таки родился он в Грузии, и одно из его свидетельств о рождении написано по-грузински. Одно из. Всего их два, второе – русскоязычное, как это было принято в документах республик Советского Союза.

Вернемся к тбилисским армянам, чье самоназвание звучит как тбилисахаер. С давних времен они составляли самое многочисленное национальное меньшинство грузинской столицы. С ними связана история древнейшего района Тбилиси – Авлабари (в советское время – 26 Бакинских комиссаров).

Во все времена армянских беженцев принимали в Грузии охотно, а бежать приходилось – увы – нередко. Огромный поток переселенцев хлынул в Тбилиси в 1232 году, когда на Багратидскую Армению напали орды кочевников и столица Армении, великий и прекрасный город Ани, был разрушен.

Многие жители погибшей армянской столицы оказались в Тбилиси по приглашению царя Давида IV Агмашенебели (Строителя). О царском милосердии свидетельствует армянский историк XII века Маттеос Урхаец: «У него собрались остатки армянских войск и на грузинской земле построил [Давид] для армян город, церкви и много монастырей…»

Грузинский правитель решил так сделать не только из соображений человеколюбия – ему требовались рабочие руки. Он освободил город от власти арабов, правивших почти половину тысячелетия. Нужно было восстанавливать городскую жизнь и делать это как можно скорее. Тут очень пригодилась искренняя старательность армянских ремесленников-переселенцев, которые строили в Тбилиси свое будущее.

Тбилисские армяне вовсе не ограничились скромной ролью каменщиков и маляров, как можно было бы предположить. Они образовали целое сословие, называемое «мокалаки», что значит «горожане», но считались при этом горожанами почетными. Их делили на первостепенных и второстепенных. К первостепенным восходят такие фамилии, как Шадиновы, Абесаломовы, Юзбашевы, Харазовы, Тамамшевы, Татоевы, Измировы, Кишмишевы. Но даже и второстепенные часто оказывались зажиточнее многих грузин. Представители мокалаков вошли во все слои общества, включая самый высший. Известно их присутствие при дворе царицы Тамары. Известный венецианский путешественник Марко Поло, посетивший Тбилиси в XIII веке, пишет об огромной армянской общине, живущей среди грузин в почете и уважении. Подобное отношение к армянским переселенцам сложилось еще при Вахтанге I, который был очень заинтересован в том, чтобы удержать мигрантов в своем государстве и, как пишут историки Д. Бакрадзе и И. Бердзенов, «предоставил им разные выгодные и почетные привилегии, впоследствии к ним присоединились новые пришлецы, вызванные царицей Тамарой».

Интересный момент: оставаясь разными народами, грузины и армяне имели очень глубокие взаимопроникающие культурные связи. Например, грузинская династия Багратидов воспринималась армянами как последовательница одноименной армянской династии. Этот факт помогал армянам, переселившимся в Грузию, не чувствовать себя беженцами, а грузины их в этом только поддерживали. В летописи истории Грузии действительно присутствуют армянские династии, правда, в своей грузинской версии. По словам историков Д. Бакрадзе и И. Бердзенова, «всего династий в Грузии было пять: картлосиды, небротиды, аршакиды, сасаниды и багратиды. Из этих династий картлосиды были родом грузины, небротиды и сасаниды – персы, аршакиды – армяне, багратиды – евреи».

Конечно же, жизнь армян в грузинской столице не ограничивалась торговлей, переселенцы и их потомки принимали деятельное участие в самых разных областях, принося пользу приютившей их стране и даже прославляя ее. Из армянской среды вышло немало выдающихся государственных деятелей, представлявших интересы Грузии на международном уровне. История знает имя Гургена Ениколопова (Мирза Гурген Ениколопашвили), служившего дипломатом у царя Ираклия II. Он был полиглотом, по этой причине и получил прозвище «ениколопи», что значит по-грузински «мешок языков». Этот талантливый представитель армянского народа смог улучшить грузино-турецкие отношения, которые в то время вызывали много проблем. За свою дипломатическую победу Гурген удостоился от царя богатых подарков. Его сын Априам пошел по стопам отца и возглавил Министерство иностранных дел при наследнике Ираклия II, царе Георгии XII.

Пример Гургена Ениколопова отнюдь не единичен. Некоторым армянам удалось подняться даже выше. После присоединения Грузии к Российской империи функцию правителя страны стали исполнять гражданские губернаторы. И вот с 1832 по 1838 год гражданским губернатором Грузии и ее фактическим правителем был князь Евсевий Осипович Палавандов (Иесе Палавандишвили). А как написано в Энциклопедическом словаре Брокгауза и «Летописи Грузии» Бориса Эсадзе, «Палавандовы, по преданью, происходят от армян», то есть «являются князьями армянского происхождения».

Если управление целой страной – случай уникальный, то армян-градоначальников или хотя бы имеющих отношение к городской администрации Тбилиси история помнит немало. Как пишет современный исследователь Сергей Мамулов в книге «Армяне в Грузии», «Почетные граждане, состоящие преимущественно из армянских фамилий, представляли большую часть так называемых “меликов”, а также градоначальников – “меликов-мамасахлисов”, держащих в своих руках управление делами всего столичного населения, со Средневековья до середины XVIII века. В 1779 году при царе Теймуразе тифлисским “меликом-мамасахлисом” был определен некто Аветик (Грузинская крестьянская грамота, изд. Пурцеладзе)».

И первым официальным градоначальником Тифлиса в составе России тоже стал армянин Ованес Измирянц, в русском варианте – Иван Измиров (с 1840 по 1843 год). Его правление отличалось неравнодушием к горожанам, к их жизни и внутреннему миру. Измирянца знали как справедливого и неподкупного руководителя, который даже ради всеобщего удобства решился частично ограничить давние привилегии некоторых армянских ремесленных цехов. А ведь среди них были оружейники, чья слава гремела далеко за пределами Кавказа. Например, мастера сабельных и кинжальных дел Элиазаровы первыми в России начали делать клинки из особо прочного булата. Во время испытания подобного оружия отсекали одним ударом голову быка.

Армянские градоначальники старались развивать свой город на всех уровнях. При Язоне Туманянце (Туманов; с 1870 по 1875 год) в Тбилиси появилось городское самоуправление и было открыто Михайловское ремесленное училище. Потом оно переросло во Вторую мужскую гимназию, Нахимовское училище и, наконец, стало средней школой № 25.

Городской голова Александр Матинянц (Матинов; с 1879 по 1891 год) подарил Тифлису мосты и водопровод, построил Городской дом (мэрию), и проложил трамвайные пути. Горожане ценили активного градоначальника и переизбирали его целых четыре раза. Последним градоначальником Тифлиса в истории Российской империи тоже стал армянин Александр Хатисян (Хатисов; с 1909 по 1917 год). При нем город обрел канализацию, асфальтовые мостовые и газовые фонари на улицах.

Армяне вместе с грузинами создавали тот самый, пестрый, яркий и вкусно пахнущий колорит старого Тбилиси. В этом городе ценилось свободолюбие, а неповторимая культура складывалась из мирного и дружелюбного взаимодействия разных народов. Не эта ли терпимость и интеллигентность вкупе с потрясающим жизнелюбием местных гурманов заставляла путешественников XIX столетия называть Тифлис «Парижем Кавказа»?

Пусть со временем многое изменилось, сегодняшний Тбилиси иной и, бесспорно, грузинский, хотя по-прежнему красивый и атмосферный. Но осталась история дружбы, в которой главная площадь грузинской столицы Тависуплебис Моедани (Площадь Свободы) когда-то называлась Ереванской. А некоторые улицы до сих пор носят армянские названия, например, Араратская, Севанская или улица Туманяна.

Также в истории Тбилиси живет армянский театр и армянский пантеон выдающих людей. И конечно же, не смолкает слава выдающихся тбилисских армян. Среди них писатель Ованес Туманян, поэт Саят-Нова, политик Микаэл Лорис-Меликов, революционер Степан Шаумян, шахматист Тигран Петросян, композиторы Арам Хачатурян и – Микаэл Таривердиев.

Глава третья
Родовое гнездо

Микаэл Леонович начинает автобиографию с описания синего тбилисского неба и воздуха: «…кажется, его можно резать ломтями». А потом уже идет сияние лица его матери, научившей сына самому главному – любви.

Детство по-настоящему любимого ребенка – словно удивительный фильтр, магические очки, через которые обычная человеческая жизнь представляется сказочным миром. И очень интересно бывает посмотреть на эту волшебную страну со стороны, как бы объективно, но все же попытаться понять ощущения маленького героя, заглянув в дом, где он вырос. Что создала детская фантазия, а что существовало в реальности?

Старинное строение на улице Павла Ингороквы, 14, бесконечно далеко отстоит от типовой советской застройки. Уже сам двор с широкой лестницей вдоль кирпичных стен, увитых плющом, напоминает скорее туристическую достопримечательность, чем обычное жилище. Ступеньки существуют и сегодня, правда, сильно обветшали, но выглядят не убого, а по-своему аутентично, как и другие неодушевленные свидетели истории, коих в тбилисских дворах немало. А вокруг лениво занимаются своими делами рыжие коты – потомки тех, с кем играл маленький Балик – так звучало детское прозвище Микаэла. Единственного и любимого сына.

Дом его детства тоже выражал любовь всем своим видом и учил замечать детали. Вход защищался от дождя ажурным металлическим козырьком, внутри – прямо в подъезде! – неожиданно обнаруживался паркетный пол, а встречали входящих настоящие атланты, не хуже тех, что держат суровое небо Санкт-Петербурга. Античным героям не приходилось скучать в одиночестве, архитекторы, создавшие когда-то сие творение, украсили его и другими персонажами. Жители Тбилиси даже специально приходили посмотреть на них.

«Моей любимой фигурой в подъезде дома № 14 была деревянная львица, и в одном из юношеских стихотворений я “шептал о своей любви” – “Надёжнейшей из вестниц / Дубовой львице на перилах лестниц”», – пишет грузинский поэт и переводчик Владимир Саришвили.

Квартиру на улице Павла Ингороквы отцу Таривердива пожаловало государство, он был серьезным человеком, директором банка. А родился и провел самые первые годы Микаэл тоже в удивительном здании. Это было жилище бабушки, «красивый, даже для Тбилиси, дом в три этажа с большим двором, в котором был фонтан и огромное тутовое дерево».

Предки композитора проживали в этом произведении искусства не случайно. Мать Микаэла, Сато (Сатеник) Григорьевна, принадлежала к уважаемому армянскому роду Акоповых. И в наше время среди носителей этой фамилии есть немало известных людей. Например, сценарист Эдуард Акопов, художники Рафаэль и Валерий Акоповы, целая династия дипломатов – советских и российских; доктора наук, заслуженные тренеры, оперные певцы, телеведущие. В Тбилиси середины ХХ века фамилию Акоповых знали абсолютно все. По воспоминаниям Микаэла Леоновича: «Один из дядей моей мамы был какое-то время городским головой». Но в копилке достижений рода тифлисских Акоповых есть и более высокие звания. Степан Акопович Акопов (1899–1958) неоднократно занимал пост министра автомобильной, тракторной и других разделов тяжелой промышленности СССР.

Дед Таривердиева по матери, Гришо (Григорий) Акопов, политикой не занимался, зато принадлежал к уважаемому ремесленному цеху выдельщиков ножей. Параллельно владел большими фруктовыми садами на берегу Куры и торговал своей продукцией. Его жена Елизавета занималась домом, современники отмечали ее красоту и добрый характер. Трехэтажный дом с атлантами принадлежал семье Акоповых до революции целиком, этим и объясняется паркет в подъезде. После революции особняк экспроприировали и поделили на квартиры, одна из которых, на третьем этаже, стала домом раннего детства Микаэла. Впрочем, богатая жизнь семейства его матери закончилась еще до прихода большевиков, в 1916 году, когда Гришо Акопов скончался, оставив после себя шестерых дочерей. Сато Григорьевна, родившаяся в 1902-м, была предпоследней, старших сестер звали Аруся, Бахмо, Маня и Гофа, младшую – Марго (Мариэтта). По воспоминаниям Сато, «После смерти отца экономическое положение семьи сильно ухудшилось. Старшим сестрам пришлось не заканчивать образование, приступить к работе и тем самым дать возможность нам, младшим, закончить свое образование».

Первые документы

Из этих строк видно, какое большое значение придавалось в этой семье образованию. Казалось бы, богатый ремесленник и торговец мог посчитать, что его дети проживут и так. Тем более удивительно, что речь шла о девочках, а все это происходило в самом начале ХХ века, да еще и на Кавказе. Но семьи тифлисских армян традиционно отличались интеллигентностью.

При всем своем добрейшем характере бабушка Микаэла, Елизавета Акопова, воспитала детей сильными людьми, они смогли достойно принять вызовы очень трудного времени, которое выпало им – революция, Гражданская война, разруха. При этом всегда старались совершенствоваться и помогать в этом другим. Пожалуй, в альтруизме Сато превзошла всех своих родственников.

Во время революции ей стало мучительно стыдно жить хорошо, когда вокруг так много людей страдает. Хотя это ее «хорошо» уже успело стать условностью. Тем не менее она объявила родным, что уходит из дома и уезжает в глухую деревню, чтобы просвещать крестьянских детей. Можно только представить, какой шок вызвало в семье это решение. Поступок, конечно, благородный, но отпускать восемнадцатилетнюю барышню непонятно куда? Тогда еще ведь и никакой связи, кроме писем, не было. По воспоминаниям Микаэла Леоновича: «Из Парижа специально вызвали ее брата, который там учился в университете, чтобы попытаться вернуть ее домой. Ведь ей было всего восемнадцать. Но брат вернулся в Париж ни с чем. Мама осталась в деревне».

Брат, судя по всему, был двоюродным, так как в источниках упоминаются лишь дочери достойнейшего Гришо, о сыновьях информации нет.

Кстати, Сато Григорьевна относилась к своему героизму очень сдержанно, как к чему-то само собой разумеющемуся.

«В 1920 г. я окончила среднюю школу в Тбилиси и вынуждена была выехать в с. Аштарак на работу в сельскую школу учительницей, – указано в ее автобиографии для анкеты преподавателя географии 3-й мужской школы. – Поработав там до 1921 г., я была арестована дашнакским правительством и заключена в тюрьму вместе с другими учительницами за большевистскую агитацию. Освободилась я из тюрьмы только лишь при вступлении Красной Армии в Армению.

Проработав в Армении до 1922 г., я вернулась к своим родным в Тбилиси и стала работать в школах по ликвидации безграмотности при Главполитпросвете».

Тяга к знаниям и целеустремленность отличали мать Таривердиева всю жизнь. В юности она по семейным обстоятельствам не смогла получить полное высшее образование. Но в 1950 году, в возрасте сорока восьми лет, вновь поступила в университет.

Остановимся подробнее на «семейных обстоятельствах». Речь идет не о банальном выборе между семьей и карьерой, когда женщина выходит замуж и бросает учебу, а о красивой истории большой любви. Замужество там тоже фигурировало, но началось все в 1921 году с уже упомянутого тюремного заключения Сато после большевистской агитации в селе Аштарак. В числе бойцов Красной армии, освободивших группу учительниц, был Левон (Леон) Навасардович Таривердиев.

Здесь стоит сделать небольшое отступление и рассказать об отце. Он родился в Баку, в семье рабочего армянской табачной фабрики братьев Мирзабекянц. Характером отличался упорным, что помогло ему, сыну бедняка, достигнуть достаточно завидной должности директора банка. Успешная карьера Левона Навасардовича оборвалась внезапно и печально: в 1949 году его арестовали, к счастью, не расстреляли и даже не сослали в Сибирь – шли уже последние годы правления Сталина… Но, конечно, это событие стало огромным стрессом и для Микаэла Леоновича, и для Сато Григорьевны.

Род отца композитора не мог похвалиться такой же известностью, как род с материнской стороны, но он тоже был достаточно древним, причем в семейном предании Таривердиевых говорится о его персидских или тюркских корнях. По легенде, прапрапрадед был тысячником в войске Чингисхана. От таких древних времен документов не сохранилось, а вот то, что в Баку предки по отцовской линии пришли из Карабаха, сомнению не подвергается. Зато специалисты спорят о происхождении фамилии Таривердиев, точнее о том, с какого языка ее переводить: с армянского или с тюркского. Первая версия кажется самой простой и логичной: фамилия произошла от имени Тариверди, а оно, в свою очередь, от двух армянских слов: «тари» (год) и «вер» (дар). Вторая версия сложнее, но в ней тоже присутствует своя логика: первая часть фамилии происходит от древнетюркского доисламского божества Тари (Танри, Тенгри), а «верди» по-прежнему переводится с армянского, как «подаренный». С одной стороны, «Тариверди» тогда можно понимать, как аналог имени Богдан (Богом подаренный), с другой – в фамилии как бы заложена история армянского рода с неармянским происхождением. Этот нюанс подтверждает и окончание на – иев, что гораздо больше свойственно тюркским фамилиям (азербайджанским или татарским), чем армянским.

Но вернемся к событиям 1921 года. Левону Навасардовичу Таривердиеву, бойцу Красной армии и освободителю Сато Григорьевны, было тогда всего 18 лет. Благородная и героическая девушка впечатлила его, симпатия оказалась взаимной.

Интересно, что избранник юной революционерки, будучи армянином, так же, как и она, вырос среди другого народа, в данном случае азербайджанского. Молодых людей объединяли и общие духовные ценности. И Сато, и Левон очень активно поддерживали революцию. Она проводила рискованную агитацию. Он пятнадцатилетним юношей вступил в ряды Коммунистической партии большевиков Азербайджана, а двумя годами позже – в 1920-м – записался добровольцем в Красную армию.

Сейчас уже невозможно выяснить точно, что двигало каждым из них: очарование революционной романтики или прагматичный расчет и простое желание выжить? Особенно это касается Сато, чью семью раскулачили, а родительский дом отняли, разрешив пользоваться лишь очень маленькой его частью.

У Левона Таривердиева ситуация несколько отличалась. Бедность родителей заставила его пойти на работу в 13 лет, вместо того чтобы получать образование, которое, судя по всему, в его семье ценилось не меньше, чем в семье Акоповых. Сразу же после окончания Гражданской войны Таривердиев-старший поступил на финансово-экономический факультет Азербайджанского политехнического института, который окончил в 1926 году. Но найти жену в своем родном городе ему помешала любовь к юной тифлисской учительнице, освобожденной из тюрьмы его отрядом. Эта любовь выдержала испытание временем и расстоянием. Влюбленные соединились спустя восемь лет, когда Сато Григорьевна переехала в Баку. История умалчивает о подробностях, но, скорее всего, переезд сопровождался бурными эмоциями, о чем намекают даты в сухих казенных строчках кадровой автобиографии Сато: «В 1924 г. я поступила в Госуниверситет, но не закончила свое высшее образование. Выехала в Баку по семейным обстоятельствам в 1929 г.». Получается, университет она бросила перед самым дипломом. Учитывая трепетное отношение к образованию в семье Акоповых, а главное – тот факт, что Сато вновь поступила учиться в 48 лет, можно представить себе градус накала страстей, разбушевавшихся тогда, в далеком 1929 году. Хотя, конечно же, это будут лишь домыслы, документы же свидетельствуют только о том, что Сато Акопова работала в Баку два года, после чего вернулась на родину. По какой же причине? Сопоставление дат снова подсказывает ответ, на этот раз гораздо более однозначный. Она ждала ребенка и хотела родить его, окруженная родственной поддержкой матери и сестер.

В итоге Микаэл Леонович появился на свет в Тбилиси 15 августа 1931 года. Удивительно, но на их первой в жизни встрече будущий любимец произвел на свою мать отталкивающее впечатление. Двоюродная сестра композитора Арфеня Елагова вспоминает:

«Когда родился Балик (так его называла в детстве мать, Сато Григорьевна. – А. В., Д. М.) и его показали матери, она сказала:

– За что меня наказал Бог? – таким некрасивым ей показался новорожденный сын».

Зато потом она любила его до обожания.

В такой ситуации ребенок, тем более единственный, рискует вырасти избалованным эгоистом, не заботящимся о других, в том числе о собственной матери. Ничего подобного с Таривердиевым не случилось. По воспоминаниям соседей, он был «очень одаренным мальчиком с чудесным характером». Неизменно чуткий ко всем окружающим, мать он любил безмерно всю жизнь. В детстве, он дарил ей трогательные подарки (например, гордо отстоял огромную очередь ради зеленых трусов) и с радостью шел на жертвы ради нее. Собственно, одна из таких «маминых» жертв дала ему профессию. Как очень многие мальчики, Балик был ленив. При всей своей ранней и яркой одаренности он не испытывал никакой тяги к занятиям музыкой, предпочитая гаммам прогулки со сверстниками. Но из любви к маме садился за фортепиано. Тбилисский поэт Владимир Саришвили с юмором рассказывает о первых шагах Микаэла в будущей профессии:

«…музыке Балик (так Мику называли дома) очень сопротивлялся, и с мамой часто происходили такие диалоги:

– Мамочка, я не хочу, я только для тебя!..

– Да, да! Вот и занимайся для меня! – приговаривала Сато Григорьевна, держа в руках линейку (хотя трудно себе представить, чтобы линейка пускалась в ход)».

Подрастающий гений обнаруживал бурный темперамент и пугал прачку, которая целыми днями то стирала, то развешивала белье во дворе. Она кричала: «Зачем же ты бьешь пианино ногами?!», не веря, что руками возможно играть так громко. Из-за постоянно открытых окон (страна южная, а кондиционеров тогда не было) многочасовые фортепианные баталии слушала не только прачка, но и весь двор. Правда, никто не раздражался, наоборот, благодарили юного музыканта угощениями. Особенно ему нравились пышные бисквиты, которые пекла супруга артельщика.

Интересно, что будущий всенародный любимец умел завоевывать сердца слушателей буквально с первых лет обучения музыке. Соседям нравились даже гаммы в его исполнении. А когда он начинал импровизировать, двор и вовсе замирал, ловя каждый звук. По воспоминаниям того же Владимира Сарашвили Владимира Сарашвили: «Не знавший отбоя от клиентов, отличный сапожник Седрак, пил не как сапожник, но ругался хуже. Матерными у него были примерно девять слов из десяти, а десятое – неприличным. Так он воспитывал детей, общался с заказчиками, обсуждал семейный бюджет… И прекращал отборную брань лишь тогда, когда из окна раздавались звуки инструмента Мики Таривердиева. Надолго прекращал, и работал в молчании и задумчивости».

Мика обожал импровизировать. Даже странно, что при такой увлеченности он садился за фортепиано только ради мамы.

За «мамины жертвы» Сато Григорьевна «расплачивалась» пониманием и глубоким уважением к жизни сына, терпеливо привечая в своем доме многочисленные шумные компании друзей Балика (но может быть, Булика? Впоследствии, когда он уже прославился, соседи вспоминали именно такой, альтернативный вариант прозвища).

Он рос общительным, в гости могло завалиться полкласса. Хотя порой, наоборот, производил нелюдимое впечатление, когда убегал после уроков в музыкальную школу, не желая участвовать в играх. Некоторые из его школьных друзей тоже впоследствии прославились, например, политик Евгений Примаков или Владимир Бураковский, ставший знаменитым врачом.

Баликом (как и Буликом) Микаэла друзья не звали, в школе он носил загадочное суровое прозвище Почтивердиев. Не все ровесники относились к нему хорошо. Некоторые, смеясь над его худобой и длинной шеей, придумали обидное прозвище «Бутылка». В семье Балика со временем тоже заменили Гариком, он и сам в письмах подписывался «Гарик» или «Гарри» вместо «Мика». А Булик, опять же по версии соседей, возможно, возник в младенчестве Микаэла, мол он был «пухлым, как булочка», странно, что потом «рос худеньким и нежным».

Здесь стоит отдельно рассказать о соседях, вернее, об удивительной атмосфере дворов середины ХХ века, где «каждый вечер играла радиола», мужчины «забивали козла», а женщины делились рецептами блюд. Там знали друг о друге всё и порой приходили на помощь раньше, чем родственники. Эта добрая традиция, давно ушедшая в прошлое, бытовала в очень многих городах бывшего СССР, но в Тбилиси на нее причудливо наслаивались остатки старорежимного дореволюционного быта. Микаэл Леонович чутко подмечает и фиксирует эту особенность в автобиографической книге: «Странно, но в Тбилиси сохранилось немало людей как бы из прошлого, из старой жизни. Во многом именно они задавали тон в городе даже в советское время. В Грузии слово “товарищ” не вытеснило слово “господин”. К старшим часто обращались “батоно”. А старые фамилии по-прежнему пользовались уважением».

Поэтому неудивительно, что дух интеллигентности старого Тбилиси сохранился и после революции. И люди, которым дали квартиры на улице Павла Ингороквы, 14, оказались по преимуществу творческими. Имена многих из них даже остались в истории. Например, Солико (Симон) Вирсаладзе, очень известный в свое время художник, после переезда в Москву – сценограф Большого театра. Переводчик Шекспира на грузинский язык Гиви Гачечиладзе, его сын – дипломат Реваз Гачечиладзе, долгое время проработавший послом в Армении. Художник Ираклий Гамрекели, в его квартире еще в советские годы сделали музей. Жена его Людмила принадлежала к роду декабриста Бестужева-Рюмина. Наконец, в этом же доме проживал знаменитый ученый-лингвист и общественный деятель Павле (Павел) Ингороква, именно в честь него и назвали улицу. Случилось это в 1990-х, а вообще количество названий, под которыми существовала эта улица, удивляет. Изначально ее именовали Лабораторной, потом присвоили имя Петра Великого. После революции она носила имя Троцкого, но по понятным причинам недолго. Затем ее переименовали в улицу Дзержинского, это название и стало привычным для Таривердиева.

Ближайшими соседями Таривердиевых были уже упомянутые Гачечиладзе, кстати, среди ее представителей – заместитель министра культуры Грузии. Другая семья, жившая совсем рядом, – Алекси-Месхишвили, их сын Георгий стал известным художником, его брат-близнец Ладо (Владимир) уехал в Германию, где успешно работал детским кардиологом.

Обычные, ничем не примечательные обитатели этого двора тоже отличались душевностью и ценили благородство в других. Они поддерживали друг друга в очень непростых ситуациях, порой даже с риском для себя. Микаэл Леонович вспоминает: «Двор был пестрым. Но дружба связывала всех. Когда НКВД выдирал из этой среды очередного заложника, никто не боялся общаться с семьей “врага народа”. Я прекрасно помню, с какой заботой относились к этим семьям люди, окружавшие их. Может быть, они втайне и боялись, но все же старались не дать им почувствовать себя одинокими».

Журналистка Нора Кананова, сделавшая в 2013 году материал о доме Таривердиева, опрашивала соседей, помнящих семью Таривердиевых. Они говорили об отношениях добрососедских, даже дружеских – ходили пить чай друг к другу, обсуждали разные жизненные ситуации. Дружба не прервалась даже после отъезда Таривердиевых в Москву, соседи продолжали переписываться с матерью Микаэла, обменивались с ней поздравительными открытками на праздники. Интересно, что образ Сато Григорьевны в их рассказах полностью совпадает с воспоминаниями о ее матери Елизавете: «…красивая была женщина и очень добрая». Помнили, как она развлекала дворовых детей. Одной из любимых игр была веревочка с конфетами и игрушками, которую учительница географии протягивала между деревьями. Потом она завязывала ребятишкам глаза и выдавала ножницы. Кому удавалось настричь больше всех – тот получал приз. Но обиженным не уходил никто, ведь тетя Сато заранее запасалась сладостями для каждого участника. Время было голодное – конец тридцатых, а потом и вообще война и разруха. Эти нехитрые сладкие призы значили для детей очень много, совсем не то, что сейчас, они запечатлевались в сердце на всю жизнь.

Юный Гарик Таривердиев. 1939 г.

Письмо маме

Рассказывали бывшие соседи и о шалостях маленького Балика-Гарика. Однажды он устроил большой переполох. Надел летом темную мохнатую шубу и начал кататься по шерсти, которую разложили сушиться на солнце. Можно только представить, что пережила хозяйка шерсти, пытаясь понять, кто посягнул на ее имущество – гигантская собака или небольшой медведь. Случались шалости посерьезнее. Как-то в семилетнем возрасте, в очередной раз оставшись дома один, наш герой позвал в гости своего друга, Игоря Агладзе, племянника президента Академии наук Грузии. Любознательность привела приятелей в отцовский кабинет, а там обнаружились ключи от святая святых – ящика письменного стола. Разумеется, тут же было принято решение вскрыть ящик, а когда там обнаружился настоящий браунинг, пришлось бежать на чердак, чтобы проверить, как он стреляет, ведь когда еще представится такая возможность. Выстрелили всего по одному разу и строго в водосточную трубу, но почему-то на улице поднялся переполох. Друзья бросились заметать следы. Почистили оружие подсолнечным маслом, а гильзы спустили в унитаз. И в этот момент позвонили в дверь. Таривердиев описывает эту сцену в лицах:

«– Не слышали ли вы стрельбу? – спросили появившиеся в дверях люди в черных костюмах.

– Нет, – ответили мы. – Кажется, хлопнула хлопушка.

– А кто дома из взрослых?

– Никого.

Они прошли в квартиру, все осмотрели, убедились, что никого нет, и ушли, убежденные, что семилетние мальчишки стрелять не могли. Что было бы с отцом, если бы они нас заподозрили!»

Отец, слава Богу, ничего не узнал.

Напутствия сыну

Главный нюанс состоял в том, что по улице, на которой стоял дом Таривердиевых, регулярно ездил на работу первый секретарь ЦК Компартии Грузии Кандид Несторович Чарквиани. Проверка отцовского браунинга началась ровно в тот момент, когда черная машина уже подъезжала, а на пути ее следования стояла толпа энкавэдэшников. Конечно, такая авантюра не шла ни в какое сравнение с невинным перевоплощением в собаку.

Кстати, о собаках. Небольшой нюанс, много говорящий об отношении матери Таривердиева к воспитанию детей. Микаэл с раннего детства страстно мечтал завести пса, но Сато Григорьевна была непреклонна: животным не место в доме. При всей огромной любви к ребенку в семье Таривердиевых никогда не допускали вседозволенности, не позволяли нарушать принятые нормы. Огромное значение придавалось этическому воспитанию и национальному самосознанию растущего человека. Об этом свидетельствует зеленая ученическая тетрадка, которую Микаэл Леонович хранил всю жизнь. На обложке рукой Сато Григорьевны написано «Моему сыну», и тут же, чуть ниже: «Нас мало, но мы – армяне».

Далее, на первой странице следуют афоризмы, или, может быть, напутствия, или даже правила жизни.

«1. Мудрость дитя опыта. Опыт приходит с возрастом. Кто забывает о прошлом, тот обречен пережить его вновь».

2. Талант без идеи пустой звук.

3. Надо не только любить свою Родину. Надо, чтоб и Родина полюбила тебя. (Заслужить.)

4. Выставлять свое богатство напоказ всегда считалось дурным тоном.

5. Болезнь помогает нам понять, как мы нуждаемся в других людях».

Внизу страницы приписано другим почерком, судя по всему, Левона Навасардовича:

«6. Родиться армянином – счастье.

Умереть армянином – геройство».

Таким был мир, сформировавший великого композитора. Дружелюбие и открытость, но при этом уважение к традициям и строгость жизненных правил. И красота, прочно поселившаяся в необычном доме в форме подковы и его тенистом дворе, с милым аккуратным садиком по левую сторону от входа. Раньше, говорят, здесь был работающий фонтан, но и сегодня внутреннее пространство дома выглядит очень привлекательно. Дворовые ландшафты обычно неприметны, скрыты от туристов. Двору дома, где вырос Таривердиев, повезло, его оценили кинематографисты. Изогнутая лестница у старой кирпичной стены, увитой плющом, сыграла роль декорации в «Мелодиях Верийского квартала» режиссера Георгия Шенгелая. Фильм стал одним из самых известных в грузинском кинематографе.

Дом продолжает жить неспешной жизнью, люди выращивают цветы, и рыжие кошки внимательно наблюдают со столетних ступеней за солнечными зайчиками, которые наполняют двор почти каждый день. Тбилиси – теплый южный город. Давно не гуляет во дворе худенький и нежный мальчик Балик, но красота его души и умение чувствовать радость бытия звучит по всему миру, запечатленная в прекрасных мелодиях. А здесь, на потрескавшейся стене родительского дома, висит строгая темная мемориальная доска, на ней по-грузински и по-русски написано имя нашего героя, годы жизни и род занятий – композитор.

Глава четвертая
Школа жизни

Почему он стал именно композитором? Может быть, тоже следуя желанию любимой мамы?

Конечно же нет. Да и мелодии он начал сочинять задолго до того, как узнал название этой профессии. Уже говорилось о его любви к импровизации. В принципе, в этом даже нет ничего особенно выдающегося. Живя в старом Тбилиси, любой человек неминуемо попадал в музыкальный поток, пронизывающий городское пространство. Сам Таривердиев пишет об этом явлении: «Окна распахнуты, и отовсюду несется музыка. Шуберт. Этюды Черни. Из какого-то окна – неумело подбираемая грузинская мелодия. Где-то звучит радио. Все это смешивается, но не создает впечатления дисгармонии. Музыка звучит негромко, ненавязчиво. Она как бы часть жизни, продолжение этого двора, этого города. Она не выставляется напоказ. Она просто живет».

Музыка, действительно, неотъемлемая часть жизни грузинского народа, часть очень важная и необходимая. Музыкальность – для каждого грузина сродни долга. Доказательство тому – знаменитое грузинское многоголосие, которое живо по сей день. В этом явлении удивительна не его потрясающая, космическая красота, а тот факт, что владеют этим искусством простые люди. Наверное, нигде, кроме, может быть, некоторых областей Италии, больше нет на земле такого места, где мужчины вечерами собираются, чтобы петь песни. И не просто петь, а виртуозно подстраивать голоса к общему ансамблю,

Микаэл Леонович восхищался грузинским вокальным мастерством всю жизнь, искренне удивляясь, «…как люди, никогда нигде не учившиеся, встречающиеся, быть может, в первый раз, с такой точностью на ходу аранжируют мелодию на четыре, пять, шесть голосов? Это полифония самого высокого класса».

Тбилисские армяне такой вокальной культуры не имели, но интеллигентность, традиционная для их семей, заставляла многих покупать фортепиано и обучать детей музыке. Следовал добрым традициям и дед Таривердиева, Гришо Акопов, его дочки тоже музицировали, а младшая – Мариэтта (Марго) – даже была студенткой консерватории. Микаэл Леонович с любовью вспоминал свою тетку, которая отличалась веселым нравом. Она пела, закрывшись в туалете, а из всех композиторов признавала лишь Шуберта. Можно предположить, что именно раннее знакомство с Шубертом сформировало композиторский облик Таривердиева. Ведь он стал мастером именно вокальной камерной музыки и так же, как Шуберт, мог проникать в сердца слушателей особыми трогательными щемящими интонациями.

Не без участия музыкальной тетки мальчик начал посещать Тбилисский театр оперы и балета. Атмосфера музыкального театра потрясла юный ум. Известно, что первым спектаклем в жизни Таривердиева стала «Травиата», а вторым – «Евгений Онегин». Стоит отметить, что больше музыки одаренного ребенка взволновали литературные сюжеты, он горячо сопереживал героям. История вражды между Онегиным и Ленским огорчила очень сильно, он не понимал, почему два хороших человека не могут просто помириться, ведь ничего ужасного между ними не случилось. Юный Мика вновь и вновь заставлял родителей вести его на эту оперу, да и на другие, которые он уже выучил наизусть, но продолжал вслушиваться в каждую ноту. Вот такую волшебную сказку подарила тетя Марго любимому племяннику. Правда, сама она музыкантом не стала, бросив консерваторию на третьем курсе.

А в музыкальную школу его отдали как раз не под влиянием тетки, это была другая история. Просто дома у соседей стоял рояль, Балик прознал об этом и стал постоянно наведываться туда, чтобы «бреньчать». По его воспоминаниям, однажды «сосед, не выдержав, сказал: «Пусть папа купит тебе пианино».

Восторг первых дней после покупки сменился жестоким разочарованием. Балику не понравились гаммы, а самое главное – ему задали играть пьесу из «Детского альбома» П. И. Чайковского «Похороны куклы». «Какая кукла! – пишет он. – Никакой куклы у меня не было! Само название унижало мое достоинство. А играть пьесы посложнее я пока не мог. Так что же делать? Я стал делать то, что мне было интересно, – сочинять».

Казалось бы: где тут конфликт, из-за которого нужно идти на «мамины жертвы»? Ребенка не нужно заставлять, он сам садится за клавиши, родителям остается только радоваться. Но, как уже говорилось, Сато Григорьевна относилась к образованию крайне серьезно, она не могла допустить беспорядочного «бренчания» для души. Если уж учиться музыке, то – как следует, в школе при консерватории, где ребенок получит фундаментальное образование! Поэтому, уходя на работу, она поручала домработнице Марусе слушать, занимается ли на фортепиано любимый сын. Конечно же, креативный ум юного шалуна нашел способ избегнуть скучных гамм. Как раз в это время юный Микаэл увлекся чтением и погрузился в приключенческую литературу. Он придумал ставить любимые книжки на пюпитр и, читая, бегать пальцами по клавишам.

«Мама, приходя с работы, интересовалась у Маруси:

– Играл?

– Играл.

Ведь, занимаясь своими делами на кухне, она и вправду слышала мои экзерсисы. В результате у меня развилась довольно высокая техника. Просто я много читал».

Любовь к чтению, впрочем, не помешала Мике к восьми годам стать автором нескольких романсов и фортепианных композиций. В девять лет он замахнулся на крупную форму и написал целую симфонию в четырех частях. Для фортепиано. Об искусстве оркестровки юный композитор понятия не имел. Приятели маленького композитора по школе любили слушать его импровизации, они предлагали ему свои темы, и он сочинял на них большие музыкальные эпизоды, называя их то поэмами, то прелюдами. Свободно фантазировать за инструментом было для него наслаждением.

При строгом отношении к музыкальным занятиям целенаправленно делать единственного сына музыкантом Таривердиевы поначалу не планировали. Да и общеобразовательная школа, в которой ему довелось учиться, была по-настоящему выдающейся. Колумнист Екатерина Микаридзе пишет: «Школа номер 43 – не просто рядовое учебное заведение, это, скорее, некий морально-нравственный императив, кодекс, объединяющий выпускников разных лет».

До сих пор существует «клуб 43», объединяющий тех, чья судьба связана с этой школой. Создал его в 1973 году один из выпускников, писатель Сергея Гевенян. Его члены, свято соблюдая установленный ритуал, проводят ежегодные встречи строго 3 апреля, то есть четвертого месяца третьего числа, чтобы обыграть заветное число 43. Бывшим школярам из 43-й есть чем гордиться. Среди их коллег – звезды мировой величины. Помимо Таривердиева там учились Булат Окуджава, режиссер «Весны на Заречной улице» Марлен Хуциев, писатель, редактор литературного журнала «Дружба народов» Александр Эбаноидзе, оператор многих телепередач Степан Мартиросян (также он снял фильмы «Саят-Нова», «Леонид Енгибаров», «Невеста с севера»), пианист Дмитрий Башкиров, художники, среди которых лауреат многих международных конкурсов, бессменный карикатурист газеты «Голос Армении» Владимир Аброян и мастер книжной графики, признанный в Европе, Альберт Яралов. Выпускники 43-й оставили заметный след и в науке. Эдгар Тер-Газарян, стоявший у истоков всей химической промышленности Армении, изобрел и внедрил в производство особый хлоропреновый каучук. Виктор Амбарцумян – всемирно известный астрофизик. В. В. Гончаров – один из «отцов-основателей» советской ядерной энергетики. Такой список можно продолжать довольно долго.

Все же известная поговорка «не место красит человека, а человек место» здесь уместна не вполне. Тбилисская 43-я, ныне Государственная школа имени Тициана Табидзе, создавалась ни много ни мало как достойная альтернатива европейскому образованию. Построил ее еще до революции почетный гражданин Тифлиса Александр Иванович Манташев, нефтяной магнат армянского происхождения. Интересно, что на одном из его заводов работал (а также устраивал громкие забастовки) молодой Иосиф Виссарионович Джугашвили.

Будучи филантропом, Манташев вкладывал в родной город огромные средства. На свои средства он построил много общественно значимых зданий: ипподром, духовную семинарию, другие учебные заведения и жилые дома. Но эта школа имела для него особое значение: он создавал ее специально для своего сословия – купеческих детей. Когда-то ему самому пришлось немало поскитаться, набираясь необходимых знаний, поэтому идея собрать «торговые» науки в одном заведении, чтобы молодежи не надо было ездить в Европу, была для него в прямом смысле слова выстраданной.

Серьезность отношения Манташева к этому проекту можно оценить по скорости постройки школы: всего один год, а ведь это только первое десятилетие ХХ века, когда о многих современных строительных технологиях еще не слыхали. И архитектора пригласили самого лучшего на тот момент в Тифлисе – Газароса Сарксяна.

К сожалению, меценат ушел из жизни буквально накануне открытия своего любимого детища, успев тщательно продумать устройство школы и программу обучения, которая должна была способствовать развитию личности, гармоничной во всех отношениях. Для этого помимо просторных учебных классов здание оснастили ремесленными мастерскими, спортивными площадками и актовым залом для торжественных мероприятий и концертов. Разумеется, и учителей пригласили тоже самых лучших, Манташев успел позаботиться и об этом. С первого года открытия (1911) праздником школы стало 3 марта – день рождение ее мецената-основателя. Думали, что традиция закладывается на много поколений, но она просуществовала лишь шесть лет – до 1917-го, когда установленный порядок сменился самым кардинальным образом. Тогда слово «купец» стало почти ругательным и школу из специализированной сделали обычной и присвоили ей номер 43. Но традиции глубокого и разностороннего образования остались – неслучайно же появилось такое большое количество выдающихся выпускников.

Жители Тбилиси шутят: это потому, что по соседству находился бывший пансион благородных девиц, а затем женская средняя школа. Сегодня ее называют «тбилисским Хогвардсом», конечно, не из-за того, что там варят зелья, а из-за островерхих башенок – фантазии архитектора Александра Озерова, спроектировавшего здание в самом начале ХХ века, когда в моду вошла неоготика.

Кстати, шутки по поводу вдохновляющего соседства юных фей могли иметь под собой основание только в определенные периоды советской истории. С 1918 года мальчики и девочки в молодой Советской республике обучались совместно, дабы «достигнуть равноправия между мужчиной и женщиной», но во время войны произошел возврат к раздельному обучению. Постановление Совета народных комиссаров СССР от 16 июля 1943 года № 789 гласило: «…неравноправие мужчин и женщин в области образования уже устранено благодаря введенному в мае 1918 году всеобщему образованию. Полное равноправие достигнуто во всех областях хозяйственной, политической и культурной жизни. Совместное обучение стало создавать затруднения педагогического и организационного порядка. Правильная организация учебно-воспитательной работы требует учета особенностей физической природы и развития девушек, в соответствии с которыми должна осуществляться подготовка мальчиков и девочек к труду и практической деятельности. Введение раздельного обучения будет содействовать укреплению дисциплины и устранит не всегда здоровые взаимоотношения между противоположными полами. Помимо этого, нововведение может обеспечить более широкий охват девочек школой в национальных республиках и областях, где еще не преодолены окончательно старые бытовые предрассудки».

Ходили слухи, что главный источник «старых бытовых предрассудков» находился в Москве, Сталину не понравилось, что его дочь Светлана Аллилуева учится вместе с мальчиками. Правда, на момент выхода постановления Светлане исполнилось 17 лет, ее школьные годы уже практически завершились. А вот двенадцатилетний Мика Таривердиев как раз вполне застал сталинскую реставрацию патриархата. Вряд ли она хоть чем-то осложнила его жизнь: из-за своей харизматичности он всегда имел успех у противоположного пола. И сам был влюбчив – уже с раннего детства и с какой-то особой серьезностью и недетским чувством собственного достоинства. Арфеня Елагова, его двоюродная сестра, вспоминает: «…в детский садик Балик ходил самостоятельно, так как садик находился в соседнем доме. Балик был влюблен в свою воспитательницу. Когда он узнал, что воспитательница вышла замуж, он перестал ходить в детский сад».

С мальчишками-ровесниками его отношения складывались по-разному, не всегда легко. По воспоминаниям одноклассника Сергея Гаспаряна:

«По-моему, я был единственным из класса, который с ним дружил. Вообще класс его не воспринимал. Не знаю, чем это объяснить. Может быть, тем, что мы все играли в футбол, в разные игры, он никогда не принимал в них участия. Его подпольная кличка была “Бутылка”. Потому что он узкий такой был, плечи как-то вперед выдавались, и он напоминал по форме бутылку. У нас у всех клички были. У него вот – “Бутылка”. Он не обижался.

Наш класс “А” соперничал с классом “Б”. У нас все время драки были. Мы дрались портфелями, класс на класс. А Мика всегда убегал. Не потому, что боялся. Просто у него сразу после школьных занятий были занятия по музыке. Он в школу приходил с портфелем и папкой для нот со шнурками. Ему вслед кричали, что он трус. А он никак не реагировал. Он знал, что ему надо на музыку. Он был очень предан музыке. По-моему с того времени он как-то отгородился от всех, какая-то оболочка у него появилась. И он не подпускал близко никого».

Прочитав эти строки, легко представить себе образ «ботаника», особенно если сопоставить это с тем, что и соседи по двору видели его мальчиком «худеньким и нежным». Однако в действительности Микаэл серьезно занимался спортом – и каким! – боксом и плаванием. В последнем он даже достиг выдающихся успехов: входил в сборную Грузии по заплыву на дальние дистанции. Позже увлекся виндсерфингом, практически одним из первых в Советском Союзе.

Да и в его собственных воспоминаниях совершенно нет этой боли от непонятости, которая так часто мучает подростков. Микаэл Леонович с явным удовольствием вспоминает школьных приятелей и всю доброжелательную и принимающую атмосферу тбилисской мультикультурности, в которой ему довелось вырасти.

«Даже шпана у нас была интернациональной, – вспоминает композитор. – Город делился как бы на две части. По правую сторону реки – Сололаки, где я жил. По другую сторону реки, там, где Плехановский проспект, – это уже другая часть. Так вот была знаменитая плехановская шпана. Предводителем плехановской шпаны был Володя Бураковский – ныне знаменитый кардиохирург, академик. Кстати, вместе с другим будущим академиком – Женей Примаковым».

Конечно же, «шпана» – сильное преувеличение. Товарищи юного Таривердиева вовсе не шлялись целыми днями по улицам. Да и сам будущий композитор не только совмещал две школы – 43-ю и десятилетку при Тбилисской консерватории, но и находил время на достаточно серьезные увлечения. Про спорт уже говорилось, еще он с детства бредил фотоискусством. Отец не поскупился на фотоаппарат, и Мика (он же Балик, возможно, Булик, он же Гарри) стал завсегдатаем красивого здания бывшей резиденции царских наместников в Грузии, что на центральном проспекте Руставели. Там находился фотокружок Дворца пионеров. Было у него и другое хобби – лошади. В жизнь Микаэла это увлечение привносило драматизм, гораздо больший, чем занятия боксом. Во-первых, в доме таинственным образом исчезал сахар, а в военное время это вовсе не смешно. Арфеня Елагова пишет: «Хорошо помню немые сцены за столом. Сахар в сахарнице таял на глазах, стоило Сато Григорьевне выйти из комнаты. Заметив это, она с укоризной смотрела на Мику. Сахара не хватало и людям. Мать и сын понимали друг друга, и укоризна была молчаливой».

Опустошение сахарницы – еще полбеды. Будущий композитор посещал ипподром вовсе не только ради того, чтобы побаловать лошадей сладким, он занимался конным спортом серьезно, что сопряжено с падениями и травмами. Один из барьеров оказался слишком сложным, Мика упал вместе с лошадью и сильно разбил подбородок. Впрочем, это не остановило его от продолжения тренировок. По словам самого композитора: «Периодически меня приносили домой то с перебитым носом, то окровавленного после того как я вылетел на полном ходу из мотоцикла или упал с лошади». Да-да, помимо лошадей еще были мотоциклы, однажды он с друзьями даже пытался закатить мотоцикл в квартиру прямо по паркету, а помимо бокса – фехтование. И все – со страстью, с полной самоотдачей, иначе Таривердиев просто не умел.

При этом только «адреналиновыми» занятиями список увлечений вовсе не ограничивался. Достаточно значимое место в нем занимало духовное саморазвитие: чтение книг по философии и литература, особенно поэзия.

Основатель 43-й, меценат Манташев, мог бы мог бы гордиться Таривердиевым. Действительно, по своему интересу к образованию и фундаментальному подходу он очень подходил легендарному учебному заведению. В школе знали о его выдающемся музыкальном даровании и очень ценили за талант. Лучшим свидетельством признания стал гимн alma mater, написанный шестнадцатилетним Микой в 1947 году. Красивая мелодия полюбилась всем, ее охотно исполняли, правда, потом ноты он забрал. Уже после смерти Микаэла Леоновича его жена Вера Гориславовна вернула партитуру в Тбилиси, где ее приняли как реликвию.

Школьник Микаэл Таривердиев

Рукопись мелодии «Восход солнца». 1947 г.

На фоне вышесказанного кажется невероятным, что свою замечательную alma mater Таривердиев не окончил, а ушел из нее в последний год обучения и с большим скандалом. Очевидцы объясняли случившееся горячим характером Таривердиева, но правильнее было бы назвать его принципиальным.

За какую-то провинность директор школы ударил ученика класса, где учился Мика, и сделал это так сильно, что мальчик оглох. Несмотря на то что это был сын школьной учительницы, дело решили замять. Стыдливо молчали все: и ученики, и педагоги, но не Таривердиев. Он выступил на комсомольском собрании, открыто осудив директора. Такая смелость, конечно же, не осталась безнаказанной. Директор тут же вызвал Сато Григорьевну и предоставил ей нерадостный выбор: либо она забирает сына сама, либо он вылетит из школы с волчьим билетом.

Конечно, мать забрала документы, и вместо прославленного учебного заведения Микаэл оказался в вечерней школе, тогда это называли школой рабочей молодежи. Туда попадали те, кто по разным причинам (в основном – педагогической запущенности, тяжелого материального положения и/или отсутствия склонности к наукам) не могли окончить обычную среднюю школу. Для мальчика из интеллигентной и весьма уважаемой семьи такой поворот событий можно было бы воспринять как большую неудачу, почти позор, но Таривердиев и его родители отнеслись к потере 43-й внешне спокойно.

Конечно, тому были причины. К старшим классам школы Мика уже окончательно определился с выбором профессии и даже успел вполне по-взрослому реализоваться в качестве композитора. Произошло это случайно: в 13 лет мать отправила его отдыхать в санаторий «Дарьял» в горах Кавказа, и там он познакомился с сыном актера Михаила Геловани, официального сценического двойника Сталина.

Это был человек-легенда, своим персонажем он действительно усердно «работал», снявшись в роли вождя в целых шестнадцати фильмах. Иосифу Виссарионовичу нравился созданный образ, и он благоволил актеру, несмотря на некоторые чудачества последнего. Про общение Геловани с вождем ходили анекдоты. Например, однажды актер, чтобы лучше погрузиться в образ персонажа, захотел пожить на правительственной даче у озера Рица. Сталин посоветовал начать погружение с Туруханского края. В другой раз на очередных съемках Геловани якобы не платил в буфете, пользуясь тем, что буфетчицы принимали его за вождя. Вскоре его срочно вызвали к телефону, и знакомый миллионам советских людей голос произнес: «Здравствуйте, товарищ Геловани. Не стыдно экономить за мой счет?»

У живой легенды был сын Жора, с ним-то судьба и свела тринадцатилетнего Мику Таривердиева. Вот как сам композитор вспоминает эту встречу:

«Это был солидный пожилой человек лет двадцати пяти. Он был режиссером Тбилисского оперного театра и к тому же женат на балерине. А познакомились мы так. По радио передавали “Франческу да Римини” Чайковского. Я прослушал увертюру, она мне чрезвычайно понравилась, и я помчался в клуб, где стоял рояль, и стал играть то, что только что услышал. Вошел Жора с вытаращенными глазами.

– Ты что играешь?

– Да вот то, что сейчас передавали по радио.

– Ты в первый раз это слышишь?

– Да.

– А ты не хочешь написать балет?

– Хочу, но не знаю как.

– Я напишу либретто и объясню тебе как».

Несмотря на свой солидный 25-летний возраст, сотрудничество с Таривердиевым далось Георгию Михайловичу Геловани непросто. Юному композитору не понравился сценарий. Там было слишком много скучной технической информации: когда кто выходит, сколько длится рассвет или закат. Мика отчаянно спорил, доказывая, что нужно все писать «вдохновенно, без руля и без ветрил». К счастью, в борьбе с юношеским максимализмом «пожилой» режиссер Жора одержал победу, и родились целых два небольших балета, конечно же на актуальные революционные темы. Назывались творения «Допрос» и «На берегу».

Клавиры получились очень быстро, правда, оркестровую партитуру Мика тогда еще писать не умел. Ему помог концертмейстер оркестра. Поставили балеты силами студентов хореографического училища, но премьеры состоялись на настоящей большой сцене – Тбилисского оперного театра, после чего появились благожелательные отзывы в прессе. Интересно, что Сато Григорьевна отнеслась к неожиданной славе любимого сына очень спокойно, видимо, его скромность и хорошее воспитание волновали ее больше. Зато Мика был невероятно горд, хотя поначалу тоже не решался рассказать о своем композиторском успехе в школе. После появления статей в газетах скрывать уже не получалось.

«Они-то мне все и испортили, – пишет Микаэл. – Кажется, в газете “Заря Востока” меня назвали “юным композитором”. Я был оскорблен. Не молодым, а юным – это было уже слишком. Ведь мне даже гонорар заплатили, а тут такая статья! На гонорар я купил себе шляпу. Для солидности. И сфотографировался в ней».

Понятно, что при таком богатом профессиональном опыте девятиклассник Таривердиев на запущенного неуча не походил и не слишком переживал, расставшись с родной 43-й. Музыкальное учебное заведение он тоже сменил, перейдя из школы-десятилетки при консерватории в училище. Здесь никаких конфликтов не случилось, просто в десятилетке не преподавали композицию, а он уже определился со специализацией. Он окончил училище за год и с красным дипломом. Примерно в это время в семью Таривердиевых пришла беда. Арестовали отца.

Неожиданностью тогда это, к сожалению, не выглядело. Все раннее детство Микаэл наблюдал, как то один, то другой сосед или знакомый вдруг исчезает. Любая солидная должность могла обернуться слишком пристальным вниманием и доносом из зависти. Но и простые люди не могли чувствовать себя в безопасности. Порой хватало смехотворного повода, чтобы запустить маховик, ломающий жизнь. Например, когда Сато Григорьевна работала в статистическом управлении, ей сделали замечание по поводу шелковых чулок. Казалось бы, кому какое дело до стиля одежды служащего, если он одевается прилично? Но нет, слишком изысканный вкус говорил о не пролетарском происхождении. Не пролетарий – значит, аристократ, из «бывших», классовый враг. На это и указали матери Таривердиева, попутно заметив, что ее революционные заслуги еще требуют доказательств.

После этого всего лишь одно обсуждение на партсобрании могло бы привести к исключению из партии, а в то время это означало арест с поражением в правах всех близких родственников. Они становились семьей врага народа.

Юный Мика помнил, как после истории с чулками на кухонном семейном совете шепотом обсуждали, что же делать. Чувство собственного достоинства Сато Григорьевны победило, она решила, что каяться ей не в чем, и чулки носить не перестала. К счастью, больше замечаний ей никто не делал, и постепенно об инциденте забыли.

С отцом, директором банка, так удачно не получилось. Его взяли без предупреждения, прямо с работы. Единственное, в чем Левону Навасардовичу очень повезло, – он попал во вторую, послевоенную волну чисток. Она была гораздо мягче печально знаменитого 1937-го, когда многие осужденные получили десять лет без права переписки, что на деле чаще всего означало расстрел. Таривердиева-старшего даже не выслали в Сибирь, он сидел в грузинском лагере, выпустили его уже после смерти Сталина, в 1956 году. Все это время Сато Григорьевна твердила как молитву: «Папа вернется».

Мать и сын сполна вкусили горечи судьбы родственников «врага народа». Сразу же после ареста Левона Навасардовича у них конфисковали все имущество, включая фортепиано. Отобрали и часть жилплощади, произведя «уплотнение», уже не первое в жизни Сато. В какой-то момент знающие люди посоветовали ей исчезнуть на время: существовала такая схема, по которой после ареста мужчины могли прийти за его женой и детьми. Таривердиевы начали скитаться по друзьям и знакомым, меняя квартиру за квартирой. С деньгами стало очень плохо. Микаэл вспоминает, что ему пришлось давать уроки музыки, а ели при этом одну картошку с чаем. Впоследствии он сам удивлялся, что воспринимал те лишения очень легко, совсем не в трагическом ключе. Видимо, постоянные аресты знакомых, а также военные годы с нехваткой воды и света, комендантским часом и отъемом у населения радиоприемников скорректировали его понятие о нормальной жизни, как и у многих его ровесников. Единственное, что могло бы вывести его из равновесия – это отсутствие фортепиано, но помогли соседи Месхишвили. Они были, что называлось, «из бывших», открыто не поддерживали власть, – удивительно, как их семье удалось остаться невредимой. По воспоминаниям Таривердиева, «…тетя Кето [Месхишвили], сама пришла к маме и попросила пользоваться их роялем без стеснения».

В то же время крайне неверно представлять восемнадцатилетнего Микаэла наивным комсомольцем, свято верившим в советский миф. Уже в детстве, читая книги запрещенного Зощенко, интуитивно понимал, что не стоит никому рассказывать об этом. Как и о нечаянно увиденном трупе соседа, который застрелился после разноса на партсобрании, чтобы своим арестом не погубить семью.

В своей книге Таривердиев пишет о «духовном сломе», который ему пришлось пережить. Это было как раз связано с постановлением 1946 года по поводу творчества Анны Ахматовой и Михаила Зощенко. Фамилия Ахматовой тогда ни о чем не говорила Мике, а вот за любимого писателя ему стало обидно. Начавшаяся вскоре «охота на ведьм» в Грузии вызвала у него крайнее удивление и тревогу, он даже хотел спросить в чем дело у своего учителя музыки, Шалвы Мшвелидзе, очень доброго человека, но мама отговорила.

Композитор вспоминает, как его все жалели после ареста отца. Пытались сунуть какой-нибудь бутерброд и поскорее выпроводить. Несмотря на доброжелательность, соседи и знакомые все же опасались общаться с родственником «врага народа». Боялись все, кроме семьи его друга Игоря Агладзе – там Мике были рады в любое время дня и ночи. Эти люди сыграли огромную роль в судьбе Таривердиева, именно они оказали ему самую первую поддержку в Москве, когда он приехал туда пробивать себе дорогу в истории музыки…

Но до Москвы было еще далеко. Сато Григорьевна, подавленная арестом мужа, и слышать не хотела о том, чтобы отпускать единственного сына в такую даль. Хотя он мечтал учиться в столице, грезил блестящим будущим. При этом оставаться в Тбилиси, где Таривердиевых уже знали как членов семьи арестованного, казалось опасным. В итоге сошлись на Ереванской консерватории. Нет сведений о точных мотивах этого решения, но логично предположить, что мать посоветовала Мике поехать в столицу Армении, надеясь на поддержку соплеменников. Как раз тогда в союзных республиках начали поднимать национальное самосознание.

Мать с сыном жестоко просчитались. В Ереванскую консерваторию Таривердиев поступил, но ни о какой поддержке не шло и речи. Его восприняли как второсортного армянина. Приехал из Грузии, почти без знания языка… А главное – он совершенно не собирался сочинять армянскую музыку. Для него казалось дикостью – ломать свой композиторский стиль и подделывать его под фольклорные интонации пусть даже своего народа. В Тбилиси его же не заставляли писать грузинскую музыку! На самом деле от необходимости «грузинского» творчества в тбилисском музучилище его защищало в том числе армянское происхождение, а в Ереване отступать уже было некуда.

«Розовый красивый город меня не принял… – с горечью пишет композитор в своих мемуарах. – Историческая родина оставила меня равнодушным, голос крови во мне не заговорил».

Это одна из сюжетных линий его жизни, оставшаяся загадкой. Почему-то он, стопроцентный армянин, все время оказывался как бы в стороне от основной культурной линии своей страны. Даже с киностудией «Арменфильм» он сотрудничал только один раз – в 1979 году, с режиссером Маратом Варжапетяном, когда снимали фильм по пьесе Уильяма Сарояна «Эй! Кто там?». При этом он вполне ощущал себя армянином. Тем не менее тихое игнорирование с официальной армянской стороны происходило всю жизнь композитора, а после его смерти с подобным необъяснимым феноменом столкнулась и Вера Гориславовна. В интервью для независимой информационно-аналитической международной армянской газеты «Ноев ковчег» она рассказывает, как пыталась организовать в день рождения Микаэла Леоновича концерт в Ереване, как писала письмо президенту Армении Роберту Кочаряну о том, что «…в России делается многое, чтобы его (Таривердиева. – А. М., Д. М.) творчество оставалось востребованным». В Калининграде проходит единственный в России Международный конкурс органистов, который носит имя Микаэла Таривердиева, устраиваются концерты, издаются компакт-диски, ноты. В Москве установлена мемориальная доска. На русском, армянском и грузинском языках написано: “В этом доме жил композитор Микаэл Таривердиев”. Установлена доска и на доме в Тбилиси, где Микаэл Леонович родился. Музыка Микаэла Таривердиева – самая цитируемая на российском телевидении, к ней обращаются современные кинематографисты в художественных и документальных картинах. Что вот уже десять лет происходит “жизнь после жизни”. Армения же до сих пор оставалась в стороне от процесса освоения его творческого наследия».

Справедливость восторжествовала. Сегодня творчество Микаэла Леоновича становится все более востребованным у армянской публики. Например, осенью 2022 года в рамках Международного фестиваля органной музыки имени Ваагна Стамболцяна прошел концерт, полностью посвященный Таривердиеву. Его Первый концерт для органа «Кассандра», хоральные прелюдии и Симфонию для органа «Чернобыль» исполнила органистка концертного зала «Зарядье» Лада Лабзина. Это вызывает радость и надежду на то, что пик признания Таривердиева на исторической родине еще далеко впереди.

Вернемся в 1950 год. Молодой композитор изо всех сил пытается не расстраивать любимую маму и старательно учится в Ереванской консерватории. Ему одиноко и некомфортно: после уютного родительского дома он впервые живет в общежитии, его считают второсортным армянином и просто странным юношей. Ко всему прочему, ему еще не везет с педагогом по специальности: он поступает к профессору Григорию Егиазаряну, но совершенно не сходится с ним характерами. Микаэл постоянно спорит, не желая писать то, что требуется, то есть симфоническую музыку, основанную на армянских фольклорных интонациях. В итоге через полтора года на очередном экзамене получает тройку по специальности с перспективой отчисления. Вроде бы на самом деле никто не собирается его отчислять, но он бросает учебу и возвращается в Тбилиси, чтобы, наконец, уехать в Москву.

В книге воспоминаний Микаэла Леоновича ереванский период выглядит как время, потраченное зря. Но это не так. Именно красивый «розовый» город дал ему главного учителя в профессии. Того, кому он был обязан многим, к кому в итоге поехал в столицу. Арама Ильича Хачатуряна.

Глава пятая
Танец с саблями

В жизни каждого настоящего мастера есть учитель. Иногда это один человек, иногда несколько, но роль фигуры наставника переоценить трудно. Всем известна традиция гуру на Востоке. На Западе подобная история тоже имеет глубокие корни. Можно вспомнить знаменитые философские школы античной Греции, но, пожалуй, ближе к привычной нам, современной педагогике будет средневековое цеховое ученичество. В отношениях средневекового мастера и ученика присутствовал дуализм. Хороший наставник наравне с практическими занятиями ремеслом укреплял юношей на духовном пути, помогая им возрастать в христианской вере.

Поначалу мастера самолично решали: готов молодой человек к самостоятельной профессиональной жизни или нет. Позднее продолжительность службы подмастерья начала регламентироваться уставом того или иного цеха, но в любом случае она оставалась длительной. Например, мастера гильдии пирожников брали учеников на десять лет, портные – от семи лет, ювелиры – от девяти до четырнадцати. И даже торговцы рыбой учились несколько лет, прежде чем получить разрешение на торговлю.

Конечно, такое долгое взаимодействие вкупе с постоянной духовной опекой делали ученика практически членом семьи. По-отечески относился к нему и мастер, что, помимо плюсов, имело определенные минусы. Например, побои в воспитательных целях. А в Англии до 1375 года ученик вообще приравнивался к имуществу мастера, его можно было продать или подарить другому мастеру. И все равно молодые люди охотно шли учиться, чтобы жить в городе, а не в деревне, да и вообще быть при деле.

Средневековье давно в прошлом, но философия той эпохи угадывается в современной педагогике. Хорошим учителем и сегодня считается тот, кто не ограничивается передачей практических знаний, а помогает и личностному росту своего воспитанника.

В музыке ученичество оставалось долгое время единственным способом получить профессию, ведь консерватории в современном понимании этого слова появились гораздо позже университетов. Поэтому музыканты очень часто оказывались потомственными – просто отцы обучали своих детей, как это было, например, в течение нескольких поколений семьи Бахов. И конечно, педагогический дар отца имел огромное значение для дальнейшей судьбы ребенка. Ярким примером здесь служит отец Моцарта Леопольд. Можно спорить, стал ли бы Вольфганг Амадей гениальным композитором, если бы его не учили буквально с пеленок. Но гораздо больше педагогическую квалификацию отца подтверждает не Вольфганг, а его сестра Наннерль (Мария Анна Моцарт). Девочка писала прекрасную музыку, покоряла Европу наравне с братом, критики называли ее сильнейшей пианисткой своего поколения. Почему же мы ничего не знаем о ее творчестве? Только потому, что в восемнадцать лет ей запретили играть на сцене, это считалось неприличным для будущей невесты.

Музыкальные педагоги ценились очень высоко. Ради хорошего наставника музыкант мог сменить место жительства. Иоганн Себастьян Бах даже рискнул рабочим местом и отправился пешком в другой город ради знакомства со своим кумиром – композитором и органистом Дитрихом Букстехуде.

С появлением консерваторий фигура педагога не утратила значения. Да и попасть в музыкальное учебное заведение в XIX веке было непросто. Ференц Лист, например, будучи иностранцем, не смог поступить в Парижскую консерваторию, и с ним, совершенно безвозмездно, занимался тот самый Антонио Сальери. Он вовсе не травил Моцарта и любил помогать талантливым ученикам. Сам Лист тоже дал путевку в жизнь многим музыкантам, не только бесплатно занимаясь с ними, но и продвигая на сцену их сочинения. Именно он открыл для широкой публики творчество Эдварда Грига и Исаака Альбениса. Список можно продолжать бесконечно.

Выдающиеся учителя-музыканты пестовали своих учеников, помогали им выковывать характер, влияли на их судьбу. Часто это происходило через сложности, преодоления и даже конфликты. Особенно, когда ученики тоже оказывались выдающимися. И так же, как в средневековых цехах, отношения с «шефом» по специальности становились более близкими, чем с остальными педагогами, и это не всегда оказывалось плюсом…

Профессиональное становление Микаэла складывалось очень непросто. Казалось бы, какие сложности могут быть у композитора, который уже в 13 лет ухитрился получить заказ на балеты, поставленные не где-нибудь, а в государственном театре? На самом деле, случайностью это, конечно, не назовешь, Таривердиева позвали, увидев его талант. Но и назвать это началом профессиональной карьеры композитора тоже будет преувеличением, ведь техникой подросток совершенно не владел, огромную работу по оркестровке за него сделал театральный аранжировщик. Поэтому история и не имела продолжения. А когда Микаэл взялся за серьезное освоение профессии, оказалось, что красивые душевные мелодии – то, за что его всю жизнь любила публика, – неинтересны коллегам. В цеху профессиональных композиторов свои цели. Нужно не ударить в грязь лицом, показывая в сочинениях сложные технические приемы, нужно держать нос по ветру и понимать, какая музыка востребована в настоящий момент. Люди, которые просто занимаются творчеством, не вникая в контекст, часто вызывают у «цеховиков» вполне обоснованное раздражение. Неудивительно, что Таривердиев не смог найти общего языка со своим ереванским педагогом Григорием Егиазаряном, который вскоре стал ректором консерватории. Егиазарян честно стремился делать все как полагается. Наверху решили, что республикам нужна национальная музыка, значит, так и будет. А кто не хочет, тот – космополит, практически классовый враг. Примерно так и сказали Микаэлу на экзамене, когда поставили тройку.

Арам Хачатурян с его колоссальным масштабом таланта и известности мог не зависеть от мнения коллег и, возможно, поэтому относился к ученикам гораздо демократичнее, позволяя свободу творчества. К тому же его собственный композиторский язык выходил далеко за рамки армянской фольклорной традиции. Как преподаватель и студент, они с Таривердиевым идеально подходили друг другу. Но путь в класс Хачатуряна оказался весьма долгим и тернистым.

По книге воспоминаний, написанной Микаэлом Леоновичем, складывается четкое впечатление, что он ехал просто покорять Москву, а вовсе не поступать к конкретному преподавателю. «В Москве я никого и ничего не знал. Подал документы в Институт имени Гнесиных. Мне выделили какой-то класс, я стал там заниматься, готовиться к экзаменам …для меня не поступить означало умереть. Москва тогда была как сегодня для кого-то Париж или Нью-Йорк. Это был не просто город. Это было место, где сосредоточены все надежды, все лучшие люди». Кажется, будто и с Хачатуряном он до того не был знаком, во всяком случае, близко. А ведь на самом деле незадолго до поездки в Москву он чуть не породнился с семьей великого армянского композитора. Речь идет об отношениях с Лейли Хачатурян (Хачатрян), племянницей Арама Ильича, а также ведущей актрисой Ереванского государственного академического русского драматического театра имени К. С. Станиславского, народной артисткой Армении. Правда, тогда, в самом начале 1950-х, она еще не имела никаких регалий и оканчивала музыкальное училище по классу вокала.

Лейли Хачатурян познакомила Микаэла со своим знаменитым дядей. Тот как раз приехал в Ереван с циклом концертов. Причем знакомство это вовсе нельзя назвать шапочным. «Концерты должны были проходить в филармонии, дядя выступал в качестве дирижера, – пишет Лейли в своей книге воспоминаний. – Арам Ильич стал ходить на репетиции, ну а так как Гарик с утра до вечера, фактически, находился в нашем доме, он принимал участие во всех разговорах, обсуждениях, часто провожал дядю, трепетно брал его портфель с нотами и нес к машине».

При огромном пиетете к Хачатуряну Таривердиев совершенно точно специально не искал знакомства с ним. Его отношения с Лейли сложились сами собой с первой встречи и были очень искренними. Она исполняла его произведения. Он посвятил ей романс на стихи Иоаннеса Иоанисяна «Твой светлый взгляд увидел я» и просил называть его Гариком, как называла дома мама. Дружелюбность и доверительность распространялись и на родителей девушки. Учась в Ереване, он практически ежедневно посещал гостеприимный дом Хачатурянов, играл им свои новые сочинения, делился планами. Дружба с Лейли переросла в любовь, и молодые люди объявили о своей помолвке. Параллельно все сильнее становилось желание Микаэла учиться у Арама Ильича. Это уже походило на манию. Лейли вспоминает в своей книге: Таривердиев его увидел, услышал и заболел… Заболел буквально тем, что «…если я не стану его студентом, мне лучше не жить! Я уйду из консерватории, я вообще не буду заниматься музыкой… Я должен стать его учеником!».

Казалось бы, в чем сложность: мало того что Микаэл – яркий музыкант, безумно одаренный, так еще и жених племянницы мэтра. С огромным влиянием Хачатуряна можно было перевести студента в свой класс в Москву практически мгновенно, невзирая даже на тройку. Кстати, по всем остальным предметам Таривердиев учился блестяще и имел красный диплом о среднем образовании. Да и по специальности в Ереване у него все могло бы легко наладиться, если бы он перестал спорить со своим педагогом и отстаивать свободу творчества. Егиазарян вовсе не относился к своему подопечному плохо, он просто пытался воспитать его по своим понятиям.

А вот Хачатурян поначалу наотрез отказался учить Таривердиева. Он мотивировал это несовпадением типов творчества. Кстати, абсолютно верное замечание. По словам Веры Гориславовны Таривердиевой, «Микаэл Леонович в каком-то смысле противоположность Хачатуряну. Арам Ильич – композитор эпически страстных высказываний, а Таривердиев – камерно-интимный композитор даже в крупных формах». Но в композиторском деле никто и не должен становиться копией учителя, ведь вторичность неинтересна. Возможно, Хачатурян просто наслушался отзывов о характере Таривердиева от его педагога. Арам Ильич ведь хорошо знал Егиазаряна и ценил его за профессионализм.

В книге Лейли Вагинаковны есть описание сцены, когда ее отец уговаривает Арама Ильича сделать Таривердиева своим студентом:

«Дядя у себя на квартире доказывал, объяснял моему папе:

– Я не могу его взять, пойми, не потому, что он плохой! Я помогу ему устроиться в “Гнесинку”, в консерваторию, куда захочет, он бесспорно достоин этого! Но в свой класс я его взять не могу, поймите вы это, наконец…»

По словам Лейли, Микаэл об этом ничего не знал. Ему не говорили, чтобы не расстраивать.

Так или иначе, мечта Таривердиева никак не сбывалась. Ему оставалось только делиться своими переживаниями со своей подругой. Но и это продолжалось недолго.

Историю любви невозможно анализировать объективно. Даже у каждого из двоих непосредственных участников картина происходящего получится своя, что уж говорить о сторонних наблюдателях! Для них остается только перечислять бесспорные факты, ибо любая трактовка может оказаться клеветой.

Об отношениях с Лейли Хачатурян доподлинно известно, что дело шло к свадьбе. Помолвка – событие серьезное, тем более на Кавказе. Родители с обеих сторон поддерживали решение молодых людей. Не только Микаэл постоянно посещал дом невесты, но и Лейли съездила в Тбилиси познакомиться с Сато Григорьевной (Левон Навасардович еще отбывал заключение в лагере), а потом периодически созванивалась с ней. Разрыв, произошедший на фоне всего этого, выглядит очень неожиданно. Конечно, причина, вызвавшая его, была веской, но нам уже никогда не узнать, как все происходило на самом деле, поскольку версии двоих несколько отличаются.

Микаэл чувствовал себя преданным. Строки из книги Веры Таривердиевой, написанные с его слов, передают это состояние: «…предательства он не может пережить. Это жуткий слом, он не может больше оставаться в Ереване». Сам он ничего не пишет о своих переживаниях. Не дают строгое воспитание и щепетильность, которую отмечают многие его современники, в том числе Алла Пугачева: «…на вопросы о его личной жизни он часто отвечает: “А я и есть моя музыка!”».

Но что может быть предательством в любви? Чаще всего измена. Известно, что Микаэл встретил свою невесту в кисловодском санатории с дирижером и композитором Константином Орбеляном, и она тщетно пыталась объяснить жениху, что с этим мужчиной ее связывает лишь дружба.

Вполне возможно, так оно и было, что вовсе не снимает напряжения ситуации. К тому же дело происходило на Кавказе, да еще и в те времена особенно строгих нравов (вспомним: именно тогда мальчики и девочки обучались раздельно). Лейли не могла не понимать этого. Почему же тогда так поступила? Читая ее книгу, можно сделать вывод, что экзальтированная девушка нафантазировала себе что-то, сама на это обиделась и разрушила отношения. Чуть ранее ее мать тяжело заболела, требовался уход, стало не до встреч с женихом. В одной из глав ее книги «Лейли» эта ситуация описана достаточно подробно: «Он далеко, хотя звонки и письма были все время… Но что-то вот мне показалось, что-то не то… Это уже дело моего характера… Я какая-то странная в этом плане. Может женская интуиция, а может абсолютный слух или излишняя мнительность, не знаю…» Потом было еще письмо от жениха, он подробно разбирал какой-то концерт, и ей не понравился тон повествования: «Я разозлилась, но уверяю вас, никакого повода для этого не было, но я прочла что-то в своей интерпретации между строк и написала очень нехорошее письмо ему в ответ».

Получается, невеста сидела с мамой и накручивала себя, а жених, судя по всему, ни о чем и не догадывался. Действительно, дьявол таится в мелочах…

Собственно, поездка в кисловодский санаторий случилась после всех этих событий, видимо, Лейли к этому времени уже не планировала связывать свою жизнь с Таривердиевым. «Я расторгла наши взаимоотношения, хотя продолжалось все еще достаточно долго», – пишет она.

Да, они общались еще некоторое время, их многое связывало. Например, Микаэл подтягивал ее по музыкально-теоретическим дисциплинам. Но никакого разговора о свадьбе уже не могло быть, и, разумеется, весь клан Хачатурянов знал об этом.

С таким отягощенным бэкграундом Таривердиев все-таки едет в Москву поступать к любимому педагогу. Будучи человеком тонким, он и до того, конечно же, чувствовал некоторую холодность со стороны Хачатуряна, а теперь еще и отказ от брака с его племянницей… Что же чувствовал молодой композитор, продолжая идти к своей мечте? С его слов об этом рассказывает Вера Гориславовна:

«Скупо и лаконично он пересказывал, через много лет после событий, свой разговор с Хачатуряном на эту тему. Арам Ильич задал ему вопрос:

– Как же я тебя приму в свой класс?

– Если вы считаете меня недостойным, то не примете, – был ответ».

Вступительные экзамены на композиторский факультет Института имени Гнесиных он запомнил на всю жизнь. Конкурс туда оказался огромным – 28 человек на четыре места! Абитуриенты приходили с грандиозными сочинениями – операми, симфониями. А у него только романсы и пьесы для фортепиано.

«Я сыграл, спел, настроение – кошмар, – пишет Таривердиев. – Экзамен закончился, всех вызвали в класс и стали объявлять результаты.

– Два, два, два, два, три… – примерно в такой последовательности называл оценки Павел Геннадьевич Козлов, один из членов комиссии. У меня было полное ощущение, что все кончено. Что я уезжаю. Собственно говоря, именно на это надеялась моя мама. Но для меня не поступить означало умереть».

Микаэлу на этом экзамене поставили пять с плюсом. Это автоматически делало его студентом Гнесинки. С красным дипломом музыкального училища сдавали только специальность. Интересно, что Лейли тогда тоже поступала в этот же самый институт, на вокальный факультет, и ее не приняли. Она вспоминает об этом с сожалением, но без обиды: все произошло по справедливости, ей просто не повезло: во время вступительных испытаний начались серьезные проблемы с голосом. Причем врачи не находили никаких физиологических объяснений. Сама Лейли объясняла это стрессом: болезнь близких, проблемы в личной жизни…

Для здоровья Таривердиева бегство из Еревана в Москву и нежданная удача тоже стали тяжелым испытанием. Он не сразу поверил в свое поступление, тем более все случилось словно в сказке – прямо в день его рождения, 15 августа. Кстати, уже поступив, Микаэл продолжал сомневаться, возьмет ли в итоге Хачатурян его в свой класс. Вот фрагмент письма к отцу, который в то время еще отбывал срок в лагере. За радостью и гордостью проглядывает тревога:

«Дорогой папа!

Продолжаю письмо, начатое еще позавчера. Сегодня только что объявили результаты экзаменов по композиции. На 4 места было 28 заявлений, т. е. конкурс был очень большой. Из всех поступающих я единственный получил “5”, причем не просто, а с плюсом. Из остальных поступающих 27 человек только 7 получили “4” и будут бороться друг с другом, а все прочие очевидно не попадут.

Отношение ко мне совершенно изумительное, буквально на руках носят. И что особенно приятно и удивительно (для человека, два года прожившего в Ереване), что после того как я исполнил свои вещи, люди, которые должны, казалось бы, видеть конкурента, сами поступающие, – подходили и говорили, что это феноменально, замечательно и т. д. Тут нет той тупой завистливой атмосферы, которая меня так угнетала в Ереване. Итак, я попал, причем попал с треском, что называется.

Мои родные мама и папа, я прекрасно понимаю, что всем этим счастьем я обязан вам. Что вы оба поняли меня, что я не мог жить так, как я жил, что атмосфера как ереванская, так и тбилисская меня угнетала, душила во мне все лучшее и хорошее.

Я понимаю, как вам теперь трудно, ведь мы теперь так далеко друг от друга.

Я могу быть удовлетворенным и счастливым только здесь. Тем более что уже скоро, очень скоро наша беда кончится, и вы, конечно, переедете сюда и мы заживем здесь еще лучше и счастливей чем прежде. Эти годы не прошли даром, они всех нас многому, очень многому научили.

Да, я забыл написать, еще неизвестно, у кого я буду в классе, у Шебалина или у Хачатуряна, это еще не решено. Хачатурян – это великий композитор, но как педагог еще очень молодой, в этом году он будет преподавать впервые. А Шебалин это всеми признанный, лучший педагог в Москве, хотя как композитор довольно заурядный.

Но меня очень тянет к Хачатуряну…»

Письмо, судя по всему, писалось на Центральном телеграфе, куда новоиспеченный студент добежал в полубредовом состоянии.

Он был ошарашен поступлением до такой степени, что даже не сразу признал любимого учителя, встретив того на улице после объявления результатов:

«Я выхожу из института, бреду, как в тумане, по улице Воровского. Вдруг меня обгоняет коричневая “Победа”. Гудит, а я не оборачиваюсь. Гудит еще раз, я – ноль внимания. Не замечаю, что рядом с шофером сидит Арам Ильич Хачатурян. Он выходит из машины.

– Что же ты не отвечаешь? Я поздравляю тебя. Ты въехал в институт на белом коне».

Минутной неловкостью дело не ограничилось. Наконец осознав, что давняя мечта сбылась, Таривердиев ощутил такую огромную радость, что побежал в кафе, что рядом с тем самым телеграфом, и съел сразу полтора килограмма мороженого. Естественно, на следующий день проснулся с больным горлом. А жил он тогда в комнате дяди своего лучшего друга Игоря Агладзе. Хозяин помещения как раз укатил погостить в Тбилиси.

Ангина – довольно коварное заболевание, оно дает осложнения на сердце. Микаэлу стало настолько плохо, что он даже не мог выйти в коммунальный коридор, чтобы попросить помощи. Его спас в буквальном смысле слова упавший графин с водой. Соседи заподозрили неладное, начали стучать, а потом выломали дверь и вызвали «скорую». Возможно, именно та ангина запустила незаметный смертоносный процесс. Великий композитор страдал от поражения клапанов сердца, от этого впоследствии и скончался.

В жизни часто случается ситуация: человек слишком долго мечтает о чем-то, а когда мечта сбывается, – уже не чувствует радости. К счастью, в случае с Хачатуряном так не произошло. Микаэл в процессе обучения не разочаровался в любимом педагоге. А вот опасения Арама Ильича по поводу слишком независимого характера нового студента подтвердились. Свое обучение в Институте имени Гнесиных он начал с… бунта. Первокурсника Таривердиева не устроила учебная программа по классической гармонии, она показалась слишком скучной ему, увлекавшемуся в то время творчеством Сергея Прокофьева и Оливье Мессиана. Свое отношение он высказывал, как всегда, непримиримо и громко – написал в стенгазету статью о том, что из современных композиторов пытаются сделать ретроградов. Разумеется, преподавателю гармонии это очень не понравилось, он начал писать докладные, жалуясь на прогулы и нерадивость зарвавшегося студента. И снова, как в Ереване, встал вопрос об отчислении…

Бунтаря спасла случайность. Он шел по улице со своей однокурсницей, жалуясь на непонимание. Видимо, говорил он весьма громко, поскольку разговор услышал ректор, Юрий Владимирович Муромцев, который в этот момент шел к метро. Руководитель Института имени Гнесиных проявил себя благородно и мудро: разрешил сдать Таривердиеву нелюбимую классическую гармонию экстерном, а по современной гармонии подобрал ему педагога-единомышленника, Валентину Алексеевну Таранущенко.

Арам Ильич Хачатурян тоже относился к Микаэлу очень тепло и, кстати, вовсе не пытался сделать из него свое симфоническое подобие. Таривердиев отмечал, что его любимый педагог учил студентов не так, как было принято повсюду, когда молодые композиторы создают произведения под постоянным контролем наставника и фактически вместе с ним. Хачатурян же «…пытался в каждом из своих учеников выработать ощущение своего стиля, собственного восприятия мира». Может быть, это происходило оттого, что сам Арам Ильич не получил педагогического образования и, не имея никаких приемов и шаблонов в преподавании, подходил индивидуально к каждому произведению, созданному учеником? Так или иначе, учителем он был прекрасным, из его класса вышло много известных композиторов, и даже те, кто не прославился, в большинстве случаев все равно работали по профессии.

1.Ныне Российская академия музыки (РАМ) имени Гнесиных.

Бесплатный фрагмент закончился.