Читать книгу: «Двум смертям не бывать»

Глаза боятся

Срочным письмом Иван Никитич был вызван в городок Черезболотинск, расположенный в полутора часах от Петербурга, если ехать по железной дороге.

– Странное письмо, – сказал он своей Лидушке, зайдя в гостиную и застав жену за повязыванием банта на головку их трехлетней Сонечке.

– Отчего же оно показалось тебе странным?

– Да вот, послушай, что тетушка пишет: «…желала бы обсудить с тобой, Иван, одно непростое дело, совета в котором от тебя не ожидаю, но желаю непременно и безотлагательно уведомить. В письме излагать суть я не возьмусь, поэтому нам надобно переговорить лично. Не откладывай визита и приезжай как можно скорее, потому как не знаю, что и думать теперь по поводу завещанного тебе наследства». И как это понимать? Как будто она желает изменить завещание? Уж не обидели ли мы ее чем-нибудь? Не похоже это на Елизавету Андревну.

– И то правда, совсем на неё не похоже, – согласилась Лида, терпеливо принимая из рук Сонечки сдернутую с головы ленту. – Мы ведь были у нее в гостях в начале лета, и все, кажется, было чудесно. И что же, ты поедешь?

– Cегодня же дневным поездом и отправлюсь, – решил Иван Никитич. – А если тетя желает моего общества, то, пожалуй, останусь там переночевать.

– Пливези мне зайчика! – решительно потребовала Сонечка.

Обещав кланяться тетушке, не тревожиться понапрасну, не простудиться в поезде, во всем разобраться и привезти зайчика, Иван Никитич отправился на вокзал. Поскольку тетушка была любимая, он по дороге заехал к «Жоржу Борману» и приобрел изящную жестяную коробочку со свежайшими бисквитами за 55 копеек, потом решил, что этого будет мало, и купил еще шоколадных конфет на пятьдесят копеек. Вооружившись сладостями, он двинулся в путь и к пяти часам вечера благополучно прибыл в Черезболотинск.

Сойдя с перрона, Иван Никитич решил не брать извозчика, так чудно хорошо было на улице после тряского и шумного вагона. Он, хоть и ехал вторым классом, но изрядно утомился от долгой дороги. Подхватив саквояж, Иван Никитич уверенно зашагал в направлении Рождественской улицы, где тетушка жила в собственном деревянном доме, окруженном небольшим садом. Стояли первые осенние дни, еще теплые, ласковые. В листве за заборами уже проглядывали кое-где желтые и красные язычки, яблоки тяжело висели на ветках и в воздухе витал легкий пряный запах, который всегда чувствуется в эту пору. Десять минут бодрой прогулки, и Иван Никитич был уже на месте. Он решительно толкнул калитку и, не пугаясь свирепого Полкана, сидевшего на цепи и встретившего гостя громким лаем, прошагал по дорожке к дому. Первым тут ему повстречался Трофим – высокий мужик с седеющей уже бородой и длинными ловкими руками, который выполнял для хозяйки все тяжелые работы, смотрел за садом и вообще за порядком.

– А, это никак вы, Иван Никитич. Барыня Лизавета Андревна сказала, что может племянник пожаловать. Доброго здравия! – почтительно приветствовал гостя Трофим.

– Здравствуй, Трофим! – Иван Никитич остановился и с удовольствием огляделся по сторонам. Как же хорошо здесь! Покойная тишина разлита вокруг дома, яблоня клонит ветки к земле под весом спелых плодов, тут же врыта скамеечка. Вдоль дома высажены живописными рядами пушистые астры, торчат стрелы гладиолусов. Дорожка чисто выметена, а деревянные наличники, видно, совсем недавно наново выкрашены белой краской.

– Экая тут у вас лепота! – от души похвалил Иван Никитич, а про себя подумал: «Жаль будет, если тетушка передумает и не оставит мне этого дома. Я всегда любил его!»

– Да вы проходите в дом, барин! – пригласил Трофим. – То-то Лизавета Андревна будут рады. А то все места себе не находят.

Елизавета Андреевна, и правда, как-то даже чрезвычайно обрадовалась Ивану Никитичу. Обиженной она вовсе не выглядела. Уж не больна ли? Но особых перемен во внешности тетушки Иван Никитич не обнаружил. Она была такой, как прежде: не слишком худа, но и дородной не назовешь. Двигалась бодро, не по возрасту порывисто. Платье носила удобное, простое и туфли на плоской подошве, на мужской манер. Седые волосы аккуратно убраны под чепец. Очки, сдвинутые на кончик носа, блестят с лукавым вызовом. Только вот что-то очень уж взволнована.

– Приехал, приехал-таки! – все повторяла она, сжимая руку племянника сухими ладонями. – Это сколько же мы не виделись? С июня, должно быть. Я и потом вас ждала, а вы так и не выбрались! Как Лида, как Сонечка?

– Все благополучны, слава Богу. А мы и собирались к вам, любезная Елизавета Андреевна, да все откладывали.

– Может, и к лучшему, что откладывали, – покачала головой тетушка. – Тут ведь у нас не все ладно стало.

– А что же неладно, Елизавета Андреевна? – удивился Иван Никитич, оглядывая знакомую обстановку гостиной. – Я смотрю, у вас все по-прежнему: спокойствие и уют!

– Все это, Ванечка, потом! – отмахнулась Елизавета Андреевна. – Обещай мне только, что непременно останешься ночевать. Мне с тобой переговорить необходимо.

– Что за тайны такие, любезная Елизавета Андревна? – Ивану Никитичу совсем не понравился тетушкин беспокойный взгляд и ее общая озабоченность.

– Потом, потом. Сейчас доктор приедет. Да и тебя с дороги надобно чаем напоить. А доктор, Ванечка, у нас новый теперь, молодой. Полгода только как приехал из Петербурга. Впрочем, я довольна, он толковый молодой человек.

В столовой все было без изменений: большой круглый стол, покрытый белой крахмальной скатертью, самовар, резной шкаф темного дерева. Иван Никитич вручил хозяйке коробочку с бисквитами и кулек конфет. Стоит отметить, что последний за время пути значительно потерял в весе.

К удивлению Ивана Никитича, в столовую явилась незнакомка. С первого взгляда и не поймешь: дама или прислуга. Лет сорока, одета и причесана по-простому.

– Хочу представить тебе, Ваня, Елену Павловну, – заулыбалась тетушка. – Аксинья-то, прежняя моя девушка, замуж вышла и уехала. Я, помнится, письмом тебе сообщала об этом. Теперь вот Елена Павловна со мной. Я в ней нашла не только помощницу по хозяйству, но и компаньонку.

– Как же, как же, припоминаю, вы мне писали, – кивнул Иван Никитич. Елена подошла к племяннику хозяйки как равная: не стала делать книксен, а решительно протянула руку.

– Добро пожаловать, Иван Никитич! Должно быть, Елизавета Андреевна сообщила вам, что раньше я была гувернанткой. Но с детьми бывает тяжело управляться. Я решила подыскать более спокойное место. И вот уже месяц, как я у вашей тетушки. Лучшего и пожелать было нельзя!

– И мне с Еленой Павловной повезло. Мы и книги вместе читаем, и давеча вот на постановку Чехова выезжали вдвоем. Хорошо у нас сложилось.

– Я рад, – поклонился Иван Никитич.

Стали садиться за стол, и как раз прибыл доктор. Ивану Никитичу представили и его. Лев Аркадьевич ему понравился: он был примерно тех же лет, что и Иван Никитич, с внимательным веселым взглядом, подвижный и наряженный в забавный зеленый в клетку пиджак, каких у провинциальных докторов не ожидаешь увидеть.

– Отрадно, что родственники не забывают Елизавету Андревну! – заговорил он, по-свойски подсаживаясь к столу и принимая из рук Елены чашку горячего чая. – А то тут у нас странные события происходят в последнее время. Правильно ли я говорю, Елизавета Андреевна?

Елизавета Андреевна посмотрела на доктора так, как будто его слова могли ее обидеть, молча поджала губы.

– Вы, Лев Аркадьевич, не так давно окончили медицинский курс, и все еще меряете жизнь по учебнику, – мягко сказала Елена Павловна. – Мужчинам вообще свойственно полагаться в большей степени на опыт практической деятельности. Женщины деликатнее устроены и глубже чувствуют. Оттого и склонны верить в необъяснимое.

– Уж не занялись ли вы, любезная Елизавета Андревна, модным нынче спиритизмом? – удивился Иван Никитич. Он рассчитывал, что тетушка хоть улыбнется, но она только серьезно посмотрела на него и пообещала:

– Я вечером с тобой, Ванечка, переговорю tête-à-tête.

За чаем с привезенными бисквитами и домашним яблочным пирогом, который оказался не в пример вкуснее покупных сладостей, говорили потом на темы, которые интересовали хозяйку: о последних театральных постановках, об урожае яблок и слив, о новом рецепте засолки огурцов, о поселившемся в огороде кроте, об окотившейся кошке в доме Льва Аркадьевича, о бывшем воспитаннике Елены Павловны, который всякий раз придумывал смешные отговорки лишь бы не заниматься латынью. Откланиваясь, доктор пригласил Ивана Никитича назавтра не обинуясь забежать на чай.

– Настоятельно приглашаю заглянуть! – Лев Аркадьевич с намеком блеснул стеклышками очков в сторону Елизаветы Андреевны, отвлеченной по счастью укрыванием пирога большим, нарядно расшитым полотенцем.

– А! Понимаю, – кивнул Иван Никитич. – Непременно завтра загляну к вам.

Проводив доктора, Елизавета Андреевна объявила Елене, что та может идти отдыхать, а Ивана Никитича по-родственному пригласила пройти в свою комнату. Они уселись в кресла, стоявшие одно напротив другого подле окна.

– А тут ничего не меняется, – Иван Никитич обвел взглядом ряд портретов на стене, бюро со стопкой писем, этажерку, покрытую кружевной салфеткой, полки с рядами книг. – Вы, тетушка, все романы читаете?

– Я, Ванюша, свою библиотеку регулярно пополняю новинками. Только о литературе, мы с тобой, голубчик, потом переговорим. Я ведь тебя не случайно так срочно вызвала к нам, в Черезболотинск.

– Да что же у вас такое стряслось, любезная Елизавета Андревна?

– Боюсь, что ты мне не поверишь. Как вот и Лев Аркадьевич не верит. Смеется надо мной, старухой. Одна Елена меня понимает. Но полагаю, что с тобой я должна непременно обо всем этом переговорить, ничего не утаивая. Ты ведь хорошо знаешь, Ванечка, что я хочу этот дом тебе отписать. Признаться, я очень люблю этот дом и сад. Как представлю себе, что чужой сюда въедет, все тут поменяет, яблони мои повырубит, так аж плакать хочется. Одна мысль меня утешает, что вы с Лидочкой и Сонечкой будете тут жить, и хоть в первое время продавать дом не станете. Я понимаю, что тут надобно будет произвести перестановку. У вас дочка, ей надобно комнату, кроватку, игрушки. А там, даст Бог, и еще дети будут. Пусть тут все поменяется – это не важно. Лишь бы в доме свои жили. И чтобы за садом хорошо смотрели.

Ивану Никитичу был тягостен этот разговор. Он давно знал о завещании тети, и ему приятно было, что дом она оставляет ему, но вместе с тем по-детски представлялось, что Елизавета Андреевна будет всегда. Иначе кто же станет присылать им в город банки варенья и соленых огурцов? Кто станет журить за непрочитанный роман? Кто будет ждать летом, сидя на веранде над томиком стихов?

– Загородная жизнь мне по душе, – заверил тетю Иван Никитич. – Впрочем, не хотелось бы торопить события! Не рано ли вам, дорогая Елизавета Андревна, задумываться о том, что, Бог даст, будет еще так не скоро?!

Елизавета Андреевна с благодарностью пожала племяннику руку, посмотрела на него полными слез глазами.

– Так вот о чем, Ванечка, в этой связи я хотела с тобой переговорить. Ты мне, надо думать, не поверишь, а вот Лидушку твою это может напугать. Но я вас, дорогие мои, обманывать не хочу. Скажу как есть. Дом мой стал нехорош.

– Это как же нехорош? – не понял Иван Никитич. – Крыша что ли протекает? Или жук какой завелся в стенах?

– Если бы жук, – вздохнула тетушка. Помолчала, еще раз вздохнула. – Ох, Ванечка, ты не смейся надо мной. Я тебе скажу. Привидение тут у нас стало являться.

– Привидение?! – Иван Никитич, который давал себе слово наперекор тетушке не засмеяться, громко фыркнул от неожиданности. – Это в каком же смысле привидение?

– Натуральный призрак. Бестелесный, – уточнила тетушка.

– Где же вы его видели?

– Вон там, за дверью. Уже дважды.

– И что же оно…? Как выглядит?

– Все, как описано в книгах, – вздохнула Елизавета Андреевна. – Не зря ведь писатели единодушно упоминают, что призрак является в белом саване до пят, лица не разобрать, черты его туманны, как и весь облик этой сущности. В руке оно держит свечу. Сначала раздается стук. Два или три раза. Тук, тук-тук. В воздухе веет холодом. А потом оно является.

– И что же оно делает?

– Стоит и смотрит.

– Молчит? Или знаки какие подает?

– Молчит. А что знаки? Оно и само знак. Знамо дело, Ванюша. Нехорошо стало в этом доме. И как теперь такое дурное наследство тебе оставить?

– Ну, тетушка, такого я уж никак не ожидал! Привидение! – Иван Никитич развел руками и даже не нашелся, что еще можно сказать по этакому странному поводу. Ни он сам, и никто из его родни или знакомых никогда о встрече с бестелесными призраками не рассказывали, и он решительно не знал, что нужно предпринять в такой ситуации.

На ночь Ивана Никитича уложили в гостиной на диване. Тут было вполне удобно, но он долго не мог заснуть. Сначала удивительной казалась тишина, стоявшая вокруг дома. У них в Петербурге никогда не было так тихо: там вечно кто-то ехал мимо, слышны были голоса, шаги, звон колоколов, перекличка сторожей, свистки городовых, скрип колес – да мало ли. А тут даже и собаки, кажется, легли спать до утра. Иван Никитич, наслушавшись тишины снаружи, принялся прислушиваться к звукам спящего деревянного дома. Тикали часы. Легко прошуршала у приоткрытого окна занавеска. Потом он услышал странный стук. Что-то трижды отчетливо ударило за дверью гостиной – как раз там, где была тетушкина комната.

«Уж не призрак ли бродит?» – усмехнулся про себя Иван Никитич и вдруг в тишине и темноте чужого дома ему стало по-настоящему страшно. Он съежился под одеялом, зажмурился, да так и заснул.

Утром, позавтракав с тетушкой и ее компаньонкой, Иван Никитич, сославшись на вчерашнее приглашение, отправился навестить доктора. С утра Лев Аркадьевич работал в местной лечебнице. Заболевших в этот погожий день было, видимо, не много. Иван Никитич застал доктора как раз за чаем, который тот распивал с сестрой милосердия. Лев Аркадьевич тут же отослал ее и достал из шкафчика, выкрашенного белой медицинской краской, чашку для гостя.

– Хорошо, что вы пришли, – говорил он, наливая в чашку кипяток. – Я хотел вас уведомить о состоянии Елизаветы Андревны. К сожалению, я в Черезболотинске всего полгода – срок невелик. Но я успел составить о вашей тетушке самое лестное впечатление. Я ее местным кумушкам бывает в пример ставлю. Она и в саду работает, и в Петербург выезжает, и мозг ежедневно тренирует чтением. Еще я отметил у нее одну прекрасную черту: она в каждом человеке непременно старается видеть хорошее. Одним словом, к своим семидесяти ваша тетушка приближалась в прекрасной форме. Но тут давеча произошло одно событие. Уж и не знаю, с какой стороны к нему подступиться.

– Мне тетя вчера уже сама рассказала, что узрела призрака, – вздохнул Иван Никитич и принял соответствующее выражение лица. Примерно так выглядит взрослый, рассказывающий о предосудительных, но не слишком злонамеренных проделках неразумного ребенка. Доктор, оценив настрой племянника, покачал головой:

– Не спешите с выводами, любезный Иван Никитич. В ту ночь в доме определенно что-то произошло. Это было, если не ошибаюсь, с неделю назад. Около полуночи ко мне домой прибежал ваш этот мужик, как бишь его…

– Трофим.

– Да, верно, Трофим. Сказал, мол барыне плохо: упала. Я, конечно, поспешил с ним на Рождественскую, благо, тут у нас все недалеко. Елизавета Андревна была уже уложена в постель. Ее компаньонка свидетельствовала, что услыхала, сидя у себя в спальне, громкий стук, какой мог бы произойти от падения чего-то тяжелого, и поспешила проверить, что случилось. Вашу тетушку она нашла в ее комнате, сидящей на полу. То ли та потеряла сознание и уже пришла в себя, то ли оступилась и упала – было не разобрать, а сама она не помнила.

– Ну а вы, Лев Аркадьевич, как доктор обнаружили следы каких-то телесных повреждений или признаки болезни? – с беспокойством уточнил Иван Никитич.

– Я осмотрел Елизавету Андревну и нашел ее в состоянии крайнего испуга. Сердцебиение, движение глаз, речь – все свидетельствовало о перенесенном потрясении. Поначалу она отказывалась говорить, что случилось, потом призналась, что видела кого-то за дверью. Трофим, взяв топор, отправился обыскать дом и сад, тогда-то ваша тетя и сказала, что ей явился призрак.

Лев Аркадьевич прервал рассказ и спрятал нос в чашке.

«Не хочет обижать меня насмешкой», – понял Иван Никитич и потянулся за кусочком сливовой пастилы.

– Угощайтесь, Иван Никитич! – поощрил его доктор. – Это жена одного болящего приносит. Отменная пастила!

– Благодарю, действительно отменная! Так а что же с этим привидением?

– Ну а что с ним? Я медик, я экзорцизму не обучен. И вообще придерживаюсь крайне скептического взгляда на мистические явления. Выписал успокоительных капель. Елена Павловна приглашала батюшку. Да вот только призрак явился повторно.

– И что же вы думаете, Лев Аркадьевич… – Иван Никитич понял уже, куда клонит доктор, но не знал, как можно тактично спросить об этом. – Вы полагаете, стало быть, что у Елизаветы Андревны с возрастом может явиться некий род душевного расстройства?

Лев Аркадьевич подпер щеку кулаком и погрузился в скептическое раздумье.

– Мне, как и вам, любезный Иван Никитич, сложно представить, что такая деятельная и трезвомыслящая, хорошо образованная дама, как ваша уважаемая тетя, вдруг, как говорят в народе «с глузду съедет». Простите великодушно, я, знаете ли, люблю и записываю этакие народные диагнозы. А разрешите, Иван Никитич, начистоту?

– Извольте!

Лев Аркадьевич придвинул стул поближе к гостю, нагнулся к нему и заговорил, заглядывая ему в лицо:

– Странная это какая-то история. Я грешным делом подумал даже, нет ли тут злого умысла. Не пугает ли кто вашу тетушку по ночам нарочно?

– Зачем бы это кому-то могло понадобиться? – не понял Иван Никитич. – Что за глупые шутки? К чему?

– Да известно к чему тетушек со свету сживают. Ради наследства.

Иван Никитич встал и взял свою шляпу.

– Уж не намекаете ли вы… Елизавета Андреевна, действительно, часто говорила о том, что хочет отписать дом на мое имя. Мне ее воля уже давно известна. Но я проживаю с женой и дочерью в Петербурге и не имею обыкновения являться тетушке по ночам ряженым привидением. Да неужели же я оправдываться должен?

– Не должны, не должны, – смешно замахал на него руками Лев Аркадьевич. – Я на вас и не подумал. Мне Елизавета Андревна тоже уже не раз говорила, что хочет вам дом отписать, да только опасается, как бы ваша жена не пожелала остаться в Петербурге. Я грешным делом стал думать на Елену Павловну. Она в доме вашей тетушки человек новый. Вам что-нибудь о ней известно?

– Едва ли. Но я заметил, что она держится не как прислуга, а ставит себя выше.

– Ваша правда. И своенравна. Давеча, когда Елизавета Андревна подхватила простуду, я выписал ей одно лекарство. Так Елена мне мой рецепт вернула и заявила, что сама ее вылечит малиной и зверобоем. Нет, я траволечение не отрицаю, но не слишком ли много воли она взяла над Елизаветой Андревной?

– Экий поворот, – растерялся Иван Никитич. –Тетушка в своей компаньонке души не чает. Не знаю, как и подступиться к такому деликатному вопросу.

– Что ж, давайте поступим так, – решил доктор, который, очевидно, много думал о появлении призрака в доме своей пациентки. – Я пойду сегодня в нашу читальню и попробую найти в газетах сведения о тех семьях, где раньше служила гувернанткой Елена Павловна. Если, не дай Бог, там что-то подозрительное приключалось в годы ее службы в доме, то не грех будет и в полицию заявить. Вы же идите и расспросите хорошенько тетушку, да осмотрите там все. Вы когда в обратно в Петербург собираетесь?

– Да теперь уж, пожалуй, еще на одну ночь задержусь, – решил Иван Никитич. – Чай при мне привидение не посмеет явиться.

– И то верно. Тогда приходите завтра снова, ну а если что срочное, не раздумывайте, посылайте за мной в любое время дня и ночи. Трофим адрес знает.

– Спасибо, доктор, – Иван Никитич с чувством потряс горячую ладонь Льва Аркадьевича. Тот улыбаясь, кивал в ответ, но вдруг сделался серьезен и удержал Ивана Никитича за руку:

– Скажите, голубчик, у вас ведь дочка есть? А не хотите для нее котеночка взять? У нас как раз два месяца назад кошка троих принесла. Хорошие: пушистые, чистенькие. И до сих пор ни одного у нас никто не забрал. А куда мне этакий выводок? При лечебнице уже и так четверо котов содержатся. А маленькие девочки очень любят котяток, вы не сомневайтесь.

Иван Никитич, озадаченный подозрениями доктора и сбитый с толку его предложением взять котенка, поскорее распрощался и направился сначала на базар за гостинцами для Лидушки и Сонечки, а затем к тетушке на Рождественскую. Дорогой Иван Никитич тщательно обдумал дело, и нашел доводы доктора разумными. Поэтому после обеда он прямо объявил, что желал бы прогуляться по саду вдвоем с тетей. Елена Павловна понимающе кивнула и принялась убирать со стола.

В саду, где и сегодня мягко светило солнце, тетя и племянник сели на скамейку под яблоней, и Иван Никитич изложил Елизавете Андреевне подозрения доктора.

– Ну что за ерунду вы придумали! – всплеснула руками тетушка.

– Скажите, вот давеча вы снова мне свои намерения по поводу наследства огласили, а ей, вашей Елене Павловне, вы тоже что-то оставите?

– Непременно оставлю, – подтвердила Елизавета Андреевна. – Денежную сумму, а кроме того ее любимые поэтические сборники, и кое-что из платья. Ты уж прости, твоя Лида такие старомодные носить не станет. А Елена, знаю, возьмет с благодарностью.

– И она знает, что упомянута в завещании?

– Знает, я ей говорила.

Елизавета Андреевна покачала головой и упрямо добавила:

– Да только зря вы со Львом Аркадьевичем на нее напраслину возводите. Если задумали в сыщиков играть, то рассмотрите уже всех. Может, это Трофим на меня какую обиду затаил? Или сам доктор? А что? Он тут тоже человек новый. Подозрительно, как он в этой истории виноватого ищет. Уж не отводит ли подозрения от себя самого?

– А вы и ему что-то отписать хотели?

– А как же! Доктору непременно нужно что-то по завещанию оставить. Достаточную сумму, чтобы он жалел ее потерять и хорошо лечил. Но не слишком щедрую, чтобы не уморил прежде времени. В этом деле самое главное – это, не называя точной суммы, доктора об этом последнем гонораре уведомить.

– Ах вот как… – озадачился Иван Никитич. – А ведь и правда, он меня сегодня зачем-то расспрашивал, когда я домой собираюсь. А потом сразу нарочно разговор на свою кошку перевел. Мне это еще тогда подозрительным показалось. Причем тут кошка?

– Какая кошка?

– Да его кошка котят принесла. Он мне одного отдать хотел. Для Сонечки.

Еще какое-то время Иван Никитич сидел на скамейке рядом с тетушкой, откусывал от сорванного с ветки яблока и задумчиво шаркал ногой по траве. Доев яблоко, он кинул огрызок через забор, хмыкнул и предложил:

– А не разыграть ли нам, любезная тетя, небольшой спектакль? Помните, как раньше мы бывало разыгрывали?

– Что за спектакль? – не поняла Елизавета Андреевна, но по веселому огоньку в ее глазах, Иван Никитич уже понял, что может рассчитывать на ее согласие.

В дом Елизавета Андреевна вернулась, тяжело опираясь на руку племянника. Усевшись в гостиной, она кликнула сначала Трофима и отослала его с запиской к доктору. В записке говорилось, что племянник ее отбывает с вечерним поездом в Петербург в надежде завтра утром привезти столичного доктора. В связи с этим Лев Аркадьевич зван к завтраку для знакомства и проведения консилиума. В то же время Елена была откомандирована в аптеку за новым флаконом чудесных успокоительных капель, потому как тетушка случайно уронила и разбила вдребезги купленную накануне склянку. Как только Трофим и Елена были отосланы из дома, Иван Никитич собрал все свои вещи и спрятал их под кроватью тетушки. Сам он планировал до ночи отсидеться в ее комнате с тем расчетом, чтобы все, включая доктора, поверили в его отъезд.

– А вы, дорогая Елизавета Андревна, вздыхайте и говорите, как вам нехорошо на душе и что вы прямо чувствуете, что призрак явится сегодня опять. Если ваша компаньонка или доктор замышляют что-то против вас, то не преминут воспользоваться случаем напугать вас совсем, особенно в виду приезда столичного врача. И можно бы еще им сказать, что я вас к себе в Петербург пригласил переехать, подальше от привидения.

Елизавета Андреевна затею племянника не одобрила, но решила все же подыграть.

– Как знать, – сказала она, грустно глядя в окно. – Чужая душа – потемки. Как бы я хотела, чтобы ты, голубчик, ошибся в своих подозрениях. Но я знаю за собой, что всегда думаю о людях хорошее, а дурного не замечаю. С горечью признаю, что мое доверие не раз бывало обмануто. Что ж, сделаем по-твоему.

Пока Елены и Трофима не было в доме, Иван Никитич тщательно осмотрел комнату, где Елизавете Андреевне явился призрак. Она могла с точностью указать это место. Оба раза бестелесная фигура являлась в проеме двери и оставалась в небольшом закуте, предварявшем спальню хозяйки. Здесь помещался высокий двухстворчатый шкаф с бельем и одеждой, стул и столик с кувшином для умывания. Из закута вели две двери: одна в гостиную, а другая в комнату Елены Павловны.

До темна Иван Никитич просидел в засаде в комнате своей тетушки. Сама она до отхода ко сну провела время в гостиной со своей компаньонкой. Иван Никитич старался развлечь себя чтением, но мысли о возможном коварстве бывшей гувернантки и доктора не давали ему покоя. Сидя в дальнем углу, чтобы Трофим случайно не приметил его через окно, Иван Никитич доел привезенные накануне бисквиты, потом опустошил приготовленные для него на случай, если проголодается, вазочку варенья и кувшин квасу, сжевал несколько ломтей хлеба с домашним молодым сыром и три яблока. Иван Никитич перешел уже к коробочке монпансье, найденной на этажерке у тетушки, когда в доме, наконец, послышались пожелания доброй ночи и потом установилась тишина.

Елизавета Андреевна вошла в свою комнату, невольно оценила удивленным взглядом аппетит племянника, кивнула и прошептала:

– Ну вот, все отправились по постелям. Что же ты, правда, намерен сидеть всю ночь в шкафу?

– До полуночи, пожалуй, посижу, – решил Иван Никитич. – А потом пройду потихоньку в гостиную и там лягу. Авось Трофим меня не посчитает за грабителя и не пришибет.

Елизавета Андреевна только покачала головой.

В тетушкином шкафу было хуже, чем ожидал Иван Никитич. Он скоро пожалел, что не прорепетировал сидение в нем. Мог бы догадаться взять хоть подушку. В шкафу было тесно, твердо, темно и скучно. Вокруг висели платья, от которых пахло какой-то травой. Должно быть ее клали сюда от моли. От нечего делать Иван Никитич стал придумывать, что тетушкина компаньонка могла действовать в сговоре с доктором. Она пугала бедную тетушку, а он прописывал ей какие-нибудь нехорошие капли.

«Эх, долго тут не высижу!» – думал Иван Никитич, стараясь как можно тише переменить неудобную позу.

– Я тебя слышу! – вполголоса сказала из-за двери Елизавета Андреевна.

– Тсс! – зашипел из шкафа Иван Никитич.

Прошло еще сколько-то времени. Было тихо. Никто не являлся, не скрипел дверью, не производил таинственных стуков.

«Видно, я зря это затеял», – признал, наконец, Иван Никитич.

В тетушкиной комнате послышалось шуршание, скрип половиц, спокойные шаги.

– Я иду спать, – тихонько объявила Елизавета Андреевна. – И тебе, Ванюша, советую. Ты не уснул там еще?

Иван Никитич, вздохнул, выпрямил затекшую спину, толкнул створку двери и покинул засаду. В дверном проеме явилась тетушка. Она уже переменила дневное платье на ночную рубашку и халат.

– Я так и думала, Ванюша, что… – начала было она, но вдруг изменилась в лице. Елизавета Андреевна подняла дрожащую руку, указывая куда-то за спину Ивана Никитича, и прошептала:

– Вот оно!

Иван Никитич похолодел. Нет не похолодел, он точно почувствовал, как холодом повеяло ему в спину. Медленно, чтобы не спугнуть видение, он обернулся. Позади него висела туманная фигура в белом одеянии. Иван Никитич вздрогнул, отшатнулся, схватился было за сердце, но тут же понял в чем дело, фыркнул, а потом не удержался и расхохотался во весь голос.

– Идите, Елизавета Андревна, дорогая, я вас познакомлю с вашим призраком!

Он протянул руку и бесстрашно постучал по лбу туманной фигуры. Она, помедлив, стала расти и обретать более четкие очертания. И вот уже Елизавета Андреевна стояла перед раскрытой створкой шкафа с закрепленным на ней зеркалом и смотрела на свое отражение. Саван превратился в светлую ночную сорочку, свеча – в лампу.

– Это что же, я, выходит, своего отражения пугалась? – не поверила она.

– Уж не взыщите, любезная Елизавета Андревна, но так оно и было! – подтвердил Иван Никитич и взорвался новым приступом хохота. Елизавета Андреевна сначала долго молчала, а потом тоже залилась высоким, совсем молодым смехом.

На следующее утро Иван Никитич возвращался домой в вагоне второго класса. Лев Аркадьевич составил ему компанию: ему нужно было съездить в Петербург по делам.

– Так что же, вы говорите, что если шкаф открыть, то зеркальная створка оказывалась аккурат напротив дверного проема в спальню? – весело переспрашивал доктор, стараясь восстановить всю картину.

– Именно так. А таинственный стук издавала открывавшаяся дверь в комнату Елены Павловны. Во всем сквозняк виноват. Летом-то дом почитай все время стоит нараспашку. А сейчас, по осени, прохладно стало, окна держат закрытыми. Елена Павловна подтвердила, что она перед тем, как лечь, ненадолго открывала окно, чтобы впускать в комнату свежий воздух. Иногда, если дверь ее спальни была неплотно затворена, потоком воздуха ее отворяло. Дверь стукалась об шкаф и дверца шкафа, когда не была заперта, тоже отворялась. А Елизавета Андревна, надевши ночную сорочку и снявши очки, проходила мимо двери и видела в зеркале туманный образ в саване.

Иван Никитич и Лев Аркадьевич дружно расхохотались.

– Должен сознаться, мне чрезвычайно неловко теперь, что я подозревал в недобрых намерениях Елену Павловну. Думаю, мне следует перед ней повиниться, – отсмеявшись, сказал доктор.

– Зато тетушка утвердилась в своей правоте и теперь при любой оказии будет припоминать нам нашу подозрительность. Она всегда настаивает на том, что о людях следует думать только хорошее. До тех пор, пока они делом не заслужат другого.

– Ваша тетушка, любезный Иван Никитич, золотой человек! – искренне воскликнул Лев Аркадьевич.

Они посидели немного молча. За окном пролетали поля и желтеющие лесочки. Потом Иван Никитич переглянулся с доктором и отогнул край рогожки, которой была покрыта стоявшая рядом корзинка. В ней сладко спал пушистый двухмесячный котенок, убаюканный мерным качанием поезда.

– Как назовете? – полюбопытствовал доктор.

– Может, Львом? – предположил Иван Никитич.

Bona mente

– Кстати, а что это приключилось с дворником? – отвлекаясь от беседы про щедро уродившиеся в этом году яблоки и детский кашель, совсем некстати спросил Лев Аркадьевич.

– Это с каким дворником? – не сообразил сразу Иван Никитич. – С Трофимом? А что с ним?

– Так помирать собрался, – весело сообщил доктор и потянулся к вазочке с крыжовенным вареньем, которым потчевал гостя. Они сидели в тесной комнатке, примыкавшей к врачебному кабинету и пили чай, пользуясь тем, что пациентов пока не было. За окном шумел быстрый летний ливень, удерживая обывателей по домам. Свежий запах мокрой листвы и шум водяных струй вливался в приоткрытое окно, смешиваясь с ароматом свежезаваренного чая и варенья, сообщая закутку, где сидели приятели, дух укромности и приятной оторванности от мира. Такое чувство, бывает, испытывают дети, укрывшись от всех под столом и завесившись одеялом.

– Это как же: помирать? – не понимал Иван Никитич, так и не донеся до рта ложечку с вареньем и роняя тягучую изумрудную каплю на жилет. – Или он заболел чем?

– В том-то и дело, что нет. Здоров, как бык. Что не удивительно. Обрати внимание, Иван Никитич, вот тебе рецепт здоровой жизни: много движения на свежем воздухе.

– Так что же тогда с ним приключилось? Или кто-то ему угрожает?

Иван Никитич спросил и тут же сам замотал головой. Стоило вспомнить медвежью фигуру Трофима, его длинные сильные ручищи, крепкие плечи и суровый взгляд, каким он без единого слова мог призвать к порядку любого: от расшалившихся мальчишек до разгулявшихся пьяниц, как тут же предположение о том, что кто-то мог угрожать этакому человеку, улетучивалось.

– Так отчего же он все-таки собрался помирать?

– Вот и мне было бы любопытно узнать! – Лев Аркадьевич энергично передвинул стул поближе к Ивану Никитичу, наклонился к нему и заговорил, оглянувшись на неплотно прикрытую дверь кабинета:

– Там любопытная история. За все время, что я здесь, в Черезболотинске, тружусь, он ко мне ни единого раза не обращался. А тут пришел. Должно быть, с месяц тому назад. Я его спрашиваю: на что ты, братец, жалуешься? Где болит? А он в ответ: вот вы мне это и скажите, что со мной такое, раз мне скоро помирать. Я его осмотрел. Никаких следов болезни. Но состояние духа угнетенное. Хуже того. Повстречал я его тут третьего дня. Стоит сгорбившись, волосы не мыты, не стрижены, борода всклокочена. Как будто на пять лет старше стал.

– Вот ведь… – расстроился Иван Никитич, припоминая, когда в последний раз видел дворника. Когда человека давно знаешь, вроде бы, уже и не приглядываешься к нему. А что к нему приглядываться, когда он почитай каждый день под боком?

– И что же вы полагаете?

– Полагаю, Иван Никитич, что это чьих-то рук дело. Чей-то злой умысел.

– Ах вот даже как! Но если это не болезни и не угрозы, то получается, что кто-то… кто-то на него порчу навел?

Лев Аркадьевич откинулся на спинку стула, укоризненно посмотрел на собеседника и покачал головой:

– Я с вами, батенька, как с образованным человеком беседую, а вы передо мной деревенскую бабку разыгрываете. Что значит «порча»? Absurdum in adjecto –бессмысленное предположение! Вы попробуйте навести порчу на человека, который об этом не знает или еще лучше: в такие вещи не верит. Не сработает. Такие, с позволения сказать, методики действуют исключительно при условии, что все осведомлены об участии в этой игре и играют по общим правилам. Впрочем, нельзя исключить и вашу версию. Правда, при условии, что кто-то уведомил Трофима о наличии чужой злой воли и поддерживает в нем веру в действенность этой так называемой «порчи» или «сглаза». Но могут быть и другие догадки о том, с чего вдруг он чахнет на глазах. В любом случае, тут можно подозревать участие других лиц.

– А сам Трофим этих других лиц указать не смог?

– То ли не захотел, то ли сам не понял, кто это. Ведь как оно бывает, Иван Никитич? Бывает, что самые дурные мысли нам в голову закладывают, обернув их в обертку наидобрейших намерений.

Иван Никитич вздохнул, покивал, допил чай, потянулся за склянкой с сиропом от кашля, за которым приходил. Дождь за окном утих, пора было отправляться домой. На улице после ливня было свежо и влажно. За каждым забором шла жизнь: хлопотали хозяева, мычали коровы, квохтали куры. Проходя мимо дома дворника, Иван Никитич замедлил шаг и прислушался. За этим забором было так тихо, что он, вспомнив разговор с доктором, толкнул калитку и шагнул на двор. Трофим сидел на крыльце, понурив голову и держал на руках, словно кошку, небольшую пеструю курочку.

– Здравствуй, Трофим! – ласково окликнул его Иван Никитич, потому что дворник, кажется, и не слышал, что к нему вошли. Теперь он, словно отряхивая дремоту, поднял голову и взглянул пустыми глазами на незваного гостя.

– А, барин Иван Никитич. С чем пожаловали?

– Да вот, братец, решил зайти к тебе. Я сейчас как раз иду от доктора, от Льва Аркадьевича. Он мне сказал, что ты захворал.

Трофим тяжело вздохнул и повесил голову.

– Что же с тобой приключилось? – Иван Никитич подошел ближе и теперь тоже увидел, что всегда бодрый Трофим совсем запустил себя и зарос. – Может тебе, братец, помощь какая нужна?

– Да тут, барин, видно, уже ничего не попишешь, – помотал головой Трофим. – Видно так уж на роду написано. А не желаете ли, барин Иван Николай, курочек моих забрать? Они мне скоро без надобности станут, а вам пригодятся. У вас детки.

Так ничего и не добившись от Трофима, Иван Никитич отправился домой, пообещав обсудить покупку кур с женой Лидией Прокофьевной.

– А что же это наш Трофим, неужели уезжает куда?

– Да нет, Лидушка. Он, видишь ли, помирать собрался.

На Лидию Прокофьевну известие о скорой смерти дворника произвело удручающее впечатление. Она прикрыла рот ладонью, глаза ее тотчас наполнились слезами.

– Да как же так? Ведь он не стар еще! Или заболел чем? Ну конечно! Это ведь тебе Лев Аркадьевич сказал сейчас?

– Да, мне доктор сказал. Да только вот дело в том, что он никакой причины для подобных прогнозов не нашел.

– Не понимаю… – Лидия Прокофьевна на некоторое время задумалась, перебирая в пальцах вышитый тонкой гладью платочек и глядя через окно на умытый ливнем сад. Потом проговорила задумчиво:

– То-то я смотрю, наша Маланья в последнее время то кусок пирога Трофиму отнесет, то капустки квашеной.

– А знаешь ли, Лидушка, что доктор заподозрил в положении нашего Трофима чужой злой умысел? Так, может, Маланья что-то знает?

Тотчас была призвана кухарка. Она встала на пороге, свесила большие красные руки вдоль боков и стала смотреть на хозяев дома возмущенным взглядом, говорившим яснее всяких слов, что ее оторвали от очень важных занятий, так что любые вопросы или того хуже требования или жалобы совершенно неуместны и несвоевременны.

– Скажи-ка, Маланья, ты ведь относила давеча Трофиму кусок пирога с картошкой и луком?

– Вы же, барыня, сами и дозволили. Я ж не без спросу, что ж теперь-то попрекать? – громко возмутилась кухарка.

– Это, Маланья, хорошо, что ты отнесла ему пирога, – одобрил Иван Никитич, не обращая внимания на возмущение прислуги. – Он ведь, говорят, болен.

– Кто болен? Это Трофим-то? – удивилась Маланья, меняя гнев на милость. – Третьего дня, как я ему пирог относила, еще здоров был. И что за хворь? Неужто заразная?

Она охлопала руками свои крепкие щеки, шею и грудь.

– Доктор у него никакой заразы не нашел, – пояснил Иван Никитич. – Да только вот сам Трофим говорит, что собрался помирать.

– А-а! – облегченно вздохнула кухарка. – Так это уж как кому на роду написано.

– А он разве ничего тебе об этом не говорил? – приступила с расспросами Лидия Прокофьевна. – Я ведь что-то не припомню, чтобы ты раньше к нему так часто заходила. Да и чтоб угощала. Раньше-то ты – я хорошо это помню – наоборот все сокрушалась, когда ему какое угощение отдавали.

Иван Никитич мельком взглянул на жену. Уж не подозревает ли она кухарку в том, что та травит дворника? Лицо Лидии Прокофьевны оставалось бесстрастным. Иван Никитич перевел взгляд на Маланью. Та стояла, уперев большие руки в бока и воинственно смотрела перед собой. «С нее, пожалуй, станется! – с трепетом подумал Иван Никитич. – Да только зачем ей такой грех на душу брать? Или они что не поделили? Неужто и правда, подмешивает ему чего?!»

– Так то раньше было, – не стала возражать кухарка. – А теперь-то чего уж. Жалко мне Трофима. Хороший был мужик.

– Как же был? Он и есть, – испугался окончательно Иван Никитич.

– Недолго уж ему осталось!

– Да с чего ты это взяла?

– По всем приметам так выходит.

– А как же доктор? Доктор Лев Аркадьевич говорит, что Трофим совершенно здоров.

– Да что ваш доктор понимает! – отмахнулась Маланья. – Трофим ему и говорить-то не стал.

– О чем не стал говорить?

– А про птицу.

– Про какую птицу? Про курицу?

– Про какую курицу? Нет, не про курицу, про синицу! Она к нему, к Трофиму-то, еще на страстной неделе через дымоход залетела, да и померла прямо на месте. Примета верная и хуже некуда. Он в доме один живет. Ни на кого больше и не подумаешь.

Иван Никитич и Лидия Прокофьевна с недоумением переглядывались, поэтому Маланья с возмущением продолжала:

– Вот вы не верите! А ведь перед смертью вашей тетушки, Лизаветы Андревны, к ним в дом тоже птица залетела. Правда не через дымоход, а через окно. И не синица, а воробей. Но если уж синица, да еще через дымоход, то тут уж и к гадалке не ходи. Дело ясное. Он, Трофим-то, бедняга и не понял сразу к чему это. Так я ему разъяснила.

– Ты ему, стало быть, разъяснила, что скоро ему помирать? – с возмущением уточнил Иван Никитич.

– Так, а как же иначе? – возмутилась тоже в ответ кухарка. – Примета известная: если птица залетит в дом через дымоход и помрет, то это к скорой смерти. А Трофим мне благодарен был, что я ему все как есть сказала. Все мы под Богом ходим, а все-таки, когда время подготовиться есть, оно все лучше. Что же я, по-вашему, молчать должна была?

Через неделю Лев Аркадьевич сидел за столом у Ивана Никитича с крайне довольным видом. Сонечка больше не кашляла, были и другие хорошие новости.

– Я Маланью отослала за сахаром, – сказала, входя в гостиную, Лидия Прокофьевна. – Рассказывайте скорее, Лев Аркадьевич, как вы все обустроили с Трофимом.

– Наилучшим образом! – с удовольствием отчитался доктор. – Соседский мальчишка изловил для меня синицу. Кстати, вы знали, что ее на на семечки какие-нибудь надо ловить, а лучше на живых гусениц и личинок.

– Фу! – сказала Лидия Прокофьевна и махнула рукой на доктора.

– Ну простите великодушно. Naturalia non sent turpia – что естественно, то не безобразно. Так вот, я за небольшое денежное вознаграждение стал хозяином синицы, посаженной, за неимением клетки, в садок для рыбы. Затем я вызвал к себе Трофима и, явив ему первый том энциклопедии Брокгауза и Эфрона, – грамоте-то он не обучен – уверил его, что в этой книге я прочел, как излечить его от птичьего проклятия. Вы бы видели, какой надеждой загорелись его глаза!

– О-о! – растрогалась Лидия Прокофьевна. Иван Никитич тоже, надо признать, растрогался, но вида не подал.

– Суть этого метода заключается в латинской фразе similia similibus curantur, что означает «подобное излечивается подобным». У нас в народе этот способ выражают емкой фразой «клин клином вышибают».

– Запишу, пожалуй, себе как это будет по-латыни, – ухмыльнулся Иван Никитич, – Как буду похмеляться, так мне пригодится.

Лидия Прокофьевна крайне неодобрительно посмотрела на мужа, а Лев Аркадьевич расхохотался:

– И верно! Этот способ лечения каждому знаком. Так что я заставил Трофима денек поститься, а затем принес ему пойманную синицу и предложил ему выпустить ее через дымоход обратно в сине небо. И знаете что? Всю его хворь и все уныние как рукой сняло!

– Доктор, какой же вы умница! – искренне обрадовалась Лидия Прокофьевна.

– Позвольте только один вопрос! – уточнил Иван Никитич. – Вот вы сказали, что для пущей важности показали Трофиму том энциклопедического словаря. А на самом деле, откуда вы узнали про избавление от дурной приметы с птицей? Где вы об этом прочитали?

– Откуда узнал? Где прочитал? – Лев Аркадьевич снова разразился веселым хохотом, а успокоившись, очень серьезно посмотрел на Ивана Никитича и признался:

– Нигде я этого не прочитал. Просто выдумал! Bona mente – с добрыми намерениями.

Потерявши плачем

Придя в гости к Сладковым, Иван Никитич и его друг, художник Тойво Виртанен, застали все почтенное семейство ползающим по полу. Можно было бы подумать, что семья газетчика играет в какую-то забавную игру, но Иван Никитич сразу приметил, что горничная, встретившая гостей и проводившая их в столовую, была в слезах.

– Помилуйте, батенька Петр Анисимович! Что это такое у вас тут приключилось? – изумился Иван Никитич, не зная, как повести себя при виде людей, сидящих перед ним в столь странных позах. На полу были все Сладковы: и сам издатель местного «Листка» Петр Анисимович, и его жена Аграфена Кирилловна и их дочь, выданная год тому назад замуж и теперь заметно округлившаяся в ожидании наследника, Аглая Петровна и их милейший мохнатый пес Тим, хотя местонахождение последнего было как раз не удивительно.

– Да вот, Иван Никитич, пропажу разыскиваем, – пояснил Петр Анисимович и, уцепившись рукой за стул, с кряхтением поднялся на ноги. Аграфена Кирилловна тоже не без труда заползла на диван, чуть посидела, переводя дыхание и горестно качая головой, и только потом встала, приветствуя гостей. Гости были накануне званы для обсуждения деловых вопросов: Иван Никитич должен был написать для «Листка» статью к юбилею градоначальника, черновик которой был им сегодня принесен, а Виртанену предстояло эту статью достойным образом проиллюстрировать. Задание было ясно, предстояло только утвердить окончательный вариант и – главное! – размер оплаты. Придя по деловому вопросу, меньше всего ожидаешь застать семейную сцену. А тут еще Аглая вовсе повалилась на пол и зарыдала в голос. Иван Никитич и Тойво совсем смутились, не зная, что предпринять. Аграфена Кирилловна и горничная бросились поднимать молодую женщину и не без труда заставили ее переместиться на диван. Вертикальное положение ее телу так и не удалось придать, но в целом поза ее теперь была более приличествующей появлению посторонних, а рыдания стали тише, так что можно было говорить.

– Уж вы простите нас за такую встречу! – сокрушалась Аграфена Кирилловна, хлопоча у стола и поминутно обращаясь то к гостям, то к дочери, то к горничной. – Да не стой, иди чаю свежего подай! А ты, Аглаюшка, полежи, подыши. Никуда оно не денется, найдется!

Петр Анисимович тоже засуетился, безуспешно пытаясь пригласить гостей к столу и уговаривая своих домашних успокоиться.

– Скажите же нам, что тут стряслось? – решительно потребовал Тойво, не любивший непорядка и всегда готовый взяться за любую задачу, лишь бы этот непорядок устранить. – Мы с Иваном сейчас бы и помогли вам!

– Да кольцо Аглаинькино пропало! – воскликнула Аграфена Кирилловна, всплескивая руками. – Только вот было, и вдруг нет его!

– Как же это могло приключиться? – спросил Иван Никитич тоже не из праздного любопытства, а намереваясь сейчас же пуститься на поиски. Но тут как раз горничная подала чаю, и издатель чуть не силой наконец усадил гостей за стол.

– Чаю! Непременно чаю! – потребовал Петр Анисимович. – У меня уже спина отваливается и колени трещат. Требую передышку!

– Сейчас доктор приедет! – волновалась хозяйка, не отходя от дочери. – Разве ж можно в твоем положении волноваться!

Действительно, тут же прибыл и доктор Лев Аркадьевич. С его появлением все сразу немного успокоились и приободрились. Доктор, хоть и был еще довольно молод, обладал главным качеством врачевателя: но умел одним своим присутствием вселять в каждого надежду на скорое избавление от страданий. Лев Аркадьевич подсел на диван к Аглае, взял ее за руку, чтобы посчитать пульс. Аглая при виде подтянутого молодого доктора поднялась с подушек и принялась обмахивать платочком покрасневшее и опухшее от слез лицо.

– Кольцо мое пропало, Лев Аркадьевич! Как мне об этом мужу сказать? – заговорила она, всхлипывая. – Кольцо-то обручальное! Это ведь какой знак плохой: обручальное кольцо потерять! А муж мой – вы его не знаете – он человек вспыльчивый. Боюсь и представить, как он эту новость примет.

– Вам, милая, не годится в вашем положении так волновать себя. Кольцо – дело наживное, а вот своему здоровью и здоровью ребеночка вашего вы сейчас непоправимый вред можете нанести! – бодро говорил доктор. Он накапал в стакан какого-то пахучего средства, и поднес Аглае Петровне.

– Где же пропало кольцо? Точно ли оно в доме было потеряно? – заинтересовался Иван Никитич.

– Да не просто в доме, а прямо тут, в столовой, – пожал плечами Петр Анисимович. – Почитай, у всех на глазах. Это, право, какая-то непостижимая иллюзия!

– А я, Пётр Анисимович, признаться, не верю в непостижимое! – Лев Аркадьевич подсел к столу, решительно отгоняя крутящегося под ногами Тимку, и с благодарностью принял из рук хозяйки чашку.

– Расскажите, как это случилось! – попросил Тойво, отодвигаясь от стола и внимательно осматривая пол столовой.

– Не трудитесь, господин Виртанен, – покачал головой Петр Анисимович. – Хоть у вас и острый глаз художника, а должен сказать вам, что мы уже битый час тут все обыскиваем. Каждую щелочку осмотрели, и под шкафами, и под столом. Ковер подняли, диван сдвинули, все перетрясли. Даже в самовар заглянули – нет кольца!

– А ведь оно немаленькое! Мой муж – человек состоятельный, – подала голос с дивана Аглая. – Он мне так и сказал: будешь мол, такое кольцо носить, чтоб за версту было видно.

Лев Аркадьевич сморщил нос и переглянулся с Иваном Никитичем и Тойво. Они были приятелями и знали, что каждый из них в эту минуту подумал: «какое мещанство!» Однако же, хозяевам явно нужна была помощь, и смеяться над чужой бедой ни один из молодых людей не позволил бы себе.

– Я давеча один преинтереснейший рассказ читал, – вспомнил Иван Никитич, – в нем английский сыщик по имени Шерлок Гольмс отыскивает пропавшие индийские сокровища исключительно благодаря своей наблюдательности и правильности логических умозаключений. Нам надобно сейчас выстроить всю картину событий. Отчего вы ищете не по всему дому, а только лишь у вас в столовой?

– Да потому что оно пропало, когда Аглая сидела здесь, за столом! – рассказал Аграфена Кирилловна. – Со своими подружками. Аглаинька, как вы знаете, в Москву замуж вышла. Муж ее сейчас по делам в Петербурге, а ее привез к нам на несколько деньков погостить. Вот она и пригласила своих девушек повидаться.

– И кто же был у вас в гостях? – Лев Аркадьевич энергично взялся за расследование.

– Таисия и София, дочери купца Павлова, и Мария Штольц.

– Это дочка того Штольца, что на Александровской улице синематограф открыл? – заинтересовался Иван Никитич.

– Она. Мы вчетвером за столом сидели, а маменька тут на диване, за вышивкой. Вы, Лев Аркадьевич, ей сами сладкое запрещаете, вот она и села в сторонке, чтобы рука не тянулась к варенью.

– А отменное у вас варенье, Аграфена Кирилловна! – не удержался и похвалил Иван Никитич.

– Вишневое хорошо удалось в этом году, – кивнула хозяйка. – Лето теплое было, вот и собрали урожай. Вишню-то у нас тут мало кто сажает: холодно. Да и ягода мелкая. Но на варенье в самый раз. Особенно если…

– Маменька!.. – с обидой воскликнула Аглая. Тимка, оставив прыжки вокруг стола, где его щедро угощали кусочками теста от пирога, запрыгнул к ней на диван и устроился рядом, обеспокоенно поглядывая на молодую хозяйку. – Я вам про свое золотое кольцо, а вы опять про ягоды! Так вот я и говорю: мы все у стола сидели. И я рассказывала про свою жизнь в Москве, про наш дом. Подруги-то у меня все пока девушки незамужние. Так что вспоминали и свадьбу. Я им рассказала, что обручальное кольцо у меня не простое, а с секретом. На нем, на внутренней стороне памятная надпись нанесена. Девушки, понятное дело, захотели посмотреть. Я стала кольцо снимать, а оно никак не шло с пальца. Я ведь, вы видите, в положении. Вот руки немного и отекли.

– Поменьше жидкости пейте, – подал голос доктор. – И соленого не ешьте. Соль воду в организме держит.

– Уж лучше бы и не снимала его! – с горечью воскликнула Аглая. – Но только Маша Штольц начала меня подзуживать: мол как же мастер исхитрился на внутреннюю часть кольца надпись нанести? Разве получились бы красивые буквы? А надпись, и правда, красивая, памятная, о любви до гроба и с нашими именами. Тут уж я постаралась и кольцо все же сняла, чтобы показать.

– Оно у каждой девушки в руках побывало, я видела, – подтвердила Аграфена Кирилловна. – Как они вокруг стола сидели, так и передавали друг дружке: сначала Софье, потом Таисье, потом Марии.

– Маша признала, что красиво написано и вернула кольцо мне, – у Аглаи по щеке снова поползла слеза, а голос задрожал. – И я его сразу на палец надела. Только теперь уж не на безымянный, а на мизинец. Оно чуть свободно село, конечно, но на прежнее место было уж никак не надеть.

– Так вы уверены, что кольцо вернулось к вам? – уточнил Иван Никитич. – И во время всего разговора с подругами вы из-за стола не вставали?

– Встала только, чтобы проводить их, да у меня голова закружилась. И меня маменька усадила на диван. Так что я даже провожать подруг не пошла, а только каждую из них обняла.

– Так вот в этот момент кольцо, надо полагать, и пропало! – воскликнул Лев Аркадьевич. – Оно свободно сидело на пальце и соскользнуло. Или же… кто-то из ваших подруг нарочно снял его с вашей руки.

– Но зачем? Они все мои любимые подруги, раньше мы много времени вместе проводили. Они были частые гостьи у нас в доме, как и я у них! – всхлипнула Аглая. Пальцы ее нервно трепали мохнатые уши собаки.

– Это все девицы из приличных семей, я и с их родителями знаком, – поддержал Петр Анисимович.

– Новая наука психология раскрывает нам сейчас такие потаенные подвалы человеческого разума, что иной раз диву даешься, – раздумчиво проговорил Лев Аркадьевич, подперев щеку кулаком. – Вот вы, Аглая Петровна, упомянули, что Мария Штольц поставила под сомнение уровень исполнения памятной надписи, нанесенной на кольцо. То есть, не видя еще этой надписи, предприняла попытку лишить ее художественной ценности. Что это, как ни желание задеть вас, сделать вам больно?

– Говорят, незамужние девицы часто завидуют подругам, нашедшим уже свое семейное счастье, – покивал Петр Анисимович. – Впрочем… Мария из вас четверых самая молоденькая и хороша собой. Да и отец ее сейчас, надо полагать, сделает себе на синематографе немалое состояние. Она завидная невеста, сложно заподозрить ее в зависти.

– А Софья? Не завидовала ли она вам, Аглая Петровна? Не говорила ли колкостей? – спросил Лев Аркадьевич. Аглая фыркнула и поджала губы.

– А я ведь, Лев Аркадьевич, знаю, отчего вы спрашиваете. Это оттого, что Сонечка такая полненькая. Вы, доктор, всегда повторяете что большой вес – помеха для здоровой жизни. Но вот Сонечка… она…

Аглая замялась, а Иван Никитич поймал себя на том, что отодвинул от себя блюдце с гостеприимно добавленным хозяйкой куском пирога и втянул живот.

– Если вы, господа, пообещаете хранить секрет, то я скажу, – Аглая на минуту даже забыла о своем огорчении и лукаво заулыбалась.

– Да теперь уж придется тебе рассказать! – потребовал Петр Анисимович.

– Наша Сонечка влюблена и у них уже все сладилось. Про кого речь пока не скажу, знаю только, что и родители уже согласны. Она мне в письмах подробно о своей любви писала.

– Счастливые не завидуют, – вздохнул Иван Никитич.

– Так что же, стало быть, это Таисия? – нахмурилась Аграфена Кирилловна. – Неужто она кольцо с пальца у Аглаи сдернула? А ведь такая тихоня. Что спросишь, отвечает едва слышно, глаз не поднимет бывало. Как же быть? Ехать к ним или написать? И как обвинить в таком, не имея доказательств?

– Но ведь нет кольца! – в сердцах воскликнул Петр Анисимович. – Нет! Как корова языком слизнула!

В столовой повисла тишина, нарушаемая только всхлипываниями Аглаи и тихим поскуливанием Тимки, лежавшим подле нее на подушках.

– Обождите со скорыми обвинениями, – негромко проговорил Тойво, который за время всего разговора едва ли проронил хоть слово. – Разве же мы все версии рассмотрели? Кольцо пропало в столовой, в этом нет сомнений. Здесь были только обе хозяйки, три гостьи, горничная и пес. Почему-то подозрения пали только на девушек, пришедших в гости.

– Ну не мать же у родной дочери кольцо забрала! – воскликнула в сердцах Аграфена Кирилловна.

– Всякое бывает. Иногда родители поступают сурово, желая преподать урок или наказать, – не очень любезно откликнулся художник, впрочем, сразу осекся: – Но не в нашем случае, конечно же.

– И на меня не наговаривайте! – подала голос от дверей горничная. – Аглая Петровна сама чай разливала, а меня нарочно на кухню отослала, чтобы я не подслушивала, о чем она с подругами будет говорить. Меня и в столовой-то не было, когда все случилося!

– Никто тебя, милая, не обвиняет, – отмахнулся Петр Анисимович.

– Можно было бы предположить, что сама Аглая Петровна кольцо спрятала и всю эту сцену разыграла, да только уж больно хороша была бы в таком случае ее актерская игра.

– Да и зачем бы мне это? – с раздражением всплеснула руками Аглая.

– Позлить мужа, или оговорить подругу, – чертя пальцем на крахмальной скатерти невидимые узоры, задумчиво предположил художник. – А, может, чтобы золотое кольцо в ломбард заложить и какой долг отдать. Вы сами сказали, вещица дорогая.

– Что ты, право, Тойво, несешь?! – зашептал, наклоняясь к другу, Иван Никитич. – Или ты решил тут со всеми сейчас перессориться?

Тойво поднял глаза и, очнувшись от своих мыслей, смущенно оглядел присутствующих.

– Это я так, отвлеченно рассуждаю, не имея в виду никого из вас, само собой разумеется.

– Зачем же вы, батенька, тогда весь этот неприятный разговор завели? – с неудовольствием проворчал газетчик.

– А затем, Петр Анисимович, что у нас только один подозреваемый остается!

– Это кто же, позвольте спросить?

– Да ваш Тимка!

– Полноте! Не до собаки нам сейчас, господин Виртанен, – с укором покачала головой Аграфена Кирилловна.

– А, может, и напрасно, – усмехнулся Тойво. – Я заметил, что собака ваша весьма вольно содержится. Кусками со стола ее балуете, на диване пускаете сидеть.

В столовой произошла сумятица, все хором заговорили, стараясь перекричать друг друга.

– А ведь он, и правда, когда кусок из руки берет, хватает неаккуратно!

– И пальцы лижет, а иной раз и прикусит немного!

– И ты, Аглая, его всегда больше всех балуешь!

– А ведь был, был у меня такой случай! Вы не поверите! Собака одного моего приятеля как-то проглотила ключ от ящика письменного стола, в котором тот держал револьвер, – рассказал Лев Аркадьевич. – По стечению обстоятельств, это случилось тем самым вечером, как мой приятель так проигрался в карты, что подумывал уже не свести ли счеты с жизнью. Выходит, собака, проглотив ключ, спасла своему хозяину жизнь!

– Что за история! – восхитился Петр Анисимович. – Я бы, право слово, хотел напечатать ее в «Листке»!

– А что же стало с собакой? – всхлипнула Аглая. – Неужто она… погибла, спасая человека?

– Отчего же погибла? – удивился Лев Аркадьевич. – Она и сейчас, надо полагать жива. И ключ вернула.

– Как же она, простите, его вернула? – не понял Иван Никитич.

– Ну… – замялся доктор, глянув на дам. – Самым естественным образом. Каким все съеденное и непереваренное желудочными соками покидает организм.

– Так это что же выходит? – подвел итог Петр Анисимович. – Стало быть, если Аглая кольцо надела на мизинец, где оно не плотно сидело, Тимка мог его слизнуть и ненароком проглотить?

– Я выпишу слабительное, – Лев Аркадьевич потянулся к своему саквояжу. – Дозировку надобно будет рассчитать исходя из веса собаки. На сколько он у вас потянет? Фунтов на десять?

Доктор склонился над столом, заполняя рецептурный бланк и наступившую тишину вдруг снова наполнили громкие всхлипывания, переходящие в рыдания.

– Это что же, моё кольцо… оно… таким образом? Но это же обручальное кольцо! Там надпись! Про любовь до гроба! И с нашими именами! Как же я его теперь носить буду?

Петр Анисимович и Аграфена Кирилловна бросились утешать дочь, уговаривая, что собака все-таки не чужая и любимая, а золото – металл благородный и грязь к нему не пристает.

– Naturalia non sunt turpia – что естественно, то не безобразно, – веско проговорил доктор. Они с Тойво переглянулись, сдерживая ухмылки. А Иван Никитич вдруг расстроился:

– А ведь Петр Анисимович так и сказал: кольцо мол как языком слизнули. Как же это я тогда и не догадался? Ведь должен был по этой фразе сразу и угадать. Эх, как же я не услышал? Даром, что писатель!

На следующий день Лев Аркадьевич, Иван Никитич и Тойво получили по любезной записке от издателя «Листка». Петр Анисимович извещал о счастливом решении вопроса, касающегося потерянного украшения, и нижайше просил сохранить обстоятельства дела в тайне. К каждой записке прилагалось так же и вознаграждение: доктору – за консультацию Аглае Петровне, Ивану Никитичу – за статью к юбилею градоначальника, а Тойво – за иллюстрации. Оценив размер гонорара, Иван Никитич присвистнул. Так щедро Петр Анисимович никогда еще не платил за публикации.

Долг платежом красен

Иван Никитич отправился в полицейский участок, будучи крайне раздражен. Ему надобно было ехать сегодня в Петербург, чтобы отвезти издателю два рассказа, написанных на заказ, да изрядно задержанных по сроку. Но вместо этого Лидия Прокофьевна решительно потребовала его участия в судьбе их горничной Глаши. Глаша, уйдя с утра на базар, так до сих пор и не вернулась, а охочая до сплетен кухарка Маланья принесла домой несуразное известие о том, что девушка арестована и пребывает в полицейском участке. Это была, конечно, полная ерунда, но без Глаши дома ничего не ладилось: Лидия Прокофьевна расстраивалась, старшая дочь Сонечка озорничала, младшенькая Лизонька плакала, а Маланья, вместо того, чтобы готовить обед, ушла к соседке якобы за перцем, но на самом деле для обсуждения нелепой сплетни.

В участке Иван Никитич направился прямиком в кабинет пристава Василия Никандровича Шмыга. Тот сидел за столом и с грозным видом делал какие-то записи в лежащих перед ним документах. Едва взглянув на вошедшего, он насупился, кивнул, но занятия своего не прервал. Иван Никитич присмирел и сел в дверях дожидаться, пока пристав окончит писать. Наконец тот, поглядывая на посетителя, заговорил:

– Что же вы, Иван Никитич, пришли уже хлопотать о вашей Глафире?

– Пришел справиться, что это такое в городе говорят, будто бы она содержится в вашем участке. Да только это, очевидно, какая-то ошибка! – горячо заговорил Иван Никитич, стараясь не показывать раздражения. Перед лицом людей, облеченных властью, он всегда старался держаться кротко, но при этом решительно. Василий Никандрович, наконец, отложил бумаги и рассказал:

– Однако же по всему выходит, что никакой ошибки нет. Девушку вашу вчера видели на бульваре с шелковым платком на плечах, который опознала хозяйка Ульяна Гавриловна, купца Архипова супруга. Будучи спрошена, откуда она такой взяла, ваша девица, ничтоже сумняшеся отвечала, что получила платок в подарок, да только не пожелала сказать от кого. Ульяна Гавриловна отправилась домой, где удостоверилась, что ее платка на месте нет, и с утра явилась ко мне в участок с требованием выяснить обстоятельства пропажи.

– Так это что же выходит, Глаша, и правда, у вас? Она арестована? – совсем растерялся Иван Никитич и тотчас представил себе горничную страдающей в мрачной и сырой камере в образе этакой княжны Таракановой с картины, виденной им как-то на выставке.

– Тут-то она мигом заговорила. Мол, никогда не бывала в доме у Архиповых. Но показала на своего сообщника, – злорадно рассказал Василий Никандрович, подкручивая кончики усов вверх. – На Гришку, который как раз у купца Архипова и работает.

– Ну так вот и задерживайте этого вашего Гришку, а мне мою девушку верните! – уже более решительно и намного менее кротко потребовал Иван Никитич. – Мне, знаете ли, недосуг разбираться в этих делах. Меня в Петербурге издатель дожидается.

Василий Никандрович нехорошо сощурился и напомнил:

– У вас – свои дела, а у нас, изволите видеть, свои. Мы, Иван Никитич, не побасенками тут балуемся, а за порядком следим!

Иван Никитич в ответ на сощуренные глаза пристава сжал губы и смешно надул щеки, показывая этой детской гримаской, что прекрасно знает уже отношение к своему писательству: его то попрекали выбранным поприщем, то вдруг начинали превозносить умение ловко складывать слова на бумаге. Пристав в ответ на надутые щеки только фыркнул:

– Вы вот небось для развлечения бумагу мараете, а мне надобно для начальства все этапы следствия строго зафиксировать.

– Так вот вы и фиксируйте про Гришку, а нашу Глашу отпустите, – продолжал настаивать Иван Никитич, задетый «побасенками» и «маранием бумаги». Препирательства продолжились бы и долее, но в коридоре раздался топот, и городовой ввел в кабинет рвущегося к свободе парня с вывернутыми назад руками. Тут же выяснилось, что это тот самый Гришка и есть.

– Не мне, не мне! – уже, видно, в который раз твердил городовой. – Вон господину приставу рассказывай!

– Он сам! Сам мне его отдал! – выкрикнул парень, разворачивая плечи, откидывая со лба русые кудри и сверкая на пристава глазами. «Хорош чёрт! – невольно отметил про себя Иван Никитич. – Немудрено, что наша Глаша от этакого ухажера подарки принимает».

Пристав обаянию задержанного не поддался, словно бы нехотя взял новый лист бумаги и потребовал рассказывать все по порядку. Выяснилось, что платок Гришка получил от хозяйского сына Николая в обмен на неведомую услугу. Об этой услуге парень говорить отказался, но что платок – никак не украденный, а честно заработанный – вынес из хозяйского дома и подарил горничной, которая служит у писателя, в этом сознался, не отпираясь.

– Так что отпускайте нашу Глашу, раз она ни в чем не виновата! – тут же потребовал Иван Никитич.

– А вы что же, Глашу под арест посадили? – вспыхнул Гришка и затрепыхался пуще прежнего. – Она-то не виноватая! Она-то ничего не знала, не ведала!

Пристав неспешно отложил исписанный лист и пояснил:

– Знала-не знала – это для следствия пока не явственно. Может, вы с ней стакнулись и оговариваете сейчас купеческого сына, Николая Архипова, обокраденной Ульяны Гавриловны сына. Это еще проверить надобно.

Иван Никитич вытащил часы, удостоверился в том, что уже решительно не успевает на дневной поезд до Петербурга, и заявил:

– Так проверяйте! Что же вы сидите? Пока вы тут сидите, бедная наша Глаша там в застенке страдает!

– Что ж, – нахмурился Василий Никандрович. – Купеческого сынка из родного дома в участок не потащишь. Не оберемся потом шуму.

Пристав поднялся, оправил ремень и уставился на вскочившего вслед за ним Ивана Никитича.

– А вы что же, господин писатель, желаете мне компанию составить?

– Желаю, – с готовностью ответил Иван Никитич. Идти к купцу не хотелось, но оставаться в участке и томиться неизвестностью, представляя себе, как бедная Глаша льет слезы где-то совсем рядом, было еще хуже. – Желаю стать свидетелем показаний этого… вашего Архипова. Это мы еще посмотрим, кто кого оговаривает, кто на кого напраслину возводит. Наша Глаша – честная девица, сроду бы чужого не взяла.

– Как угодно, – отмахнулся пристав.

На улице стояла препротивная погода: мелко сеял дождик, налетал порывами ветер. Иван Никитич тотчас пожалел, что увязался за Василием Никандровичем, но передумать было бы уже неловко. По счастью, дом купца стоял не так далеко от полицейского участка. Хотя, в Черезболотинске все было недалеко: городок-то невелик. Приход пристава произвел в доме переполох. Горничная, всплеснув руками, засуетилась и заголосила. Явился невысокого роста, важный человек, по-видимому, управляющий и тотчас велел послать за барыней Ульяной Гавриловной, которой не было дома. Николай Архипов явился сам, привлеченный шумом и беготней в доме. Мальчику было, должно быть, лет четырнадцать. Увидев полицейскую форму, он сделал такое движение, будто желал тотчас ретироваться, но сдержался и повел себя как взрослый: предложил гостям пройти в гостиную и пригласил присесть, чтобы дождаться маменьку.

– Да мы, молодой человек, не к маменьке вашей пришли, – вкрадчиво рассказал пристав, прохаживаясь вдоль стен и разглядывая развешанные на ней портреты. – Мы с вами желали бы побеседовать.

Иван Никитич, присаживаясь на край дивана, увидел, как мальчик опустил ресницы и сжал губы. Он, конечно, знал уже о том, что их Гришку забрали в участок и имел время, чтобы подготовиться к разговору.

– Осип, выйди и дождись у входа, пока маменька не приедет, – велел он управляющему, который стоял в дверях, от волнения не находя места рукам.

– Да как же это я … а вы тогда как же?.. – не понял тот.

– Делай, как велено, – строго сказал мальчик и, как только Осип затворил за собой двери, спросил:

– Вы это из-за Гришки пришли? Что ему теперь будет?

– На каторгу пойдет, – уверенно постановил Василий Никандрович.

– Уж прям… – хотел было возразить Иван Никитич, но пристав сердито зыркнул на него, и тот понял, что началась игра в кошки-мышки.

– На каторгу? – переспросил Николай, вскинул и снова опустил пушистые ресницы. Щеки его потихоньку заливал румянец.

– Так точно. Вместе с сообщницей своей. Вон, господина писателя горничной, – строго продолжал Василий Никандрович. – Сейчас маменька ваша придет, и мы попросим ее убедиться, не пропало ли еще чего из дома. Полагаю, эта парочка в сговоре работала. Ну ничего, мы их быстро на чистую воду выведем! Они у меня попляшут!

– Не было у них никакого сговора! – выпалил мальчик. – Это же все из-за маменькиного платка, верно?

– Так точно.

– Так ведь я сам его Гришке отдал.

– Мо-ло-дой че-ло-век, – напевно проговорил Василий Никандрович, качая головой и в упор разглядывая купеческого сына. Теперь в голосе пристава звучала мягкая укоризна. – Я понимаю, вы к Григорию вашему привязаны. Он, должно быть, не раз ваши детские шалости покрывал, а теперь вы решили, что долг платежом красен. Да вот только кража – это не шалость. Это, молодой человек, серьезное преступление. Мы воришку сегодня за платок простим, а он назавтра кошелек украдет.

– Гришка ничего не крал, – твердо возразил Николай, смело встречая взгляд пристава. – Он мне в одном деле помог. И я хотел его отблагодарить. А маменька этот платок все равно не носила никогда. Ей его папенька подарил, а я потом слышал, как она своей подруге говорила, что такой цвет ей к лицу не идет, и она носить такое не станет. А Гришка говорил, что ему одна девица нравится, и он хочет ей какой-нибудь подарочек сделать. Вот я и отдал ему этот платок. Не знаю, чего это маменька так из-за него взбеленилась.

Пристав подергал себя за ус, прошелся по комнате.

«Дело, вроде, к развязке, – с облегчением подумал Иван Никитич. – Глядишь, на вечерний поезд еще поспею».

– А что же это за услуга такая, позвольте поинтересоваться, – продолжал допрос пристав. – За которую надобно собственного слугу еще как-то особенно благодарить? Или же это была плата за его молчание?

Николай разом растерял выдержку, снова порозовел щеками, завозил руками по одежде.

– Послушайте, Николай, – не выдержал и вступил в разговор Иван Никитич. – Я вам как писатель скажу: без этой важной детали ваш рассказ совершенно разваливается. Не склеивается сюжет. Нам непременно надобно узнать, что за поручение исполнил для вас Гришка. И лучше бы вы это нам поскорее рассказали, пока ваша маменька не вернулась. Она ведь, как мы поняли, ни о чем не должна узнать? Так мы ей и не скажем. Не правда ли, Василий Никандрович?

– Ну, это смотря по тому, о чем пойдет речь, – непреклонно мотнул головой полицейский. – Ежели имеет место какой-то преступный замысел, тогда…

– Да нет никакого преступного замысла! – воскликнул мальчик и заторопился, поглядывая на дверь. – Это так, семейное дело. Мне надобно было одну шкатулку открыть, Гришка мне и помог. А платок я ему дал, чтобы он маменьке о том не говорил, это правда. Потому что мне одна вещица была нужна. Маменьке она все равно без надобности. Я точно знаю, что она ее так просто выторговала у одной старухи. Это при мне было дело.

– Что же это за вещица?

– Да так, безделица со стекляшками. Брошка. Старуха ее принесла антиквару, и тот предложил за нее совсем небольшую сумму. Маменька тогда старуху пожалела и дала ей больше. Она мне потом сама сказала, что брошка ерундовая, и что она ее надевать не собирается, а перекупила ее просто из жалости и назло антиквару.

– Брошка? – удивился пристав. – Вам-то она на что? Или тоже какой девице подарить хотели?

– Нет, – помотал головой Николай, делаясь уже совсем пунцовым. – Я ее обменять хотел.

– На что?

– На книгу. Карамзина первый том.

Пристав озадаченно посмотрел на Ивана Никитича.

– Чтение – это похвально, – высказался писатель. – Только зачем такие сложности? Зачем красть у маменьки брошь с целью выменять ее на книгу, если книгу эту можно преспокойно взять в читальне?

– Так ведь мне она не для чтения нужна была, – вздохнул Николай.

– А для чего же?

– Обменять.

– Опять обменять?! На что же теперь?

Николай совсем повесил голову, потом выпалил:

– На подзорную трубу! Я такую целый год прошу, а папенька говорит: глупости. У нашего доктора есть такая, у Льва Аркадьевича. Он мне показывал ее. Как в романе Жюля Верна. Медная, настоящая, и раздвигается в длину. И видно в нее далеко-далеко. Я доктору говорю: на что вам труба? Вы же доктор. У него еще микроскоп есть. Вот это я понимаю, зачем ему. А подзорная труба ему без надобности.

– И что же, Лев Аркадьевич согласился ее на первый том Карамзина сменять? – засомневался Иван Никитич, который хорошо был знаком со Львом Аркадьевичем.

– Он бы согласился, – уверенно отвечал мальчик. – Я сам слышал, как он жаловался, что у него один знакомый забрал первый том Карамзина почитать, а теперь отказывается, говорит, мол, не брал ничего. И что теперь у него неполное собрание, а отдельный том ему продать никто не соглашается.

– А тебе бы продали? То есть выменяли бы?

– Мне антиквар обещал за эту брошь отдать. У него там тоже, вроде, каких-то томов не хватает, но первый имеется. Его шибко заело, что маменька у него эту брошь перебила. Вот я ему и предложил брошку вернуть в обмен на книгу.

Пристав стоял напротив Николая, сверлил его озадаченным взглядом и дергал себя за ус.

– Так вы, молодой человек, стало быть, отдали Гришке платок, чтобы он отпер маменькину шкатулку, чтобы вы взяли из нее брошь, – подвел итог Иван Никитич. – Брошь вы намерены были отдать антиквару в обмен на первый том Карамзина. А книгу потом отдать доктору и получить подзорную трубу?

Николай пожал плечами и кивнул. Василий Никандрович хмыкнул, а Иван Никитич хлопнул себя ладонями по коленям и залился веселым хохотом. Пристав еще некоторое время силился сохранять серьезность, но потом тоже не сдержался и расхохотался звучно и заразительно. В этот момент отворилась дверь и вошла хозяйка Ульяна Гавриловна.

Застав у себя в гостиной хохочущего пристава и не менее веселого незнакомого господина, купчиха была немало удивлена, но скорее приятно, чем наоборот. Иван Никитич, взглянув на нее – обеспокоенную, деловитую, но уже сверкнувшую лукавым огоньком из-под нахмуренных бровей – понадеялся, что скандалу не будет.

– Вы, господа, как я погляжу, уже все вопросы уладили? – спросила Ульяна Гавриловна с порога. – И Гришку моего вернете?

Иван Никитич, отрекомендовавшись, уверил хозяйку, что он сопровождает пристава с похожим намерением: вернуть в дом задержанную горничную, у которой был замечен похищенный платок. Ульяна Гавриловна махнула рукой:

– Платка мне не жалко. Я его и носить бы не стала. Цвет не мой. Только вот воровства в своем доме терпеть не буду.

– Что ж, воровства, судя по всему, и не было, – развел руками пристав.

– Имела место коммерческая операция, – подтвердил Иван Никитич. – Оборотистый мальчик у вас растет!

Ульяна Гавриловна послала сыну долгий вопрошающий взгляд, на что тот только снова пожал плечами.

– Если вы, Ульяна Гавриловна, примете мои заверения в том, что платок не был похищен, а достался Григорию с ведома вашего сына, сможем ли мы считать это дело закрытым? – спросил Василий Никандрович.

– Не останется ли претензий к моей горничной? – уточнил Иван Никитич.

– Что ж, если Николенька сам отдал платок, то обвинять ни Гришу, ни вашу девушку я не стану, – рассудила хозяйка дома, строго глядя на сына. – Хотелось бы только узнать все обстоятельства этого дела.

– А вот об этом вы тут как-нибудь сами со своим Николенькой переговорите, – с облегчением постановил пристав, с неожиданным проворством направляясь к дверям. Иван Никитич поспешил следом.

– Что ж, радуйтесь, – говорил на обратном пути Василий Никандрович. – Быстро дело закончилось. Заберете сейчас вашу Глашу и вечерним поездом поедете в свое издательство. Еще и отобедать дома успеете.

– А вы как будто не рады быстрому завершению дела? – отмахнулся Иван Никитич. – Да и тому обстоятельству, что нравы нашего городка не дали нам повода для осуждения.

– Нравы… – ворчал пристав, печатая тяжелый шаг по мостовой. – Нравы – это по вашей части. По писательской. А мне радости во всем этом мало. Мальчишка балуется, а мне отчет писать. И как это все только упомнить? Платок за брошь, брошь за книгу, книгу за подзорную трубу, ей Богу, как бы это все не перепутать. А без отчета нельзя, двоих под арестом держал.

– Послушайте-ка, любезный Василий Никандрович, – сладким голосом пропел Иван Никитич, которому в голову пришла блестящая идея. – А хотите, я за вас отчет напишу? Дело-то, и правда, запутанное.

Пристав остановился, сверкнул глазами в сторону писателя и уже протянул было ему раскрытую для рукопожатия ладонь, но тут словно споткнулся о невидимое препятствие:

– Позвольте… То есть вы готовы за меня суть дела на бумаге изложить? Это, право, очень великодушно. Но вы разве не спешили сегодня к издателю? Эта писанина ведь времени потребует.

– Потребует, это верно. – кротко согласился Иван Никитич, – Так, может, вы в обмен на эту услугу согласитесь сопроводить до дома нашу Глашу? Чтобы, прибыв на место, разъяснить моим домашним, что ее репутация совершенно не пострадала. В особенности же поговорить с нашей кухаркой, объяснив ей, что девушка оказалась втянута в это дело по случайности, и чтобы она своим сплетницам это передала, чтобы дурных слухов про мой дом по городу не поползло.

– Что ж, пожалуй, – хохотнул пристав, подкрутил ус и пожал писателю руку. – Николенька, купеческий сын, как я погляжу, вдохновил вас не только сюжет записать, но и последовать его примеру касательно взаимовыгодных соглашений.

– Научиться у каждого можно. Главное науку во благо применить, – изрек Иван Никитич, радуясь новому сюжету и совершенно позабыв уже о необходимости везти написанные рассказы издателю.

Двум смерят не бывать

С кем еще и дружить писателю, как ни с учителем словесности? Но с тех пор, как разошелся слух о смерти местного гимназического учителя Матвея Ильича Зимина, известный Черезболотинский литератор Иван Никитич Купря не питал больше теплого чувства к этому человеку. Вся эта история случилась по вине Маланьи. Ежели любезный читатель услышал тут романтическую ноту, то ошибся. Маланья была кухаркой в доме Ивана Никитича. Это была невысокая, но широкая в кости женщина неопределенных лет, ходившая вразвалочку и имевшая привычку размашисто жестикулировать во время разговора. А уж поговорить Маланья любила! Мастерица была собирать сплетни и слухи по всему городу, нести их в дом и громогласно пересказывать хозяевам и гостям к месту и не к месту. Нет, ни Иван Никитич, ни Матвей Ильич к такой особе романтических чувств питать не могли, тем более, что каждый из них в свое время уже обзавелся женой. Обе супруги были образованными, изящными и деликатными дамами, вовсе не похожими на Маланью. Лидия Прокофьевна, супруга Ивана Никитича, даже пару раз давала кухарке расчёт из-за ее злоязычия. Но так или иначе, Маланья вновь оказывалась в доме семейства Купря, стараясь искупить вину превосходными пирогами и наваристыми супами. Супруга же Матвея Ильича в ту злополучную неделю, когда между двумя господами произошла ссора, была как раз в отъезде. Зная об этом обстоятельстве, Лидия Прокофьевна пришла в кабинет к Ивану Никитичу и предложила пригласить учителя на ужин, чтобы развеять его одиночество дружеской беседой и пирогом с капустой, который как раз испекла Маланья. Ивану Никитичу идея понравилась, главным образом потому, что по случаю прихода гостя, Лидия Прокофьевна не стала бы возражать и выставила бы на стол графинчик-другой водочки.

Иван Никитич отодвинулся от письменного стола, с удовольствием потянулся, захлопнул тетрадь, в которой делал наброски для нового охотничьего рассказа и самолично отправился на кухню. Там, покрытый накрахмаленным полотенцем, уже стоял на столе и исходил жарким сытным запахом капустный пирог.

– А что, Маланьюшка, не подать ли сегодня еще соленых грибочков? – спросил Иван Никитич.

– Как же их подать, когда вы в тот раз последние доели? – всплеснула руками кухарка.

– Когда это? – не поверил Купря.

– Да как же, барин! – Маланья подбоченилась и уставилась на него с возмущением:

– В тот раз еще, когда ваш издатель приезжал. Вы тогда еще велели звать художника с женой. А издатель был с секретарем. Как этакую ораву прокормить? Хорошо еще, что я вас не послушала, и соленые огурцы припрятала, а то и огурцов бы не осталось. Что же это вы, барин, запамятовали?

– Да нет, припоминаю, – вздохнул писатель. – Как же мы теперь, без грибочков-то? Еще ведь и февраль не закончился, а уже все съели. Теперь почитай полгода ждать, пока новых наберем да засолим. А не попросить ли у Зимина, чтобы он своих принес? Я точно знаю, что у него есть! Он ведь страсть как любит грибы собирать!

– Да что он там принесет, – отмахнулась Маланья одним из своих широких жестов, чуть не задев стоявшую на полке посуду. – У нас-то были все рыжики, да грузди, да беленькие. А Зимин ваш принесет небось чего не жалко: сыроежек каких-нибудь. Знаем мы как люди угощают: на тебе рожа, что мне негоже.

– Вот всегда ты, Маланья, о людях плохо судишь, – покачал головой Иван Никитич. – А то знаешь что? Сходи-ка ты к Матвею Ильичу сама и посмотри, что у него там имеется. Я знаю, он не откажет.

– Куда это мне еще идти сейчас по морозу? – возмутилась было кухарка.

– Ничего-ничего! – Иван Никитич уже твердо решил, что стоит проявить немного строгости и напомнить прислуге, что ее злоязычие у него в доме неуместно. – Сходи, проветри голову от дурных мыслей. Ишь, снова взялась судить других! Так не годится. Сходи к Зимину на Зеленую улицу, он живет в пятом доме, с елкой у ворот. И скажи ему, что он зван на ужин и что хозяева просят прихватить соленых грибков. Да будь вежлива с ним! Это тебе не лавочник, а гимназический учитель. Да предложи невзначай помочь с выбором гостинца. Вот увидишь, какие у него грибы хорошие!

Иван Никитич не стал слушать ворчню кухарки, развернулся и решительно отправился в столовую ждать ужина.

Прошло, должно быть, минут двадцать, когда Иван Никитич услышал на дворе какие-то крики. Он вышел на крыльцо и тут же столкнулся с Маланьей. На ней лица не было.

– Беда, барин! Беда! – кричала она, задыхаясь. Щеки кухарки покраснели, глаза выпучились, а рот раскрывался и закрывался, не рождая толком ничего, кроме охов и всхлипов. Лидия Прокофьевна тоже вышла на крыльцо, зябко кутаясь в теплый платок. В окне детской к стеклу прилипли две любопытные мордашки.

– Говори толком, Маланья, не пугай детей! – потребовала Лидия Прокофьевна. Ее спокойный голос, наконец, подействовал на кухарку, и она заговорила:

– Я, как вы, барин, велели, пошла на Зеленую улицу. Дом этот с елкой я знаю. Позвала от калитки. Не отвечают. Я зашла на двор. Вижу ведь, что свет в окне есть. Я на крыльцо. В дверь стучу – нет ответа. Я тогда к окну подошла. Хотела постучать в стекло. Заглянула. Зимин ваш на диванчике лежит. Я стукнула было в окошко, да только глядь – а там кровь на полу! Убили вашего Зимина, барин, вот вам крест! Мертвый он там лежит!

Лидия Прокофьевна ахнула, а Иван Никитич не поверил:

– Да неужто? Тебе, должно быть, показалось. Может, это тень какая была? Или красная тряпица? Кто же будет учителя убивать, да еще в его собственном доме? Он же не лавочник какой с денежной кассой.

– Кто его убил, я того не ведаю. Но только, барин, я своими глазами видела кровавую лужу на полу подле дивана. И он над ней лежит, не пошевелится, сколько ни стучи.

Иван Никитич переглянулся с Лидией Прокофьевной.

– Что же делать? Отправиться что ли мне самому посмотреть? – в растерянности проговорил Иван Никитич.

– Не послать ли Трофима за городовым? – предложила Лидия Прокофьевна. – А ты, Маланья, раз уверена, что видела кровь, беги сейчас за доктором!

– Помилуйте, барыня! Куда ж я пойду?! По этакой темноте! А если там убивец этот бродит? – взмолилась Маланья.

– Ладно, идите в дом и запритесь, – решил Иван Никитич, всовывая уже ноги в валенки и продевая руки в рукава полушубка. – Я сейчас пойду к Трофиму, велю ему найти городового и доктора, а сам схожу посмотрю, что там видно у Зиминых.

– Ой, Ваня… – Лидия Прокофьевна тоже была уже испугана, но отговаривать мужа не стала. – Что ж, может, Матвею Ильичу можно еще помочь. Иди, Ванюша, да только захвати охотничье ружье!

Вооружившись, Иван Никитич отправился к дворнику Трофиму. Про то, что гимназический учитель может быть убит, Купря говорить ему не стал. Сказал только, что в доме Зимина беда, и наказал привести туда городового и доктора. Сам же он поспешил на Зеленую улицу.

Стоило оказаться одному в темноте, как сразу вспомнились слова Маланьи о том, что злоумышленник может скрываться где-то рядом во тьме. Ивану Никитичу показалось даже, что позади кто-то идет, скрепит ногами по снегу. Купря приостановился и прислушался. Но все было тихо. Город попрятался за заборами, таился, провожая писателя тускло горящими окошками. Только белесые дымки беззвучно поднимались над крышами Черезболотинских домов и тянулись вверх, к звездному небу. Все как будто вымерло: ни дверь не хлопнет, ни лошадь не заржет. Иван Никитич поправил ружьишко на плече и поспешил дальше по улице.

Калитка у Зимина стояла нараспашку. Наверное, это Маланья, убегая, не затворила ее.

«Или убивец бежал с места преступления!» – невольно подумал Иван Никитич. Он скинул с плеча ружье и, зачем-то пригибаясь, побежал к дому. Снег под валенками, как ни старайся, все равно скрипел. Иван Никитич поднялся на крыльцо и подергал за ручку двери. Заперто. Тогда он, стараясь шагать как можно тише, вдоль стены дома подошел к не занавешенному окну. На снегу под ним была выбелена полоса света. Купря выпрямился во весь рост и заглянул в дом, стараясь оставаться в тени. Комнату освещала одна тусклая лампа, стоявшая на низком столике подле дивана. Зимин лежал на этом диване прямо в одежде, ничем не покрывшись и отворотившись к стене, так что лица его было не видно. На полу рядом с диваном, и точно, виднелась растекшаяся и поблескивающая в свете лампы темная лужа крови. Иван Никитич похолодел. Огляделся, прислушался. Постучал робко в стекло. Потом позвал и постучал еще. Матвей Ильич не пошевелился.

«Убит… – думал Иван Никитич. – Кто-то выследил, прознал, что жена его в отъезде. Пробрался в дом и убил. Вещи, вроде, не тронуты, все на своих местах. Значит, не ради грабежа. Но почему, за что? Ох, Матвей, как же так…?»

Горестные раздумья прервал стук калитки и скрип шагов по снегу. Иван Никитич вздрогнул, обернулся. По дорожке к дому спешил, высоко подняв фонарь, полицейский: да не простой городовой, а сам пристав.

– Василий Никандрович! – громко зашептал Иван Никитич. – Тут Зимин убитый! Что же это делается?!

– Иван Никитич! – пристав не шептал, а говорил в голос, не таился, не пригибался к земле. – Вы пошто тут ошиваетесь? Вызвали полицию, так и стойте у калитки.

– Да я посмотреть хотел, вдруг Маланья чего напутала, – Иван Никитич все еще не решался говорить громко. – Или помочь еще можно.

Василий Никандрович подошел и тоже глянул через окно на неподвижное тело учителя и лужу крови на полу. Потом, светя фонарем, начал оглядывать двор.

– Дверь в дом заперта? Проверяли? А натоптали-то вы сколько под окном! – проворчал он.

– Так это не только мои следы, – бросился оправдываться Купря. – Тут еще моя кухарка была.

– Кухарка? Ей-то чего тут понадобилось? Под окном у учителя?

– Так это я ее за грибами послал!

Пристав направил луч фонаря на писателя, склонился к нему и потянул носом воздух.

– За грибами? Окститесь, Иван Никитич! Или вы уже выпимши? Кто ж ходит за грибами на ночь глядя? Да еще в феврале! Что же это, она их из-под снега должна была откапывать?

– Я не пил! – воскликнул Иван Никитич, испугался собственного голоса, и зашептал:

– Я ни капли сегодня не пил! А кухарку как раз и послал за закуской. Я Матвея Ильича приглашал в гости и хотел просить его захватить с собой соленых грибов.

Василий Никандрович еще пару мгновений испытующе смотрел на Ивана Никитича, потом отвел фонарь в сторону. Снова стукнула калитка. Теперь к дому спешили доктор и дворник.

– А ну, Трофим, подсоби-ка мне дверь открыть! – велел пристав. Они поднялись на крыльцо. Хрустнуло дерево. Пристав, за ним Трофим, следом доктор и наконец последним Иван Никитич вошли в тесную переднюю, затем в неосвещенную гостиную с круглым столом посередине. Отсюда вела дверь в комнату, где лежал покойный. Из приоткрытой двери по полу полз луч тусклого света.

– Стойте на месте! – потребовал пристав. – Ничего не сдвигайте с места и не трогайте! Доктор, вы можете пройти со мной.

Они отворили дверь и скрылись за ней.

– За что его, барин? – печально спросил Трофим, стянул шапку с головы и протяжно вздохнул.

Тем временем в комнате, кажется, происходило какое-то замешательство. Голос доктора зазвучал вдруг громче, что-то рявкнул в ответ пристав. Тут же Василий Никандрович появился в дверях, сердито посмотрел на Ивана Никитича и проговорил:

– Вас бы под арест посадить, господин писатель!

– Да за что это? Я его не трогал! – испугался Купря. – Я и в доме-то не был!

– Да не за убийство, а за вашу бурную фантазию! То грибы у него в феврале, то убийство в доме! Как будто у меня дел других нету!

Пристав сердито фыркнул и, громко топая сапогами, прошагал к выходу, хлопнул дверью, его шаги послышались на дворе. Иван Никитич в недоумении прошел вперед и заглянул в комнату, где лежал покойный. Зимин сидел на кровати, встрепанный, с опухшими глазами. Доктор пристроился рядом на краешке стула и капал в стакан какое-то лекарство.

– Матвей Ильич! Живой! – вскричали Иван Никитич и Трофим в один голос.

– Подтверждаю, – кивнул доктор, протягивая ожившему покойнику стакан с каплями. – Совершенно живой.

– А что же вы, голубчик, не отвечали? – воскликнул Купря, радуясь и одновременно уже досадуя на Маланью, за то, что втянула его в этакую нелепость. – Уж и кухарка моя стучала, и я стучал, и пристав! А что это у вас кровь на полу?

– Да какая кровь, барин? – проговорил Трофим. – Винищем так и разит на всю комнату.

– Так это что у вас, красное вино разлилось?

– Каюсь, грешен, выпил я вина, – говорил Матвей Ильич, растирая ладонями сонное лицо. – Может человек себе отдых позволить? Я прилег, взял книгу, а подле дивана поставил бокал. Да видно опрокинул его. А, может, кот его толкнул и закатил под диван. А я читал, да и заснул. Что же, господа, такого? Будто бы вы никогда над книгой не засыпали?

– Хороша же была книжка! – покачал головой доктор.

Матвей Ильич порылся среди подушек, вытащил небольшую книжицу, покрутил, словно вспоминая, что он читал, и положил ее на столик рядом с лампой. В круге света Иван Никитич увидел томик в синем переплете. Серебряными буквами было оттиснуто название «В пути» и выше имя автора «Иван Купря». Иван Никитич развернулся и не слова не говоря покинул дом учителя.

Больше они не приятельствовали.

Не так страшен черт

Высокая елка со звездой на макушке как будто совсем изменила привычный облик гостиной. Орехи, пряники и конфеты в блестящих обертках висели тут и там, но особенно много на нижних ветвях, чтобы приглашенным детям было легче снять их. Уже прибывали первые гости. Дом полнился оживленными, радостными голосами. Лидия Прокофьевна, нарядная и надушенная, хлопотала в передней. Сонечка и Лизонька не отлипали от окна в столовой, откуда была видна ведущая к дому дорожка, тщательно расчищенная от снега, и предваряли появление каждого гостя громкими криками. Горничная Глаша, заливаясь румянцем от волнения, бегала по комнатам, исполняя поручения хозяйки. Только Иван Никитич не ощущал радостного оживления. Еще три дня назад его лихорадило и крутило от приступов удушливого кашля. Сегодня ему было значительно лучше, и он бодрился, не желая портить никому праздника.

Прибыл Лев Аркадьевич, местный доктор, принес еще какую-то микстуру. Иван Никитич попробовал ее, да сразу плюнул: фу, гадость какая. Лучше уж рюмочку коньяку принять в ожидании, пока гости соберутся. Приехал газетчик Сладков с супругою и дочерью. И художник Виртанен, тоже с женой и с сыном. Были и другие гости, и, конечно, с детьми, полными трепетного любопытства и радостного ожидания. В столовой было уже накрыто для праздничного ужина, но пока подавали только постное, ждали первой звезды.

Наконец, двери в гостиную распахнули, все вошли, ахая и разглядывая елочку, поздравляя друг друга. Пока всеобщее внимание было отвлечено, Иван Никитич быстро прошел в свой кабинет, где натянул приготовленный кафтан, приладил огромную лохматую бороду и покрыл голову шапкой. Заранее было договорено, что он будет изображать Мороза Ивановича и развлекать детей играми. Справившись с облачением, Иван Никитич позволил себе опуститься на оттоманку, чтобы перевести дух. Кажется, снова накатил жар. Он тяжело закашлялся, утираясь бутафорской бородой.

***

На дворе кто-то затопал, шумно забасил у входных дверей, так что самые маленькие дети начали поглядывать на родителей с некоторым испугом.

– Уж не Мороз ли это Иванович к нам пожаловал? – нарочито громким веселым голосом спросила у Глаши Лидия Прокофьевна. – Ступай, милая, погляди.

Взрослые, улыбаясь, кивали друг другу, дети перешептывались, пока в передней незнакомый бас справлялся о том, собрались ли в этом доме гости, и нельзя ли зайти, чтобы поглядеть, как наряжена у хозяев елочка. И вот уже он – в бороде и присыпанном снегом тулупе – входит в гостиную с поклоном. Дети визжат от удивления и несут лесному старику показать свои подарки, а он хвалит их и весело грозит заморозить всем носики и ладошки.

– Барыня, – шепчет на ухо Лидии Прокофьевне Глаша. – Барыня, у нас там беда!

Лидия Прокофьевна, не снимая с лица улыбки, отходит к дверям.

– Что у тебя, Глаша?

– Маланья в кухню нейдет. Говорит, там кто-то есть.

– Ну что за глупости? Видно, кто-нибудь из гостей зашел.

– Так вы ей скажите. Мне на стол подавать, а она нейдет. У ней там утка скоро пригорит. Скажите ей сами.

– Боже мой, ну что вы еще придумали! – с раздражением говорит Лидия Прокофьевна и еще раз окинув заботливым взглядом гостиную и убедившись, что все гости довольны и заняты явлением Мороза Ивановича, отправляется в сторону кухни.

В коридоре стоит Маланья и крестится.

– Ой, барыня Лидия Прокофьевна, я пока на ледник ходила, кто-то в кухню пролез. Я подумала, вор какой. Гости-то ваши все в комнатах. Да и не стали бы ваши гости так топать и по полкам лазать, посудой греметь. Я сразу подумала: что-то тут нечисто. Прям дурно мне стало. Сердцем почуяла.

– И что же?

– Хватилась, а у меня и нету ничего под рукой. Что кочерга, что сковородка – все в кухне. Нечем пришибить поганца. Я, стало быть, на двор назад. Думаю, возьму там полено, чтоб было чем его напужать. И только отошла, смотрю – он идет.

– Кто идет?

– Этот, с кухни.

– И что же ты?

– А я где стояла, там и села. Вы бы видели его! Чудище какое-то!

– Какое еще чудище?

– Голова в шерсти, сам горбатый и рычит.

Лидия Прокофьевна только всплеснула руками, смело отстранила Маланью с дороги и распахнула дверь в кухню. Здесь было жарко и густо пахло приготовляемыми кушаньями. Лежала натертая солью форель, под полотенцами отдыхали вынутые уже из печи пироги, круглилась головка сыра, в вазе, словно самоцветные камешки, красовались засахаренные фрукты. Сверкал начищенный самовар, матово блестели вынутые загодя из шкафа стопки фарфоровых тарелок и чашек.

– Ну, и где же твое чудище?

– Так я ж говорю вам, барыня, ушло. Отсюдова ушло и туда подалося.

– Что ж, Маланья, это, очевидно, был не воришка. Смотри, тут и столовое серебро лежит нетронуто. И бутылки с напитками стоят. Что же твой воришка ни на что не позарился? Или это ты его спугнула?

– Да как же спугнула? Ничего не спугнула, – Маланья с недоверием оглядев кухню, наконец, решилась переступить порог и, крестясь, взялась проверять разложенную на столе посуду и снедь. – Смотрите, он пирожков с мясом взял! Их тут полное блюдо стояло, а сейчас – видите? – тут прореха. Да только никакой это, барыня, не вор!

– Это ведь она только поначалу подумала, что вор, – зашептала Глаша, с испугом оглядываясь на темный коридор позади. – А потом-то уж разглядела, что нечистая сила пожаловала.

– А может, ты, Маланьюшка, тут у печи перегрелась? – не верила Лидия Прокофьевна.

– А-ай! – досадливо махнула рукой Маланья, сердито затрясла головой. – А не верите и ладно! Вот только ежели он снова явится, черт этот, не посмотрю, что у вас гостей полный дом. Уйду, вот попомните мое слово. Уйду из этого дома. Брошу все как есть. Насовсем уйду!

– Это утка у тебя там? Не подгорает ли? – обеспокоилась Лидия Прокофьевна.

– Барыня, не прикажете дом осмотреть? – подала голос Глаша. – Вдруг оно по дому ходит?

– Глупости какие! – затрясла головой Лидия Прокофьевна, но призадумалась. Что если, и правда, воспользовавшись праздничной суетой, в дом пролез какой-нибудь бродяга?

– Хотя по дому посмотреть можно было бы, – неохотно признала она. – Ты пройди, Глаша, погляди.

– Я? – пискнула девушка. – Да как же я? А ежели оно и взаправду там? Вы бы, барыня, попросили Ивана Никитича.

Лидия Прокофьевна только покачала головой:

– Ты же знаешь, Глаша, он нарядился Морозом Ивановичем. Не хочешь же ты, чтобы я его секрет перед всеми детьми открыла, обращаясь с такой просьбой? Сейчас все поймут, что это хозяин дома. Нет, давай-ка я лучше попрошу сходить с тобой доктора Льва Аркадьевича. Он не откажет.

Лев Аркадьевич, и правда, не отказал. Тихо, чтобы не обеспокоить гостей, он вышел в переднюю, а Лидия Прокофьевна вернулась в гостиную. Но скоро она снова была призвана горничной, которая делала ей из-за двери большие глаза и подавала руками испуганные знаки.

– Боюсь, ваши люди были правы, – энергично проговорил доктор, как только хозяйка вышла в переднюю. – Не пугайтесь только, Лидия Прокофьевна. Похоже, в доме, и правда, есть кто-то посторонний. Отправьте на всякий случай вашу горничную за дворником.

– Беги, Глаша, зови Трофима, да только шуму не наделайте, – велела Лидия Прокофьевна и обеспокоенно обернулась к доктору:

– Так вы что же, видели это чудовище?

– Чудовище? – весело удивился, выходя в переднюю газетчик Сладков. – О чем это вы тут секретничаете? Или задумали продолжение маскарада?

– Петр Анисимович, тут дело нешуточное, – понизив голос, рассказал доктор. – Кто-то, по всей видимости, залез в дом. Прислуга видела, как какой-то черт по дому ходит. В кабинете у Ивана Никитича дверь хлопнула и слышно, что кто-то там возится. Возьмите себе в подмогу кого-нибудь, да вон хоть Виртанена, он мужчина крепкий, и идите осмотрите двор. А я побуду пока с Лидией Прокофьевной. А как дождусь дворника, мы с ним тогда посмотрим, кто там сидит в кабинете.

Был призван господин Виртанен, который совершенно не поверил в существование чудовища.

– Вы что же, Лев Аркадьевич, сами видели этого черта? Своими глазами? И хвост, и рога рассмотрели?

– Я его слышал, – рассказал Лев Аркадьевич. – Кто-то сейчас в кабинете Ивана Никитича засел. А кухарка свидетельствует, что давеча заметила в кухне постороннего. Верно ли все приглашенные сейчас в гостиной?

– Да, все там, – подтвердила Лидия Прокофьевна. – Прислуга перепугана не на шутку.

Виртанен только молча пожал плечами, но все же накинул тулуп и пошел вместе со Сладковым к дверям. А Лидия Прокофьевна вдруг преисполнилась решимости:

– Прошу вас, Лев Аркадьевич, идемте посмотрим сейчас, что там за чудище. Ведь у Ивана в кабинете рукописи! Что если этот злодей с ними что-то сотворит? Пока еще Трофим подоспеет. Ах, лучше бы этот вор столовое серебро унес! Ведь там почти оконченная рукопись новой повести! Идемте скорее, да возьмите что-нибудь! Хоть палку какую-нибудь.

В передней Лев Аркадьевич вооружился тростью, а Лидия Прокофьевна взяла зачем-то зонт. Осторожно они прошли коридором и под дверью кабинета прислушались. Оттуда, и верно, доносились неясные звуки. Лев Аркадьевич толкнул дверь и шагнул вперед. Лидия Прокофьевна из-за его спины с ужасом разглядела очертания чудища, которое привиделось кухарке. Оно громоздилось у стола. Как и говорила Маланья, голова его была покрыта лохматой шерстью, спина торчала горбом.

– Эй ты! А ну! – бесстрашно скомандовал Лев Аркадьевич. Чудище захрипело, согнулось, замахало руками. Доктор отважно прыгнул вперед, огрел его тростью и отбросил на оттоманку.

– Ай! Ой! – захрипело чудище. – Да вы чего, Лев Аркадьевич, деретесь? Или белены объелись?

– ..?!

– Ванюша? – не веря своему слуху, но тем не менее узнавая осипший голос мужа, проговорила Лидия Прокофьевна.

И верно, на оттоманке перед ними сидел Иван Никитич, сгибаясь от приступа кашля, тряся головой и отмахиваясь от внезапных визитеров.

– Что это вы с собой сотворили? Что на вас напялено такое? – изумился доктор, откладывая трость.

– Это? – Иван Никитич провел рукой по мохнатой голове. – Ах, это! Это борода. Я хотел ее снять, потянул через голову, а она так греет славно, как шапка. Я оставил, да и забыл. Что-то зябко так себя чувствовал. Вот даже платок на плечи намотал, чтобы грудь прогреть.

– Эким он горбом на спине лежит, – констатировал доктор, разглядев Ивана Никитича и потрогав его тканевый горб и натянутую на голову бороду. – Вы микстуру-то мою пили?

– Она горькая, – пожаловался Иван Никитич. – Я коньяк пил вместо этой гадости.

– Вот и сипите теперь, как чудище. Голос совсем сел, и в груди хрипы, – покачал головой Лев Аркадьевич. – Что же вы, дорогой мой, ведете себя, как ребенок? Надобно лечится как следует.

– Постойте, господа, – с новым испугом проговорила Лидия Прокофьевна. – Если Иван здесь и борода тоже, то кто же тогда в гостиной с детьми?

– Настоящий Мороз Иванович пожаловал, – просипел Иван Никитич.

– Нет, правда?! – воскликнул Лев Аркадьевич.

Иван Никитич вздохнул и рассказал:

– Я, чтобы детей разыграть, как и было договорено, нарядился и вышел тихо через веранду. Смотрю, от калитки еще кто-то идет. Глядь, а это старик в бороде и тулупе – все, как положено. Подходит ко мне, бороду оттягивает, а под ней – Кузьмин!

– Актер нашего театра?

– Он самый! Я ему давеча говорил, что хочу Морозом Ивановичем нарядиться, как в сказке у Одоевского. А он мне возражал. Говорил, что Сонечка и Лизонька могут меня с легкостью узнать и всем остальным детям открыть секрет. Вот он и решил в последний момент сам одеться Морозом Ивановичем вместо меня.

– Он ведь записку прислал, что болен и не придет, – вспомнила Людмила Прокофьевна и тут же догадалась:

– Ах, так он это нарочно! Чтобы никто не разгадал его маскарада! Так а ты что же, Ваня?

– А мне, Лидушка, что-то к вечеру совсем нехорошо сделалось. Я только тем и держался, чтобы детишек не расстроить. А тут Кузьмин. Ну, я и пошел к себе прилечь.

– Но сначала, надо полагать, заглянул в кухню? И взял пирожков? – поняла Лидия Прокофьевна. – Ты, Ваня, до смерти напугал Маланью. Она тебя за чудище приняла и чуть поленом не огрела!

Тут со двора раздались крики и шум. Лев Аркадьевич, Лидия Прокофьевна, а за ними и Иван Никитич, скинув уже и бороду, и платок, поспешили в переднюю, где столпились гости. Виртанен и Сладков тащили с улицы кого-то лохматого, а Маланья стояла тут же в дверях, потрясая кочергой, и кричала:

– Вот! Вот оно окаянное! В сарай полезло!

Увидев хозяйку, она махнула кочергой, чуть не приложив по голове еще и газетчика:

– Вот, барыня! А вы не верили! Оно в сарае сидело! Чудище!

Чудище замычало. Виртанен развернул его и стащил с его головы мохнатую шапку.

– Так это ж Трофим!

– Барыня велела дворника звать, я и позвала, – подала голос Глаша.

– Ты, Трофим, чего в наш сарай-то полез? – удивился Иван Никитич.

– Ох, – завздыхал дворник, потирая зашибленное плечо. – Ох! Ваша Глаша прибежала, сказала, полный дом гостей, а кто-то чужой в кухне был. Я и пришел. Подумал, посмотрю сперва на дворе, прежде чем в дом соваться. Глядь, дверь в сарай открыта, я подошел, и тут кто-то меня ка-ак…

– А мы как раз на дворе были. Слышим: возня, крики, – докончил повествование газетчик. – Мы на выручку как раз и подоспели.

– Там было темно, ни зги не видно. Только и поняли, что кухарка ваша кричит и бьет кого-то, – подтвердил Виртанен.

Столпившиеся в передней гости переглядывались, вздыхали с облегчением после пережитого испуга, крестились и шептались.

– Петр Анисимович, дорогой! – воскликнул своим осипшим голосом Иван Никитич. – Всенепременно напечатайте завтра в нашем «Листке» историю о том, как в доме писателя на Рождество двух лохматых чудовищ изловили!

– Да не забудьте упомянуть, что одно из них было хозяином дома, а второе – дворником! – добавил Виртанен.

– Непременно напечатаю, да только при одном условии, – откликнулся газетчик. – При условии, что вы, дорогой Иван Никитич, сначала этот рассказ напишете!

Все возражения потонули во взрывах хохота.

– Идемте к столу, господа! – утирая слезы позвал Иван Никитич. – У нас сегодня и утка, и поросенок, и студень, и пироги. С Рождеством, господа! Такого веселого Рождества я еще никогда не справлял!