Читать книгу: «В голове»

Дождливо

В трех километрах от станции – деревенька Воронцовка. Часть людей живет здесь круглый год, а часть – приезжающие с мая по октябрь дачники. Вопреки сложившимся стереотипам и догмам взаимоотношений между городскими и деревенскими, все здесь уживаются мирно. Наверное, это потому, что здесь уже не одно, не два и даже не три поколения дачников сменилось, и все друг друга чересчур хорошо знают. Это иногда может утомлять.

Названия улиц неестественно-литературные, хотя в округе не было ни одного дома-музея. Выбор писателей весьма экстравагантен: улицы Введенского, Бунина, Пастернака, Синявского-Даниэля и прочие. Откуда в обычной деревне такие названия улиц, никто не помнил, да и не придавал им никакого значения. Как говорится, наше все – Пушкин, остальные приложатся. Поэтому, например, пенсионерка Валентина Александровна, высадившая перед своим забором кусты черной и красной смородины, чтобы все местные дети могли поесть, когда пробегают мимо, живет на улице Ахматовой. А на улице Булгакова живет шумная многодетная семья Рыбешковых, в чей состав входит шестеро детей, рассекающих по поселку на старых тяжелых советских велосипедах, с набором инструментов в кожаных сумках, висящих на рамах. В самом конце же улицы Аксенова расположен участок, одним своим краем прилегающий к темному высокому хвойному лесу, а другим к очень быстрой холодной и мелкой речке – любимице пиявок. На участке живут дачники Чуфистовы. В основном там живет бабушка Ирина Владимировна, дедушка Павел Дмитриевич, мальчик Руслан и собака не обозначенной на морде породы Луша.

Иногда к ним еще приезжают родители Руслана. Мама Оля стирает белье и варит компот, который не нравится бабушке либо потому, что слишком кислый, либо потому, что слишком горький. Настроение бабушки Иры вообще частенько зависит от влияющих на нее тенденций диетологии и здорового образа жизни, вернее от того, влияют они на нее или нет. Папа Саша обычно берет газонокосилку и косит участок, после чего он курит и выслушивает упреки бабушки Иры, потому что нечаянно скосил высаженные хаотично и без каких-либо опознавательных знаков травки, которые не сорняки, а для души. Иногда упреки папе Саше надоедают, и он уходит к дедушке Паше в сарай, где они долго что-нибудь строгают, после чего у Руслана появляется деревянный меч или лошадка. Руслану вообще не очень интересны ни компот, ни газон. Он предпочитает гулять с Лушей и играть с ребятами.

Бывало, они с Лушей уходили дальше, чем разрешала бабушка – к заброшенной водокачке. Она виднелась в конце огромного, как казалось Руслану, поля, заросшего злаками и кустарниками. Почему-то ему очень хотелось к этой водокачке попасть.

В один из июньских дней они с Лушей вновь пришли на поле. Они дошли до середины, когда вдалеке послышались раскаты грома, небо потемнело и пошел постепенно усиливающийся дождь. Луша протяжно гавкнула, и они побежали домой.

А дома было очень чудно. Бабушка совсем не ругалась – вернее, она вообще ничего ему не сказала. Бабушка, сверкая из-под ситцевого халатика ногами, бегала из дома в сад и обратно, собирая с веревок белье. На крыльце курил дедушка. Он заметил вернувшихся Руслана и Лушу.

– Вымокли?

– Да, – согласно кивнули Руслан и Луша, причем последняя еще и отряхнулась, да так, что дедушку с ног до головы окатила. Тот смешно зафыркал и велел Руслану идти в дом переодеться, а Луше сперва на крыльце подсохнуть. Та не возражала – забилась подальше в угол, чтобы бабушке под ноги не попасться, голову на лапы выложила и наблюдала.

– Чего стоишь куришь? – напала бабушка на дедушку. Сейчас как отключат электричество, так что мы делать будем?

– Ничего, – согласился дедушка.

И они побежали ставить все, что только можно, на зарядку, пока не отключили электричество. Телефон дедушки, телефон бабушки, планшет дедушки, планшет бабушки, планшет Руслана, электронная книжка дедушки, даже ноутбук, которым почти не пользовались здесь – все было подсоединено к проводам и включено в сеть.

– Мамочки! – вдруг вспомнила бабушка. – Дождь стеной повалит, все посадки на огородах мне перебьет.

– Перебьет, – согласился дедушка.

И они с дедушкой побежали накрывать посадки брезентом. Промокли оба хуже Луши – та как раз просохла и ушла на свой коврик в дом.

– Вот дура я старая! – снова вспомнила бабушка. – Если электричество отключат, как же мы вечером чай пить будем? Нужно термосы залить.

– Нужно, – согласился дедушка.

И она побежала заливать два больших термоса, пока дедушка снова пошел курить.

– Что же это я! – опять вспомнила бабушка. – Чай-то можно было бы на керосинке погреть, а не на плитке электрической. Готовить мы все равно на ней будем.

– Будем, – согласился дедушка.

И дедушка побежал в сарай за керосиновыми баллонами, а бабушка ушла курить на крыльцо.

Руслан с Лушей сдвинули два стула и накрыли их пледом – получилась палатка. Они сидели в ней и слушали дождь. И Руслан думал о том, что завтра он непременно дойдет до водокачки, а Луша – что она когда-нибудь поймает за уши толстого соседского чихуахуа, надменно посматривающего на нее с рук крикливой жеманной хозяйки.

Бабушка с дедушкой переоделись в сухую одежду и сели на террасе, очень собой довольные.

– Ну, – сказала бабушка, – теперь-то нам дожди и грозы не страшны.

Тут дождь и закончился.

Ничего кроме

De mortuisaut bene, aut nihil nisi verum

Профессор Геннадий Артемович Бросков был крупным мужчиной, похожим не то на перекормленного кота, не то на объевшегося хлебом голубя. Его дряблые щеки прикрывались рыжим пушком бороды, маленькие недобрые глаза прятались за стеклами очков, уши плотно прижимались к черепу, а бровей вообще было почти не видно, и казалось, что все его тело пытается куда-то деться, спрятаться, стыдясь самого существования своего хозяина. Хозяин же, кажется, мало чего смущался, уместившись в кресле возле компьютера, с шумом и громким прихлебыванием попивая чай из кружки, которую, зачем-то, аспиранты стащили из поезда.

Напротив него на деревянной скамейке сидела студентка Маркова. Студентка на свою беду умудрилась проболеть лекцию профессора, и теперь была вынуждена прийти на отработку. В коридоре, выложенном белесой с разводами плиткой, делавшей его похожим на больницу, слышались шаги, глупо и неприятно виснувшие в тишине.

В начале семестра Бросков не раздражал Маркову – наоборот, она заслушивалась его рассуждениями о влиянии политики на науку, о значимости векторного исчисления в масштабах вселенной и о важности сохранения названия кафедры; рассказами о своих знакомых ученых и просто бытовыми историями. Вместе с Марковой, будем честны, заслушивалась и вся группа, в особенности немногочисленные девушки. Однако вскоре харизма и артистизм Броскова перестали скрывать нелицеприятную истину: почти все семинары и лекции проходили в пространных размышлениях профессора, а в оставшиеся несколько минут он небрежно пролистывал презентацию, посвященную теме пары уже забытой что им, что студентами, и завершал занятие:

«Все это есть у вас в учебниках. До встречи, коллеги».

Еще одним прекрасным качеством Броскова, очевидно и делавшим его незаменимым преподавателем своей кафедры, была его дурная память. Он напрочь забывал о том, что всю предыдущую пару говорил на отвлеченные темы, и каждый раз предполагал, что делает исключение для конкретного занятия. Он, конечно, мог приложить усилие и вспомнить предыдущее занятие, но лишь его тему, и в таких случаях профессор выдавал какой-нибудь любопытный факт, предвещая его словами «как я вам рассказывал на том занятии…». Вскоре эти его манеры и привычки уже вызывали у студентов не интерес, а отторжение, сменившееся безразличием не только к самому профессору, но у многих и к самому предмету.

Маркова сидела напротив Броскова, вцепившись в лежащий на ее коленях учебник как будто тот мог ей чем-то помочь в нынешнем ее положении. Студентке хотелось вскочить и закричать:

«Клянусь всеми мыслимыми и не очень божествами, что, когда мне понадобится теорема разложения покойного Гельмгольца, я приползу на коленях на кафедру и признаю свою глупость; только сейчас, пожалуйста, отпустите меня уже домой».

Духота плохо проветриваемого зимой помещения угнетала и давила на голову, отчего на глаза волей-неволей наворачивались слезы, а голос начинал тошнотворно дрожать. Злобно отказавшись от идеи рыдать в преподавательском кабинете, Таня закончила отвечать на заданный Бросковым вопрос.

– Ну-с, – оценивающе окинул взглядом свой рабочий стол профессор, – это все и так ясно. Хотя вы, студенты, не перестаете меня удивлять своей изобретательностью в путях перевирания материала. Однако позвольте поинтересоваться, дорогая Татьяна Ильинична, где же ваш конспект?

«Черт», – подумала Маркова и интенсивно захлопала ресницами:

– У меня его нет.

– Так идите и пишите! Чего пришли – не пойму.

Притянув к себе тетрадь, Маркова принялась за конспект, проклиная тот день, когда свалилась с температурой и решила не идти в вуз. Пока она писала, Бросков повернулся к монитору компьютера и, кажется, начал редактировать какой-то текст, возможно статью. Таня не была уверена в том, что это за текст, но была уверена, что сейчас ее как никогда раздражали щелчки мышки и стук клавиатуры. Живот некстати крутило, что заставило ее вспомнить – после завтрака ей так и не удалось за весь день поесть. На столе Броскова, прямо перед ее не очень коротким носом стояла еда, пусть и мало аппетитного вида. В кабинет зашла лаборантка, предложила Броксову сделать чай. Бросков согласился, расплывшись в одной из своих кошачьих улыбок. Тане чаю не предложили.

Она закончила конспект и теперь выжидающе смотрела на профессора. Профессор в свою очередь не поворачивал в Танину слову голову. Спустя минут десять студентка не выдержала:

– Простите…

– А, уже закончила? Прекрасно, – протягивая гласные сказал он. – Ответьте-ка мне тогда, Татьяна Ильинична, на вот какой вопрос: на что можно разложить векторное поле с помощью задачи о восстановлении вектор-функции по ротору и дивергенции?

Маркова напряглась:

– На безвихревое и вихревое…

– Да? И в чем же их различия?

– Вихревое поле – это то поле, дивергенция вектора которого в каждой точке равна нулю… а у безвихревого нулю равен ротор.

– Ну Татьяна Ильинична, вы же будущий инженер! Послушайте, в учебниках чудовищно устаревшая информация. Возьмите у ваших товарищей конспект лекций и пишите по нему.

«Где я его сейчас возьму? Из тех, кто хоть что-то записывает в это время все офлайн».

– Тогда, видимо, в следующий раз приду?

– Да, в следующую среду приходите. Там как раз не я, а Ольга Васильевна принимать будет. Она, может, будет к вам более жалостлива. Тоже женщина, все-таки, – улыбнулся Бросков, давая понять, что кроме как из жалости нет ни одной причины зачесть Тане отработку.

«Я спустила в унитаз два часа своей жизни, – думала она, покидая корпус. – Час уже как могла быть дома. И на кой черт ему списанный слово в слово чужой конспект, если есть самостоятельно сделанный, над созданием которого я как-никак, а трудилась. Если учебник настолько устарел, зачем мы по нему вообще занимаемся?»

Хотелось не курить, не то кричать, вырывая связки, еще с кабинета Броскова, и Таня с усердием сдерживало противный ком, подступивший к горлу. Был и третий путь выпустить агрессию. Маркова достала из кармана телефон и написала в чат одногруппников о произошедшем, снабжая при этом свои сообщения непечатной лексикой. Выплеснув весь негатив в беседу, она отключила интернет и со спокойной душой надела наушники.

Дома уже на лестничной клетке пахло жареной картошкой. Таня переоделась, съела разогретую мамой еду и ушла к себе в комнату. Она сидела за домашним заданием по аналитической химии около получаса, когда вспомнила о написанном ей. Подключившись к интернету, она открыла чат. Сразу же за ее сообщением висела присланная в беседу запись со стены группы деканата.

Бросков мертв. Он возвращался вечером домой вместе с коллегой по кафедре. Коллега не успела вовремя окликнуть его, и профессор попал под трамвай. Спасти не удалось. Назначен траур.

Ниже под присланной записью одногруппники писали какие-то слова вроде «кошмар», «ужас» и прочего; даже те из них, кто, насколько было известно Марковой, Броскова откровенно недолюбливал. Впрочем, сама Маркова сидела сейчас в состоянии некой фрустрации.

Студентка вышла на кухню. Мама пила остывший чай и заполняла какие-то бумаги, делая вид, что не отвлекается на игравший в ящике сериал. Таня прислонилась к дверному косяку:

– Мам, зачем умирают люди?

Мать подняла уставший, не готовый удивляться взгляд:

– Что?

– Зачем умирают? – повторила она вопрос.

– Ой, ну ты философский вопрос задала. Кончай заниматься, лучше за хлебом сходи. Мозги проветришь заодно.

Снег жалобно похрустывал под ногами, неприветливо приземлялся на волосы и пуховик, таял на щеках. И зачем только люди умирают? Можем ли мы продолжать испытывать неприязнь к человеку после его смерти? Может, свою злобу надо отпускать? Это ведь так нехорошо, некрасиво, неправильно – как ехать в метро, каким бы уставшим ты ни был, и не уступить места пожилому человеку, притворившись спящим. Но что поделать, если умерший вызывал у тебя исключительно негативные эмоции? Что если он был противным засранцем? Хотя это ведь совершенно субъективное мнение – решать, кто засранец, а кто – нет. С другой стороны, объективность вообще штука коварная, неочевидная и вообще относительная. Да и наконец, какая почившему, независимо есть ли что-то после смерти или нет, вообще разница, что о нем говорит кто-либо. Зачем же мы обеляем мертвецов?

Таня остановилась возле магазина. В свете лампы над входом блестела шерсть кота, сидевшего на крыльце и вальяжно жевавшего сосиску. На балконе квартиры, располагавшейся над магазином, курил оплывший мужик, чем-то похожий на Броскова. Мимо прошла старуха, цыкая зубом. Снег запал за воротник.

«Как же погано», – подумала Таня.

А снег был такой чистый, кот такой довольный и старуха такая милейшая и безобидная, что очень хотелось плакать.

Пленэр

От станции пришлось ехать на автобусе. Душный, с мутными, обсыпанными желто-зеленой пыльцой стеклами, он пошатываясь ехал по плавящемуся асфальту дороги. Никита постарался перехватить свои сумки так, чтобы никого не задеть, в особенности дородную даму, расположившуюся возле него.

Никите Березову было двадцать семь. Он был модным художником, хотя и выглядел несколько не соответствующе – коренастый, широкоплечий, с маленькими карими глазами, бородой и растрепанными после долгой поездки темными волосами. Он одевался даже не винтажно, а просто старомодно. Под ногтями у него почти всегда каким-то неясным ему самому образом скапливался акрил, и при разговоре с кем-либо он, сам порою того не замечая, пытался выковырять его ногтем большого пальца.

Скоро в Москве у него открывалась новая выставка, к которой Никите полагалось) готовиться. Однако, когда ему оставалось нарисовать еще около десятка картин, вдохновение, как назло, скрылось в неизвестном направлении. Отказавшись от поисков беглеца, Никита отправился по вечеринкам и чужим выставкам, не продвинувшись за почти два месяца ни на движение кисточки. И в один день Березов принял единственное, как ему казалось, решение – собрал вещи и уехал в деревню, в дом тети и бабушки. Обычно бабушка жила там круглый год, а тетя все лето, но не так давно у бабушки был обширный инфаркт, и в ближайшее время дамы загород не собирались.

Дом почти не изменился с детских лет Никиты. Только сад весь зарос недружелюбно настроенными неразлучными подругами – малиной и крапивой, а теплица теперь стояла разбитая и разрушенная, но, кажется, весьма собой довольная. Двухэтажный дом, с большой закрытой террасой, деревянными резными украшениями и окнами от потолка до пола на втором этаже. Внутри дома все дышало холодом и сыростью, и Березов, бережно ступая по выцветшим доскам пола, вспомнил, как весной приезжали на дачу впервые за сезон и как все точно так же пахло. Еще он вспомнил – когда приезжали, сразу садились пить чай с творогом, сметаной и сахаром. А у него с собой только всякие пакетики с едой быстрого приготовления, чтобы надолго не отвлекаться от искусства. Бабушка была бы недовольна.

На втором этаже и планировал устроить свою мастерскую Березов. Здесь он прислонил к пыльным шкафам тубусы, нечаянно что-то задел и поднял вихрь пыльных хлопьев. Пришлось закашляться и открыть окно. Потом он, повинуясь порыву души, лег на пол, и сквозь майку почувствовал приятный холод, шедший от досок. За лесом прошла электричка, и пол слегка задрожал. В голове приятно гудело.

Настойчиво запиликал в кармане телефон. Он посмотрел на загоревшийся экран. Саша. Выяснять отношения сейчас хотелось меньше всего, и он сбросил звонок. Потом разберется.

– Надежда Лексевна, приехали?

Надеждой Алексеевной звали бабушку Никиты. Березов безрадостно потянулся, поднялся и высунулся в окно.

Под забором стоял среднего роста мужичок, в бежевой кепке и старой клетчатой рубашке. На его морщинистом лице выделялись большой широкий нос и интеллигентно-тоскливые глаза. Рядом с ним послушно сидел черный королевский пудель, вальяжно выкусывающий что-то у себя на лапе. Никита без труда узнал в нем соседа, Ивана Михайловича Сапожникова. Сапожников и его жена часто заходили к бабушке с дедушкой выпить чаю, а когда дедушки не стало Иван Михайлович помогал бабушке с тяжелой работой по дому – нарубить дрова, починить крыльцо, спилить ветки яблонь.

– Здравствуйте! – приветливо крикнул Никита. – Это я, Никита. Бабушка все еще болеет.

– Никитка, ничего себе ты вырос! – удивленно выдал Сапожников достаточно предсказуемую фразу.

– Вы заходите, заходите. Я сейчас чаю сделаю.

Приготовление чая затянулось. Сперва Никита долго разбирался с щитком, потом примерно столько же отмывал посуду и уже на грани отчаяния пытался найти чайные пакетики. Все это время Иван Михайлович умиротворенно сидел на табуретке в углу террасы и рассказывал свои истории из жизни, благо рассказать было о чем. Сапожников много где побывал и много что видел. Бабушка говорила, что он был шпионом. Сам Березов охотно верил в это. Он вообще весьма охотно во что бы то ни было верил. Наконец, они выпили чаю, и Иван Михайлович, с неочевидно грустным выражением лица, ушел к себе, предварительно пообещав заходить.

Березов поднялся наверх, распаковал холсты, этюдник и краски и расставил это все по комнате. И как только все оказалось на своих местах, он почувствовал навалившуюся на него дремоту.

«Всего восемь вечера, что это со мной? – почему-то совсем не удивился он. – Наверное, кислородное отравление».

Он перекусил лапшой быстрого приготовления, выпил еще чаю и пошел спать. Сперва он думал лечь в комнате бабушки, но в результате лег в своей старой комнате. Ощущения были довольно странные. Не так давно он лежал здесь же, набегавшись за день по лесу и накупавшись в речке, и вслушивался в гудки поездов, идущих на Ригу. Стоило ему подумать об этом, как из-за леса донеслись гудки, и он тут же уснул.

На следующее утро, начавшееся для него около полудня, Никита понял, что завтракать чаем и печеньем ему не нравится, и лучше бы сейчас на столе стояли кофе и яичница. Ингредиентов ни для того, ни для другого не было. По плиткам дорожки с недовольным видом скакала трясогузка. Березов оделся и пошел в местный магазин.

Магазин находился на соседней улице. В его, Никитином, детстве все называли магазин лесным, и название настолько прижилось, что теперь гордо красовалось на вывеске. Сколько он себя помнил, за кассой всегда стояла одна и та же полная армянская нестареющая женщина.

– Никогда бы не подумал, – признался ей Никита, уже перед оплатой продуктов, – что буду в этом магазине расплачиваться картой.

– А как же! – улыбнулась она ему, хищно сверкнув золотым зубом. – И у нас прогресс.

Не успел он позавтракать, как к нему постучался Иван Михайлович.

– Никита, ты прости меня, что я тебя беспокою, – тут Никита, разумеется, вставил, что о чем вообще идет речь и что конечно не беспокоит, – но у меня спину прихватило, а дрова как раз закончились. Ты не поможешь?

– Как не помочь, когда вы же меня колоть дрова и учили, – улыбнулся он. Мысль о том, что написание картин придется отложить укололась об его совесть, но неискренне, больше для галочки.

Участок Ивана Михайловича оставался таким же аккуратным и ухоженным, каким его запомнил Березов. Те же парники, собранные из оконных рам, те же ровные, высаженные в ряд яблони, тот же зеленый небольшой дом с деревянным попугаем над входом. Единственным прибавлением на участке стали две девушки, светленькая и темненькая, сидевшие на деревянной скамейке возле клубничной грядки. «Довольно приятное, – подумал Березов, – прибавление».

– Моя внучка Оля и ее подружка Катя, – представил их Иван Михайлович, – студентки педагогического. Девочки, это Никита, я вам о нем говорил.

Девушки улыбнулись ему, потом переглянулись и умчались на открытую террасу. Никита, поглощенный колкой дров, краем глаза видел, как те чистят картошку, рубят мясо и нарезают овощи. Когда с дровами были покончено, и он собрался идти к себе, дорогу ему преградил большой черный пудель. Никита попытался его обойти – пес зарычал.

– Жужа, фу! – закричала светленькая, Оля, с террасы. – Что за вредная собака. А вы что, уходите?

– Да, дрова нарублены и сложены в поленницу. Если больше от меня ничего не нужно…

– Дедушка сказал, что вы останетесь на ужин. Вы же останетесь? – Никита не был уверен, было ли это вопросом. И он остался.

Домой он пришел поздним вечером. Они с Иваном Михайловичем немного выпили, и теперь его развезло, так что в тот вечер он вновь ничего не написал.

На следующий день он проснулся рано, с чугунной головой на подушке. Сначала не понял чья, думал ночью в скульпторы подался – потом дошло, что голова его собственная. В связи с этим открытием ему пришлось идти на первый этаж и искать питьевую воду. Потом, чтобы проснуться по-настоящему, Никита выпил три чашки кофе и съел вареное яйцо. По окончанию завтрака, он поднялся в свою импровизированную мастерскую.

Наверху его по-прежнему ждали одинокие прямоугольники холстов. На одном из них у Березова сами-собой начали вырисовываться девушки, картошка, которую они чистят и большой черный пудель. Стоило ему закончить набрасывать фигуры, как внизу послышался какой-то шум.

– Никитка, вылезай! – задорно вынудил его высунуть голову из окна старушечий голос. Мудрые как мойры и морщинистые как шарпеи, возле калитки стояли три старухи – Марина Алексеевна, Зинаида Петровна и Людмила Дмитриевна, подруги его бабушки. Марина Алексеевна была высокая и сухая, всегда строго одетая в что-нибудь черное или темно-синее, закрывающее локти и в джинсах. Она курила как труба ТЭС. Зинаида Петровна красила короткие волосы в нежно-фиолетовый, носила розовые со стразами очки и майки с безумными принтами. Людмила Дмитриевна выглядела моложе всех своих подруг, хотя была старше их на три года. Она всю жизнь проработала учительницей французского в школе и в свои восемьдесят семь продолжала давать частные уроки. Все три были нагружены клеенчатыми клетчатыми сумками.

– Здравствуйте, девушки! – завопил им радостный от вернувшегося вдохновения Березов. – Разрешите вылезти по лестнице и через дверь, а не в окно?

– Разрешаем, – хмыкнула Людмила Дмитриевна (она была негласным лидером троицы), и добавила вслед исчезающей в оконном проеме голове: – Балаболом был, балаболом и остался.

Как только он спустился в сад, его тут же взяли в кольцо и завалили таким потоком вопросов, какого не бывало ни на одном интервью. Главным, произнесенным дамами хором и наиболее сурово оказался «Что ты тут ешь?». Стоило им услышать о непотребном на их взгляд рационе Никиты, как он был оттеснен в сторону и дамы торжественно удалились на кухню. Все, что, как он решил для себя, ему оставалось – забиться на все тот же второй этаж и продолжить работу над картиной. На окно села трясогузка, критически осмотрела его холст и, помахав хвостиком, улетела дальше по своим птичьим делам. Березов смешал на куске картона краску, чей цвет он от безделья окрестил «картошечным». Рисовать было уже невыносимо, весь дом был заполнен запахами котлет, супов, пирогов с капустой, особенно запах жаренной начинки пирогов, и компота из яблок и лимона и еще бог весть каких ароматов. Все это дополнялось гаммой звуков, которые любому голодному уху в сотню раз приятнее любой классической симфонии, такими как шкворчание масел, жиров и соков, бурление супов и шипение компота. Никита оставил картину сохнуть и спустился вниз.

– Никитка, садись, кушать будем, – скомандовала Марина Алексеевна. Дважды приглашать не пришлось.

Отвалившись на стуле, прихлебывая чай и приятно осознавая тяжесть в животе, по окончании трапезы Березов спросил:

– Как я могу отблагодарить вас?

– Да какая благодарность, Никит, – махнула пухлой ручкой Зинаида Петровна. – Мы как узнали, что у тебя тут есть нечего…

– В гости заходи, – перебила ее Людмила Дмитриевна.

Никита пообещал зайти. Весь оставшийся день и почти всю ночь он рисовал трех старушек на кухне, а утром просыпал кофе, пытаясь заварить себе очередную кружку. Пить то, что он подмел, не хотелось, и он снова пошел в магазин. На кассе его поприветствовала неизменная кассирша:

– Гадость растворимую покупать будешь? Давай я тебе нормальный сварю. Мы же теперь еще и чуть-чуть кафе.

– Как это, чуть-чуть? – не понял Никита, за что был одарен чрезвычайно заговорщицкими взглядом.

– Для кого – кафе, для кого – нет. Понимаешь?

Он не понял, но на всякий случай кивнул. Его посадили за пластиковый столик на улице, где стояла пепельница из консервной банки и дремал кот, а кассирша ушла в дверь за кассой, варить кофе в турке на электроплитке. Потом они пили кофе, и кассирша рассказывала про свою жизнь и про жизнь деревни вообще. Что у одних сын-дурак, чтобы не сдавать ЕГЭ пошел в колледж, вылетел оттуда и все равно в армию пошел, да так там и остался, теперь в академии Фрунзе, говорят, учится; у других недавно украли статуи девочки с флейтой и мальчика с горном, еще в девяностые взятых с развалин пионерского лагеря; а дети Рыбешковых вообще сов прикармливать стали.

Переполненный впечатлениями, Березов направился к своим старушкам-благодетельницам. И обнаружил, что у самих дам дел на участках хватает на все его оставшееся время пребывания загородом. Обнаружил и активно эти дела взялся. Косил траву, носил воду, рубил дрова, красил сарай – мало ли дел можно найти? Вечером заходил Иван Михайлович, курил и рассказывал байки, половину которых придумывал, разумеется. А ночами он рисовал. На холстах появлялись дети, летящие в небе с совами, солдат на крыше деревенского дома, убегающие куда-то мальчик с горном и девочка со скрипкой, большая женщина с маленькой туркой.

В день отъезда он зашел к Ивану Михайловичу, попрощаться и подарить одну из картин, благо написал он в разы больше, чем предполагал, и уже успел такими же подарками порадовать старушек.

– Все-таки скажите, Иван Михайлович, неужели вы, когда я вам чай пытался заварить, решили, что в одиночку я не справлюсь, и надо звать подмогу?

– Я знал, что ты не справишься, – ухмыльнулся старик, – и что они будут рады помочь. Еще я знал, что у них самих по участку много тяжелой работы, с которой я в силу своего старикашества им уже не помогу. А решил я вас объединить. И что, плохо получилось, что ли?

– Хорошо получилось, – улыбнулся Березов.

И с неохотой уехал в Москву.

Поезд

В Москве было невыносимо. Накануне прошел дождь, прибив пух, щекотавший нос к земле. Теперь же вовсю разгорелось солнце, пар поднялся с луж и превратил город в сауну. Воздух дрожал над асфальтом. Кошки и собаки куда-то попрятались. Только голуби урчали в поисках хлеба.

Леониду Болбухину изначально ехать в столицу не хотелось. Да, всероссийский форум журналистов. И что теперь? Вдруг он, главный редактор газеты «Наш Канаш¹», будет выглядеть глупо на фоне московских коллег. Жена уговорила. Сказала, что всем будет плевать. Леонида почему-то это успокоило. Сам форум прошел светски-пресно. Леонид молчал, улыбался, кивал, жал руки, снова улыбался, качал головой и все думал, когда же это закончится. И опять же, эта погода.

Леонид надеялся, что вечером станет полегче. Надежды частично оправдались – жара спала. Только сам Леонид приехал на вокзал и теперь мучился от запаха угля. Он очень не любил этот запах, напоминавший какие-то копчености. Ждать посадку было еще долго – он приехал сильно заранее. Он вообще все всегда старался сделать заранее. В школе всегда заранее делал уроки, иногда до того, как их вообще зададут. На Даше женился заранее, до того, как понял, что любит. Сына отдал в школу в шесть лет – чтобы потом не забыть.

Леонид бесцельно бродил по зданию вокзала. Потом вышел на улицу и оказался окружен неприятной пестротой ларьков. В одном из них он купил пирожок с картошкой – самый безопасный вариант, не то, что какой-нибудь с мясом или творогом. Пирожок был таким жирным, что, казалось, масло льется прямо из него, пропитывая его самого, салфетку, в которую он был сиротливо завернут, и Леонида. Последний ел пирожок и думал о жене и о грядущей изжоге. Нет, он не соскучился ни по одной из них. Просто первая пекла пирожки лучше и от них не было второй. Впрочем, если он задумался об этом, может, все-таки соскучился?

Когда пришло время, он загрузился в свое купе. Обычно он ездил плацкартом, особенно если ехал с семьей. Но в этот раз Леонид билеты купил в последний момент и места в плацкарте было два – верхнее боковое возле туалета и еще одно, приличнее, но кассирша Элиме, школьная подруга его жены, доверительно сообщила, что в этом вагоне будут возвращаться казанские школьники. Болбухин не любил ни школьников, ни школу. Пришлось ехать в купе. Из-за этого он испытывал чувство вины: дети у него в купе никогда не ездили, а он – едет. Даже Даша вечером перед отъездом посмеялась, мол, в свадебное путешествие они тогда в Геленджик плацкартом добирались, а тут с конференции поедет как важный человек. Леонида это задело: во-первых, она сама его уговорила ехать, почему же теперь как важный человек; во-вторых, его и так уже мучила совесть, и жена об этом прекрасно знала.

В купе он ехал на нижней полке. Никогда не любил лезть на верхнюю. Вскоре за ним зашла пара – среднего роста лысеющий грузный мужик и высокая коротко стриженная женщина. Обоим было навскидку лет по сорок пять.

– Миша, закинь вещи под полку.

Мише снились неприятные сны. Он то летел в пропасть, то бежал от толпы любовников Веры, то пытался спрятаться от самой Веры. Он пытался проснуться и не мог. Открывал глаза и не мог успокоиться. Рядом спала жена.

«Я хочу ее убить», – подумал он. Благо тут же снова уснул.

В театре, кажется, проходило неофициальное собрание всех чахоточных и голодающих города. Люди кашляли, шуршали фантиками, фольгой, чавкали жвачками, сморкались, выковыривали из упаковок таблетки для рассасывания, которыми затем шумно причмокивали. Мише хотелось встать, ударить кого-нибудь, закричать.

– Программку? – приказным тоном обратилась к нему билетёрша. Он покорно купил. И увидел в программке ее. Актрису. Вот она, ее фамилия, прямо напротив Нины Заречной. Судьба. Сама судьба предоставила ему эту возможность. Вчера ответ Веры оборвал все его связи с прошлой жизнью. Он уже не Миша. Разумеется, нет. Он подойдет к ней после спектакля. Почему он не купил цветы? Старый Миша никогда не дарил девушкам цветы. Но и те девушки, прямо скажем, не были того достойны. Он подойдет к ней после спектакля.

***

– Все-таки я не понимаю, почему ты не развелась, – Верина подруга Динара помешивала сахар в кофе. Они сидели на кухне, Вера курила, красиво и манерно устроившись на стуле. За окном большими пушистыми хлопьями падал снег.

Миша провел почти год на улице Николая Ершова. Тогда, после спектакля, он бросился на актрису и попытался силой увести гулять по городу. Суд признал его невменяемым. После лечения Миша стал тихим и безобидным. Вере его даже жалко стало. Она раз в неделю «выгуливала» его на набережной.

– Понимаешь, – Вера потянулась к пепельнице, – он же сейчас как ребенок. Абсолютно беспомощный. Он не понимает ничего, что происходит вокруг. Мы недавно гуляли, встретили его студентку бывшую с коляской. Та, которая от него родила. Так он полез к ребенку сюсюкаться.

– Но ты ведь держишь его рядом со своими детьми, – Динара не скрывала своего осуждения. Она всегда считала, что из Веры хорошая подруга и плохая мать.

– Он регулярно показывается психиатру, я слежу, чтобы он пил таблетки, – Вера повторяла это уже не в первый раз и не первому человеку. – Кроме того, повторяю, он абсолютно безобиден.

За стеной, на диване в гостиной Миша съежился под пледом. Он не понимал, о ком говорила та женщина с другой женщиной. Все, что он чувствовал – страшную усталость. Он зажмурился и попытался уснуть.

Сны ему больше не снились.

Шум

Зимой Москва далеко не всегда выглядит красиво. Часто улицы тонут в развезенной серой грязи, разъедающих обувь и кожу реагентах. Редко городские жители могут разглядеть все ее очарование, здесь нет искрящегося снега и чудесных пушкинских дней. Максимум красоты – на искусственных ярмарках, которыми утыканы бульвары и площади, они прекрасны как резиновые бабы и радуют глаз любого, кто не чувствует духа Москвы.

Вопросы урбанистики мало интересовали Марину. Не потому что Марина была глупая или политически не озабоченная, очень даже озабоченная. Но Марине было 12 лет и сегодня должна была быть первая в ее жизни дискотека. Первая дискотека – это почти так же важно, как последняя. На Маринину беду ее одноклассники не могли разделить с ней ее волнения – для них дискотека была второй. Дело было в том, что прошлогоднюю дискотеку, как и последние дни второй четверти в целом, она проболела, и теперь не знала куда деться от волнения.

В их классе были девочки, которые уже красились в школу ежедневно, и в обычные дни ей было плевать. Ну и что, что у них пенал, в котором хранятся помады и туши больше, чем тот, в котором хранится канцелярия? Сейчас же она отчетливо понимала, что у них есть перед ней, Мариной, преимущество. Они уже приноровились к этим загадочным для нее вещам и теперь могли предстать на дискотеке во всей красе. А что прикажите ей делать?

До дискотеки еще было полтора часа, и она сидела дома перед зеркалом, погруженная в самые мрачные для двенадцатилетней девочки мысли, когда в комнату вошла бабушка. Вернее, сперва зашел дым от ее сигареты, а потом откуда-то середины этого чада выплыла бабушка. Стоит отметить, что бабушка Марины была еще довольно молодой, не любила, когда та на людях называла ее бабушкой и, в отличие от Марининой мамы, в школе и институте только и успевала отшивать молодых людей. Возможно дело было в том, что она училась на инженера, а Маринина мама на учительницу.

– Чего грустишь?

– Ой, да ну… – Марина отмахнулась в надежде, что бабушка начнет расспрашивать. Та не подвела.

– Да конечно. Давай рассказывай уже.

– Понимаешь, у нас сегодня дискотека… – девочка не успела договорить.

– А в чем идешь? А с кем идешь? Может, с Колей? Краситься будешь?

– Ба, как я пойду с Колей? Во-первых, с ним будет Настя, а во-вторых, он бы все равно с кем-то другим пошел, из более крутых девочек.

– Интересное дело! Ты тоже у нас очень крутая. Вот давай мы тебя накрасим, и этот Коля сразу поймет, что Настя по сравнению с тобой ничто.

– Давай, – спокойно согласилась Марина, не вдаваясь в подробности. Настя ее в два раза стройнее, да и общаются они с ней хорошо. Сейчас главным было то, что бабушка может ее накрасить. И, возможно, с косметикой на лице она сможет влюблять в себя столько же мальчиков, сколько влюбляла в себя бабушка.

Спустя полтора с небольшим часа, Марина пулей влетела в здание школы и оказалась в самой гуще дискотеки. Девочка метнулась к стене и нечаянно влетела в свою лучшую подругу Катю.

– Что с тобой? И почему ты так странно пригибаешь голову?

– Ничего не спрашивай, просто бежим в туалет, пожалуйста.

В туалете Катя наконец смогла рассмотреть подругу и, не удержавшись, рассмеялась.

– Прости-прости, – осторожно вытирала она слезы, выступившие на обведенные черной подводкой глаза, – но ты себя видела вообще?

– Конечно видела, – прошипела Марина, срывая с волос не нравившуюся ей заколку с бабочкой и засовывая ту в карман, – иначе думаешь я бы так быстро сюда неслась? Меня бабушка накрасила.

– Это заметно. Почему у тебя такие кислотно-зеленые веки? И почему губы слиплись?

– Тени какие были у бабушки, а на губах типа блеск, – Марина терла лицо, смывая с него остатки косметики. Распрямившись, она посмотрела в зеркало. Она раскраснелась, и лицо ее пошло пятнами. От обиды на глаза начали выступать слезы.

– Да не парься ты так, – смягчилась отсмеявшаяся Катя, – у меня с собой тушь есть. Давай ресницы тебе хоть накрасим?

– Ты это серьезно? – не веря в свое счастье переспросила у нее подруга.

– Нет блин, приколы у меня такие. Вот, держи. Могла бы сразу между прочим попросить меня что-нибудь принести из косметики.

– Я не подумала, – честно призналась Марина, сосредоточено крася ресницы.

– Оно и видно. Давай, мажь быстрее, и пойдем, там Коля с Никитой собирались Соню над толпой поднять, когда она этого ожидать не будет.

Стоило им покинуть туалет, как туда ввалились три одиннадцатиклассницы – Юля, Ксюша и Надя. У Юли слегка смазалась тушь на нижних веках, Ксюша, скептически осмотрев свое отражение, принялась пудрить лоб, а Надя красавица в ту минуту была настолько неописуемая, что уж лучше вовсе про нее не писать. Ксюша вытащила из кармана электронную сигарету, а Надя вынула из рюкзака бутылку из-под холодного чая с чем-то несколько отличающимся от чая по цвету.

– Димас принес, – объяснила она подругам, – коньяк с чем-то намешал, говорит.

– Дай-ка, – Ксюша взяла бутылку, – нормально, пить можно. Давайте тут недолго, я танцевать хочу.

– Мне все равно, – бутылка вернулась к Наде, – можем тут посидеть пока, дискотека еще долго будет продолжаться. Юль, будешь?

– Пойдете без меня. Я ничего не хочу, – наморщила носик Юля, но бутылку все же взяла.

– Что случилось? – удивилась Ксюша.

– Только не говори мне, что это из-за того, что Эрик там от Машки не отлипает, – закатила глаза Надя.

– Да, из-за этого. Да, я знаю, что они встречаются. Да, это глупо, переживать из-за такого.

– Нет, не глупо. Но это же не повод просидеть последнюю школьную дискотеку на унитазе в обнимку с бутылкой, – приобняла подругу Надя.

– Тем более из-за Эрика. У тебя просто фантастический талант влюбляться во всяких придурков, – добавила Ксюша.

– Вообще-то он мне с восьмого класса нравится, – заметила Юля. – Ну неужели им было обязательно посреди зала именно целоваться?

– Показушник он, – хмыкнула Ксюша. – Да ну его к черту. Пойдем танцевать. Не стоит он того, чтобы тут сидеть.

Они допили коньяк и ушли. И уже ночью, когда все неохотно разошлись по домам, в туалет зашла тетя Динора, уборщица. Ребята для удобства звали ее тетя Дина. Вообще-тетя Дина закончила экономический в Ташкенте. У нее была короткая стрижка, крашеные в красно-коричневый волосы и нечеловечески уставшие глаза. У тети Дины на родине осталась дочь, которая скоро должна была выйти замуж, и два сына-школьника. Тетя Дина посмотрела на свое отражение и отвернулась. За окном пошел снег – падал крупными, как будто даже тяжелыми хлопьями, опускался на быстро исчезающие под ним асфальт, крыши и скамейки.

«Всевышний, – подумала Динора прижимаясь лбом к холодному окну, – что я сделала не так со своей жизнью? Почему все так, как есть?»

Еще она подумала, что сейчас надо бы заплакать, но у нее отчего-то не получилось. Динора еще немного постояла, глядя в окно на убаюканную воем ветра Москву, дремлющую в новогодней иллюминации и украшениях. Потом наскоро вымыла туалет и поскорее ушла. А наутро вся столица была в снежных сугробах.

Электричка

Рассекая душный, застоявшийся подмосковный воздух, мчится вечерняя электричка. Люди битком набились в вагоны, и судьба шпрот в банке казалась более легкой. За окном проносились серые заборы, расписанные граффити, коровы, столбы, дома и чьи-то жизни. Вдруг кто-то истошно завопил:

– Остановите поезд!

Электричка встала в Малиновке. Поднялся гомон, за которым можно было слабо различить, о чем говорил кричащий с машинистом. Выяснилось, что девушке, сидящей у окна, стало плохо.

– Беременная, что ли? – не громко, но и не тихо поинтересовалась у своей соседки дама лет пятидесяти, стоявшая поодаль от девушки.

– Да не похоже.

– Молодая?

– Да, но некрасивая. Сидела причем.

– Вот ведь молодежь нынче хилая пошла. А мы с вами стоим и ничего.

– Да мы им сто очков вперед дать можем.

– Стоять тут теперь в духоте этой. Может, у меня варикоз.

– У меня варикоз! – живо подключилась к их разговору третья.

Сидевший недалеко пенсионер неодобрительно оглядел их, зачем-то сильнее прижав к себе пакет с рассадой.

– Вот ведь бабы. Чего они говорят тут? Мне тоже и плохо, и душно, но я же молчу. Нет, надо им начать, что мол то не так, да это не эдак. Раньше бабы были – кровь с молоком, не ныли из-за мелочи каждой. Ох, сердце что-то колет.

Зашушукалась компания студентов:

– Вот дед разворчался. Прямо как наш Дмитрич.

– Что за Дмитрич?

– Ну как же, он у нас физколду читал. Нудный такой, еще нас всех бездарями называл.

– Точно, был такой.

– Вообще, чего этот дед в вечерней электричке забыл? Видно же, что пенсионер, неужели не мог в другое время поехать?

– Если бы не институт этот поганый, черта с два я бы тут сейчас ехала.

Гудели вдалеке стоящие в пробке на шоссе машины. Гудели жуки, севшие на горячую крышу поезда. Гудели электропровода, начинавшиеся в бездне и заканчивающиеся на горизонте. Погудел в игрушечную трубу проходивший мимо электрички мальчик, за что получил подзатыльник от своей уставшей мамы в халатике, заменявшем платье. Гудели и люди в электричке. Казалось, что весь мир этим вечером нажал нечаянно на большой гудок.

Девушку, которой стало плохо, увезли на скорой, и электричка поехала дальше.

Юность

Залитые вечерним солнцем крыши пятиэтажек. Тлеющая в руке сигарета. Мы знаем, что ничего не вернется. Не вернуть друзей детства. Не вернуть первую поездку на велосипеде. Не вернуть нас. Сквозь болезненно-бледную кожу просвечивают вены. Современная эстетика.

Виталика выделяло, в то же время смешивая с толпой, его стремление быть не таким как все. Сложно его винить хотя бы потому, что, когда во всех книжках и фильмах главные герои подчеркнуто отличаются от своего окружения, волей-неволей уверуешь в необходимость быть выделяющимся. Но не слишком сильно, конечно. Вопрос «зачем» не ставится априори. И кроме того, не к чему лукавить, желание отличаться дается и реализуется куда проще, чем социализация и адекватное поведение.

Виталик обходил стороной турники во дворе, не играл в футбол и в целом был довольно вытянутый и бледный. Это вызывало некоторое недоумение у одноклассников, они это недоумение коллективно и душевно выражали, из-за чего Виталик строчил посты о булллинге в свой паблик вконтакте VitDead. Страдал он искренне, отдаваясь процессу целиком и полностью. Иногда еще писал что-нибудь высокохудожественное.

Кто-то может решить, что Виталик вовсе не был модным, а просто каким-то заблудившимся в реке времени эмо. Окстись, читатель! Виталик одевался в узкие обтягивающие джинсы, в которых страшно было садиться, носил приглушенных тонов свитера-размахайки (временное решение – он копил на Гошу Рубчинского и TommyHilfiger), играл на укулеле и любил фотографироваться в заброшенных зданиях. С эмо его роднили мысли о самоубийстве. Его гнела его физическая оболочка, ему хотелось освободиться от земных оков. Правда, Виталик был атеистом, куда именно он собирался деться после прощания с оболочкой было не очень понятно, однако он особо ни с кем не делился своими суицидальными мыслями, а значит никто и не подвергал их критике.

Внутри меня пустота.

За мной ничего,

кроме догорающих мостов.

Наверное, я недостоин,

Но и я

Свободен

Теперь

От оков.

Лера написала ему первая. Она была одна из подписчиков его паблика. Виталик немного подумал, однако все-таки открыл ее страницу, полистал фотографии. Толстая девочка, сине-зеленые волосы, клетчатые рубашки, ярко-бордовые губы – основные черты проглядывались из-за слабопроницаемой поволоки сигаретного дыма. Хоть сейчас выдвигайся на поиски ежика в тумане. Виталику понравилась.

Лера писала, что ей нравится паблик Виталика. А еще, что, судя по его фотографиям, они живут в одном районе. Попереписывались. Выяснили, что живут минутах в семи друг от друга. Решили встретиться, погулять.

Лера курила «Собрание», когда он подошел к остановке – их месту встречи. Виталик предпочитал «Malboro».

– Пошли на крышу, – позвала она. И он пошел. Черт его знает на какую именно тебя зовут крышу – когда тебе шестнадцать, подобные вопросы в твоей голове не должны возникать.

Они пили RedBull и смотрели на то, как солнечные лучи облизывают унылый спальный район. Потом говорили о том, как хотят уехать отсюда и как им тяжело среди не понимающих их людей. Они друг для друга сразу стали людьми понимающими. Обоим было ясно – это любовь.

Я бы все отдал, чтобы выжечь из своей памяти твое лицо.

Навсегда.

Я слишком силен, чтобы жить. Слишком слаб, чтобы умирать.

Опусти глаза, молчи, шепот машин мне приятней твоего скрежета.

Я отпускаю тебя вновь.

Пожалуйста, возвращайся.

Как-то раз Лера сказала:

– Я бы хотела просто умереть.

– Я тоже, – флегматично пожал плечами Виталик. – Все достало.

– И все бессмысленно.

– Но мы есть друг у друга.

– Это только пока что. Мы ведь друг у друга первая любовь, а первая любовь счастливой не бывает.

Руки обоих были исцарапаны лезвиями бритв. Виталик свои хранил в портсигаре. Лера – в желтом яйце из Киндера. Оба прятали порезы под браслетами и феньками.

Виталик не знал, что именно случилось с ней в тот день. Они собирались встретиться в пять в сквере и пойти к нему – родители уехали на дачу к друзьям. Без пяти пять ему пришла смс:

«Прости. Я больше так не могу. Ни в чем себя не вини».

Мимо промчалась скорая. Виталик побежал следом, благо бежать было недалеко. Но когда он прибежал, машина уже уехала, а место оцепили.

– Что здесь произошло? – отчужденным голосом спросил он у старичка, выгуливавшего толстого мопса, зная ответ заранее.

– Девка с крыши сбросилась. Молодая такая, жалко. Повезло, что в бак мусорный угодила, не то, небось, померла бы.

«Жива! Но как это все нелепо», – почему-то смутился Виталик.

Мне больше нечего сказать.

У Леры был перелом позвоночника. Виталику стало плохо, когда он увидел ее в инвалидной коляске. Он плакал и говорил, что будет с ней, что не бросит ее. Она смотрела на него пустыми глазами.

– Молодой человек, – участливо отвела его в сторону медсестра, – она сейчас на очень сильных препаратах. Валерия вас сейчас, скорее всего, не узнает и не понимает.

Потом начались летние каникулы. Он ее навещал еще, но Лера все не узнавала его. Однажды он пришел в больницу и узнал, что родители увезли ее лечиться заграницу. Потом, кажется, собирались положить ее в психиатрическую лечебницу где-то в Польше. Не к кому стало ходить.

Родители сидели на кухне. Виталик лежал на прохладном паркете, уставившись в потолок. Вдруг вскочил, выкинул все лезвия, удалил свой паблик в соцсети и пошел во двор. Он сидел и смотрел как ребята гоняют мяч.

Спальный район утопал в сирени и черемухе. Июнь заполз в каждый двор – ждали его там или нет. Кошки грелись на крышах гаражей. Курили возле магазинов продуктов продавщицы. Во дворе играли в футбол. Все было до безобразия хорошо.

Таланты и способности

Нина Алексеевна Гусарова, тяжело переставляя отекшие в это особенно жаркое лето ноги, спустилась вниз. Здесь, в подъезде старого писательского дома ее ждали прохлада, неизвестного происхождения пальмы и консьержка Инга Тимофеевна. Последняя отличалась участливостью, любопытством и любовью к слухам. При виде Нины Алексеевны она несколько стыдливо спрятала журнал «Сплетни и слухи»:

– Здравствуйте, Нина Алексеевна. Как самочувствие?

– Слава богу, слава богу, – Нина Алексеевна присела на потертый стул рядом со столом консьержки.

– А как Виктор Петрович?

– Ничего, держится. Писать больше не пишет, ему, видите ли, цветы на подоконниках разводить теперь интереснее.

– Ой, видела я его с рассадой на днях. Что, неужели прямо всерьез разводит?

– Милая моя, еще как! Это же кошмар какой-то.

– Почему ужас?

– Да потому, что у него аллергия на цветы.

– Зачем же он их тогда разводит?

– Во имя борьбы. Затем что, говорит, раньше боролся с советским режимом, а как только те его вещи, что раньше были под запретом, опубликовали, бороться стало не с кем.

Инга Тимофеевна промолчала. Виктора Гусарова публиковали и во времена СССР, иначе бы не жила сейчас чета Гусаровых в этом доме недалеко от Тверской.

– Значит, не пишет больше? – переспросила она.

– Нет, да оно и к лучшему, я так считаю, – и не дожидаясь уточняющего вопроса, добавила: – Пусть лучше не пишет и запомнится достойно, чем впадет в графоманию, как Терентьев.

***

История эта началась в теперь кажущихся невероятно древними шестидесятых. Покорение космоса, Холодная война, расстрел в Новочеркасске, приход к власти Брежнева, а также обретение независимости африканскими колониями, Вьетнамская война, Шестидневная война – все это звучит для современного школьника как для советского – война 1812-го года, максимум – как Крестьянская реформа; поэты-шестидесятники – как Лермонтов и Пушкин, с той лишь разницей, что по вине школьной программы в творчестве первых ученик сориентируется хуже, чем в творчестве вторых; празднование 50-летия Октябрьской революции это вообще что-то из разряда шаманских ритуалов.

Июнь 69-го года выдался нежарким. Город беспокойно ворочался на подушках газонов, кустов и деревьев, еще не успевших налиться темным зеленым, а потому протяжно шелестевших еще молодой зеленью. Там и тут звенели лупоглазые красные трамваи. Слепило холодной голубизной небо. Молодой Миша Терентьев закончил факультет архивного дела в историко-архивном институте и был распределен в архивный отдел Мосгорисполкома.

Он был довольно высоким, широкоплечим, но не слишком спортивным, отчего имел грузный вид, а имя его Миша, или Мишка, произносилось друзьями скорее, как сокращение от прозвища Медведь, чем о имени Михаил. Плащ болонья только утяжелял его фигуру, а острые носки вкупе со шляпой делали его похожим на Портоса. Стоит отметить, что ничего из вышеперечисленного нисколько не мешало ему и не умаляло его успеха у девушек.

Литературные его успехи нельзя был назвать ни выдающимися, ни малыми. В школе два его рассказа «У костра» и «Наш вожатый» напечатала Пионерская правда, сам же он долгое время был редактором стенгазеты. С поступлением в институт изменилось не так уж много – просто газета теперь была студенческая. После третьего курса они ездили в археологическую экспедицию, в Тамань, из которой Миша вернулся с отросшей бородкой, ровным южным загаром, морем впечатлений, не проходящими комариными укусами на ногах и пачкой заметок, обработкой которых он немедленно занялся. Получились семь рассказов для студгазеты, из которых сразу три настолько понравились завкафедрой, ездившей со студентами в экспедицию, что она настоятельно посоветовала Терентьеву отправить рассказы в редакцию «Вокруг света». Советовала она настолько настойчиво, что в конце концов убедила молодого человека, и один его рассказ в итоге даже опубликовали.

Жил Миша с матерью, отчимом и пятилетней младшей сестрой Валей в коммунальной квартире в старом доходном доме недалеко от Самотечной площади. Терентьевы (Миша и его мама взяли фамилию отчима) занимали две комнаты. Большую проходную комнату занимали родители, там же располагалась обеденная зона, отгороженная от большой родительской тахты двумя книжными шкафами, поставленными стенками друг к другу, и буфетом. Одна стена была полностью занята окнами и эркером. Миша и Валя занимали дальнюю маленькую комнату, разделенную еще одним книжным шкафом. Также в квартире некогда жили молодая семья Кирьеченко, съехавших куда-то в сторону Миклухо-Маклая, перманентно одухотворенные тетушка Савушкина со своей племянницей, вскоре тоже собиравшиеся переезжать, и Макарыч.

Андрей Макарович Беляев жил в самой дальней от ванной, но в самой близкой к кухне комнат – точнее, вход в его комнату был непосредственно из кухни. Макарыч был переводчиком с чешского. Он воевал в Сталинграде, был тяжело ранен на Красном Октябре, в результате чего левую ногу его пришлось ампутировать. Из редакции его не увольняли не то потому что жалели, не то потому что неудобно было. Работы, однако же было мало, по крайней мере недостаточно, чтобы целиком занять его досуг. Жена его умерла лет пятнадцать назад, дочка с мужем жила в Ленинграде. Конечно, Макарыч выпивал. Впрочем, стоит отметить, что до событий 68-го года он пил нерегулярно.

В конце августа 1968го года СССР ввел войска в Чехословакию. Макарыч, возмущенный и взволнованный этими событиями, немедленно написал в Прагу своему другу, Вацлаву Кемру, редактору газеты и его хорошему другу. Макарыч выражал свои соболезнования и спрашивал, все ли в порядке у Кемра и его семьи, и чем он может им помочь. Ответ пришел через месяц. Вацлов писал, что больше с Беляевым общаться не желает. Макарыч несколько раз перечитал письмо, после чего поджег его на плите и бросил догорать в пепельнице. В стекле граненого стакана плясали отражавшиеся огоньки. Сколько он тогда выпил не знал и не помнил никто, включая самого Макарыча.

Иногда Терентьев выпивал вместе с Макарычем, только в меньшем объеме.

– Я ведь, – говорил Макарыч разливая портвейн «Агдам», – как говорят чехи, notorický ožralec.

– Ожралец? – радостно уточнял успевавший захмелеть Миша.

– Алкоголик по-нашему. Забулдыга.

– Ожралец красивее звучит. Вот будет мать меня попрекать, что пью много, а ей, мол, прости меня, мама, я нынче ожралец.

– Лучше бы хорошее что-нибудь запомнил, а не это. Вот, например, познакомился ты с девушкой интересной, впечатлить ее хочешь. До подъезда проводил, а что сказать – не знаешь. Ты скажи ей: «Těšimě, žejsemváspoznal».

– Надеюсь, это что-то неприличное?

– Не надейся. Это значит «рад был с вами познакомиться».

– Андрей Макарович, за мои новые знания определенно надо выпить.

Терентьев по-своему жалел Макарыча, хотя в то же время боялся, что когда-нибудь и его, Мишу, где-то будут держать из жалости. Макарыч же в жалости не нуждался. Он проворно управлялся со своими костылями, чуть подпрыгивая шел по утрам на троллейбус и даже самостоятельно в него забирался. Он отказывался от какой-либо помощи. Не соглашался переезжать к дочери в Ленинград. Медали хранились под кроватью и доставались из коробки на Девятое мая и пятнадцатого января, в день его ранения. На Мишиной памяти он ни разу их не надевал.

Однажды маленькая Валя, увидевшая из кухни красивые блестящие медальки в руках Беляева, беззастенчиво спросила его:

– А почему вы медали никогда не надеваете? У вас же их вон как много!

– Я же не елка новогодняя, Валек, чтобы обвешиваться весь. Да и перед товарищами моими неудобно.

– Какими товарищами?

– Которые свои медали надеть не смогут никогда.

Тут Терентьева заметила, что Валя забралась в комнату Макарыча, и поспешила увести девочку. Она хорошо относилась к нему, но не горела желанием оставлять дочку в компании сильно пьющего человека. Макарыч в такие моменты, разумеется, обижался и расстраивался, а потом тихонько подзывал девочку и учил ее складывать из газеты шапочку или кораблик.

Шли месяцы. Терентьев работал в архиве, но свободного времени у него оставалось с лихвой. Друзья его, школьные и институтские, в большинстве своем успели жениться и не уставали поторапливать с поиском жены своего до безобразия холостого друга. Терентьев никого искать не собирался, отмахивался и отшучивался, что он жены не терял, так что и искать ее нечего. Время от времени он ходил с какой-нибудь в меру разумной девицей в кино, в театр или в музей, однако жениться ни на одной из них не собирался. Чтобы не проводить весь оставшийся досуг с Макарычем, Миша начал записывать сказки, которые он перед сном рассказывал Вале. Сестра была строгим критиком, и, если ей что-то в историях брата казалось нелогичным, она не преминула об этом сообщать. Вскоре у Терентьева в письменном столе лежала уже пачка сказок. Не лишенный тщеславия, он послал их в «Барвинок», «Пионер» и «Костер». Из редакции «Пионера» написали, что возьмут его истории, и просили присылать еще.

Наступил январь 1970го года. Миша с друзьями катался на коньках на Патриарших. Мимо не слишком грациозно проехала компания девушек. Ребята увязались следом. Девушки не возражали.

Терентьеву особенно понравилась одна – Надя Тышковская. Она была среднего роста, с короткими темными волосами и серыми глазами. Ее можно было бы назвать миловидной, если бы не очки с толстыми стеклами, которые ввиду плохого зрения она была вынуждена носить не снимая. Также несколько портило внешность ее выражение лица. Надя и ее подружки учились на географическом факультете МГУ. Как и многие представители среды этого университета, она была абсолютно убеждена в превосходстве оного над остальными. Это, правда, ничуть не помешало ей согласиться на предложение Миши проводить ее до дома. Жила она недалеко от метро Новослободская, на Каляевской улице (теперь ее переименовали в Долгоруковскую). Идти полчаса. По дороге Миша рассказывал об институтской экспедиции, что его издает журнал «Пионер» и время от времени о чем-нибудь спрашивал саму Надю. Последнее, кажется, ей особенно нравилось.

Когда они дошли до ее дома, Миша смутился. Целоваться лезть ему было неловко – девушка его на четыре года младше, зачем пугать ее раньше времени. А Надя стояла и смотрела на него – одновременно исподлобья и свысока.

– Těšimě, žejsemváspoznal, – вспомнил Терентьев, беря ее за руку. Девушка наморщила нос и приподняла брови:

– Что?

– Я рад, что с тобой познакомился, – широко улыбнулся Миша. Надя тоже улыбнулась, и сама его поцеловала.

***

Годы пролетали. Тянулся период застоя, строился БАМ, МиГ 25 улетел в Японию. Вышли «Семнадцать мгновений весны», «Белорусский вокзал» и «Гараж», а в Ленинграде на улице Рубинштейна появился рок-клуб. Потом умер Брежнев, затем и его преемник – Андропов. К власти ненадолго пришел Черненко. Подходил к исходу 1984й год.

У нашего героя дела шли неплохо. После нескольких лет настойчивых ухаживаний Надя согласилась выйти замуж. В отличие от своего мужа она поступила в аспирантуру и защитила диссертацию, получив в конечном счете звание доцента. С ребенком они по всеобщему, весьма ценному, мнению припозднились, и на тридцать втором году жизни Михаил стал отцом розовощекого пухлого Никиты.

С литературным поприщем все складывалось, казалось бы, удачно. В середине семидесятых его приняли в Союз писателей, его сборники рассказов издавались и были в библиотеках всех республик. Они с Надей и Никитой недавно переехали в просторную светлую квартиру недалеко от улицы Горького, где-то маячила возможность получить дачу в Переделкино.

Дача! Хорошо быть писателем за городом. Сидеть на втором этаже красивого деревянного дома, зеленого или может коричневого, за письменным столом, желательно из красного дерева, напротив высоких распахнутых настежь окон, а в окна эти настойчиво лезут ветки яблонь. Где-то вдалеке качаются ели, поют птицы, по улице с озабоченными криками, увлеченные своей только что придуманной игрой, бегают дети. Нет, быть писателем в таких условиях – совершенное удовольствие. Они, конечно, снимали дачу летом, а в прошлом году на несколько недель уехали в Дубулты, но это совершенно не то же самое, что собственная дача, тем более дача в Переделкино – знак отличия, знак успеха. Мечты о даче затягивали Михаила, мешали работать.

Он в очередной раз по кругу гнал мысль о даче, когда зазвонил телефон. Голос матери на том конце провода дрожал:

– Мишенька… ты сможешь приехать сегодня?

– Да, конечно, смогу. А что случилось? Вы же были у нас вчера.

– Давай при встрече. Ты только не волнуйся, пожалуйста.

– Разумеется, ты же мне совсем не дала повода для волнения, – пробурчал он уже гудкам в трубке. Пошел на кухню, закурил.

Он писал приключенческий роман для школьников. Книга рассказывала о приключениях мальчика Саши, девочки Дуни и собаки Кометы в космосе, но середина книги казалась ему скучной и не нравилась. Срок сдачи рукописи приближался, да и Надя его торопила, считая, что от книги его зависит получение ими дачи. Терентьев нервничал, наполнял вечерами кухню дымом, но никак не находил устраивавшего его сюжета. Теперь еще мама с ее тайнами и секретами.

Он приехал днем. Валя была в институте, мать с отчимом сидели на кухне с Макарычем. При виде Михаила Макарыч понимающе кивнул и собрался к себе, но мать быстро утащила сына и мужа в их комнату. Глаза ее покраснели и припухли. Отчим, никогда не отличавшийся здоровым румянцем, был бледен.

Колбаса

Владимиру Олеговичу захотелось бутербродов с колбасой. Идиллия для него выглядела так: утро, выходной, до следующего дежурства еще далеко, дома никого, на столе чашка чая, а на тарелке бутерброд из белого хлеба, сыра, помидора и колбасы. Все необходимые составляющие присутствовали, кроме колбасы. Пришлось Владимиру Олеговичу собраться с духом и пойти в магазин.

За колбасой, как, впрочем, и за другими продуктами, Владимир Олегович всегда ходил в магазин на соседней улице. Всегда – это последние два года. Магазин находился на первом этаже панельного дома. Прямо перед ним был газон, неизменно заполоненный шелухой от семечек и слетевшимися на нее голубями. У магазина была ярко-оранжевая вывеска, запах поликлиники и слегка побитый кафель.

Сейчас Владимир Олегович был в ужасе. Вывеска магазина сменилась на красную. Как всякий порядочный консерватор, он не любил какие-либо изменения, начиная от цвета занавесок на кухне и заканчивая государственным строем. Все это страшно утомляло и выбивало из колеи.

Внутри изменения были не столь радикальными. Прилавки остались на тех же местах, кафель все еще выглядел печально-побитым, на батарее дремала полосатая кошка, а старушки ругались с теми же продавщицами. Одна из кассирш, Лейла, приветливо улыбнулась Владимиру Олеговичу. Это несколько успокоило его. Он всегда вставал на кассу именно к Лейле, и даже знал график ее смен, чтобы не пришлось идти к другому кассиру.

Все еще смакуя свое душевное потрясение, Владимир Олегович направился к прилавку с колбасой. Его любимая и единственная колбаса по-прежнему лежала там же, где и раньше, и, сопровождаемый неодобрительным взглядом кошки, он вместе с колбасой отправился на кассу. Лейла снова улыбнулась ему, что опять же было приятно:

– Желаете приобрести шоколадки по акции?

– Да, спасибо, – ответил он, потому что любил товары по акции. – У вас, смотрю, вывеску поменяли?

– Да, вывеску поменяли, название поменяли, а больше ничего не поменяли, – с неизменной улыбкой отвечала она. – С вас N рублей.

Дома Владимир Олегович заварил чай из свежего пакетика, включил запись любимой программы в интернете (потому что по телевизору на дежурстве смотреть не мог), нарезал хлеб, положил на каждый по куску колбасы, накрыл сыром и положил сверху по кружку помидора. За окном было солнечно и даже почти безоблачно. И все же идиллия длилась недолго. Стоило Владимиру Олеговичу надкусить бутерброд, как он понял – у колбасы изменился вкус. Даже хуже – вкус пропал.

Встревоженный этим обстоятельством, он откусил еще несколько кусков от бутерброда, и так пока не съел. Потом он отрезал кусок колбасы от батона и съел. Потом попробовал обжарить колбасу на сковородке. И уже после этого он впал в отчаяние. С тем же успехом можно было есть, класть на хлеб и обжаривать картон.

Выпив валерьянки и придя в себя, Владимир Олегович решительным шагом направился в магазин. Там, все еще пребывая в смятении, он скинул в корзину остававшиеся на прилавке шесть батонов колбасы, а заодно пачку сыра и макароны. Он настолько растревожился, что сам не заметил, как пошел на кассу не к Лейле, а к ее напарнице Инге, к полному недоумению обеих. Дома Владимир Олегович сделал бутерброды, отрезав по кружочку от каждого вида колбасы. Бесполезно. Впав в полное отчаяние, он сварил макароны и засыпал сыром, чтобы обнаружить, что вкус этих продуктов остался прежним. Это немного успокоило его, но не могло сильно улучшить его настроения. Владимир Олегович лег спать с твердым желанием на следующее утро разобраться в происходящем.

***

На следующий день Владимир Олегович собрал в рюкзак всю купленную им колбасу в качестве вещдока. Правда, один батон тут же был скормлен дворовой кошке Картошке и псу Джеку. Те, прикормленные пенсионным составом двора и от того привередливые, съели колбасу с явным аппетитом.

«Может, – подумал Владимир Олегович, – они сегодня еще не ели».

Подумал, и решил не придавать этому особого значения. Тем более, что он уже дошел до магазина. Лейлы на работе не было, поэтому ему пришлось разговаривать с малознакомой ему грузной Тамарой. У Тамары была короткая желтоватая стрижка и рябовато-красный окрас лица. Выслушав Владимира Олеговича, Тамара недобродушно, но доходчиво объяснила, что она лично никакого отношения к колбасе не имеет кроме потребительского, так как колбаса в магазин поступает с завода.

Владимир Олегович к такому повороту событий был не готов. Завод скорее всего очень далеко, если туда поехать разбираться – никто его туда не пустит. Воображение нарисовало ему химеру – замок-завод, холодный и неприступный. С химозной, безвкусной колбасой.

– Здесь же есть менеджер? – пробормотал Владимир Олегович, все еще витая в мыслях о замке, и не заметил Тамариного удивления.

– Есть. Я менеджер. И чего?

– Вы? – задал совершенно ненужный уточняющий вопрос Владимир Олегович.

– Я.

– Я хотел бы спросить насчет колбасы.

– Где-то я это уже слышала.

– Видите ли, ее вкус исчез.

– А я тут при чем?

– А кто тут при чем?

– Завод.

– Так, – разговор явно заходил в тупик, – а кто решил колбасу с этого завода закупать?

– Наверное, директор. Только вам к нему нельзя.

– Почему?

– Потому что он директор.

Логика была столь железной и непоколебимой, что Владимир Олегович уставился на Тамару со столь округлившимися глазами, что она решила пояснить:

– Директор наш – человек занятой. Если каждый покупатель будет к нему почем зря приставать, магазин вообще перестанет работать.

Прежде чем Владимир Олегович в красках представил эту ужасную картину, дверь возле прилавка с консервами распахнулась с громким стуком. Из нее высунулся кругленький красненький мужичок, схватил с полки банку с тушёнкой и хищно огляделся. Тут-то он и увидел Владимира Олеговича:

– Володька?

С этим было трудно не согласиться, поэтому Владимир Олегович молча кивнул. Это согласие вызвало бурю эмоций у мужичка, который кинулся на Владимира Олеговича с объятиями, попутно спрятав банку в карман пиджака. Тамара не могла спустить подобного с рук:

– Сергей Манукович, верните тушенку на место!

В этот момент на Владимира Олеговича снизошло озарение.

– Сережа? – задал он очередной бессмысленный уточняющий вопрос.

– Володька! Мы же лет семь не виделись?

– Получается, так, – Владимир Олегович уже семь лет не ходил на встречи выпускников, так как на дни встреч как назло вечно выпадали его смены. Ему казалось, что для него это не имеет особого значения, но сейчас, встретив школьного друга, он испытывал радость, затмившую боль от безвкусности колбасы.

– Пойдем ко мне в кабинет. Ты никуда не торопишься?

Владимир Олегович никуда не торопился, и они пошли в кабинет.

– Не знал, что ты часто ходишь в мой магазин, – при этом Сережа неизвестно откуда выудил бутылку коньяка. – Знал бы – скидку тебе дал.

– Так я живу неподалеку, вот и хожу, – как будто бы начал оправдываться Владимир Олегович, но тут же себя одернул. Что это он, в самом деле? – Кстати, ты знаешь у тебя колбаса стала хуже?

Сергей Манукович застыл на несколько мгновений, анализируя услышанное.

– Ты купил у нас протухшую колбасу?

– Нет, но у нее совершенно нет вкуса. А раньше был.

И прежде, чем Сережа успел бы что-то сказать, Владимир Олегович извлек из рюкзака принесенные с собой батоны колбасы. Сергей Манукович решил никак не комментировать происходящее, и предложил выпить.

– Надо же, – удивился он, – закусывая колбасой коньяк, – действительно, безвкусная. Или, может, коньяк вкус отбил?

– Нет-нет, ты без коньяка попробуй. Все еще безвкусная.

К концу бутылки Сергей Манукович окончательно убедился в правоте друга, к концу второй пошел звонить на завод, с которого привозили колбасу, а к концу третьей сам предложил Владимиру Олеговичу ехать на завод вместе. На том и порешили, и кое-как расползлись по домам.

***

Они были в дороге порядка двух часов, когда Сережа предложил заехать на заправку. Владимир Олегович согласился, потому что за рулем был не он. Владимир Олегович не любил современные заправки, на которых продавались чипсы и кофе. Ему казалось, что кофе оттуда пахнет бензином.

На заправке жила стая кошек. Кошки ели то, что недоедали автомобилисты. Выглядели они при этом вечно голодными, несмотря на кажущуюся упитанность. Сережа шумно пил мутный кофе и тоскливо смотрел на кошек, кучковавшихся возле их автомобиля. Кошки не менее тоскливо смотрели на Сережу. Владимир Олегович смотрел на всю компанию неодобрительно.

– Ты ведь знаешь, – поинтересовался он у Сережи, – что они здесь не голодают?

– Знаю. Но почему они тогда такие грустные и голодные?

– Потому что они попрошайничают.

– А что если нет?

Логика была железная. Владимир Олегович цыкнул и полез в багажник.

– Хорошо, – сказал он, – что мы весь багажник забили вещдоком. От одного батона колбасы с нас не убудет.

– Двух батонов.

– От двух батонов с нас не убудет.

На следующей заправке ситуация повторилась. И на следующей. Вы спросите, почему наши герои так часто останавливались на заправках? У Сережи быстро затекала спина и ему нужно было размяться. А у Владимира Олеговича не было прав.

За окном, сливаясь в сплошную светло-зеленую полосу, неслись деревья. Машину слегка трясло. В какой-то момент они даже поравнялись с упорно летящей куда-то стаей диких уток, но утки вскоре пошли на взлет и исчезли из поля зрения. Владимир Олегович открыл окно, и машину окутала нежная прохлада.

«Может, я все это зря затеял?», – мелькнула в его голове мысль. Однако мысли о невкусной колбасе всколыхнули его праведное негодование, и шальная мысль была отброшена. Сережа курил, тянул кофе и спорил с диджеем радио. Диджей вечно встревал в момент концовки песни со своими шутками и не давал дослушать композицию до конца. Сережу это крайне раздражало, о чем он незамедлительно сообщал магнитоле. Правда, в какой-то момент, это незаурядное общение пришлось прекратить, потому что начались помехи, и Сережа выключил звук. Может быть, послушай они радиоволну дальше, им бы стало известно, что за текущий день в области была замечена странная миграция кошек. Но друзья этого, конечно, не знали.

***

Завод, как ему и положено, был мрачным, серым и чем-то пыхтел. Окружала его высокая глухая стена, увенчанная колючей проволокой. Перелезть эту стену представлялось делом мало возможным. Да и не было в этом такой необходимости, благо имелся КПП с двумя угрюмыми охранниками. На этом КПП и застряли наши герои.

– Послушайте, – дружелюбно размахивал руками Сережа, – у меня магазин. Я тут ничего плохого делать не собираюсь.

– Не положено, – справедливо отвечал охранник.

– Мы просто немножко поговорим с директором завода и все.

– Не положено.

Владимир Олегович хотел вмешаться, но в голову не приходили нужные слова. Он огляделся вокруг. Неужели, они ехали напрасно?

В эту же секунду за придорожными кустами послышался шелест. Ни охранник, ни Сережа, увлеченные спором, не обратили на это внимание. Зато Владимир Олегович пригляделся. Из-за куста вылез рыжий кот и прошмыгнул мимо КПП внутрь. За ним еще один. И еще. Потом двое. На завод потянулась вереница котов.

«Нужно тянуть время», – твердо решил Владимир Олегович.

– А вот вы не думаете, что быстрее было бы нас уже пустить? – встрял он в разговор.

– Не думаю, – честно признался охранник.

– Почему? – кошек все прибывало.

– Потому что меня за это уволят.

– Правда? – последняя кошка скрылась на заводе.

– Так, мужики, заканчивайте, – разозлился охранник. – Езжайте отсюдова.

– «Поезжайте отсюда», – поправил Владимир Олегович. – Поехали, Сережка.

– Но… – Сережа несколько опешил от умиротворенности друга. И все же в машину сел.

– Что это с тобой? Мы ведь сюда ехали ради того, чтобы на завод попасть, – косо посмотрел он на Владимира Олеговича.

– Ничего, потом узнаешь. Все будет в порядке, – с напускной таинственностью произнес Владимир Олегович.

Тем временем, главный технолог завода со всех ног мчался к директору. Все мясо, закупленное для колбасы, было нещадно съедено кошками. Усатые-полосатые грабители сбежали, не оставив после себя ничего. Даже стены вылизали.

– Это конец, – директор капал себе сразу карвалол, валидол и смекту. – Чуяло мое сердце – нельзя вводить новую формулу в производство в високосный год.

– Что же делать? – главный технолог ходил по кабинету, чем еще больше нервировал директора. – Может, по старой формуле попробовать работать?

– Другого выхода у нас нет, – вытер пот со лба директор, – придется как раньше. Пойду, Семенычу позвоню. Пусть снова опилки привозят.

Все стало как прежде. Даже лучше. Владимир Олегович женился на кассирше Лейле. Теперь они ели бутерброды вместе. Но прежде чем это произошло, они с Сережей съездили на заправки и Владимир Олегович взял себе двух кошек – черепаховую и черную с белым носочком, а еще двух взял Сережа – серую и пятнистую. Остальные кошки от одомашнивания воздержались.

Жил-был человек

Она всегда не высыпалась, потому что вставала на пятнадцать минут раньше, чем могла бы. Вставала, чтобы успеть за кофе и прийти на работу с бумажным стаканчиком. Не из-за того, что в офисе не было кофемашины – как раз была, хорошая, капсульная. И она вовсе не выпендривалась перед коллегами, не пыталась быть «как все» или «не как все». Ей просто отчего-то нравилось самоощущение себя с этим стаканчиком.

Может, ей было двадцать шесть. Может, тридцать два. Может, сорок с небольшим. Какая, впрочем, разница!

Она шла к офису через сквер. Листва уже давно опала и теперь неприятной коричнево-серой массой покрывала то, что летом было газоном. Она думала о том, сколько бумаг нужно сегодня будет заполнить в офисе. Заполнять бумаги она не любила – считала себя выше рутинной работы. Потом она подумала о том, что бы эдакого приготовить на ужин. Собиралась ли она готовить только себе или семье, я не знаю – не помню, была ли она замужем.

– Володька! Самойлов! – неожиданно звонким для себя голосом крикнула она худощавому мужчине, столь же неопределенного возраста, как и она. На правой щеке у него было раздражение от бритвы. Еще он давно не стригся, но растрепанные отросшие волосы его скорее украшали.

– Здравствуй, – безучастно кивнул Володя. Она то ли притворилась, то ли на самом деле не заметила отстраненности.

– Как ты? Я тебя ни на одной встрече выпускников не видела.

– Я был. На самой первой.

– Это не считается, мы тогда всего полгода как школу закончили.

– Считай так, как тебе угодно.

– Слушай, Володька, ну скажи ты, как твои дела? Как жизнь?

– Жизнь как жизнь, – он пожал плечами и принялся шарить по карманам в поисках сигарет.

– Володь, что-то случилось? – испуганно-пристыженным голосом прошелестела она. Володька неспешно докурил, как бы не удосуживаясь ей ответить, и наконец снизошел:

– У тебя, видимо, ничего. Как всегда, у тебя ничего не случилось.

– Я не понимаю тебя, – поморщилась она от запаха сигарет и непривычно встрепенувшегося роя мыслей. – При чем тут я?

– Ты всегда была при чем.

– Ты по-человечески можешь сказать? Помощь нужна, может? Деньги? – она чувствовал проступавшую в ней не то злобу, не то брезгливость. Век бы ей не встречать Володьку, ничего бы она не потеряла.

– Деньги? Деньги! Помощь раньше нужна была. А теперь… – он выдержал театральную паузу. А она не выдержала:

– Да что теперь-то?

Еще шесть минут, и она начнет опаздывать на работу. Опаздывать она очень не любила, с детства. Ее папа к пунктуальности приучал.

– Коля умер, – уже без всякого пафоса выплюнул ей в лицо Володька. Она посмотрела на него с недоверием.

– Как умер?

– Насмерть умер. В окно вышел – и все.

– Я не знала… но постой, при чем тут моя помощь?

– При чем? Ты еще спрашиваешь, при чем? – Володька кричал на весь сквер, и от этого ей было неловко. – А кто его довел, сука?

– Я не видела Колю с конца второго курса, Володь.

– Вот именно! Будь ты рядом…

– А это уже не твое дело, – разговор давно стал ей в тягость. – Совру, если скажу, что была рада повидаться. Мне пора. Прощай, Володь.

– Сука, – кинул он ей еще раз, когда она уже была далеко. Правда, она все равно услышала. И промолчала.

Она училась с Колей в одном школе. До восьмого класса она училась в «А», а он в «Б». А потом их перемешали, сделали два класса – с углубленным английским и обычный. Они с Колей попали в первый. Учительница химии, Зинаида Марковна, грузная и суровая, нагонявшая одним взглядом страх на учеников и на молоденького мальчика-завуча, рассадила всех так, чтобы никто и не подумал на уроке болтать. Это было излишней мерой, на ее уроке и так бы никто не болтал. Но в результате их с Колей посадили вместе. А еще, по стечению обстоятельств, на английском.

Потом они стали вместе ходить после уроков домой. Не каждый день, только по вторникам и четвергам, когда последними были химия или английский. Само как-то получалось. И как-то само вышло, что он стал таскать ее портфель. Просто пока она в раздевалке поправляла пальто, он побыстрее надевал куртку и хватал оба портфеля. Суетливо хватал, немного неприятно. Но ей льстило.

Коля был не плохим человеком. Коля был никаким. Он много читал, книги на бешеной скорости пролетали сквозь его голову, как скоростные поезда, мчащиеся по рельсам. Так же он смотрел фильмы. Так же писал песни –ничего в них не вкладывая. Шутил чьи-то шутки, причем делал это довольно смешно. Он состоял из костей, мышц, органов – и, кажется, больше в нем ничего не было.

Недолгое время она была им очарована. Потом ей стало просто удобно.

«Почему бы с ним не погулять, пока никто больше на горизонте не появляется», – так рассуждала она. И они гуляли, ходили в кино, в театр, друг к другу.

Потом школьная жизнь закончилась. В институте у каждого должна была начаться своя жизнь. У нее она началась. У Коли – нет. Она была культоргом в своей группе, часто допоздна задерживалась. Он приезжал к дверям ее вуза и ждал, чтобы проводить.

В начале октября на первом курсе к ней подошел третьекурсник Женя. Он играл в команде КВН, рисовал карикатуры на преподавателей и играл на саксофоне. Женя посмотрел на нее с высоты своего роста, нагнулся к ней и беззаботно улыбаясь спросил:

– Жених есть?

– Нет, – честно ответила она. Замуж за Колю она не собиралась, хотя тот предлагал.

Она попросила его больше не приезжать. По телефону – видеться лично не хотелось. Коля плакал в трубку и умолял просто по-дружески погулять. Она подумала и согласилась.

– Почему ты в шарфе? Сегодня тепло, – спросил он при встрече.

– Тебе жалко, что ли? Мне вот зябко. И вообще, меня, кажется, на парах продуло.

«Потому что на шее – засос, – подумала она, – но мне тебя жалко, и поэтому я вру».

Они болтали о чем-то отвлеченном и спустились в метро.

– Куда мы едем? – спросила она, стоя на эскалаторе и глядя на него снизу-вверх. Она привыкла проскакивать вперед, а ему нравилось, когда она так на него смотрела.

– Ко мне на дачу.

– Ты с ума сошел? – вскрикнула она. На станции она села не в ту сторону, куда потянул ее за локоть Коля. Он, мгновенно разозлившийся, вскочил в закрывающийся за ней проем вагона.

– Какого черта ты творишь? – навис он над ней. Это у него плохо вышло – он был не сильно ее выше.

– Это ты какого черта творишь? – сказала она уже ровным голосом. Ей стало все равно.

– Куда мы едем?

– Ты поезжай к себе на дачу. Я еду к другу.

– Какому еще другу? Почему ты так холодна?

– А ты хочешь, чтобы я тебе устроила сцену?

– Лучше бы ты устроила сцену, – его голос дрожал на грани истерики.

– Молодой человек, ведите себя прилично, – послышалось со стороны. Но Коля не слышал.

– Я противен тебе, да?

– Да, – пожала плечами она. Он заплакал, и в ней поднялась липким, грязным комком смесь жалости и раздражения. Коля доехал с ней до станции, где жил Женя. Она не знала зачем. Он тоже не знал.

Потом он звонил ей, когда напивался. Говорил, что повесится. Первые два раза она шла к нему. Затем перестала. Просто так получалось, что, когда он звонил, ее не было дома. Но он все равно звонил. Последний раз она видела его в конце второго курса, мельком. Она переезжала к Жене и была с ним и с чемоданами. Коля выглядел хорошо, только был очень бледен и осунулся.

«И в чем я виновата? – думала она сейчас, сидя на работе и допивая остывший кофе. – Наверное, правильным будет сходить на могилу и отнести цветы. Только я не знаю, где она. И знать особо не хочу. Будет ли меня мучать совесть, если я не схожу? Скорее всего, будет. Олька может знать, где он похоронен. Напишу ей. Потом».

Она написала Оле через две недели. Все как-то руки не доходили. Да и неловко почему-то было. Оля не помнила, но для нее – узнала. Может, у Володьки и узнала. Она съездила на кладбище, положила букет. Постояла у памятника.

«Не люблю, когда делают надгробие с фотографией», – поежилась она.

Вечером у нее началась мигрень. У нее вообще бывали мигрени, затяжные, на несколько дней. Эта тоже прошла к середине неделе. Однако больше она на могилу Коли не ездила.

Трудовая порука

Серым апрельским днем из офиса некой компании вышел мужчина. Он был очень худ и высок, одет в хорошее, опрятное, но старое пальто. Позволить себе новое он, конечно, мог, но не хотел, потому что был убежден в том, что оно либо будет ему коротко, либо подчеркнет его нескладность, либо будет слишком ярким и привлечет к себе внимание, а тогда у него точно что-нибудь украдут. Мужчина остановился, обвел взглядом улицу, будто и не ходил по ней каждый день: с утра к восьми, вечером после шести – иногда и позже. Потом он сел на лавочку на остановке и без особого удовольствия закурил.

Кириллу Анатольевичу было слегка за сорок, когда он начал уставать. Способствовало ли этому то, что у его детей начался переходный возраст, что организм его стал хуже воспринимать алкоголь, что жена Кирилла Анатольевича с возрастающим усердием капала ему на мозги, или, возможно, его вообще не устраивала политическая ситуация в стране – оставим эту загадку психологам. Так или иначе, в какой-то момент он понял, что жизнь его стала совершенно предсказуема.

Сначала он пытался разубедить себя в этом. Вот вечером на кухню ввалился старший сын с синяком под глазом – этого ведь он, Кирилл Анатольевич, не мог ожидать? Или к жене приехала на недельку сестра – тоже сюрприз. Но вскоре подобные происшествия, вроде как раньше его волновавшие, стали привычными. Стало казаться, будто его семья живет, с ними происходят какие-то события, с кем-то они ругаются и мирятся, а его эти события не задевают, не вовлекают в свою непривлекательную липкую гущу, как не вовлекает его какой-нибудь средней паршивости сериал в телевизоре, мимо которого Кирилл Анатольевич проходит, мельком бросив на экран скучающий взгляд. И приключения его домочадцев стали для него рутиной: он выслушивал жалобы сына на не понимающую его девушку, свежие, как полежавший на солнце творог, новости про родных от жены, выдавал дочери деньги на билеты на концерт, старался не зевать под истории из детского сада от младшего сына и шел спать. Полистать книгу -выключить лампу – закрыть глаза.

Ему редко снились сны. Если и случалось, то какие-то давние воспоминания из детства. Вообще в детстве он был послушным ребенком, чем радовал бабушку и иногда – маму. Особенно хорошо с ним было в дошкольном возрасте. Посадишь его куда-нибудь – он и сидит. Мама была уверена, что его ждет светлое будущее.

Мама Кирилла была экономистом. У нее всегда все было просчитано, что семейный бюджет, что его будущее. Она не просчитала только того, что это все надоест отцу Кирилла. Он однажды просто пришел, забрал половину вещей, и ушел. Дома тогда только собака Элли была. Элли вообще больше отца любила. Когда он запер за собой дверь, она, видимо что-то поняв, начала биться в нее и царапать, и нечаянно опустила щеколду, запершись изнутри в квартире. Кириллу Анатольевичу иногда снилось, как тогда пришли из ЖЭКа и выломали дверь.

Теперь же, впервые за долгое время, жизнь за уши выдернула его из привычной полудремы. Не самый приятный способ, не спорю, но самым неприятным в нем стало увольнение Кирилла Анатольевича. В первые секунды он даже не понял, что произошло. Затем пошли вторые, третьи секунды, и вот, сидя на остановке, он вздрогнул от тяжелым мешком навалившегося осознания случившегося.

Вечером он сидел на кухне и слушал ругань жены в адрес его уже бывшего начальства и его самого. Он не оправдывался и не прерывал ее – реакция супруги была вполне естественна и предсказуема. Наконец она более или менее успокоилась, с силой опустилась на стул напротив и закурила, цедя слова словно сквозь фильтр сигареты:

– Позвони Юрке.

– Слушай, как-то неудобно, – поморщился он. Звонить и обязываться совершенно не хотелось.

– А то, что на одну мою зарплату мы детей, наших с тобой родителей и нас самих не прокормим – удобно, да? Звони.

Юрка был одногруппником Кирилла Анатольевича. С возрастом он утратил часть волос, обзавелся животиков и сменил очки с толстыми смешными стеклами на Рэйбены, в целом же оставшись обаятельным, веселым и душевным. Он некогда сделал фирму, в которой теперь работала орда их бывших однокурсников. Юрка звонку обрадовался и заставил Кирилла Анатольевича дать слово, что тот на следующий день приедет осмотреться в офисе.

Офис оказался приятным просторным помещением, с кучей дурацких смешных постеров на стенах и растений буквально на каждом рабочем столе. В окне лился приятный белесый свет, заставивший Кирилла Анатольевича сощуриться. С разных сторон послышался одобрительно-приветственный гул голосов знакомых и приятелей. Ему кто-то пожимал руку, кто-то хлопнул по плечу, кто-то даже лез обниматься. Сквозь бурлящую толпу протиснулся Юрка, быстро и как-то по-паучьи утащивший растерявшегося Кирилла Анатольевича в свой кабинет.

– Ну, – поинтересовался он, наливая им по чашке кофе, – как тебе тут у нас?

– Уютно, – Кирилл Анатольевич осторожно принял чашку с изображением Бэтмена. По правде говоря, он был приятно удивлен теплым приемом. На прежней работе он особо ни с кем не общался, и по нему теперь, скорее всего, никто не тосковал.

Юрка объяснил, чем они занимаются, и какую работу предстоит выполнять Кириллу Анатольевичу, если, конечно, он согласится на вакансию. Задача представлялась увлекательной, а кофе был немного вонючим, но от того еще более вкусным.

– Только ты прости, я тебе сразу сказать должен – платить буду вдвое меньше, чем на твоей старой работе. Мы недавно филиал в соседнем городе открыли, туда сейчас куча денег утекает. Но зарплата такая, ты не думай, временно, через годик смогу поднять тебе. Ты подумай пока.

– Поднимет он, конечно, – мрачно хмыкнула жена. – Решил, что ты по дружбе на него за бесплатно пахать будешь – а ты будешь. Правда, хоть какие деньги лучше их отсутствия, так что пока не отказывайся. Время нужно потянуть, а сам сходи на пару собеседований в нормальные места. Ничего, в конце концов, не теряешь.

И он пошел. Какие-то конторы, задворки бизнес-центров, окраины, до которых добраться можно только на собаках, офисы средней и большой поганости. Последней в его списке шла некая известная компания.

Кирилл Анатольевич неловко объяснился с охранником у входа в здание. Тот сперва почему-то совершенно убежденно не хотел впускать его. Потом Кирилл Анатольевич запутался в лифтах: одни ехали только на четные этажи, другие только на нечетные, третьи и на те, и на другие, а парочка просто была сломана и не ехала никуда. Миловидная секретарша, встретившая его бесчувственным взглядом учителя младших классов, когда он зашел в приемную, пообещала, что его скоро примут, после чего отвернулась к монитору. Кирилл Анатольевич сел, положив руки на колени. Потом ему стало неловко, он откашлялся и убрал руки в карманы. Секретарша не проявляла внимания. Ему все еще отчего-то было неуютно. Кирилл Анатольевич в некоем беспомощном отчаянье метался взглядом по унылому полупустому помещению, пока наконец не достал телефон и уткнулся в него.

Позвали. После стандартной процедуры, с чередой осмысленных и не очень вопросов, сидевший напротив него молодой парень, собственно и проводивший собеседование, сказал:

– В целом, Кирилл… Анатольевич? Да, в целом вы нам подходите.

Потом он охарактеризовал предлагаемую ими должность. Кирилл Анатольевич подумал, что в помещении не хватает жужжащей мухи. Ему предстояло выполнять работу немногим веселее перекладывания бумажек с места на место. С другой стороны, тут должен был быть почти вдвое больший оклад.

Ночью ему не спалось. Он листал книгу, пока сонная после рабочего дня жена не пригрозила ему смертоубийством, если он не выключит свет. За окном полосками света мелькали фары машин, кричали пьяные припозднившиеся горожане, сияли фонари. Кирилл Анатольевич вышел на балкон, полез в карман домашних штанов за сигаретами. Нащупал мятую пустую пачку. Пришлось вернуться в комнату, полезть в ящик стола, где обычно лежал блок. Снова ничего.

На кровати зашевелилась жена, и ему стало неловко, что он, кажется, разбудил ее. Надев на домашнюю одежду пальто, что обычно было для него недопустимо, он пошел в круглосуточный магазин во дворе. Его обдало ночным холодом. С крыши гаража на него зашипела очень недовольная кошка. Перед кошкой стыдно не было.

Выходя из магазина он спиной чувствовал недовольный взгляд продавщицы. Кирилл Анатольевич начал раздражаться.

«Неужели, – подумал он, – все вокруг уверены, будто устали, а я один – нет?»

Потом он решил, что причина его раздражения – это то, что он давно не курил, и достал сигарету, стоя возле магазина. Кирилл Анатольевич не заметил, как из темноты на него вышел невысокий парень со среднеазиатскими чертами лица.

– Дядь, угости сигареткой, – широко улыбнулся парень.

«Тоже мне, мог бы и пожалуйста сказать», – подумал Кирилл Анатольевич, но сигарету дал.

– Чего такой грустный, дядь? Случилось чего? – задымил парень. Кирилл Анатольевич пожал плечами. Он не считал, что выглядит грустным.

– Тебе что, жена изменила? – Кирилл Анатольевич в этот момент поежился, и парень оценил его пожатие плечами как знак согласия. – Ты, дядь, не парься слишком сильно. Ревность – это вообще расписка в собственной беспомощности. Вздуй обоих хорошенько, и отпустит. Ну или хотя бы его, если ты благородный. Ладно, дядь, пойду я.

«Что за идиот обкуренный», – подумал Кирилл Анатольевич, идя к дому. Ему еще некоторое время было неприятно на душе от разговора во дворе, словно он наступил во что-то нечистое. Потом он почистил зубы, лег в постель и мысли его вернулись к старому вопросу.

У Юрки ждала интересная работа и хорошая компания, в крупной фирме – высокая зарплата. У Юрки он вряд ли когда-нибудь столько получит, но в крупной фирме ждут рутина и тоска. Что ни выберешь – будешь жалеть об упущенной возможности. Кирилл Анатольевич перевернулся на другой бок и заснул.

На следующий день он оформился на работу в контору с зарплатой чуть ниже, чем была у него раньше и сотрудниками чуть бодрее, чем восковые фигуры. Дома беззлобно накричала жена, Юрка, которому он позвонил, кажется, обиделся, детям было наплевать.

Кирилл Анатольевич лег в кровать. Полистал книгу –выключил лампу – закрыл глаза. И спал он так сладко, как не спал, наверное, последние сорок лет.

Коты

Тим медленно брел по улице. Это выглядело довольно необычно – мальчик в первый день летних каникул с опущенной головой. И дело было вовсе не в том, что он не любил лето и отдыхать. Дело было в котах.

Ему сегодня ночью опять снились коты. Синие, красные, зеленые, в крапинку, в клеточку. И ведь снятся гады уже весь учебный год. Тим надеялся, что кончится школа – кончатся и коты. Но нет. Они остались.

Снам Тим всегда придавал большое значение. Запоминал всегда, самые лучшие рассказывал в классе. Но в этом году треклятые коты все портили. Он уже и в интернете искал сонники – книги для толкования снов, но все без толку. Значения пестрых бесхвостых котов там не было.

Теперь Тим шел по Новодевичьему парку. На берегу пруда сидели вечные художники и рисовали монастырь. И только один – что-то другое. Тим заглянул к нему через плечо. Коты.

Они стояли в очереди к какому-то домику. Все с печальными мордами и без хвостов. Зато выходили веселые, прыгающие и поющие. С хвостами.

Художник обернулся и пристально посмотрел на Тима. Мальчик сперва захотел уйти, но потом все-таки махнул рукой и решил посмотреть, что будет. Они смотрели друг на друга. Наконец художник встал и протянул Тиму картину. От неожиданности он взял ее. А когда захотел вернуть, художник куда-то исчез.

Дома Тим повесил картину над кроватью. Ночью ему приснился город. По городу шел художник. А за ним радостно семенили хвостатые синие, красные и зеленые коты.

Разрешите не знакомиться

Вместо эпиграфа:

Мы могли бы служить в разведке,

Мы могли бы играть в кино.

Но мы думаем как креветки,

А ведем себя как говно.

У Ирки на кухне часто сидели заплаканные подружки. Кто-то переживал из-за проблем на работе, кто-то из-за здоровья, но чаще всего – из-за мужиков. Ирка активно утешала, подливала вина, давала советы, читала мотивационную лекцию и отпускала в свободное плавание. Как правило, подружки быстро находили себе новых молодых людей, выходили замуж, и Ирка пускала искреннюю слезу в роли подружки невесты. В этой роли она побывала уже семь раз.

Ирка старалась нравиться самой себе. Для этого она ходила на йогу, вязала свитера, пила кофе в красивых милых кафе, ходила на открытые лекции и круглые столы, а также дружила с неподъемным количеством людей. Ирка чересчур часто повторяла, что не стремится к отношениям, а если кого-то и встретит, то каким-нибудь неожиданным неочевидным способом.

Мама обрадовала в понедельник:

– В субботу у нас будет тетя Оля с Димочкой. Помнишь Димочку? Вы с ним так дружили в детстве…

Всплыли смутные воспоминания о толстом мальчике с недовольно поджатыми губками бантиком. Он садился на нее, когда она не делилась конфетами, а она его лупила ракеткой для тенниса.

– Да, – на радость маме подтвердила Ирка.

– Вот и отлично, тогда к шести.

– Что к шести?

– Приезжай к шести. Ты же только что согласилась прийти.

Узнай мама, что Ирка ее невнимательно слушала, Ирке было бы несдобровать.

– Да, мам. Поняла, мам. Пока, мам.

«Ничего, – подумала Ирка, – до выходных еще дожить надо. А там заеду на часик, сделаю вид, будто счастлива всех видеть, и смоюсь по какому-нибудь неотложному делу».

Следующим вечером Ирка шла домой. Руку тянул пакет с продуктами, плечо – сумка, в ушах – наушники. На соседней улице от дома за ней увязался коренастый тип. Через музыку в наушниках обрывками доносился навязчивый голос:

– Красивая ты. С первого взгляда в тебя влюбился. Ты в меня тоже, я знаю. Домой меня сразу ведешь? Это правильно, молодец. Давай знакомиться, что ли? Я Олежка…

«Сыроежка, блин. Давай не знакомиться».

Олежка продолжал идти то рядом с ней, то забегая чуть вперед, заглядывая ей в лицо. Ирка постаралась ускорить шаг, но тот не отставал. Она завернула в кофейню. Обычно ребята вроде Олежки отвязывались, когда она куда-нибудь заходила. Олежка, очевидно, был не из таких:

– Умница, кофе мне купишь.

Девочка и мальчик за стойкой с недоумением глазели на пучившую глаза Ирку и пахнувшего шатающегося Олежку.

– Что будете заказывать? – выдавила девочка. Ответа не последовало, Ирка старалась выровнять сбившееся дыхание: – Может, вам рассказать поподробнее о нашем кофе?

– Было бы отлично, – Ирка лихорадочно соображала, что делать дальше. Пока девочка трещала чем кенийская обжарка отличается от бразильской, вспомнила что неподалеку живет Паша. Они когда-то учились на одном потоке.

– Прикинь, – рассказывал девочке Олежка, – она меня только что на улице встретила и уже на все ради меня готова.

– Я буду американо, – Ирка достала карточку под бормотание Олежки «Плати-плати». Потом достала телефон и повернулась к стойке и Олежке спиной.

– Привет Ир, что случилось?

– Привет, прости за поздний звонок. Ты все еще на улице N живешь?

– Да, а…

– Можешь подойти в кофейню на твоей улице? Которая напротив офиса, который тем летом подожгли?

– Да, а…

– Спасибо, жду.

Ирка положила трубку, чтобы обнаружить, что Олежка исчез.

– Это был ваш друг? – поинтересовался мальчик за стойкой. Ирке очень захотелось курить.

Паша прибежал через пару минут. К этому времени Ирка успела заказать кофе и ему. Паша проводил до дома, а заодно пригласил следующим вечером на открытие выставки общего знакомого, о существовании которого Ирка совершенно не помнила, но судя по Паше знакомый был очередным общепризнанным дарованием и отказываться было бы неприлично. Тем более что она была не против.

Выставка проходила в спальном районе, в небольшой галерее. Картины Ирке даже понравились – сюжеты были дачные, легкие. Девушки чистили картошку на крыльце, дети ехали на велосипедах вдоль покосившихся заборов, собака дремала под узловатой сливой. Ирка остановилась напротив последней, когда к ней подошла ее приятельница:

– Ируся, познакомься, мой хороший друг и писатель, Евгений Свяслов, – высокий нескладный мужчина с неуместными перстнями на длинных узловатых пальцах показался ей смутно знакомым. Решив, что скорее всего он высвечивался у нее где-нибудь в рекомендуемых друзьях в соцсетях, она отмахнулась от попыток вспомнить, где его видела.

– Скажите, Женя, – поинтересовалась она, когда они обсудили гениальность картин, – а о чем вы пишете?

Она старалась за разговором отвлечь себя от дурацких перстней. Женя крутил пальцами левой руки перстень на указательном правой, что ее очень раздражало. Еще раздражало, что на безымянном правой торчал заусенец. Сильно торчал. Ирка представила, как он грызет заусенец. Это было еще более противно, чем кручение перстня.

– Это сложный вопрос, – приятно улыбнулся он. – Я, как и любой пишущий человек, просто пропускаю события, окружающие меня, через себя и переношу на бумагу. Если нечто сильно меня трогающее происходит, то меня охватывает некая незримая сила, которая сама собой заставляет меня писать, я становлюсь словно одержимый. Знаете, как Тригорин…

«Прекрасно, еще один психованный», – безрадостно осознала Ирка. Тут до нее дошло, откуда помнит Евгения. Во-первых, он жил когда-то с ее подругой, Ирка потом ее еще у себя на кухне вискарем отпаивала после расставания. Во-вторых, он после этого расставания написал книгу. Называлась «Хождение по *укам». В книге подруга был змеей-искусительницей, он – Евом. Фигурировала также некая Аделаида (хотя подругу звали Соней), которая в финале оказывалась со змеей одним целым, за что Ев их обеих торжественно убивал. От предложения писателя подвезти ее до дома Ирка отказалась.

На выходных она приехала к маме. На пороге ее встретил вопль попугаихи Зульфии:

– Еще пять минуточек!

Птица Ирке не нравилась. Она была толстая, с черной всклокоченной головой и пестрым тельцем. Еще она почти никогда не затыкалась, только когда ела и спала. Попугаиха раньше жила у маминой коллеги, учительницы химии и биологии, причем клетка ее стояла прямо в спальне. Чаша терпения отца семейства лопнула, когда Зульфия начала орать про пять минуточек во время их с женой секса. Возможно, лопнула потому, что еще пять минуточек у него не получалось. Таким образом птица оказалась у сердобольной матери Ирки. Надо отдать должное последней, у нее попугаиха орала реже.

– Боже мой, как ты выглядишь! – безрадостно обнаружила мама. – Хоть бы юбку надела.

В прошлый раз Ирка была в юбке, и ее отчитали за то, что она все себе застудит.

– Проходи, не стой на пороге. Это тетя Оля, это Димочка. Знакомьтесь, моя дочь Ируша.

Приставки тетя-дядя Ирка вообще-то не любила. У нее это было от бабушки. Всех бабушкиных подруг и друзей она звала просто по имени и на «вы». Она и бабушку звала просто по имени – Аля. Ей нравилась Алина ровность и твердое «Ирка» и стесняло мамино нежно-шипящее «Ируша».

– Ира, – всплеснула сдобренными кольцами пухленькими ручками тетя Оля, – как же ты изменилась!

Ира развела руками. Тетю Олю она видела в последний раз лет в одиннадцать. У нее тогда были прыщи и мультики, а у тети Оли – ядрено-рыжая химзавивка. Теперь у Оли завивка была нежно-фиолетовая. Она была похожа на плод запретной любви мопса с пуделем. Впрочем, вполне довольный жизнью плод.

– А это мой сын – Димочка, – уточнила тетя Оля на случай, если Ирка решит, что с дамами сидит какой-то приблудный мужик. Димочка был коренастый, плотный, с аккуратной бородой и вселенской тоской в глазах. Он сдержанно улыбнулся Ирке, после чего вернулся к старательному разглядыванию содержимого книжных полок.

– Димочка, – тетя Оля тянула «а», – расскажи Ире, кем ты работаешь.

– Мам, – Димочка вздохнул. – Я ветеринар.

– По-моему, прекрасная профессия! – заметила Иркина мама.

– Да, не человеческий врач, конечно, но тоже благородно, – снисходительно кивнула тетя Оля.

– Еще пять минуточек! – согласилась с ней Зульфия.

– Скажите, – чтобы мама с тетей Олей не услышали, шепнула Ирка, – а есть способ заткнуть надоедливого попугая?

– Вообще-то я не специалист по птицам, но лучше всего – усыпить.

Он улыбался уголками рта. Такая улыбка в любой момент может превратиться в оскал.

– Я не знаю, когда мама решит нас накормить. Пойду кофе сварю. Будете?

– Буду, – Димочка как-то сразу оживился. – И давай на ты.

Они ушли на кухню. С Иркиного разрешения Димочка закурил. Димочка рассказывал анекдоты и случаи с работы. Ирка ненавидела анекдоты, но смеялась. Потом она рассказывала свои истории из жизни. Димочка посмеивался и щурился. Под окном алкаши запели что-то весело-нестройное. Промчался по улице дорогой автомобиль. Доносились из комнаты вопли Зульфии. Кофе получился вкусный.

На прощание они с Димочкой договорились как-нибудь встретиться и выпить кофе. Ирка ехала в такси и думала о том, как же будет муторно разбираться с мамами, если у них закрутится роман. Получается, такие отношения обречены на свадьбу.

– Хочу ли я замуж? – погруженная в свои мысли, произнесла она вслух.

– Если спрашиваешь – не хочешь, – меланхолично отозвался таксист. Ирка смутилась, но решила не подавать виду:

– А если одиноко?

– Кошку заведи.

«Нет,– подумала Ирка, – жизнь одинокой кошатницы – это совсем печально».

Дома она сняла каблуки, кинула джинсы на стул и села с сигаретой на пол.

– Заведу собаку, – ни с того пообещала она себе. Под окном заорала сигнализация машины, и послышался мат. Жизнь била ключом.

Прогулка

На часах было около восьми вечера. Не то, чтобы поздно, но зимой уже давным-давно темно. Благо как раз был февраль. Катя делала домашку по алгебре. Домашка не поддавалась. Катя не выдержала.

– Мам, я гулять, – крикнула она.

– Как это? Куда это? Ты на часы вообще смотрела? – укоризненно спросила мама Кати, отрываясь от кастрюли. У Кати очень нервная мама. Это потому, что, когда она не работает, она либо готовит, либо убирается. Хотя сама Катина мама говорит, что она нервная, потому что ее все достали.

– По дому, – ответила Катя и добавила, – я всю жизнь прожила на первом этаже десятиэтажного дома. Хочу посмотреть на другие этажи.

– Странное желание, – хмыкнула мама Кати, – а домашнее задание сделала?

Но Катя уже ушла и не слышала вопроса. Первый этаж не вызывал у нее большого интереса. Два горшка с растениями, стол консьержки и почтовые ящики. Знаем, видели. Катя с некоторым трепетом подошла к лестнице и взялась за перила.

На пролете между первым и вторым она обнаружила еще один горшок с растением. На мусоропроводной трубе висело рукописное объявление: «Уважаемые соседи! Смотрите, какой мусор выкидываете в мусоропровод». Кате стало любопытно, что же нужно было выкинуть в мусор, чтобы об этом написали объявление, но ответить было некому.

На втором этаже жила семья переводчиков с дочкой, на год младше Кати. Дочка денно и нощно терзала пианино, и в моменты особой чистой любви к этой девочке Катя врубала на полную мощность панк-рок. Дочка была очень впечатлительная и обладала до того тонкой душевной организацией, что в то время, как она ела, отца семейства отправляли курить на улицу. О музыкальном развитии и душевном спокойствии дочери обычно заботилась мать, отличавшаяся тем, что всегда здоровалась со всеми соседями и юношеским разрядом по дзюдо. Когда по вечерам от соседей сверху доносился гулкий стук, папа Кати меланхолично предполагал, что соседка швыряет соседа об пол. Других соседей с этого этажа Катя не знала, но заочно сочувствовала им, предполагая, что сдавленные стоны пианино им слышны.

Между вторым и третьим этажом обнаружились фикус, забитый мусоропровод и сосед. Соседа звали Вячеслав Георгиевич. Родители Кати всегда за глаза звали его Славиком. Славик когда-то был председателем правления дома и инженером в конструкторском бюро. Сейчас он носил клетчатый халат поверх спортивного костюма и тапочки, шлепавшие его по пяткам во время ходьбы. Славик осуждающе созерцал мусоропровод и пыхтел в усы. Катя собралась поздороваться, но он резко повернулся к ней и заключил:

– Видите, опять забился.

– Вижу, – согласилась Катя и, вспомнив, поспешно добавила: – Здравствуйте.

– Здравствуйте. Пишешь им объявления, клеишь, а они все равно выкидывают продукты отходов в объемах, превышающих положенные. Вот вы сколько мусора выкидываете?

– Мы выкидываем на улице, в баки, – поспешно ответила Катя, заметив недобрый блеск в глазах пенсионера.

– Молодцы, – зашаркал вверх по лестнице Славик, но вспомнил что-то и остановился. – А вы разве не с первого этажа?

– С первого. Я просто гуляю.

– По дому?

– По лестнице.

Повисло молчание, которым Катя понадеялась воспользоваться. Славик шелестел мыслями и пыхтел в усы.

– Зачем? – спросил он, когда Катя уже собралась идти дальше.

– Я никогда не поднималась на верхний этаж дома, в котором живу с рождения.

– Но есть же лифт.

– Это совсем другое дело.

Славик снова задумался. Наконец, он заметил:

– Да, пожалуй, лифт – совсем другое дело.

– Желаете присоединиться? – предложила Катя.

– Почему бы и нет.

И они пошли вместе. На третьем этаже их встретила стоянка. Богатство из двух скейтбордов, самоката и велосипеда принадлежало мальчику Вове. Вове было шесть, и он ходил в первый класс. Кататься на велосипеде Вове нравилось гораздо больше. Еще у Вовы жили две кошки. Кошки ему тоже нравились больше, чем школа. Скажем прямо, школа Вове не нравилась.

Вова сидел около велосипеда и чинил цепь. Увидев Катю и Славика, он радостно подскочил:

– Здрасьте!

Они поздоровались в ответ.

– А вы гуляете? – поинтересовался Вова.

– Гуляем, – ответила Катя.

– Везет, – печально опустил голову Вова. – Меня мама загоняет английский делать. А я не хочу.

– Иностранные языки важно учить, – мудро изрек Славик.

– Хочешь, пошли с нами. Потом с английским тебе помогу, – менее мудро предложила Катя.

– Правда можно? – Вова сунул голову к себе в квартиру. – Мам, я ненадолго. И потом сразу все выучу!

Дальше они пошли втроем. Между третьим и четвертым этажом они насчитали ровно двадцать две ступеньки. На четвертом этаже они встретили Викторию Петровну в спортивном костюме. Она работала над собой и в офисе. Виктория Петровна покупала книги по саморазвитию и не читала. Виктории Петровне было тридцать четыре, но последние двадцать лет все звали ее Викторией Петровной. Сначала ее это ужасно раздражало, ведь она была Варварой Павловной. Потом смирилась.

– Здравствуйте, – поздоровались трое путешественников.

– Куда вы идете? – беспардонно поинтересовался Вова.

– На пробежку, – безрадостно ответила Виктория Петровна.

– Бегать полезнее по утрам, – мудро изрек Славик.

– По утрам я работаю, – еще менее радостно ответила Виктория Петровна.

– На улице уже темно, – очень точно подметил Вова. – Вам не страшно?

– Страшно, – совсем расстроилась Виктория Петровна.

– Давайте лучше с нами гулять по лестнице, – предложила Катя. – Это тоже полезная нагрузка.

– Давайте, – приободрилась Виктория Петровна.

Они пошли вчетвером. На пятом этаже было тихо. Там вообще жили довольно тихие люди. Еще на пятом этаже жил Славик. Но сейчас он не собирался домой. Они шли дальше. Чтобы идти было не скучно, они начали играть в «Города». Когда они подходили к шестому этажу на «Алуште» им встретился дядя Дима. Дядя Дима был очень открытым человеком. Дядя Дима любил жену, детей, собаку Лялю и играть на гитаре. При этом дядя Дима обладал уникальной способностью превращать любую исполняемую им композицию в блатняк. Делал он это не нарочно, но душевно.

– Здравствуйте, – поздоровался он с ними. – А что вы делаете?

– Здравствуйте, – содержательно ответили ему гуляющие. – Мы гуляем по лестнице. Хотите с нами?

– Очень хочу.

Дальше пошли впятером. В пролете между шестым и седьмым они обнаружили полураскрытую дверцу мусоропровода.

– Кто-то выбросил слишком большой мешок и не смог протолкнуть его? – уточнил Вова.

– Именно так, – мудро изрек Славик и, не удержавшись, добавил: – Паразиты.

– Ничего, это поправимо, – сказал дядя Дима и резко захлопнул дверцу. Пакет зашуршал вниз по мусоропроводу. Виктория Петровна посмотрела на дядю Диму с уважением. Славик посмотрел на мусоропровод с разочарованием. Он собирался поворчать.

На седьмом этаже им встретились две старушки. Одну звали Ирина Сергеевна. У Ирины Сергеевны были крутой характер и пять кошек. Все кошки были подобраны с улицы, и теперь жили и питались лучше своей хозяйки. Однажды Ирина Сергеевна даже подобрала человека. Она нашла на улице бомжа, отогрела дома и, строго запретив пить, отправила работать. Теперь он уже жил в отдельной квартире, опасливо звал Ирину Сергеевну бабушкой. Раз в две недели-месяц он приезжал с пакетами еды и кошачьего корма, забивал морозилку и ел щи.

Вторую старушку звали Тамара Даниэловна. Тамара Даниэловна красилась в ядрено-красный цвет, курила и каждое утро непременно варила кофе. У Тамары Даниэловны было три внука и все они учились и работали на каких-то дурацких, непонятных ей специальностях. Сама Тамара Даниэловна была ветеринаром, правда, на пенсии. Стоящими она считала только свою профессию, а еще врачей человеческих, и, пожалуй, учителей и юристов. Поэтому ее дочка стала учителем, а сын стоматологом. У Тамары Даниэловны тоже был кот. Кот ел корм, но предпочитал бутерброды с черным хлебом и ливерной колбасой. Тамара Даниэловна, скрипя сердцем и высшим образованиям, давала ему по большим праздникам бутерброды. На вопросы от детей о полезности такого блюда для кота, она посылала их в дальнее пешее. Кот ел и шел гадить детям в обувь. Любовь к братьям меньшим была основой в дружбе двух женщин.

– Что это вы тут делаете? – сурово оглядела гулявших Тамара Даниэловна.

– Гуляем, – сообщила ей Катя.

– А у нас мусоропровод забился, – пожаловалась Славику Ирина Сергеевна.

– Мы его уже почистили, – сообщил ей Вова. – Точнее, дядя Дима почистил.

– Да это пустяки, – улыбнулся дядя Дима. – Не хотите с нами пойти погулять?

– Хотим, – неожиданно согласились старушки. – А можно мы кошек с собой на прогулку возьмем?

Гулявшие решили, что можно. Так они и пошли дальше. И шли до десятого этажа без приключений.

– Вообще-то, – замялся Славик, – у меня есть ключи от крыши. Хотите зайти?

– Ой, страшно, – взвизгнула Ирина Сергеевна.

– Хотим, – обрадовались дядя Дима, Катя и Вова. Виктория Петровна и Тамара Даниэловна воздержались от комментариев.

На крышу они все же пошли. Город звенел желтыми огоньками. Со двора звонко свистели ветками голые деревья. Шел крупнохлопчатый снег.

– Что дальше? – поинтересовалась Виктория Петровна.

– Дальше – вниз, – ответила Катя.

Они разошлись по своим квартирам, все чрезвычайно довольные собой. Только Катя сперва зашла к Вове – помочь с уроками. А потом – скорее домой. Вдруг мама волнуется.

День рождения

У Оленьки сегодня был день рождения. Оленьке исполнялось сорок три. Вообще-то ее звали Ольга Романовна Бехенд, она же «дочь писателя Бехенда». Сперва Оленьку очень раздражало постоянное сравнение с отцом, потом она привыкла, и со временем даже неосознанно стала подчеркивать их общность. Правда, в отличие от отца, она чаще не писала, а редактировала. Творчески выражалась женщина в социальных сетях, причем не меньше двух раз на дню – утром и вечером.

Впрочем, сегодня она даже не успевала зайти в интернет и ответить на многочисленные поздравления. Оленька бегала по квартире, безуспешно пытаясь одновременно вымыть голову и запечь мясо. При всей той суматохе, в которой обычно проходила подготовка к празднику, она не чувствовала ни малейшего намека на праздничное настроение. Рядом в радостном одурении прыгал пес, толстый французский бульдог Джерри, бессовестно пытаясь стащить с еще не готового стола еду. Пока она ставила мясо в духовку, немного маринада пролилось на пол. Пришлось снова мыть кухню. Потом она заглянула в ванную, и обнаружила, что зеркало все заляпано. Вымыла его, и заодно то, что висело в коридоре, хотя то было чистое. На городской позвонила мама. Сперва долго и внушительно поздравляла, периодически всхлипывая, потом еще дольше выясняла, почему у Оленьки такой замученный голос, не заболела ли та, и не приехать ли ей помочь с подготовкой к празднику. Оленька представила мамину помощь и быстро отказалась. На мобильный позвонил муж, и Оленька взяла трубку, параллельно влетая мизинцем ноги в дверной косяк:

– Чего тебе, сука?

– У тебя все хорошо? – полюбопытствовал муж.

– Лучше всех. Зачем звонишь?

– Хотел спросить, что на вечер покупать?

– Я же записку на столе оставила тебе, вечером еще напоминала забрать, – без особого возмущения вздохнула Оленька.

– Я не помню про записки, у меня все в телефоне. Так что брать?

– Пару бутылок вина хорошего, но не безумно дорогого, и коньяка. Вообще мы же с тобой проверяли, у нас в запасах много чего есть. Все, я побежала, – она положила трубку и обнаружила Джерри, сидевшего на столе и почти доевшего греческий салат.

– Скотина, я же тебе и так яблоко дала, сыр дала, морковку… – причитала Оленька, снимая жирную, обиженную на такое непочтительное отношение, тушку со стола.

«Это было давно и неправда, нечего было стул так близко к столу ставить», – выражала собачья морда. Пришлось Бехенд бежать в магазин возле дома за новыми ингредиентами, хотя там они, по ее мнению, были конечно хуже, чем на рынке, куда она ездила на выходных.

Дома в нос ударил неприятный запах. Оленька с пакетами в руках обежала квартиру и обнаружила в комнате дочери лужу. Джерри вообще любил там справлять малую и большую нужды, при том что комната эта всегда очень плохо проветривалась.

– Слушай, зверюга, это же я, а не она у тебя салат отняла, – укорила пса Оленька, распахивая все окна и в который раз за день берясь за швабру. Пес сделал равнодушное выражение морды и ушел дремать в кресло.

К вечеру пришли гости. Была Шура, с которой Оленька училась в школе, с мужем Димой. Шура – театральный критик, любит ходить в чалме и крупных кольцах, очень громко говорит и смеется, обнажая желтовато-серые от курения зубы, чудно контрастирующие со слишком по-кукольному розовой помадой. Дима художник, и он пьет. Правда, при этом он всегда на удивление мирный, потому что, когда Дима трезвый, он хочет со всеми говорить о политике и литературе, причем на несогласных и умеющих спорить может обидеться настолько, что потом удаляет их из друзей в соцсетях. Шура на это реагирует отстраненно, она при всей своей громкости и яркости на удивление мирная, хотя в школьные и студенческие годы была куда более агрессивна и недружелюбна. Оленька считала, что Шура на гормональной терапии, но спрашивать было неловко.

Пришли Юра и Валя. Они оба учились на одном курсе с Оленькой. Теперь оба преподают в том же университете. Еще недавно Юра выпустил сборник стихов средней паршивости. Сборник назывался «Убейте всю потенцию» и возможно действительно ее убивал. Впрочем, вся их тусовка решила, что посыл гениален, и несколько месяцев вся лента Оленьки пестрела рецензиями на книгу. Даже сама Оленька написала сдержанно-одобрительный отзыв, знатно покривив при этом душой. Валя увлекалась валянием из шерсти и подарила Оленьке сваленное полотно с изображением черного бульдога. Она вообще всегда была невозможно милая.

Еще пришла Марина. Марина была подругой детства Оленьки, потом училась вместе с ней и Шурой в школе. Марина работает операционной медсестрой, у нее двое детей, муж, с которым она регулярно собирается разводиться, а потом вспоминает, что любит, мама завуч в школе и дедушка с Альцгеймером. Марина играла на гитаре, умела гадать на картах, красиво красилась и ее любила Оленькина дочь.

Вечер проходил в текучих монологах, когда стоило одному закончить предложение и вздохнуть, пытаясь набрать в легкие воздуха, паузу тут же заполнял своей историей кто-то другой.

– … и представляете, этот Петька издал какую-то фантастическую книжку, где она в роли молодой ведьмы, мать ее, его бывшая свекровь, в роли старой ведьмы, а он – главный герой и с обеими спит! Причем с подробностями. А все ведь понимают, кто есть кто…

– … вот, значит, мы идем по парку и слышим чей-то знакомый голос. Мол, так и так, эта сука улетает с любовник своим в Анапу. Думаю, ну хорошо хоть не чужим…

– … только спать легла, как в – напомню, ребят! – три ночи пиликает родительский чат класса в вотсапе – «Так что там с выпускным альбомом?» Я ей этот альбом на следующем собрании в задницу затолкаю, ей-богу…

Все разошлись, чрезвычайно довольные друг другом и собой, ближе к половине двенадцатого. Муж курил на кухне, дочь ушла спать, неожиданно вспомнив, что завтра ей вообще-то к первой паре, Джерри ушел спать с дочкой, а Оленька убирала последние остатки мусора в ведро под раковиной: «Вот и день рождения прошел. В детстве его ждешь как чуда, потом в школе каждый раз надеешься, что придет тот мальчик, с карими глазами. в институте вообще мало что наутро помнишь. А сейчас? Еще один повод для встреч с друзьями. Никакого азарта, бегаешь почему-то целый день, создаешь видимость вылизанного идеального мира. Зачем?» Оленька решительно захлопнула тумбу, и дверца с грохотом отвалилась.

Коротко о неглавном

Про институт

Однажды в один институт (который я называть, конечно, не стану лишь подмечу, что основан он был во второй половине девятнадцатого века, после реформы Александра II, и представлял собой архитектурный комплекс зданий девятнадцатого и начала двадцатого века; в том числе в его состав входили истинные шедевры конструктивизма, правда, ремонт этих зданий также задержался в двадцатом веке) пришла читать лекции живая вобла, и никто ничего не заметил. Ну не чудеса ли.

Лирическое

Студент Иванов безумно влюбился в Диану. У Дианы были очень красивые волосы и почти ровные зубы. Но вскоре студент Аксюнин, уже лысоватый в свои 21, пахнущий мылом с алоэ и забывавший сбривать свои желтоватые надменные усики, подрагивающие над верхней губой, сообщил Иванову, что Диана – это Андрей.

Про радио

Один человек жил в комнате со ста семнадцатью радиоприемниками. Он родился в этой комнате и никогда не покидал ее. Даже туалет в комнате был. И радиоприемники. Все приемники были включены и все каратили, поэтому, когда человек пытался выключить хотя бы один, его непременно било током. Это его, конечно, очень раздражало. Он пытался откусить себе уши, но у него ничего не вышло. Он даже подумывал, не сойти ли ему с ума. Годы шли, приемники каратили, но продолжали работать. Из каждого доносился свой звук, песня, монолог, викторина. Человек подумывал разбить приемники, но ему было нечем. Кроме того, он был слабохарактерным. Не будет человек с сильным характером жить в комнате со ста семнадцатью включенными радиоприемниками. Даже если они каратят.

В один день он проснулся, и обнаружил, что в стене появилась дверь. Сначала человек решил, что сумасшествие наконец пришло. Однако дверь была вполне настоящей на ощупь. Она осталась в стене и через день, и через два.

Тогда человек вышел в дверь и покинул комнату. Разумеется, за дверью может ждать масса неприятностей. Например, сто восемнадцать радиоприемников. Или наоборот, тишина. Кромешная тишина, которая висит в помещении как густой кисель, бери и ешь. Может быть и так. Но все лучше, чем всю жизнь прожить в комнате со ста семнадцатью радиоприемниками.

Басня в прозе номер раз

Летел гусь по небу, загоготал и сдох.

Мораль: тише едешь – дальше будешь.

Басня в прозе номер два

Однажды два студента пошли выпить. Идут-идут, а навстречу им три бабки на лыжах. Одна рассказывает:

– …потом Васька взял молоток, чихнул и умер.

Бабки уехали дальше. Студент повыше и поумнее почесал длинный тощий нос и сказал второму:

– Как думаешь, кто такой Васька?

Второй, пониже и поприятнее, пожал плечами:

– Может, муж ее?

Первый еще подумал:

– А может, любовник?

Второй покачал головой:

– Точно муж.

Первый не растерялся:

– Да я уверен, что любовник.

– Ты не прав.

– Нет, ты не прав.

– Дурак.

– Сам такой.

И они подрались. Потому что нечего ходить выпивать.

Обложка:

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора (А. Самородницкой)