Читать книгу: «Театр Белых Масок»

Глава 1

Туман стоял такой густой, что газовые фонари превращались в бледные, размытые круги, будто кто-то неумело развёл белила по серой бумаге. Лондон дышал сыростью и копотью, и запахи ночи – канализации, дыма из дешёвых харчевен, мочи в подворотнях – вязли в лёгких не хуже врагов в грязи под Брессом.

Инспектор Николас Блэк остановился у края лужи, в которой дрожало отражение фонаря, и перевёл тяжесть тела на здоровую ногу. Левое бедро ныло глухо, привычно; трость казалась продолжением руки. Он слегка постучал наконечником по булыжнику, прогоняя дрожь – от холода ли, от боли, от другого, менее осязаемого ощущения.

– Где она? – спросил он, не глядя на ожидающих его людей.

– В переулке, сэр, – отозвался сержант Хопкинс. Мальчишеское лицо сержанта поблёкло в тумане; глаза казались слишком большими. – Третья за месяц. Всё так же… так же, как в прошлый раз.

«Третья», – отозвалось в голове у Блэка. Газеты уже кричали о двух: «СПУСТЯ НЕДЕЛЮ ПОСЛЕ ПЕРВОЙ ТРАГЕДИИ – НОВОЕ ЧУДОВИЩНОЕ НАХОДКИ!» Он знал, что завтра заголовки станут жирнее. Кровь и страх продавались лучше горячих пирожков.

– Веди, – сказал он.

Они свернули в щель между домами – узкий, кривобокий проход, где обнявшиеся стены почти касались друг друга. От воды на булыжнике вздулись зелёные разводы. Из-под досок, кое-как наваленных у стены, тянуло гнилью. Где-то в глубине переулка тихо скулила собака.

Труп лежал под навесом, словно выложенный на грубый подиум. Двое констеблей стояли поодаль, каждый нарочито отводил взгляд. Третий нервно тер в руках шапку.

Блэк остановился, опираясь на трость, и заставил себя смотреть.

Девушка была молода. Лет семнадцати, не больше. Белизна её лица резала глаз – не мертвенная, а искусственная, циничная: толстый слой белил ложился неровно, подчёркивая синеву под глазами, синяк у левого виска, мелкую царапину у уголка губ. Губы – алые, сочные, густо, почти небрежно намазанные помадой. Рот чуть приоткрыт. Между зубами виднелась капля засохшей крови.

Глаза её были открыты. В тёмных зрачках отражался огонёк фонаря.

На груди, поверх серого, промокшего до нитки платья, лежала театральная маска. Белая, без выражения, с тонким вырезом для глаз и приподнятым углом губ – улыбка, которой не было на её собственном лице.

Ошибиться было невозможно. Всё – как в прошлый раз. И как в первый.

– Кто нашёл? – спросил Блэк, медленно опускаясь на колено. Суставы протестующе хрустнули.

– Мальчишка-разносчик, сэр, – ответил Хопкинс, торопливо заглядывая в записную книжку. – Из лавки мистера Бартлета на углу Дрилл-стрит. Шёл… здесь есть… да. Шёл по Спилсбери-лейн, услышал собаку, заглянул – и…

Он не договорил. Не потому, что слов не нашлось, а потому, что взгляд сам собой отпрянул от белого, неподвижного лица.

Блэк вытянул над телом руку в перчатке, не касаясь, лишь очерчивая в воздухе контур. Маска лежала идеально ровно, симметрично. Ни один край не уехал набок, не свесился. Руки девушки были аккуратно сложены на животе, пальцы переплетены, как у спящей, которой велели молиться перед сном.

Убийца любил порядок.

– Никто не трогал? – уточнил он.

– Нет, сэр. Как нашли – так и оставили. Мы только… – Хопкинс запнулся. – Только накрыли… было. Но потом… потом открыли обратно, когда за вами послали.

Блэк взглядом отметил смявшийся в ногах девушки плащ – грубая шерсть, дешевая, с пятном грязи. Накрывали, потом открыли: значит, могли что-то сдвинуть. Могли, но не факт, что сдвинули. В любом случае, порядок здесь был слишком тщателен, чтобы констебль с тяжёлыми руками мог его создать случайно.

Он придвинул фонарь ближе. Тьма нехотя отступила на полшага.

На шее у девушки, у самой впадины между ключиц, темнела узкая полоса – след от верёвки или тонкого шнура. Кожа чуть припухла, чуть порвана. Но не до характерного багрового валика, не до перелома подъязычной кости. Не виселица. Не грубое задушение, которое он десятки раз видел на войне и в лондонских ночлежках.

– Она не боролась, – сказал он негромко.

– Сэр? – Хопкинс не понял.

– Ногти, – кивнул Блэк на руки девушки. – Чистые. Нет рваных краёв. На шее – лишь тонкая полоса. Если бы она хваталась… Если бы он тянул верёвку силой…

Он не договорил. Это было излишне. Те, кто здесь стоял, видели достаточно. А те, кто не видел, не должны были представлять себе лишнего.

– Её… – один из констеблей сглотнул. – Её, может, сперва… усыпили?

Блэк кивнул, не отрывая взгляда от лица. На лбу – еле заметная тень, как от удара тупым предметом. Не сильного, не способного расколоть кость. Достаточного, чтобы на несколько минут перевернуть мир вверх дном.

– Или отвлекли, – сказал он. – А потом аккуратно придушили. Совсем немного. Настолько, чтобы голова пошла кругом и дыхание стало чужим.

Он наклонился ближе. От девушки пахло дешевым лавандовым маслом, потом и чем-то ещё – терпким, удушливым. Гримом. Пудрой. Театром.

– Наши газетчики дадут этому ещё одно имя, – произнёс он ровно. – Имени и так хватает. «Театральный убийца» звучит слишком изящно для того, кто делает подобное.

– Сэр, – подал голос Хопкинс, – вы думаете, это тот же… тот же самый?

Блэк медленно выпрямился, опираясь на трость. Взгляд его скользнул по переулку: мокрые кирпичные стены, чёрная щель между домами, ведущая, возможно, к открытой помойной яме; доски с оторванным гвоздём; следы чьих-то ног в грязи. Чье-то сапог наступил в расплескавшуюся лужу – отпечаток уже размывало.

В первом деле – три недели назад – девушка лежала в подворотне у трактира, с точно такой же маской на груди. Тогда казалось, что это странная, жестокая прихоть одного-единственного ночного зверя, вылезшего из-под пола города. Во втором – семь дней назад – труп нашли во дворе, за конюшнями, опять с маской, опять с этой театральной постановочностью. Тогда Блэк впервые услышал имя: «Розовый Фонарь». Обе погибшие работали там.

Теперь третья. Переулок другой, район почти тот же – Сент-Джайлс, язва на теле Лондона, где людские жизни стоили меньше, чем плохая выпивка. Но белила, алые губы, маска…

– Да, – ответил он наконец. – Я думаю, это тот же самый. Кто бы он ни был.

Название «Розовый Фонарь» вспыхнуло в памяти, как лампада. Театр, куда уже давно тянулись ниточки. Слишком много совпадений для города, который предпочитал списывать подобное на случай.

– Её опознавали? – спросил он.

– Ещё нет, сэр. Но… – Хопкинс понизил голос. – По описанию… По платью… Похоже, что это одна из ихних… из «Фонаря». Танцовщица, кажется. Я послал человека за управляющим. И в театр тоже послали. Они… Они должны…

Он замолк. Блэк прекрасно понимал, что именно «они должны». Прийти, взглянуть на белое, страшно красивое лицо и сказать: да, это она. Та, с кем вчера смеялись в гримёрке. Та, с кем делили комнату, хлеб, тайны и дешёвые ленты.

– Кто ещё знает? – резко спросил он.

– Почти никто, сэр. Патруль, да вы. Пацан убежал, кажись, в слезах, – ответил один из констеблей.

– Хорошо. Постарайтесь, чтобы почти никто так и осталось «почти». – Блэк повернулся к сержанту. – Хопкинс, отправь кого-нибудь к репортёрам со сказочкой про неизвестную воровку, убитую в драке. Пусть побегают за призраками в Друри-лейн. У нас и без них достаточно шума.

– Но… – Сержант замялся. – Сэр, они же всё равно…

– Они всё равно доберутся до своей правды, – перебил его Блэк. – Вопрос только в том, чья это будет правда. Их или наша. Пока пусть пишут то, что им скажут. Остальное придёт вовремя.

Антагонизм с газетчиками был стар, как сама газета. Но он научился: если не дать им кости, они начнут глодать целиком труп. А трупов у него теперь было три. Слишком много для одного квартала. Слишком много для спокойствия тех, кто выше него.

Он снова посмотрел на девушку. На этот раз позволил себе задержать взгляд на глазах. В них не было ужаса. Было что-то… иное. Смятение? Обида? Или это просто игра света, отблеск фонаря в застывшей влаге?

«Она видела его, – подумал он. – Но не успела испугаться. Или не поверила, что пришёл конец. Может, думала, что это часть спектакля».

Он скривил губы – не в улыбке и не в гримасе. Просто мышцы лица, привычные к сдержанности, на мгновение дрогнули.

– Нам нужен врач, – сказал он. – И носилки. И список всех девушек, работавших в «Розовом Фонаре» за последние полгода. Живых и уволенных. Имена, адреса, сколько смогут наскрести. И… – он замолчал, вслушиваясь.

Издалека донёсся приглушённый гомон – кто-то кричал, кто-то смеялся; звонко раздалась разбитая бутылка. Музыка. Скрипка, пытающаяся пробиться сквозь шум, как луч сквозь туман. Направление – к востоку. Туда, где врывались в темноту огни питейных, игорных домов и театров.

Туда, где под выцветшей вывеской, писаной небрежной розовой краской, наверняка сейчас ещё шло представление.

– И карета, – добавил он. – В театр.

Глава 2

Дорога до «Розового Фонаря» заняла не больше четверти часа, но тянулась для Блэка, как верёвка, которой медленно тянут к виселице. Туман местами редел, местами сгущался, как если бы у города были свои странные, капризные лёгкие. В проёмах дверей мелькали лица: усталые, пьяные, злые, равнодушные. Девчонки в обтрепанных юбках окликали прохожих, зазывалы под трактирами орали о горячем пунше и свежей солонине. Жизнь Сент-Джайлса кипела, как прокисший суп.

Театр оказался не театром в привычном для респектабельного Вест-Энда смысле. Узкое кирпичное здание с выбеленным фасадом и облупившейся штукатуркой; над входом – выцветшая, кое-где заплатанная деревянная вывеска. Розовый фонарь, нарисованный рукой не слишком трезвого художника, казался детской игрушкой. Под ним толпились люди – мужчины в поношенных сюртуках, парочки, солдаты в отставке. Кто-то курил, кто-то ругался, кто-то спорил с фраком, требовавшим ещё медяк за стоячее место у самой сцены.

Изнутри доносился смех, хриплый голос конферансье, хлопки – то ли аплодисменты, то ли кто-то уронил стул.

– Они ещё играют, – заметил Хопкинс.

– Конечно, играют, – отозвался Блэк. – Театр – единственное место в этом районе, где смерть – лишь часть представления.

Он спустился с подножки кареты, поморщившись от укола в бедре, и направился к двери служебного входа сбоку. Там, где не было красок, где доски двери были потемневшими, обитые железом, где пахло не публикой, а потом, пылью, горячим воском и старой древесиной.

Он постучал тростью. Дважды. Трижды. Наконец за дверью послышались шаги, и маленькое окошко сдвинулось в сторону.

– Закрыто для посторонних, – прозвучал из темноты грубый голос. – Приходите завтра за час до представления, если ищете работу. А если девку – платите мистеру Гревсу, не мне.

Блэк достал из внутреннего кармана мундирную книжку. На обложке тускло сверкнула эмблема городского сыскного отдела.

– Я не ищу работу и не покупаю девок, – холодно сказал он. – Откройте. Инспектор Николас Блэк.

Пауза на той стороне двери была короткой, но ощутимой. Щёлкнул засов. Дверь нехотя распахнулась, выпуская в переулок горячий, тяжёлый воздух закулисья.

На пороге стоял широкоплечий мужчина в засаленной жилетке, с толстой шеей и красным лицом. Он смерил Блэка взглядом, скользнул по его трости, задержался на значке.

– Опять вы, – проворчал он. – Не хватало нам ещё одного…

– Одного чего, мистер…? – подсказал Блэк.

– Гривз, – буркнул тот. – Я заведующий. У нас сегодня полный зал, инспектор. Люди платят деньги, чтоб забыться, а не…

– А не помнить, – закончить за него фразу Блэк не стал. – У вас сегодня на сцене все, кто должен быть?

Гривз отвёл взгляд, почесал затылок.

– А вы, стало быть, уже… – Он мотнул головой куда-то в темноту за спиной Блэка. – Она… точно?

– Поrа никто не опознал, – ответил Блэк. – Но у меня мало сомнений. Как и у вас, судя по лицу.

Гривз сплюнул в сторону, промокнул рот тыльной стороной ладони.

– Лиззи не вышла к началу, – процедил он. – Отправили девчонку за ней в общую – нету. Подумали, что сбежала с каким-нибудь кабаном до представления… с ними это случается. А потом… потом прибежал ваш мальчишка. С воплями. И… – Он оборвал себя. – Я не останавливал шоу. Вы хоть представляете, что будет, если я вот так возьму и ору: «Господа, у нас труп, разойдитесь по домам»? Они разнесут нам зал и кости переломают. А у меня и так половина труппы трясётся.

– Её звали Лиззи? – уточнил Блэк.

– Элизабет Кроу, – отрывисто сказал Гривз. – Танцевала в кордебалете. Ноги – загляденье. Голова – пустая, как бутылка из-под джина. Но на сцене… – В голосе его прозвучала неохотная нотка восхищения. – На сцене она знала, куда ноги поставить. В отличие от некоторых.

Он отступил в сторону.

– Заходите. Только не вздумайте ломиться на сцену. У меня и без того артисты взвинчены.

Блэк шагнул внутрь. В нос ударили запахи: пота, дешёвых духов, прогорклого масла, пыли от старых бархатных занавесей. Узкий коридор вёл куда-то в глубь, в клубок закулисных ходов. На стенах висели кривые гвозди, верёвки, кое-где – старые маски. Одна, белая, с чёрным кантом вокруг глаз, смотрела прямо на него из тени.

На миг ему показалось, что угол её вырезанного рта дрогнул. Бросил бы взгляд другой человек – решил бы, что это игра света. Блэк знал: иногда глаз видит то, что боится увидеть. Или наоборот – что хочет.

– У вас тут коллекция, – заметил он, кивнув на маску.

– Рухлядь, – отмахнулся Гривз. – С прежних времён осталась. Старый хозяин любил эти побрякушки. Говорят, ночью они сами…

– Мистер Гривз, – перебил его Блэк. – Давайте оставим байки для публики. Мне нужны списки ваших девушек. И кто был с Элизабет Кроу ближе всего.

– Подружки? – переспросил тот. – Ближе всех… – Он понизил голос: – Мисс Бомон. Лилиан. Они… они дышали друг другом, если угодно. Сцена, репетиции, комната. Всё вместе.

Имя легло в воздух легко, почти невесомо. Лилиан. Оно не несло в себе ни трагедии, ни угрозы – пока что. Просто ещё одно женское имя в списках, связанных с этим местом.

Блэк отметил его в памяти, как отмечают на карте высоту холма, за которой может скрываться враг.

– Где я могу её найти? – спросил он.

Гривз замялся.

– Сейчас у них второй акт, инспектор. Она на сцене. Потом – выход на бис. Если вы ворвётесь…

– Я подожду, – сказал Блэк. – Но не в зале.

Сквозь стены доносился гул публики. Разобрать слова было невозможно, но настроение чувствовалось: возбуждение, нетерпение, смех. Где-то негромко бренчало пианино, чья-то женская трель звенела, как стекло.

– Подождите тут, – буркнул Гривз. – Или… лучше в гримёрной. Как закончится номер, я приведу её. Только… – Он понизил голос. – Тише с ней, ладно? Она… вы же её ещё не видели. Она как фарфоровая. Тронь – и треснет.

Блэк ничего не ответил. Он знал о фарфоре больше, чем хотел бы. Видел слишком много лиц, разбитых неизвестным ударом.

Гривз провёл их по коридору, мимо открытых дверей, за которыми мелькали люди – женщины в корсетах, мужчины в рубашках, все наполовину одетые, наполовину раздетые, живущие между сценой и житейской одеждой. В одной комнате кто-то громко смеялся, в другой ругались шёпотом. В третьей на полу сидела девушка с рыжими волосами, прижимая к груди колени; на щеке поблёскивала свежая слеза.

В запахах духов и грима чувствовалась какая-то странная, сладкая гниль. Театр был не храмом, а телом: разгорячённым, потным, больным и прекрасным.

– Здесь, – сказала Гривз, распахивая дверь в небольшую гримёрку.

Комната была узкой и длинной. У стены – стол с треснувшим зеркалом во всю ширину, по его краю – десяток свечей, некоторые почти догоревшие, другие только что зажжённые. На столе – хаос баночек, кисточек, пуховок, лент. Кресло с обтертым подлокотником. На крючке висело платье – лёгкое, голубое, с вышитыми серебряной нитью звёздочками. Рядом – на спинке стула – корсаж, от которого тянулись тонкие белые завязки.

В воздухе висел аромат лаванды и чего-то более тонкого, свежего, как утренний иней. В отличие от коридора, тут почти не пахло потом.

И здесь же, в углу, на деревянном стуле, сидела она.

Лилиан Бомон.

Она была меньше, чем представлялось по словам Гривза. Тонкая, почти прозрачная. Платиновые волосы собраны на затылке, тугим, но небрежным узлом; несколько прядей выбились и мягко обрамляли лицо. Лицо – бледное, но не так, как у мёртвой в переулке. Её белизна была естественной, внутренней. Большие голубые глаза блестели в полумраке комнаты, но сейчас они были опущены. Она сжалась, поджав ноги, словно пытаясь стать меньше, исчезнуть в углу.

Слёзы стекали по её щекам, оставляя влажные дорожки на безупречной коже. В руках она теребила кусочек кружева – то сжимала, то отпускала, как будто от этого зависело что-то важное.

Гривз откашлялся.

– Мисс Бомон, – произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал мягче обычного. – К вам пришёл инспектор. Он… он должен поговорить с вами.

Она подняла голову. На одно мгновение – короткое, как взмах ресниц, – взгляд её пересёкся со взглядом Блэка. И он почувствовал странный, неожиданный холодок где-то под рёбрами.

Эти глаза были слишком ясными для этого места. Слишком чистыми для Сент-Джайлса. В них не было испуга. Только какая-то тихая, усталая боль. И ещё – едва заметное, почти детское любопытство.

– Вы… из полиции? – голос её оказался тише, чем шёпот. Едва ли громче, чем треск фитилей свечей.

– Да, мисс Бомон, – ответил Блэк. – Инспектор Николас Блэк. Мне нужно задать вам несколько вопросов о вашей… подруге.

При слове «подруга» её пальцы судорожно сжали кружево. Новая слеза сорвалась и упала на платье, оставив тёмное пятнышко.

– Лиззи, – прошептала она. – Её звали Лиззи. Они сказали, что это она. Но я… я не видела…

– И вы не увидите, – мягко, но твёрдо сказал он. – По крайней мере – не сегодня. Это не нужно. Не сейчас.

Она кивнула, словно это было распоряжение, с которым нельзя спорить.

– Сэр, – Гривз неловко переминался с ноги на ногу, – может, я…

– Оставьте нас, – сказал Блэк.

Заведующий замялся ещё на секунду, бросил на Лилиан взгляд – смесь заботы и раздражения – и вышел, закрыв за собой дверь. Звук щёлкнувшего замка отрезал комнату от шума коридора. Остался только далёкий гул сцены, похожий на отдалённый прибой.

Блэк подошёл к столу, поставил трость к стене и сел на свободный стул напротив неё, оставив между ними пространство. Не слишком близко – чтобы не давить; не слишком далеко – чтобы не казаться равнодушным.

– Мисс Бомон, – начал он, – мне очень жаль.

Фраза была банальной, заезженной. Он сказал её, потому что так положено, и сам это знал. Но неожиданно поймал себя на том, что, глядя на её белое лицо, на дрожащие пальцы, чувствует… нечто, напоминающее искренность. Его собственное сердце, давно обросшее шрамами, как его бедро, на миг дало сбой в привычном, ровном ритме.

Она всхлипнула, приглушённо.

– Говорят… – выговорила она, – говорят, что она… там. В переулке. Что её… так же… как…

– Кто вам это сказал? – мягко перебил он.

– Девочки, – прошептала она. – Все шепчутся. Никто не говорит прямо, но… тут… тут всё узнают. Быстро.

Она говорила, не поднимая глаз. Взгляд её был прикован к кусочку кружева в руках, как будто в нём заключался весь смысл происходящего.

– Вы знали, что две недели назад была найдена другая девушка, работавшая здесь? – спросил Блэк.

Она вздрогнула.

– Да, – одними губами ответила она. – Анни. Она… она ушла после представления и не вернулась. Утром… – голос оборвался.

– Тогда с вами уже говорили из полиции, – напомнил он.

Она кивнула.

– Тогда… я думала, что это… случай. Их тут столько… – Она нервно оглянулась, как будто за тонкими стенами гримёрки прятались все беды Сент-Джайлса. – Люди… люди иногда не возвращаются домой. Каждую ночь. Кто-то… кто-то тонет в канаве. Кто-то… – Она не закончила фразу. – Но когда была вторая… а теперь Лиззи…

Она впервые посмотрела ему прямо в лицо. В её глазах было нечто, чего он не ожидал: не просто страх. Ощущение ловушки. Как у человека, который вдруг понял, что стоит на сцене, а зал – полон, и все ждут слов, которые он забыл.

– Вы боитесь, – констатировал он.

Она кивнула. Потом покачала головой. Её волосы чуть дрогнули.

– Я… не знаю, чего бояться, – сказала она. – Если б я знала, кого… чего… Может, было бы легче. Говорят… – она чуть приглушила голос, – говорят, что это… призрак. Или… – угол её рта дёрнулся. – Или кто-то… кто носит маску и приходит по ночам.

Слово «маска» скользнуло по комнате, как тень.

– Вы сами видели кого-то подобного? – спросил Блэк.

Она замерла. На мгновение комната как будто застыла вместе с ней. Пламя ближайшей свечи дрогнуло, вытянулось.

– Нет, – наконец произнесла она. – Это просто… слова. Люди любят пугать друг друга. Особенно здесь. Театр питается страхом.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, беспомощной, несовершенной. Никакой «учебниковой правильности», о которой кто-то говорил. Только живая мимика, сломанная горем.

Блэк поймал это и запомнил.

– Вы и Лиззи были близки? – продолжил он.

– Да, – ответила она без колебаний. – Она умела смеяться так… – голос её на мгновение оживился, – так, что даже мистер Гривз не ругался. Вы бы видели, как она… – Она осеклась. – Я… я не должна о ней говорить в прошедшем времени, да? Пока я… пока я её не…

– Время уже выбрало форму, – тихо сказал он. – Не вы. То, что случилось с Лиззи, – уже случилось. Теперь я должен понять, что именно.

Она сжалась ещё сильнее. Колени почти коснулись подбородка; плечи дрожали.

– Вы… вы найдёте, кто…? – вдруг спросила она. – Или… – В её глазах блеснуло что-то вроде отчаянной надежды. – Или это… никому не нужно?

Он встретил этот взгляд. И неожиданно понял, что в этот момент не может – не имеет права – ответить ей так, как привык отвечать другим.

«Я сделаю всё, что в моих силах» – дешёвая, рваная фраза. «Мы не оставим это без внимания» – ложь, в которой тонут дела бедных и ненужных.

Слова застряли у него в горле. Он, Николас Блэк, который умел держать лицо перед умирающими солдатами, перед закопчёнными вдовами, перед старыми матерями, – вдруг на мгновение ощутил, что не знает, что сказать этой девочке с фарфоровым лицом.

– Я… – начал он и остановился.

Она смотрела на него так, словно от его ответа зависело нечто большее, чем просто следствие. Как будто он был не человеком, а чертёжником судьбы, который вот-вот проведёт линию по чистой бумаге.

– Я найду того, кто сделал это, – произнёс он наконец, медленно, отчётливо, почти клятвенно. – Или умру, пытаясь.

Фраза вышла куда более личной, чем он рассчитывал. И, сказав её, он понял: теперь он действительно связал себя. Не столько перед начальством, сколько перед ней.

Лилиан всхлипнула ещё раз. Но на миг, очень короткий, в уголках её губ шевельнулось нечто, напоминающее благодарность.

– Спасибо, – сказала она. – Только… – Она опустила взгляды, ресницы отбрасывали тени на щёки. – Только, может быть… не надо умирать.

Он позволил себе едва заметную улыбку.

– Постараюсь учесть ваше пожелание, мисс Бомон.

Сцена за стеной взорвалась аплодисментами. Где-то наверху кто-то громко крикнул реплику; оркестровая яма отозвалась бодрой мелодией. Жизнь театра шла своим чередом – не зная, не желая знать, что одна из его танцовщиц лежит в мокром переулке с маской на груди.

Блэк поднялся.

– Мне придётся задать вам ещё несколько вопросов позже, – сказал он. – О том, где была Лиззи этим вечером, с кем говорила, уходила ли она одна. Но не сейчас. Сейчас вы должны… – он поискал слово, – … доиграть.

Она взглянула на него с недоверием.

– Доиграть?

– Публика там, с той стороны, понятия не имеет, что происходит здесь, – ответил он. – А Гривз, похоже, предпочитает, чтобы так и оставалось. И если вы исчезнете со сцены сегодня, страх, который уже витает в воздухе, станет ещё гуще. Если вы выйдете и споёте, станцуете, улыбнётесь… – он замолчал, чувствуя, как странно звучат его слова, – это даст им иллюзию, что мир ещё стоит на месте.

Она долго молчала. Потом медленно встала. Её движения были плавными, отточенными, будто каждое – заранее отрепетировано. Она подошла к зеркалу, на секунду задержалась перед собственным отражением.

Блэк наблюдал.

Она не плакала больше. Слёзы высохли, оставив лишь тонкие следы. Она провела ладонью по щеке, стирая последние влажные блески, взяла пуховку и легко коснулась кожи – одно, второе пятно. Взгляд её встретился с собственным в зеркале.

– Они… – прошептала она, и он не был уверен, к кому обращены слова: к отражению, к нему, к кому-то третьему. – Они всегда ждут.

– Кто? – спросил он.

На мгновение в её глазах мелькнула тень – еле уловимая, как пробегающая по стене мышь.

– Зрители, – ответила она и наконец улыбнулась.

Улыбка вышла ровной. Правильной. Чётко очерченной. Как у актрисы, знающей, под каким именно углом должен лечь свет.

Блэк почувствовал, как по спине пробежал тонкий, ледяной мураш. Что-то в этой улыбке было… безупречно выверенным. Слишком правильным. Как будто она включилась по невидимому сигналу.

Он поднял трость, поклонился ей еле заметно – больше как равной, чем как свидетельнице.

– До скорой встречи, мисс Бомон.

– До скорой встречи, инспектор, – отозвалась она.

Когда он вышел в коридор, шум театра обрушился на него с новой силой. Голоса, музыка, смех. Жизнь, плотная, горячая, не подозревающая, что за её тонкой перегородкой копится что-то иное.

За спиной, в зеркале маленькой гримёрки, Лилиан Бомон ещё секунду стояла неподвижно, глядя не то на себя, не то сквозь себя. Потом её губы еле заметно шевельнулись.

– Тише, – прошептала она так тихо, что собственный голос едва донёсся до её ушей. – Я знаю, что вы здесь. Вы всегда здесь.

В отражении, если бы кто-то вгляделся очень пристально, можно было бы поклясться, что за её плечом на миг мелькнула белая маска.

Но никого рядом не было. Только Лилиан, её улыбка и дрожащий свет свечей.

Где-то там, в тумане, третья девушка лежала на холодных камнях. А в груди инспектора Николаса Блэка неясное, неприятное предчувствие расправляло крылья.