Читать книгу: «Пустые доспехи»

Пролог

Шёл дождь. Часть доспехов рыцаря упала на землю, рубашка промокла насквозь, но он этого не замечал. Его беспокоили лишь бесконечные вопросы, крутившиеся у него в голове, и главный из них: «Кто я?». Он упал на колени посреди поля, запрокинул голову и истошно кричал до тех пор, пока он, обессиленный, не рухнул на землю. Дождь смывал слёзы с его лица, смывал грязь, а вместе с ней и давящее чувство пустоты. И так продолжалось до тех пор, пока он не вспомнил…

Глава 1. Тремя годами ранее

— Лиза, поторопись, — проворчала матушка. — Вот опоздаешь ты, как обычно, а поблажки тебе уже никто там делать не будет, помяни моё слово!

— Да, знаю-знаю, матушка, уже бегу, — крикнула я в ответ, схватила со стола несколько тетрадок, аккуратно положила в сумку и сбежала вниз по лестнице.

Внизу на столе меня ждал скромный завтрак: овсянка и стакан прохладной воды. Я затолкала в себя еду за пару минут, расчесала волосы и накинула плащ поверх тёмно-зелёного платья.

Матушка ждала у двери. Она поправила мне капюшон у плаща, хотя с ним всё было в порядке, и обняла меня.

До выпуска нам нельзя будет видеться. Нельзя даже писать друг другу письма. Я знала это, когда проходила вступительный экзамен, но у двери собственного дома три года вдруг показались очень долгим сроком.

— Я буду скучать, — сказала я.

— И я. Иди уже, а то опоздаешь.

Она отпустила меня, но не сразу отошла от двери. У порога пришлось приподнять подол, чтобы он не зацепился за гвоздь, торчавший из косяка у самого пола. Погода была отличная: солнце приятно грело, лёгкий прохладный ветер играл моими волосами, в воздухе витали запахи свежести, сырой земли и опавших листьев. Я убрала за ухо выбившуюся тёмно-каштановую прядь. Через несколько шагов она снова упала мне на лицо, и я оставила её в покое.

Вышла из дома я почти вовремя, поэтому вместо привычного бега обошлась быстрым шагом.

Уже через пятнадцать минут я была у ворот величественного замка. Как же много слухов ходило об этом месте. Мне как-то рассказывали, что триста лет назад король Виктор Второй переселился в этот замок и основал здесь Академию. За четыре года, проведённые в замке, он из весёлого и шутливого человека превратился в хладнокровного тирана. А потом случился Великий разлом. Говорили, что дочь Виктора убили в день свадьбы с принцем Кальдена и, узнав об этом, король не совладал с собственной магией. Земля раскрылась от замка до моря, погибли люди, исчезли поля и запасы еды в обоих королевствах. Той зимой многие умерли от голода. Самого Виктора после Разлома никто не видел, а престол занял его сын. Многие шутят, что именно поэтому выпускники Академии рыцарского искусства, расположенной в этом замке, ведут себя как отморозки, тем более что Виктор Второй и создал эту Академию.

От замка было невозможно оторвать взгляд. Это было массивное сооружение из серого камня. Стены замка были покрыты мхом, а вокруг цвели колхикум и васильки. С одной стороны за замком возвышалась гора, с другой находился высокий обрыв, внизу которого текла узкая, но очень глубокая река Ная. Лёгкий утренний осенний туман ещё окутывал стены замка. Если мне повезёт, я буду любоваться этими видами ближайшие три года.

У главного входа дежурный направил меня к другим первокурсникам в парадную залу. Там нас должен был встретить куратор Никита Бережин.

— Всем привет! — поздоровалась я с компанией.

— Привет, — хором отозвалась компания.

— Я Лиза, а вас как зовут? — Пришлось взять инициативу в свои руки.

— Я Даня, — отозвался светловолосый высокий парень.

— Глеб, — сухо представился коренастый рыжий паренёк моего роста.

— Аня, — улыбнулась и кивнула головой миловидная блондинка.

— Приятно познакомиться! Вы знаете, куда нам идти? — спросила я.

— Пока ждём здесь, — радостно откликнулся Даня. Судя по его выражению лица, он был в полном восторге. — Куратор, которого назвали у входа, мой брат. Я только сегодня узнал, что назначили именно его. Так не терпится узнать, какое будет расписание, какие преподаватели, где будет первая лекция. Голова идёт кругом!

— Кажется, твой брат идёт, — воодушевлённо произнесла Аня и указала нам на другой конец зала. К нам приближался парень, невероятно похожий на Даню. Не было сомнений, что это его брат.

— Всем доброе утро! — поприветствовал он нас. — Горю желанием с вами познакомиться, но надо спешить. Ваше первое занятие пройдёт в самом дальнем отсюда корпусе, а начинается оно через пять минут, нам нужно успеть добежать.

Мы пошли действительно быстрым шагом, времени на экскурсию, очевидно, не было. Такое начало первого учебного дня, конечно, не сильно радует, но мне ли судить, если я сама постоянно везде опаздываю. Спасибо, что не ушли без меня, и я, хоть и впритык, успею на первую пару.

Мы прошли здание насквозь, снова вышли на улицу и оказались во внутреннем дворе замка. Не было времени его разглядывать, но, кажется, там не было никаких клумб, ещё я видела пару раскидистых дубов. А корпус, к которому мы шли, по всей видимости, был главной частью замка. Мы почти забежали внутрь.

— Быстрее, бегите на третий этаж, там будет один-единственный кабинет — вам туда. Я встречу вас после занятия, — сказал брат Дани, но мы его уже почти не слушали, мы бежали по лестнице.

Наверху действительно оказалась всего одна дверь, и, когда мы подбегали, профессор уже начал её закрывать.

— Пошевеливайтесь, щенки, — сказал он своим басистым грозным голосом, и когда мы вбежали в аудиторию, он с грохотом захлопнул дверь.

Глава 2. Урок первый

Мы оказались в просторной закруглённой аудитории — по форме она напоминала маленький одноярусный колизей. Забавно, что при этом наш преподаватель выглядел как грозный лев, готовый сожрать нас, как свою добычу: гордый пронзительный взгляд, густые нахмуренные брови, длинные волосы, зачёсанные назад, массивный подбородок и тонкие, как ниточки, губы. Смотрел он немного свысока, чуть приподняв голову, и медленно переводил глаза с одного студента на другого.

— Занимайте свободные места, — прогремел он.

Наша маленькая компания быстро разбежалась вдоль единственного ряда. Я заняла место сразу у двери.

— Сегодня ваш первый день, поэтому прощаю вам вашу невежественность. Но больше рекомендую не опаздывать. — Это прозвучало не как просьба и не как рекомендация, а как угроза. — Что ж, давайте знакомиться. Меня зовут Борецкий Лев Иннокентьевич, я ректор Академии рыцарского искусства, и в этом году я буду преподавать вам теоретические основы магии. От того, насколько хорошо вы усвоите этот предмет, зависит, сумеете ли вы завершить обучение здесь. Приступим сразу к делу.

Я открыла тетрадь и записала тему занятия: «Магический инвентарь».

— Сегодня разберём, чем пользуется рыцарь на службе, — сказал Борецкий. — Но не всё из этого понадобится вам во время учёбы.

— А доспехи нам когда выдадут? — спросил кто-то с другого конца ряда. — В них же ещё надо научиться ходить.

Лев Иннокентьевич остановился.

— До третьего курса вам предстоит научиться ходить без них. И сражаться без них тоже. Поверьте, это полезнее.

По аудитории прошёл смешок.

— Доспех — не тренировочная форма, которую выдают каждому поступившему.

Он оглядел ряд.

— Многие из вас видели рыцарей в своих городах. Начищенные доспехи, конечно, врезаются в память. А грязную работу, которую рыцарям приходится выполнять, посторонние обычно не видят. Но Виктор Второй создавал рыцарей не для того, чтобы они украшали улицы. Он готовился к войне с Кальденом. Их армия была сильнее нашей, и ему нужны были бойцы, способные изменить это соотношение. После Разлома обоим королевствам пришлось заниматься выживанием, а не войной. Академию, однако, не закрыли, ведь вынужденный мир не может длиться вечно. Пока войны нет, рыцари служат в городах и гарнизонах. Если начнётся, им предстоит сражаться вместе с армией. К тому и другому мы будем готовить вас следующие три года. Но до конца обучения дойдут не все.

— А сколько человек обычно доходит до выпускного экзамена? — спросила я.

Он обвёл нас взглядом.

— Каждый год мы принимаем четырнадцать человек. Десять становятся рыцарями. Кому-то из вас придётся уйти. После выпуска вы поступите в Орден. Одних направят служить в города и гарнизоны, другим поручат собирать сведения о Кальдене.

Он помолчал, давая нам осознать услышанное.

— Так что о доспехах поговорим на третьем курсе. А сейчас запишите, какой инвентарь вам понадобится уже в этом году.

Он отвернулся и продолжил. Хоть тема и казалась скучной, читал он интересно и удерживал внимание всех, поэтому полтора часа пролетели как пять минут. Когда лекция закончилась, я подождала своих новых знакомых, и мы вместе вышли из аудитории. Как и обещал, прямо у входа уже стоял брат Дани.

— Надеюсь, ты нас вовремя доставишь на следующую лекцию, Никит. Я не хочу устраивать день получения нагоняев, — сказал Даня.

— К счастью, сегодня у вас всего одна лекция, — откликнулся он. — Давайте уже познакомимся: я Никита.

Мы с Глебом и Аней представились в ответ.

— Сейчас провожу вас в комнаты. У вас будет полчаса — осмотреться, умыться, если надо. Потом все вместе идём обедать.

Глава 3. Глаза боятся, руки делают

К комнатам мы уже шли, а не бежали, и наконец можно было посмотреть по сторонам.

Коридоры замка оказались широкими и гулкими, со сводами, которые сходились в вышине острыми складками, будто кто-то собрал камень в ткань. Вдоль стен висели тяжёлые гобелены. На одном всадники переходили реку вброд, на другом среди тёмных деревьев белел олень, по краям обоих шёл узор из серебряных волн. Никита прошёл мимо, даже не взглянув. Пол был выложен небольшой каменной плиткой двух цветов — светлой и тёмной. Из неё складывался простой ромбовидный узор.

— Не отставайте! — крикнул Никита, разворачиваясь на ходу спиной вперёд.

В жилое крыло вела широкая каменная лестница. Наверху был длинный коридор с окнами по одной стене, и солнце лежало на плитах ровными косыми пятнами.

Никита остановился и заглянул в сложенную вчетверо бумажку.

— Так. Даня, Глеб — вот эта дверь. Лиза, Аня — напротив. Будете жить вместе, так что если поубиваете друг друга, я узнаю первым, мне отвечать. — Он толкнул нам дверь и пошёл дальше по коридору. — Полчаса! Жду у лестницы. И поторопитесь: самое вкусное разбирают в начале. Придёте, когда столы уже уберут, — будете ждать ужина.

Наша комната оказалась небольшой. Посередине стояли две аккуратно застеленные кровати, в ногах у каждой — по сундуку, окованному потемневшей медью. Узкое окно уходило в толщу стены на длину руки, и в него косо били лучи солнца, а в этих лучах медленно поворачивалась пыль.

Как я и мечтала — окно выходило на реку. Ная лежала внизу, отсюда её было не слышно, только видно было, как она идёт — быстро, гладко, завораживающе.

В сундуках мы нашли по два комплекта формы — чёрную тренировочную, из плотного, чуть колючего сукна, и серую повседневную. Переоделись в повседневную: свободные штаны и майка. Аня повертелась, оглядывая себя, и вздохнула, что в этом она похожа на мешок с картошкой, а я подумала, что в этом мы все похожи друг на друга и что, наверное, в этом и смысл.

Когда мы вошли, столовая уже гудела. В зале стояли десять небольших столов, по шесть мест за каждым, над ними на цепях висели чугунные люстры. Дым от свечей поднимался к тёмному потолку. Пахло горячим хлебом и гороховой похлёбкой с копчёностями — так вкусно, что у меня сразу наполнился рот слюной, и я поняла, что не ела с самого утра.

Никита махнул нам с края второго стола, где держал места, придавив их локтями.

— Налегайте, — объявил он, придвигая Глебу хлеб. — Завтра рукопашка, надо набраться сил. На пустой желудок вы там ляжете в первые полчаса, я проверял на себе.

— Никита, — сказал Даня, отложив ложку. — Матушка просила передать, что скучает.

— Как она?

— Работает, как обычно. На Рождество тебя вспоминала.

— Я тоже о ней думал, — сказал Никита. — Тогда особенно хотелось домой.

— Но ты остался.

— Конечно. Выйти за ворота можно, только обратно уже не пустят. Парень с моего курса всё-таки ушёл на Рождество. Его отец тяжело болел ещё до поступления, и он решил его проведать. Через четыре дня вернулся. Ворота были открыты, а стража его не пропустила.

— И долго он там стоял? — спросила Аня.

— Несколько дней.

Мы замолчали. В дальнем конце стола хохотали над чем-то своим.

— Это проверка, — сказал Никита. — Так объясняют. Рыцарю нельзя выбирать между приказом и домом, поэтому проверяют сразу: что тебе дороже — то, зачем ты пришёл, или то, откуда ты пришёл. Кто выбрал дом, тому здесь не место, и лучше выяснить это на первом курсе, чем потом. — Он подцепил ложкой горох. — Логично же.

— Ты сам-то в это веришь? — спросила я.

Никита посмотрел на меня весело, с интересом, как смотрят на человека, который задал хороший вопрос.

— Я верю, что мне тут нравится, Гончарова. — Он раскинул руки, чуть не задев соседа. — Ты вообще видела, где мы живём? Настоящий королевский замок. Магия, мечи, оранжереи, библиотека на две башни. Меня учат вещам, которых в моей деревне никто и вообразить не мог. Матушка поплачет и перестанет, а через два года я приеду домой рыцарем, и она будет плакать уже от радости. — Он ткнул брата локтем. — И ты приедешь. Через три.

Даня кивнул, но как-то криво.

Я хотела спросить что-то ещё и не спросила, потому что подняла глаза и увидела соседние столы.

Те же скамьи, те же тарелки, тот же горох. Разница была в том, что за ним не разговаривали. Человек десять в серых куртках сидели прямо, ели и молчали, будто нечего сказать вообще. Один поднял голову и посмотрел в нашу сторону — на Никиту, который в эту секунду показывал, как он однажды съехал с оранжерейной крыши.

— Никита, а это кто?

— Третий курс, — он оглянулся, коротко. — Их лучше не трогать. У них тяжёлый год, самый сложный, им уже не до нас.

— Они всегда такие?

— Нет, конечно. Мой прошлогодний куратор с того курса, он весной песни пел на весь коридор. — Никита отломил хлеба. — Значит, правда тяжело им сейчас. Ешьте, остынет.

После обеда Никита показал нам остальные корпуса. К вечеру я уже перестала путать дорогу в жилое крыло.

К ночи комната стала другой: камень отдавал остатки дневного тепла, свеча в стенной нише горела ровно, и её свет полз по своду вверх, так что казалось, будто потолок дышит.

Аня уснула сразу, лицом к стене.

Я лежала и слушала Наю. Днём её не было слышно, а ночью было — глухо и непрерывно, будто река подходит к замку ближе, пока никто не смотрит.

Пятнадцать минут ходьбы. Вот в чём была вся штука. Не сорок вёрст, а пятнадцать минут по холму вниз, мимо мельницы, через мостки. Матушка сейчас гасит лампу и говорит вслух: «Ну, слава богу, добралась». Утром вынет из печи хлеб, положит на стол два куска по привычке и только потом вспомнит, что нужен один.

И до неё пятнадцать минут, а встретиться нельзя.

Я перевернулась на живот и подумала о человеке, который четыре дня стоял у открытых ворот, и о том, что у него тяжело больной отец и что кто-то сидел в этом замке, в тёплой комнате, и решил, что это правильная цена.

Мне очень не понравилось, как здесь всё устроено.

На следующий день, ещё до завтрака, на рассвете, Никита собрал нас и отвёл в зал для рукопашного боя. Зал оказался низким, с земляным полом, засыпанным песком, и с окнами под самым потолком, так что свет падал сверху, как в колодец. Анатолий Дмитриевич Кантемиров был невысоким жилистым человеком с перебитым носом и совершенно спокойным лицом.

— Драться сегодня никто не будет, — сказал Кантемиров. — Сначала научитесь наносить удар и при этом не оставлять себя открытыми. Встаньте так, чтобы не задеть соседей.

Он показал движение медленно. Правая рука шла коротко, сбоку. Вместе с ней поворачивались корпус и нога, а левая оставалась у подбородка.

— Пока без партнёра. По моему счёту.

Мы повторяли за ним. Сначала мне казалось, что я всё делаю правильно. Потом Кантемиров остановился напротив Мирошина и показал, насколько тот отводит руку перед ударом. Мирошин понял ошибку и досадливо поморщился. Я посмотрела на свою руку и обнаружила, что делаю то же самое. Когда нас разбили по парам, мне достался Глеб. Он поднял ладонь, и я с первого раза попала в неё кулаком.

— Всё? — спросила я.

— Если бы, — сказал Кантемиров у меня за спиной. — Ты попала, а левую руку опустила. Глеб, покажи ей.

Глеб не стал бить. Просто протянул свободную руку к моему подбородку и остановил пальцы, не коснувшись его.

— Поняла, — сказала я.

— Тогда ещё раз.

Я ударила снова. Левую руку на этот раз удержала у лица, зато правую отвела назад слишком широко.

— Теперь я вижу твой удар заранее, — сказал Глеб.

— Ты должен держать ладонь, а не разговаривать.

— Ладонь я держу.

Пришлось признать, что он прав. Я начала заново, повернула корпус, коротко коснулась его ладони и сразу вернула руку к себе.

— Вот, — сказал Кантемиров и пошёл к следующей паре.

Глеб опустил ладонь.

— Не убирай, — сказала я. — Один раз у меня уже получалось.

Мы повторили. Потом поменялись местами. Глеб попадал точнее меня, но тоже забывал про свободную руку, и теперь уже я с удовольствием указывала ему на это. Он сказал, что я слишком радуюсь. Я ответила, что он слишком много разговаривает.

Когда Кантемиров велел закончить, я попросила ещё минуту.

— Занятие окончено, Гончарова.

— Я почти перестала опускать руку.

— Вот и хорошо. На следующем занятии проверим, помнишь ли ты об этом без моей подсказки.

Он подождал, пока мы с Глебом встанем к остальным, и добавил:

— Запомните, что сегодня оказалось трудным. Не попасть в ладонь. Сделать это так, чтобы после удара вы могли защититься. Дальше вам придётся следить за ещё большим числом вещей сразу. Не пытайтесь освоить всё за одно утро.

Вечером Аня застала меня у окна. Я стояла перед ним и повторяла движение без удара, глядя на своё отражение в тёмном стекле.

— Ты весь день этим занимаешься? — спросила она.

— Нет. Только сейчас.

Аня с сомнением посмотрела на меня, но спорить не стала. Я сделала ещё одно движение и остановилась. На уроке я радовалась, когда наконец попала правильно. Теперь вспоминала, как Кантемиров сказал: «Не пытайтесь освоить всё за одно утро».

За обедом я видела третьекурсников за дальним столом. Они ели молча, почти не глядя друг на друга. Я не знала, чему их учили все эти три года, но хотела понять, что с ними произошло.

— Аня.

— М?

— Как думаешь, они всегда были такими?

Она повернулась ко мне.

— Кто?

— Третий курс.

— Откуда мне знать? Через два года сами увидим.

Вот это меня и не устраивало.

Глава 4. Искусство скрытности

На третий день у нас появился новый предмет, и на занятие нас снова провожал Никита — восточный сад оказался в дальнем конце территории замка, за оранжереями.

— Значит, так, — говорил он на ходу, шагая задом наперёд и жуя булку, унесённую с завтрака. — Илларионова Марианна Викторовна. Запоминайте сразу и не переспрашивайте, она этого не любит. Не опаздывайте, не оправдывайтесь и не спорьте. Если она молчит — это не значит, что она вас не слышала.

— Она страшная? — спросила Аня.

— Она... — Никита задумался. — Она вежливая.

У калитки он остановился и дальше не пошёл.

— Всё, дальше сами. Я вас после заберу.

Восточный сад был старый и запущенный: заросшие дорожки, кривые груши, поленница у стены, разросшийся боярышник, а в глубине — глухая кирпичная стена заброшенной оранжереи, без единого окна. Пахло мокрой землёй и опавшей листвой.

Марианна Викторовна ждала на дорожке. Небольшая, прямая, в тёмно-сером — не в форме, а в чём-то своём, наглухо застёгнутом, с гладко убранными волосами и лицом, по которому невозможно было понять её возраст. Тридцать? Сорок? Пятьдесят? Она стояла так неподвижно, что казалась частью сада, и первые несколько шагов я её просто не видела, хотя смотрела прямо туда.

— Четырнадцать, — сказала она вместо приветствия.

Мы построились как попало. Она прошла вдоль шеренги, не глядя ни на кого в отдельности, и остановилась посередине.

— Илларионова Марианна Викторовна. Я буду вести у вас искусство скрытности весь этот год. Названию не верьте: искусства здесь нет. Есть работа, которую делает тело, пока голова не мешает. — Она сложила руки перед собой. — Начнём с того, чего вы все ждёте. Никакой невидимости не существует. Ни плащей, ни туманов, ни чар, отводящих глаза.

Даня рядом со мной заметно погрустнел.

— Человека выдаёт не место. Место — последнее, что важно. — Она обвела рукой сад. — Здесь достаточно укрытий, чтобы спрятать четырнадцать человек. И я найду всех, потому что человека выдаёт то, что он живой. Он дышит. У него бьётся сердце. У него затекает нога, и он её переставляет. Ему страшно, и он смотрит туда, откуда идёт страх. Он моргает. Он потеет, и его становится слышно носом. — Пауза. — Прятаться — значит на время перестать быть живым для чужих чувств, оставаясь живым для себя. Это всё. Остальное — подробности, и мы будем разбирать их до весны.

— А как? — спросил Глеб.

— Хороший вопрос. — Она подняла руку и показала нам открытую ладонь. — Смотрите.

Ничего не произошло. И одновременно произошло что-то, от чего у меня зачесалось в глазах: ладонь была на месте, я её видела, но взгляд перестал на ней задерживаться, соскальзывал, как с чего-то гладкого. Я усилием заставила себя смотреть — и увидела, что кожа у неё на ладони совершенно ровная. Ни волоска, ни движения, ни той мелкой дрожи, какая всегда есть в живой руке.

— Это лёгкая магия, — сказала Марианна Викторовна, опуская руку. — Самая скучная и самая полезная. Она не прячет вас от мира. Она отключает то, что движется в вас само. Волоски на коже. Мурашки. Дрожь под коленом. Толчки сердца. Живой человек шевелится, даже когда стоит неподвижно, и глаз охотника цепляется именно за это шевеление, а не за силуэт. Уберите шевеление — и вас будут искать глазами, стоя в двух шагах, и не найдут.

— А сердце? — не выдержала я. — Его тоже можно... выключить?

Она посмотрела на меня впервые.

— Замедлить. Со временем. Выключить — нет, и не пробуйте: у нас уже был такой любознательный, ему поставили памятник. — Ни один мускул у неё не дрогнул, и я до сих пор не знаю, шутка это была или нет. — Имя?

— Гончарова Елизавета.

— Гончарова, запомните первое правило: тело слушается не приказов, а внимания. Кричать на себя «не дрожи» бесполезно, вы задрожите сильнее. Нужно перестать хотеть двигаться. А желание убирается в первую очередь дыханием. — Она обвела всех взглядом. — Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Выдох всегда длиннее вдоха. В любом укрытии, до конца жизни. Это ваш единственный инструмент на сегодня.

Мы попробовали. На четыре, на шесть. Стоять и дышать оказалось почему-то трудно: само дыхание выходило, а вот стоять и больше ничего не делать не выходило совсем. Руки просились куда-то, и я поймала себя на том, что качаюсь с носка на пятку.

— Теперь второе. — Она дождалась, пока мы затихнем. — Взгляд чувствуется. Доказать я вам этого не могу, вы проверите сами. Если вы смотрите на охотника, он это почувствует раньше, чем поймёт. Поэтому из укрытия не смотрят на того, кто ищет. Смотрят в стену. Слушают. Это противно и страшно, потому что человеку необходимо видеть опасность. Именно поэтому этому и нужно учиться.

Она отошла к калитке.

— Условия. От стены до стены — весь сад. Прячется тот, кого учат прятаться. Ищут те, кто уже умеет. — Она кивнула куда-то за нашими спинами, и я, обернувшись, увидела троих старших: они стояли у ограды, в бордовых плащах, и, кажется, стояли там уже давно. — Найденный садится на землю там, где его нашли, и сидит до конца: не разговаривает, не спорит и ничего никому не объясняет. — Она посмотрела на часы, висевшие на цепочке. — У вас есть четверть часа. Начали.

Мы бросились в сад, и это была, наверное, самая глупая четверть часа в моей жизни.

Я сразу побежала к груше — потому что дерево, потому что высоко, потому что снизу не видно. Уже поставив ногу на развилку, я вспомнила: место — последнее, что важно, а живое — первое. Дерево качается. Меня будет видно из-за покачивающейся ветки.

Я спрыгнула и потратила три минуты на беготню, за которые поняла, что все хорошие места уже заняты. За поленницей сидели двое и шёпотом договаривались дышать по очереди. В листьях у стены кто-то зарывался с таким шумом, что было слышно от дорожки. Аня залезла под перевёрнутую садовую тачку, и из-под тачки трогательно торчал уголок её косынки.

А потом я увидела оранжерею.

Старая, кирпичная, с глухой стеной без окон, и вдоль этой стены разросся боярышник — густой, колючий, выше меня на голову. Между кустом и стеной оставалась щель шириной не больше полуметра. В неё нельзя было залезть. В неё можно было только встать, вжавшись, вытянувшись, как гвоздь.

Никто не станет искать человека там, где человек не помещается.

Я протиснулась боком, ободрала скулу о кирпич, зацепилась и обломила ноготь на большом пальце. Майка сразу набрала кирпичной пыли. Встала. Прижала руки к бокам и заставила себя отвернуться от сада к стене, как она велела.

Вот это оказалось хуже всего. Ты стоишь лицом в кирпич, у тебя за спиной весь мир, и в этом мире тебя ищут.

Вдох на четыре. Выдох на шесть.

Первых нашли быстро. Я слышала, как хрустнул гравий, как кто-то сказал: «На землю», без злости, обычным голосом, и как скрипнула груша. Потом поленница. Потом листья. Потом смешное: «Косынка» — и обиженный голос Ани. Каждый раз, когда шаги приближались, внутри у меня всё подбиралось, и сердце начинало биться так, что казалось, слышно на весь сад, и я снова и снова вспоминала: на четыре, на шесть.

Потом стало тихо.

Тишина была длинная и странная, она никак не кончалась. Я стояла в своей щели, лицом в кирпич, чувствовала, как немеют плечи, и очень медленно начинала понимать, что все уже сидят на земле, а я — нет.

Шаги вернулись. Кто-то прошёл по дорожке в трёх шагах от меня, и это была не походка человека, который куда-то идёт: он шёл и слушал. Прошёл. Через полминуты прошёл обратно. Потом ещё раз, медленнее.

Потом сел. Я слышала, как под ним крякнул старый пень посреди дорожки.

И вот тогда мне стало по-настоящему жутко, потому что он ничего не делал. Просто сидел. Я не видела его, не знала, куда он смотрит, и не могла узнать, и мне до судороги хотелось повернуть голову. Четыре. Шесть. Четыре. Шесть.

А потом у меня задрожала рука.

Я почувствовала это очень отчётливо: край плаща сдвинулся, обнажив предплечье, волоски на голой коже поднялись, а рука мелко задрожала, как вода в кружке, когда рядом едет телега. Тело не двигалось слишком долго, оно устало и запросилось наружу. Я приказала себе: «Не дрожи». Стало хуже. Я вспомнила, что хотение убирается дыханием, попробовала дышать, сбилась со счёта и не смогла вспомнить, вдох на четыре или выдох.

Гравий скрипнул совсем рядом.

Он стоял в полуметре от боярышника. Я слышала его дыхание — ровное, длинное, гораздо длиннее моего. Всё во мне кричало, что надо обернуться и посмотреть. Я не обернулась.

Он молчал секунду. Две. Пять. Слишком долго для человека, который никого не нашёл.

— Пусто, — сказал он громко, куда-то в сторону дорожки. — Здесь никого.

Я не поняла.

То есть поняла сразу, всем телом: волоски на руке легли, дрожь ушла сама, будто её выключили, и по спине от лопаток к шее прошла горячая волна. Он стоял и смотрел на меня. Я его не видела, но знала это так же точно, как своё имя. Он смотрел прямо на меня — и соврал.

Шаги отодвинулись: один, второй. И оттуда, уже спиной ко мне, очень тихо, почти не разжимая губ:

— Дыши на четыре. Вдох — до четырёх, выдох — до шести. Дрожь уйдёт.

Я, конечно, ответила. Я не умею молчать, когда со мной разговаривают.

— Спасибо, — выдохнула я в кирпич.

— Не разговаривай.

— Ты первый начал.

Он ничего не сказал. Но он остался. Я стояла в своей щели и слышала, как в двух шагах от меня человек стоит лицом к пустой дорожке и ровно, длинно, спокойно дышит.

Когда отведённая четверть часа истекла, в саду раздался голос Марианны Викторовны, и я вздрогнула от того, каким он был обыденным.

— Тринадцать, — сказала она. — Кто ушёл?

— Не нашли, — ответил он. Голос у него оказался низкий, ровный, без всякой окраски, будто он читал вслух список.

Я никак не могла совместить этот голос с тем, которым он только что мягко шептал мне, как дышать. Будто за несколько шагов по дорожке он успел снова стать одним из молчаливых третьекурсников.

Я вылезла сама. Продираться назад было ещё хуже, чем внутрь. Я вывалилась из боярышника вся в кирпичной пыли, с горящей ободранной скулой, с обломанным ногтем — и первым, что я увидела, были тринадцать человек, сидящих на земле по всему саду и смотрящих на меня с завистью.

— Имя, — сказала Марианна Викторовна.

— Гончарова Елизавета.

— Гончарова. — Она оглядела меня с ног до головы, отметила пыль, скулу, ноготь. — Стояли у стены оранжереи. Хорошо. Не привыкайте: одно место дважды не работает.

Я открыла рот и закрыла его.

Сказать было проще всего. Три слова: он меня нашёл. Они уже стояли у меня в горле, и я почти чувствовала, как это будет — как станет легко и как все посмотрят.

И ровно поэтому я промолчала.

Потому что легко было бы мне. А ему — запись у преподавателя, разговор, из которого он не сможет выйти, не соврав второй раз. Я его не знала. Я не знала, какие наказания здесь бывают за такие поступки, и решать за него было ничуть не честнее, чем взять чужое первое место. У меня всё это сложилось в голове за одну секунду, целиком, и я осталась стоять с закрытым ртом, вся в кирпичной пыли, чувствуя себя при этом отвратительно.

— Что-то ещё? — спросила Марианна Викторовна.

— Нет.

— Тогда на сегодня всё. Можете идти.

— Четверть часа на четырнадцать человек, — сказала она в пустоту. — Тринадцать нашли за девять минут. Последнюю искали ещё шесть. Не нашли.

Она постояла ещё секунду и ушла, ни разу не обернувшись, и я так и не поняла, кому это было сказано и было ли вообще кому-нибудь.

Аня повисла у меня на локте и требовала показать, где я стояла, и я показала, и Аня сказала, что я сумасшедшая, потому что там даже кошка не поместится. Мы потихоньку все побрели в зал.

Я сказала Ане, что догоню, и подождала, пока сад опустеет.

Он не уходил. Стоял на дорожке, руки за спиной, и, кажется, ждал того же самого.

— Почему ты соврал? — спросила я.

— Я не врал.

— Ты стоял в полуметре и сказал, что там никого нет.

— Я сказал, что не нашёл. Тебя не нашли. Это правда.

— Это не правда, и ты сам это знаешь. — Я подошла ближе, потому что кричать через дорожку было глупо. — Слушай. Я тебе очень благодарна за дыхание, честно. Спасибо. Но больше так не делай.

Он посмотрел на меня, впервые за всё время, и я увидела, что глаза у него совершенно спокойные, и от этого спокойствия мне стало не по себе сильнее, чем от Марианны Викторовны. Странно было, что при таком холодном взгляде цвет у них оказался тёплым — янтарным, почти золотым у зрачка.

— Не понял.

— Ну что тут непонятного. — Я развела руками и тут же спрятала их обратно в карманы, потому что жест вышел жалкий. — Сейчас в журнале записано, что меня не нашли. А меня нашли. Значит, я хожу с лживым достижением. Я не собираюсь бежать и каяться, я не дурочка, из этого выйдет только шум и тебе влетит. Но если ты будешь так делать дальше, то через год я буду лучшей на курсе и ни одного дня не буду знать, за что именно. Это же... — Я поискала слово. — ...Противно. Мне бы хотелось знать про себя правду. Даже если правда — что я так себе.

Он молчал.

— Я не прошу меня валить, — добавила я. — Я прошу меня искать по-настоящему.

— Почему ты решила, что я тебя пожалел?

Вопрос застал меня врасплох.

— А зачем ещё?

— Не знаю, — сказал он.

И вот тут в нём что-то дрогнуло — не в лице, лицо осталось спокойным, а где-то за лицом, как когда под тонким льдом проходит вода. Он сказал это без выражения, как всё, что говорил до этого, но я вдруг совершенно ясно поняла, что он действительно не знает. И ему это не нравится даже больше, чем мне.

— Ты правда не знаешь?

— Я подумаю над твоей просьбой, — сказал он вместо ответа.

— Это значит «нет»?

— Это значит, что я подумаю.

— Тогда думай до следующего занятия, — сказала я. — Я к тому времени найду место, где ты меня и правда не заметишь.

— Посмотрим, — ответил он.

Мы оба немного постояли. Мимо, за оградой, кто-то катил тачку по гравию.

— Ладно, — сказала я и протянула ему руку. Грязную, с обломанным ногтем. — Лиза.

Он посмотрел на мою ладонь так, будто я протянула ему что-то незнакомое, и секунду просто стоял. Я уже начала жалеть.

— Олег, — сказал он и пожал мне руку.

Ладонь у него была сухая, тёплая, мягкая. И почему-то именно от этого — от того, каким спокойным было рукопожатие, — мне стало не по себе.

Он ушёл первым. Я осталась на дорожке посреди пустого сада и простояла там ещё, наверное, минуту.

Тогда мне казалось, что я просто попросила человека об одолжении.

Аня, конечно, никуда не ушла — она ждала за калиткой.

— Так, — сказала она, когда я вышла. — Ты с ним разговаривала.

— Я спросила у него одну вещь.

— Ты разговаривала с третьекурсником. — Аня взяла меня под руку и потащила по дорожке с такой скоростью, будто нас могли услышать кусты. — Лиза, ты вообще слушала, что Никита говорил? Их не трогают. Они не разговаривают. Они вообще не смотрят в нашу сторону, я весь ужин проверяла.

— Ну вот один посмотрел.

Аня остановилась.

— В смысле — посмотрел?

— Я задержалась в саду. Он тоже не ушёл, и мы поговорили.

— Он остался из-за тебя?

— Не знаю, Ань. Я не спрашивала.

— Но ты так думаешь.

Я вспомнила, как он стоял у стены, пока остальные выходили из сада.

— Я думаю, что он мог уйти раньше, — сказала я.

— Как его зовут?

— Олег, — сказала я и тут же разозлилась на себя, потому что произнесла это слишком быстро, будто держала наготове.

Дальше она шла молча шагов десять, и я успела поверить, что обошлось.

— Он симпатичный, — сообщила Аня.

— Я не заметила.

— Ты не заметила?

— Я стояла лицом в кирпич, — сказала я с достоинством. — У меня был очень ограниченный обзор.

И вот тут — уже во дворе, на середине, между двумя дубами — я всё-таки его вспомнила. Не голос, голос я помнила и так. Я вспомнила, как он стоял на дорожке, руки за спиной, и какой у него шрам через бровь, из-за которого одна бровь чуть выше другой, и от этого лицо кажется слегка удивлённым, хотя удивления в нём нет ни капли. И как он смотрел на мою протянутую руку — так серьёзно, будто решал задачу.

Он был симпатичный. Возмутительно, ни к чему, совершенно не вовремя симпатичный.

— Ага, — сказала Аня, глядя на меня.

— Что «ага»?

— Ничего. — Она снова взяла меня под руку. — Просто «ага».

И мы вместе пошли на следующую пару.

Глава 5. Смотри не намокни

Первые две недели обучения пролетели быстро. Со старшекурсниками преподаватели нас больше не ставили, Никита уже не приходил за нами по утрам, а мы запомнили расписание и характеры наших преподавателей.

Этой ночью начался дождь, и к утру он так и не закончился.

Я проснулась от стука по подоконнику. Наю за окном почти не было слышно.

Аня стояла у окна в одной рубахе и смотрела вниз.

— Отменят? — спросила она с надеждой.

— Марианна Викторовна? — Я села на кровати. — Скорее уж отменят дождь.

Не отменили.

В Восточный сад мы пришли уже мокрые. Плащи держали воду недолго, а от корпуса до сада нужно было идти под открытым небом. Шерсть на плечах потемнела почти до чёрного. У Глеба с волос текло за воротник, и он то и дело тряс головой. Даня каждый раз шипел и отходил от него на шаг.

Марианна Викторовна ждала нас у груши. Она стояла без капюшона. Дождь стекал по её лицу, а она не вытирала его и не щурилась.

— Четырнадцать, — сказала она. — Хорошо. Сегодня будете прятаться под дождём.

Она не поздоровалась. За две недели она вообще ни разу с нами не поздоровалась.

— Сначала хочу, чтобы вы заметили, что дождь заставляет вас делать. Поднимите лица.

Мы подняли лица к небу.

Первые несколько секунд я стояла спокойно. Потом капля попала мне в угол глаза, и я моргнула. Следующую я смахнула со щеки, даже не успев подумать. Рядом кто-то втянул голову в плечи, кто-то вытер лицо рукавом. Глеб фыркнул и тряхнул мокрыми волосами прямо на Даню.

— Гончарова, — сказала Марианна Викторовна. — Вы вытерли щёку.

— Да.

— Я видела. Подождём остальных.

Даня продержался чуть дольше меня, прежде чем наклонил голову, спасая ухо от воды. Аня стояла с поднятым лицом, пока Марианна Викторовна не разрешила всем опустить головы. Тогда и она вытерла глаза ладонью.

— Видите? — сказала Марианна Викторовна. — Вы ещё не спрятались, а уже не можете стоять спокойно. Дождь вы будете чувствовать. Ваша задача — не выдавать себя каждым движением.

Я убрала от лица мокрую прядь. Она посмотрела на мою руку.

— Вот и ещё одно, Гончарова.

Глеб засмеялся. Я оставила волосы как есть.

— Двенадцать минут, — сказала Марианна Викторовна. — Прятаться можно в саду, у стены и у оранжереи. За стену не выходить. Старшие будут вас искать. Идите.

Мы разошлись.

У калитки стоял Олег в бордовом плаще. Я узнала его издалека и побежала по дорожке, пока он не успел увидеть, куда я сверну.

В прошлый раз я спряталась в щели между боярышником и стеной оранжереи. Олег меня там заметил, даже если никому не сказал. Возвращаться туда при нём я не собиралась.

У северной стены, в стороне от оранжереи, был сломан жёлоб. Вода лилась из него сплошной струёй и разбивалась о разросшийся шиповник. Я протиснулась между ветками, оцарапав запястье, и села на корточки под самым жёлобом. Отсюда дорожку почти не было видно.

Через несколько секунд вода добралась до спины. Я стянула капюшон: по нему так громко стучало, что я не слышала бы чужих шагов. Волосы прилипли к щекам, холодная вода потекла за воротник.

Я хотела поправить волосы. Вспомнила, зачем мы сюда пришли, и оставила их в покое. Стала считать вдохи и выдохи, как нас учили на первом занятии.

Успела сделать три вдоха и три выдоха.

Ветки раздвинулись, и Олег присел передо мной. Вода собралась у него на подбородке и сорвалась вниз. Теперь я разглядела, что ресницы у него слиплись от дождя, а шрам над бровью потемнел.

— Гончарова, — сказал он.

— Полминуты, — сказала я. Зубы у меня стучали. — Ты издеваешься?

— Сорок секунд.

— Как ты меня нашёл?

Он не ответил. Я вылезла из куста: продолжать разговор под жёлобом было глупо. Олег подал мне руку, помог выбраться и сразу отпустил.

— Ты пошёл сюда прямо от калитки, — сказала я. — Я слышала. Даже не проверил другие места.

Он помолчал.

— Я тут сидел.

— Где?

— Здесь. — Олег кивнул на шиповник. — На первом курсе. Был такой же дождь. Я увидел жёлоб и решил, что искать под ним вряд ли станут.

Я оглянулась на куст. Мне казалось, что я придумала хорошее место, а он уже знал его наизусть.

— И сколько ты просидел?

— До конца занятия. Третьекурсники меня не нашли. Потом подошла Илларионова, встала напротив куста и сказала: «Выходи».

— А она откуда знала?

— Она лет двадцать ведёт занятия в этом саду. Думаю, я был не первым, кто залез под жёлоб.

— Тогда почему она сама нас не ищет?

— Потому что вы учитесь прятаться, а мы — искать.

С жёлоба продолжало лить. Мы отошли в сторону, но дождь почти не стал слабее. Я заметила, что вода стекает Олегу со лба на лицо, а он не смахивает её, как это всё утро делала я.

— Тебе не мешает? — спросила я.

— Что?

— Вода. В глаза.

— Нет, — сказал он и, помолчав, добавил: — Я её не чувствую примерно год.

— Как это — не чувствуешь?

— Так. Это второй курс. Тебе расскажут.

— А если я хочу сейчас?

— Тогда тем более не расскажу.

Я разозлилась. Как и всякий раз, когда мне спокойным голосом сообщают, что мне чего-то нельзя. Поэтому я сделала то, чего не собиралась: подняла руку и провела мокрым холодным большим пальцем ему по скуле, снизу вверх, сгоняя воду.

Олег вздрогнул и посмотрел на меня. Я убрала руку.

— Не делай так, — сказал он тихо.

— Хорошо. Прости.

— У тебя рука в крови, — сказал он, кивнув на моё запястье, ободранное шиповником.

— Заживёт.

— Промой.

— Я сидела под струёй воды. Куда мне ещё мыть?

Олег тихо рассмеялся, но почти сразу сдержал смех.

— Идём, — сказал он. — Мне ещё остальных искать.

Мы пошли к дорожке. Я старалась не отстать: мокрая одежда тяжело тянула вниз, и от холода плохо слушались пальцы.

— Ты когда выпускаешься? — спросила я.

— Через год.

— И куда?

— Дадут город.

— Какой?

— Не знаю. Никто не знает заранее.

— А домой?

Он продолжал идти, но ответил не сразу.

— У нас нет «домой», Гончарова. С первого дня. Об этом было написано в договоре, который все мы подписывали перед поступлением.

— Я подписывала бумагу о том, что не выйду за ворота, — сказала я. — Но не подписывала, что перестану при этом быть чьей-то дочерью.

— Это одно и то же.

— Нет.

Мы были уже почти у калитки. Отсюда виднелся кусок дороги, уходившей вниз, к посёлку.

— Видишь поворот? — Я показала рукой. — За ним мост. За мостом улица. Третий дом. Там моя мама. Пятнадцать минут пешком.

Он посмотрел туда, куда я показывала.

— Четырнадцать дней, — сказал он.

— Что?

— До моего дома. Четырнадцать дней, если с попутными телегами. Пешком не знаю, я не пробовал.

У калитки Олег оставил меня и вернулся в сад. Я стояла с остальными найденными, пока не вышло время. С меня капало на землю, а запястье саднило всякий раз, когда мокрый рукав касался царапин.

Марианна Викторовна ждала на прежнем месте. Когда собрались все, она стала называть фамилии, а старшие — места и время находки.

— Гончарова.

— Сорок секунд, — сказал Олег. — Северная стена, шиповник под сломанным жёлобом.

Марианна Викторовна открыла книжечку в чёрной обложке и что-то отметила.

— Гончарова, почему вы выбрали это место?

— Я подумала, что туда не станут лезть под дождём.

— Не станут, если не знают куста, — сказала она. — А если знают, проверят первым.

Она закрыла книжечку. Я взглянула на Олега. Он смотрел прямо перед собой.

Обратно мы шли всей толпой, мокрые и почему-то весёлые. Глеб радовался, что его нашли последним. Даня объяснял, что сам продержался бы дольше, если бы Глеб не примял куст, за которым он сидел. У галереи к нам прибился Никита и немедленно запел — громко, фальшиво, про какого-то мельника и его дочь. Олег, шедший в нескольких шагах впереди, не обернулся.

— Никита, тебе не влетит? — спросила Аня.

— За песню? — Никита развёл руками, и с рукавов полетели брызги. — За песню ещё ни разу.

Аня подождала, пока они уйдут вперёд, и взяла меня под локоть.

— Ну, — сказала она.

— Что «ну»?

— Лиза. Тебя нашли за сорок секунд, а вернулась ты только через несколько минут.

— Мы разговаривали.

— Я вижу.

Я хотела объяснить ей про жёлоб. Про то, что Олег сам прятался там когда-то. Про его дом, до которого четырнадцать дней пути. Но произнесла другое:

— Он симпатичный.

Аня даже шаг сбавила.

— Ты это вслух сказала.

— Я знаю.

— Ты сказала это вслух, — с удовольствием повторила она.

— Аня.

— Молчу.

Она не замолчала, конечно, но под крышей галереи я уже почти не слушала. Вода стекала с волос за ворот, одежда липла к телу, а пальцы так замёрзли, что я с трудом их сгибала. Хотелось поскорее добраться до комнаты и снять с себя всё мокрое. Настроение всё равно было хорошим.

У поворота на лестницу Олег остановился, пропуская нас.

— Гончарова, — сказал он, когда я поравнялась. — Руку промой.

— Хорошо.

Я сделала шаг, но он окликнул меня снова:

— Лиза.

Я обернулась. Олег посмотрел мне в лицо, потом куда-то мимо моего плеча.

— Ничего, — сказал он. — Иди.

Я поднялась к себе, промыла запястье чистой водой и переоделась в сухое. Только тогда заметила, что всё ещё улыбаюсь.

Глава 6. Запас терпения

Расписание висело у лестницы, и я третий раз за неделю перепутала место занятия: рукопашный оказался не в зале под галереей, а во дворе за конюшнями. Я поняла это, стоя посреди пустого зала и слушая, как в нём отзывается моё дыхание. До конюшен пришлось бежать через два двора и мокрую после ночи траву. Я пришла на девять минут позже, в чёрной тренировочной форме, с плащом в руках.

Остальные тринадцать человек стояли в две шеренги. Перед ними — Анатолий Дмитриевич Кантемиров: невысокий, широкий, седой, в одной рубахе. На холоде от него шёл пар.

— Стой там, — сказал он, не повышая голоса. — В шеренгу не вставай.

Я встала у стены, не выпуская плаща из рук. Это оказалось хуже, чем если бы он накричал.

— Продолжаем, — сказал Кантемиров. — Первое. Вас никто не будет учить драться. Драться умеет любой пьяный на ярмарке. Вас будут учить заканчивать. — Он прошёл вдоль шеренги. — Второе. Никаких красивых движений. Красивое движение видно, а вас видеть не должны. Если после вас человек может рассказать, как выглядел тот, кто его ударил, — вы сделали работу плохо, и вас потом придут искать. Третье. Сегодня я хочу посмотреть, что вы делаете, когда вам больно. Одни забывают всё, чему их учили. Другие продолжают действовать. Мне нужно понять, с чего начинать работу с каждым из вас. Поэтому сегодня вам будет больно.

Он разбил нас на пары. Меня оставил у стены до середины занятия: «Опоздавшие смотрят». Я смотрела и, честно говоря, узнала за это время больше, чем узнала бы, кувыркаясь в траве.

Кантемиров поставил Даню с Аней.

Первое, что стало ясно: Даня её боится. Не в смысле «боится проиграть» — он боялся до неё дотронуться. Кантемиров показал захват — за руку выше локтя, с поворотом, — и Даня взял Аню так, будто держал хрупкую розу.

— Ещё раз, — сказал Кантемиров.

Даня повторил.

— Ты её что, в танце ведёшь? Сильнее.

— Ей будет больно.

— Будет, — согласился Кантемиров. — Аня, тебе больно?

— Нет, — сказала Аня. — Мне никак.

— Вот именно. Никак — это когда тебя держат так, что ты в любой момент можешь уйти. Уходи.

Аня вывернулась так легко, что Даня остался стоять с пустыми руками и с очень глупым лицом.

— Ещё, — сказал Кантемиров.

Они повторяли раз десять. Даня наконец взял её как надо, Аня охнула, и он немедленно отпустил.

— Отпустил, — констатировал Кантемиров. — Почему?

— Она…

— Она издала звук. Люди издают звуки. — Он посмотрел на Даню долго, оценивающе, как смотрят на бревно, решая, влезет ли в печь. — Запомни этот момент. Ты сейчас узнал про себя важное.

Потом он поменял их местами и велел Ане бросить Даню через бедро. Аня бросила с первого раза — она была вдвое его меньше и в четыре раза быстрее. Даня рухнул в траву и остался лежать, глядя в небо.

— Живой? — спросила Аня, наклонившись.

— Не уверен, — сказал Даня. — Ты где так научилась?

— Ловила тёлок.

— Я тёлка?

— Ты хуже, — сказала Аня. — Тёлки не разговаривают.

Глеб зашёлся от восторга, а Даня, поднимаясь, отряхивался с таким сосредоточенным лицом, что мне стало смешно и немножко завидно. Он подал Ане руку — потом, когда уже никто не смотрел, — а она сделала вид, что не заметила, и всё равно взяла.

Меня Кантемиров вызвал последней.

— Гончарова. В центр.

Я вышла. Он не стал ставить меня в пару.

— Со мной.

Вся наша группа затихла.

— Задача простая. Ты стоишь. Я беру тебя за руку, как показывал. Ты уходишь, как уходила Аня.

Я не ушла. Он взял меня выше локтя, повернул — и рука перестала быть моей: стала палкой, вставленной мне в плечо, и палку эту выкручивали. Я устояла секунды две и села в траву сама, потому что тело решило раньше меня.

— Встань. Ещё.

Во второй раз я продержалась дольше и, кажется, даже дёрнулась в нужную сторону. На третий я вывернулась, но не туда, куда надо, — вперёд, к нему, — и он тут же перехватил меня за ту же руку с другой стороны.

Больно стало по-настоящему.

— Хватит? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я ещё не поняла, как надо.

Кантемиров отпустил меня и посмотрел так же оценивающе, как до этого смотрел на Даню.

— Ещё раз.

Мы повторили ещё семь раз. На пятом я ушла правильно, на шестом опять неправильно, на седьмом правильно. Он сказал «достаточно» и отвернулся, а я стояла и держала левой рукой правую, потому что правая гудела от кисти до ключицы.

— Продолжать ты умеешь, — сказал он, обернувшись ко мне. — Но когда становится больно, дёргаешься раньше, чем успеваешь подумать. Потому и попадаешь в следующий захват. Будем от этого отучаться.

Он отпустил группу, но меня задержал.

— Опоздала на девять минут — дежуришь на кухне.

С этим я спорить не стала.

Кухня в замке — это не комната, а целое подземное царство: два свода, четыре печи, вечный тёплый пар и запах, от которого сводит челюсти даже у сытого. Хозяйничала там повариха Ружена, толстая и молчаливая. Она показала мне на две корзины и низкий стол у стены, потом ушла к печам. За весь вечер я услышала от неё ровно четыре слова: «репа», «вода», «быстрее» и «иди».

За столом уже кто-то сидел.

Бордовый плащ висел на крюке у входа, и я узнала его раньше, чем разглядела человека.

Олег чистил репу.

Он сидел на низком табурете, сгорбившись, с ножом, и работал молча и очень быстро. Он не поднял головы, когда я вошла. Он вообще ничего не сделал.

Я села с другой стороны стола, взяла нож и репу.

Первые минут десять мы не разговаривали. Разговаривать нам было нельзя — не в том смысле, что нас бы наказали, а в том, что третий курс не разговаривает с первым, и все это знают, и повариха стояла в двадцати шагах.

Я чистила и смотрела на его руки. У него была ободрана костяшка на правой руке, а на левой, вдоль большого пальца, шёл старый белый шрам, тонкий, аккуратный, как от ножа.

— За что тебя? — спросил он наконец, не поднимая глаз.

— Опоздала. На девять минут.

— Попасть на кухню на третьей неделе учёбы, — сказал он. — Это рекорд.

— Ты знаешь рекорды?

— Мой был месяц.

Я засмеялась и тут же зашипела, потому что от смеха дёрнулось плечо.

Он посмотрел на мою руку.

— Кантемиров?

— Да.

— Правая, выше локтя?

— Да.

— Покажи.

Я показала. Он не встал и не притронулся — просто наклонился и посмотрел, а потом сказал:

— Завтра у тебя вся рука будет в синяках. Выше плеча её, скорее всего, не поднимешь. Не грей. Подержи под холодной водой сейчас и ещё раз перед сном.

— Ты откуда знаешь?

— У меня после первого занятия было то же самое.

— Долго болело?

— Четыре дня руку поднять не мог, — сказал он. — Потом привык.

— К тому, что болит?

Он взял следующую репу и ответил не сразу.

— К тому, что рука болит, а ты всё равно ею работаешь, — сказал он. — Это не фигура речи, Гончарова. Это буквально всё, чему тут учат. Остальное — подробности.

Я чистила репу и думала о том, что это была самая длинная речь, которую я от него слышала, и что мне от неё почему-то стало холодно.

Повариха прошла мимо, посмотрела в мою корзину и сказала:

— Быстрее.

Я стала чистить быстрее. По крайней мере, старалась.

Когда она отошла, Олег придвинул к себе мою корзину — молча, не спрашивая — и начал чистить из неё. Быстро. Штук пятнадцать. Я хотела сказать, что это моё наказание и что я сама, но он даже не посмотрел в мою сторону. Я вдруг поняла: если скажу, он остановится и больше никогда так не сделает.

Поэтому я промолчала.

— Мне за это ещё неделю дадут, — сказала я наконец.

— За что?

— За то, что я тут сидела и разговаривала.

— Ты не разговаривала, — сказал он. — Ты чистила репу. Я тоже.

— Ты опять врёшь.

— Я молчу, — сказал он. — Это разные вещи.

Он ушёл первым, когда пришла вторая смена. Надел плащ у входа, застегнул пряжку и остановился в дверях — на полсекунды, спиной ко мне, как будто хотел что-то сказать. Ничего не сказал.

Уже позже, когда я оттирала стол, я подняла глаза на узкое окно под потолком. За ним стояла темнота, и в этой темноте на подоконнике снаружи сидело что-то большое и чёрное. Я моргнула, и оно исчезло. Я решила, что это от усталости.

Глава 7. Перья

Прошёл месяц.

Я успела привыкнуть к тому, что просыпаюсь до рассвета, что после дежурств на кухне пальцы остаются в мелких порезах и что галки над Наей поднимаются ровно тогда, когда в кухне начинают топить: они срываются с башен всей стаей от первого дыма и потом долго кружат, орут и садятся обратно.

Я считала их каждое утро. Двадцать три, двадцать шесть, снова двадцать три.

За обедом Глеб первым заметил, что с нашим столом что-то не так.

— Так, — сказал он, глядя на Даню и Аню. — А чего вы сели рядом?

— Мы всегда садимся рядом, — сказал Даня.

— Вы садитесь напротив.

— Мы поменялись.

— С кем?

— Со мной, — сказала я.

— Ты врёшь, — сказал Глеб. — Ты сидишь на своём месте.

Аня положила ложку, посмотрела на Даню, и Даня немедленно стал очень красным — от шеи вверх, как будто его окунули.

— Мы вместе, — сказала Аня.

Глеб уронил хлеб.

— В смысле вместе?

— В прямом.

— С каких пор?

— С позавчера, — сказала Аня. — Он меня опять уронил на рукопашном, а потом извинялся полчаса. Я в конце концов сказала, чтобы он уже что-нибудь сделал, раз ему так неудобно.

— И он?

— И он сделал, — сказала Аня и очень спокойно принялась за суп.

Даня сидел с таким лицом, будто его только что назначили королём и он ещё не решил, соглашаться ли.

Никита, оказавшийся рядом, немедленно застучал ложкой по кружке и запел что-то длинное, свадебное и совершенно неприличное про дочь мельника и её жениха, и половина ряда начала подпевать, а Даня шипел «замолчи», и его никто не слушал. Я хохотала до слёз. Мне было хорошо и почему-то немножко пусто — как бывает, когда радуешься за других по-настоящему, но при этом отчётливо чувствуешь собственные края.

Аня, не переставая есть, толкнула меня локтем.

— Не завидуй.

— Я не завидую.

— Тогда завидуй, — разрешила Аня. — Это полезно.

Днём была лекция у Льва Иннокентьевича.

Он вошёл, поставил на кафедру плоскую деревянную коробку и открыл её, не говоря ни слова. Аудитория-колизей затихла сама.

— До сих пор вы делали заклинания из ничего, — сказал он. — Я имею в виду — из себя. Свет, тепло, замок на двери, узел на верёвке. Такие вещи стоят вам знания и упрямства, и больше ничего. Это, — он поднял два пальца, — весь ваш нынешний арсенал.

Он достал из коробки пучок сухих васильков, перетянутый ниткой.

— Есть предел, за которым ваша воля перестаёт быть достаточной. Не потому, что вы слабые. Потому, что вы конечны. За этим пределом заклинание берёт недостающее не из вас, а из вещи. Шерсть, перо, кость, смола, трава. Вещь должна иметь к делу отношение.

— Как трава может иметь отношение к чему-то? — спросил кто-то в другом конце аудитории.

— Вот так, — ответил Лев Иннокентьевич и поднял васильки. — Васильки растут среди колосьев. Вы смотрите на поле, видите пшеницу, но редко можете сказать, были ли там васильки, если специально об этом не подумаете и не сфокусируете взгляд. Вы могли пройти мимо нашего рва сотню раз и не сказать, что там васильки, хотя их там тысяча. — Он положил пучок на кафедру. — Отсюда — отвод глаз. Слабый вы уже умеете: стоять неподвижно и не быть замеченным. С васильковой водой глаз человека будет соскальзывать с вас, даже если вы идёте. Долго не держится, на солнце почти не работает, и на того, кто заранее знает, что вы там, не действует вовсе. Но тем не менее это может вам пригодиться.

Дальше Лев Иннокентьевич достал из коробки перо. Оно было чёрное, с синим отливом.

— Перья. Перо годится почти для всего, что связано с воздухом, дорогой и вестями. Но есть один разряд заклинаний, где подойдут не все перья. — Он покрутил перо в пальцах. — Это заклинания, связанные с чувствами. Например, заклинание на развеивание напускного чувства.

Аудитория с интересом затихла.

— Поясняю, чтобы вы не радовались раньше времени. Речь не о любви и не о ненависти. Речь о том, что на человека можно навести чувство извне: неприязнь, доверие, тоску, страх. Русалки этим живут. Дорожные существа этим кормятся. Половина преступлений, которые вам предстоит распутывать, начинаются с того, что человек ни с того ни с сего полюбил чужого. Такое чувство надо уметь снять, иначе вы никогда не доберётесь до правды.

— И для этого нужно какое-то особенное перо? — сказала девушка передо мной.

— Для этого нужно перо птицы, которая выбирает пару один раз и на всю жизнь, — сказал Лев Иннокентьевич. — Галка, ворон, гусь.

— Что заклинание делает? — спросил Глеб.

— Показывает. — Он положил перо на кафедру рядом с васильками. — Наведённое чувство под ним расходится, как туман. Собственное — остаётся. Заклинание не отвечает на вопрос «любит или не любит», оно отвечает на вопрос «своё или чужое». Разница огромная, и я прошу вас её запомнить, потому что дурак с этим заклинанием наломает дров за один вечер.

Аня рядом со мной очень аккуратно вывела в тетради: «своё или чужое» — и дважды подчеркнула.

А я перестала слушать.

Галка.

Я сидела и думала о том, что каждое утро считаю их с крыльца. Что они орут все одинаково и что я почему-то различаю двух — одну с рваным крылом и вторую, которая всегда садится на один и тот же зубец башни, второй слева. Что они живут в этих стенах годами. И что, оказывается, всё это время над Наей летало то, из чего делают самое честное заклинание в мире.

За ужином Аня подсела ко мне вплотную и заговорила вполголоса, хотя вокруг стоял такой гвалт, что можно было кричать.

— Я сегодня узнала про твоего кое-что.

— Он не мой.

— Про Олега, — терпеливо сказала Аня. — Мы с Дашей чистили морковь. Она второй курс, она их всех знает.

— Я не просила ничего узнавать.

— Я и не для тебя, — сказала Аня. — Мне самой интересно.

Глеб немедленно перегнулся через стол.

— Про кого?

— Не про тебя, — сказала Аня и повернулась ко мне, спиной к нему, что Глеба совершенно не остановило.

— Ну и что она сказала?

— Что он первый на курсе. — Аня загнула палец. — Не «один из», а первый, и уже второй год. И…

Она замялась.

— Что?

— Что в него была влюблена половина её курса, — сказала Аня. — Она сама, кстати, тоже. Целый год. Он ни разу ни на кого не посмотрел. Ни на кого, Лиз. Даша говорит: с ним можно стоять рядом в очереди за хлебом полчаса, и он тебя потом не узнает.

Я очень внимательно занялась своей миской.

— И ещё она сказала странное, — продолжала Аня уже тише. — У них третий курс с осени ходит постоянно в северную башню. Их туда водит Лев Иннокентьевич, и это не наказание, это какое-то занятие. Даша говорит, у них после этого лица как у больных, а спрашивать, что было бесполезно, потому что они не отвечают. Даже её собственный брат не отвечает.

— У Даши брат на третьем?

— Ага, — сказала Аня. — Она поэтому и рассказывает. Она за него боится.

Глеб фыркнул.

— Да ерунда. Все первые курсы про башни рассказывают. У нас в деревне тоже была башня.

— У вас в деревне была силосная яма, — сказал Даня.

— И про неё рассказывали!

Аня не засмеялась. Она сидела и катала хлебный шарик по столу.

— А потом она сказала совсем дурацкое, — сказала Аня. — Что у неё в прошлом году выпустился знакомый, и он ей обещал написать. Он всем обещал. И не написал. И никто из выпуска не написал, ни один. Даша говорит, это потому, что после Академии сразу дают город и работу и там не до писем.

— Логично, — сказал Даня.

— Логично, — согласилась Аня.

Я подняла глаза и через три ряда, в дальнем конце зала, увидела бордовые плащи. Они ели совершенно тихо.

Олег сидел с краю. Он смотрел в свою миску.

Я успела подумать, что вот сейчас он поднимет голову — и он поднял голову и посмотрел точно на меня, через весь зал, поверх всех людей.

И сразу же опустил глаза обратно.

Аня рядом со мной перестала катать шарик.

— Ага, — сказала она очень довольным голосом.

— Ничего не «ага».

— Половина курса, Лиза, — сказала Аня. — Целый год. Ни на кого.

Ночью я проснулась оттого, что мне было тепло с одного бока.

Не под одеялом тепло, а именно сбоку — тяжело, плотно и живо. Спросонья я подумала, что это Аня зачем-то перелезла ко мне, и попыталась её отодвинуть, и рука ушла в шерсть.

Я заорала.

Оно рвануло с кровати, я заорала громче, Аня заорала в ответ, не проснувшись, свеча упала, в темноте что-то грохнуло, и в узком окне на секунду встал чёрный силуэт — большой, с ушами, — а потом силуэт пропал.

Аня зажгла свечу с третьего раза.

Мы обе сидели на кроватях и смотрели друг на друга.

— Кот, — сказала я.

— Какой кот?

— Чёрный. Огромный. Он лежал у меня под боком.

Аня встала, подошла к окну, подёргала раму. Рама была прикрыта, но не заперта — на щеколду мы её не запирали, потому что в комнате не продохнуть.

— В щель? — сказала она с сомнением. — Ты сказала «огромный».

— Он огромный.

— Значит, дверь.

— Дверь скрипит.

— Значит, он открыл её лапой, — сказала Аня. — Знаешь что? Здесь замок, здесь мыши, здесь кухня. Коту тут рай.

Она села ко мне на край кровати и вдруг захихикала.

— Ты чего?

— Просто подумала. Он же не к кому-нибудь пришёл греться. Он к тебе пришёл.

— И что?

— А то, — сказала Аня, — что тебе элементарно не хватает ласки, и кот это чувствует. Коты такое чувствуют за версту.

— Иди спать.

— Не пойду. — Она подтянула ноги и завернулась в моё одеяло, самым наглым образом. — Мне не спится. Мне вообще, знаешь, последние дни хорошо. Даже когда Кантемиров орёт. Стою, а внутри тепло, и думаю: а он там, в соседней шеренге, сейчас опять уложит на лопатки кого-нибудь.

— Тошнит от тебя.

— Знаю, — согласилась Аня. — Слушай. А ты ещё пересекалась с ним?

Я не стала делать вид, что не поняла, о ком.

— Несколько раз чистили репу на кухне рядом, — сказала я. — Ещё сталкивались у лестницы, во дворе, возле столовой. Обычно просто проходили мимо друг друга, ты же знаешь, что мы не можем общаться.

— Ну никто вам не сможет этого запретить после выпуска. — Аня улыбнулась. — А до выпуска ему осталось всего ничего.

— И что с того? Я о нём ничего не знаю, а ты уже придумываешь тут.

— Ну он так смотрит на тебя, — захихикала подруга. — Ты точно ему нравишься. Не знаю, как вы будете выяснять отношения, но думаю, что химия между вами не пройдёт просто так.

— Не говори глупости, — сказала я. — Он просто загадочный, как и все третьекурсники. Такие отстранённые и холодные. Не понимаю всё же, почему так. Мы даже после двух тренировок Кантемирова подряд, когда уже еле ползаем, остаёмся более живыми, чем старшие утром после сна. Я вспомнила слух о Викторе Втором. Говорили, в этом замке он тоже перестал быть похож на себя прежнего. Раньше эта история казалась мне просто байкой. После сегодняшнего ужина я уже не была в этом уверена.

— Но он же тебя зацепил чем-то, верно?

В ответ я просто сделала глубокий вдох.

Дальше мы просто лежали и слушали шёпот Наи.

Уже засыпая, я подумала, что надо бы завтра всё-таки запереть окно на щеколду.

Глава 8. Галки

На следующее утро меня разбудила Аня с совершенно безумным счастливым лицом.

— Галки, — сказала она.

— Что галки?

— Они гнездятся у Наи и иногда летают по территории Академии.

— И?

— Что «и»? Вспоминай, что говорил Борецкий. Мы можем найти перо галки и сотворить заклинание сброса ненастоящих чувств, то есть проявить настоящие.

— И чьи чувства ты хочешь узнать? — Я всё никак не могла уловить, к чему клонит моя безумно радостная подруга.

— Да просыпайся же ты, клуша! — чуть не закричала она. — Мы раскроем истинные чувства Олега к тебе.

— Может, не стоит лезть в чужую душу?

— Тебе не интересно что ли?

— Интересно.

— Значит, он тебе нравится?

— Да, — ответила я раньше, чем подумала.

— Ха! Подловила! Ну всё, на выходных ловим перья. Отговорки не принимаются.

Ловить, разумеется, ничего не пришлось.

В субботу после обеда мы обошли двор вдоль северной стены, и перьев там было столько, что стало даже обидно за всю затею: галки линяют, дерутся, роняют своё добро прямо на камни, и никого это не занимает. За четверть часа Аня набрала целую горсть.

— Годятся не все, — сказала она с видом крайне начитанного человека. — Нужно целое. Не мятое, не сломанное. И желательно упавшее само, а не выдранное.

— Ты откуда знаешь?

— Я записала, — сказала Аня. — Борецкий на лекции рассказывал.

Мы сидели на корточках у стены и перебирали перья, а над нами на зубцах сидели их бывшие владельцы и орали. Их было двадцать шесть. Одна, с рваным левым крылом, сидела отдельно, как всегда, — на втором зубце слева.

— Смотри, — сказала я. — Вон та.

— Какая?

— Та, с рваным крылом. Она каждое утро на одном и том же месте.

Аня посмотрела на меня как на дурочку и вернулась к перьям, а я ещё с минуту сидела и смотрела вверх.

Глеб, когда Аня разболтала ему наш план, немедленно назначил себя главным по операции.

— Значит так, я встану у поворота, — сказал он. — Если кто-нибудь пойдёт следом за третьим курсом, предупрежу.

— Как? — спросил Даня.

— Свистну.

— Ты не умеешь свистеть.

— Кашляну.

— Вы идиоты, — сказал Даня. — Аня, это плохая идея.

Он спорил с ней ещё минут пять, но в субботу всё равно пришёл.

Мы с Аней спрятались за поленницей возле прохода во второй двор. Оттуда была видна дорожка, по которой третьекурсники возвращались от Кантемирова. Глеб стоял у её поворота: он должен был предупредить нас, если появится кто-то ещё. Даня остался у стены неподалёку от поленницы. Он не хотел участвовать и, кажется, не хотел оставлять нас одних.

Около четырёх из-за поворота показались бордовые плащи. Третьекурсники шли по одному и по двое. Я высунулась из-за поленницы и узнала Олега со спины.

— Вон, — сказала я, и у меня почему-то сел голос.

Аня выглянула рядом со мной. Олег уже прошёл мимо Глеба и приближался к проходу между дворами.

— Стой смирно, — сказала Аня.

Она держала перо двумя пальцами за кончик стержня и смотрела на Олега. Губы у неё шевелились — она повторяла про себя записанные слова. Я вдруг поняла, что она нервничает.

— Аня, не надо, — сказала я.

Но она уже провела пером по воздуху.

Ничего не грохнуло. Не было ни света, ни звука, и мне на секунду стало легко и одновременно стыдно: не вышло, и слава богу.

А потом я увидела туман.

С него сходило что-то серое. Тонкое, как пар от дыхания на морозе, только не изо рта, а отовсюду сразу — с плеч, со спины, с рук, — и оно не поднималось вверх, как поднимается пар, а сползало вниз, к камням, и там растворялось. Это длилось, наверное, четыре секунды.

Олег остановился посреди двора.

Он остановился так резко, что идущий сзади налетел на него плечом и что-то сказал. Хорошо, что он дальше спокойно прошёл мимо, будто ничего не заметил, а за Олегом больше никого не было, потому что такой фокус нам бы точно с рук не сошёл. В будущем перед такими выходками нужно думать о свидетелях или лучше вообще не делать такое. Олег стоял и медленно оглядывал двор — стены, небо, поленницу, — и я никогда, ни до, ни после, не видела ни у кого такого лица.

У него было лицо человека, который только что проснулся в незнакомом месте.

— Ой, — тихо сказала Аня.

Он посмотрел прямо на нас.

— Ой-ой, — сказала Аня.

Он быстрым шагом пошёл через двор прямо в нашу сторону, а я стояла и смотрела, как он идёт, и не могла двинуться с места.

Олег остановился передо мной, взял меня за запястье — за левое, здоровое, — и сказал:

— Идём.

И я пошла.

Он провёл меня вдоль стены, завёл за угол, под арку, где темно и сыро и куда, кажется, вообще никто никогда не ходит, и отпустил руку, и потом сразу же взял обратно.

Он дышал так, будто бежал.

— Скажи что-нибудь, — сказал он.

— Что?

— Что угодно. Мне надо слышать.

— Ты меня пугаешь, — сказала я.

— Я сам себя пугаю. — Он засмеялся, коротко, и на этот раз не испугался собственного смеха. — Я всё помню, понимаешь? Я всё это время всё помнил. Я просто не мог это… достать. Оно было за стеклом.

— Что было за стеклом?

— Ты, — сказал он.

Я молчала.

— Я сбиваюсь со счёта, когда ты в комнате, — сказал он очень быстро, как будто боялся не успеть. — На кухне сбился. На построении сбиваюсь, когда ты идёшь мимо на свои лекции, меня Кантемиров два раза выгонял из строя. Я иду туда, где окажешься ты, ещё до того, как решаю туда идти. Я думал, что я сломался. Нам говорят, что если начались сбои — надо докладывать, это лечится, это как рана. Я не доложил. Я месяц не докладываю, Гончарова, и я не знаю почему.

— Лиза, — прошептал он, и у него дрогнуло лицо. Он смотрел на меня без привычной настороженности, и я растерялась: я столько раз пыталась понять, что скрывается за его спокойствием, а теперь он ничего не скрывал.

Ладонь у него была горячая. Не тёплая, как тогда в саду, — горячая, и я чувствовала, как у него бьётся пульс в большом пальце, часто-часто, и мне от этого хотелось плакать, а я не понимала, с чего бы.

— Сколько у нас времени? — спросил он.

— Я не знаю. Аня сказала, недолго.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Слушай. Я тебе должен сказать одну вещь, пока я… пока могу.

Он не договорил.

Я видела, как это произошло, и хотела бы не видеть. Все живые эмоции ушли с его лица — за одно дыхание, сверху вниз, как вода уходит в песок. Он ещё держал моё запястье. Он ещё стоял, наклонившись ко мне. И уже ничего не было.

Он выпрямился.

— Гончарова, — сказал он ровным голосом.

— Олег?

Он посмотрел на свою руку, которая держала мою, — как смотрят на чужую вещь у себя в кармане, — и разжал пальцы.

— Иди, — сказал он. — Если нас здесь увидят вместе, начнут задавать вопросы.

И ушёл, будто бы сейчас ничего не произошло.

Аня ждала меня за поленницей одна. Глеб хотел остаться и узнать, зачем Олег увёл меня, но Даня убедил его, что я сама расскажу, если захочу.

Мы дошли до комнаты молча и сели на пол, спинами к кроватям.

— Я думала, ничего не случится, — сказала Аня. — Ну, посмотрим на него издалека, выясним, подействовало или нет. Я не думала, что с него что-то сойдёт.

— Какой-то зловещий туман, — сказала я.

— Ты тоже видела?

Я кивнула.

— Лев Иннокентьевич говорил, что перо рассеивает наведённое чувство, — сказала Аня. — Но Олег после этого не перестал что-то чувствовать. Наоборот. Он заговорил с тобой так, словно до этого не мог.

— Он сказал, что всё помнил. Только будто не мог до этого добраться. Интересно, о чём это он.

Аня обхватила колени.

— Лиза, — произнесла она наконец, — если это заклинание убрало с него что-то чужое… кто это на него наложил?

Мы посидели молча. Я снова вспомнила, как серый туман сползал с его плеч и как быстро потом исчезло выражение его лица.

— Аня. Второй курс. У них предмет есть. Как называется?

— Подавление чувств, — сказала Аня. — Никита говорил. Он смеялся ещё, что у них теперь урок, на котором надо ничего не хотеть.

Мы сидели на полу, и я думала обо всём сразу: о северной башне, откуда они приходят с больными лицами, о том, что ни один выпускник ни разу никому не написал, о том, что нам на первом же занятии сказали, что тело всегда хочет неправильного. И о человеке, который стоял в двух шагах от меня, держал меня за руку и говорил, что он весь месяц был не он.

— Мы не будем больше этого делать, — сказала Аня. — Никогда.

— Будем, — сказала я.

— Лиза.

— Не сейчас, — сказала я. — Но будем. Я хочу знать, что они с ними делают. И я хочу знать, сделают ли это со мной.

Аня долго молчала.

— С нами, — поправила она наконец.

Ночью я не спала до трёх, лежала и смотрела в приоткрытое окно, и оно было пустое. Никто не пришёл.

Я почему-то из-за этого расстроилась гораздо сильнее, чем следовало.

Глава 9. Пары

Кантемиров объявил это в четверг, между двумя упражнениями.

— В понедельник зачёт. Ставлю в пары. Дерётесь, пока один не сдастся или я не остановлю бой. Двоих после зачёта здесь не будет.

— Отчисление? — спросил Даня.

— Всё верно.

— Только по рукопашному? — спросил Борис. — А остальные предметы?

— Остальные предметы вас не спасут, — сказал Кантемиров. — Человек с плохой головой доживёт до третьего курса и умрёт на второй неделе работы. Человек с хорошей головой и плохим телом умрёт в первый день. Мне велено сократить курс до двенадцати. Я сокращу до двенадцати.

— А если мы все сдадим? — сказала я.

Он посмотрел на меня без всякого раздражения.

— Тогда я отчислю двух лучших из тех, кто сдал хуже, — сказал он. — Гончарова, это не соревнование. Это отбор. Разница в том, что при отборе всегда кто-то уходит, даже если все хороши. Пары вывешу завтра.

Пары вывесили в пятницу утром, на доске у лестницы, и я прочла свою строчку три раза, прежде чем поняла, что глаза меня не обманывают.

Гончарова Елизавета — Ковалёва Анна.

Аня стояла рядом и читала то же самое.

Мы простояли перед доской, наверное, с полминуты. За спиной кто-то радовался, кто-то ругался, Глеб орал, что ему достался Мирошин, что Мирошин — оглобля и что он теперь покойник.

— Ну, — сказала Аня.

— Да уж, — сказала я.

И мы разошлись по занятиям, потому что был звонок.

Весь тот день мы про это не говорили — ни разу, целый день, что для нас было противоестественно, как не дышать. Разговор случился только вечером, в комнате, когда мы обе уже легли и погасили свечу, и в темноте говорить оказалось легче.

— Лиза.

— Да.

— Он специально.

— Я знаю, — сказала я.

— Он мог поставить меня с Мирошиным, а тебя с кем угодно. Нас четырнадцать. Он посмотрел на список и поставил меня с тобой.

— Я знаю.

Аня помолчала.

— Тогда давай не будем ему подыгрывать, — сказала она. — Выйдем, потолкаемся и упадём по очереди. Сдадим обе. Он же не сказал, что отчислят проигравших. Он сказал — двоих по итогам.

— Он поймёт.

— Он не может это доказать.

— Ему не нужно доказывать, Ань. Ему нужно решить.

Мы полежали в темноте.

— Я не могу с тобой драться, — сказала Аня очень тихо.

— И я не могу.

— Но кто-то же должен.

Суббота ушла на советы: оказалось, что советы есть у всех и все разные, и что чужая беда людям почему-то ужасно нравится: половина курса ходила за нами по пятам и объясняла, как надо драться.

Мирошин сказал, что мы обе дуры и что тут думать нечего: Ковалёва сильнее, пусть Гончарова просто ляжет и не портит себе лицо, чтобы было чем зарабатывать после вылета из Академии.

Девочка по фамилии Стешева, из тех, кто всегда всё знает, сказала наоборот: что Кантемирову важен характер, поэтому надо драться как можно дольше, а победа — дело второе.

Даня сказал своё мнение вечером и, как всегда, не то, что говорили остальные.

— Не решайте заранее, — сказал он.

— В смысле?

— Все вам сейчас говорят: договоритесь. Не договаривайтесь. — Он поковырял носком сапога камень. — Аня, ты можешь пообещать Лизе, что не будешь бить в полную силу?

— Могу.

— И ты это выполнишь?

Аня молчала.

— Вот, — сказал Даня. — Ты честная и ты её любишь, но тело тебя не спрашивает. А если вы договоритесь, а потом одна из вас не сдержится — вы будете думать, что вторая нарочно. И вот это уже не пройдёт никогда.

— Спасибо, утешил, — сказала я.

— Я не утешаю, — сказал Даня. — Я говорю, как есть. Дерётесь по-честному, обе. И заранее знаете, что по-честному. Тогда потом нечего будет прощать.

В воскресенье я дежурила на кухне — ещё с четвёртой недели меня поставили туда на постоянное дежурство. Репу к тому времени я чистила с закрытыми глазами и, кажется, во сне.

Олег пришёл к семи. Он всегда приходил по воскресеньям, и я не спрашивала, наказание это или просто так, а он не рассказывал.

Он сел напротив и минут десять молчал. Он всегда молчал первые десять минут, а я успела к этому привыкнуть.

Я не собиралась ничего говорить, но мысли о зачёте поедали меня изнутри, и я не сдержалась.

— Завтра зачёт у Кантемирова. Двоих отчислят. Меня поставили с Аней.

Нож у него не остановился.

— Кто такая Аня?

— Моя подруга. — Я подумала. — Единственная. Мы живём в одной комнате с первого дня, она единственная тут, кому я всё рассказываю, и завтра я должна выйти в круг и сделать ей больно, потому что если я этого не сделаю, нас обеих могут отчислить.

Он положил очищенную репу в корзину и взял следующую.

— Вы договорились, как будете драться?

— По-честному, — сказала я. — Это Даня придумал. Он сказал: не обещайте друг другу поддаваться, потому что обещание вы не выполните, а потом будете думать, что вторая нарочно подставила.

— Даня — это который высокий?

— Ага.

Олег кивнул — медленно, будто что-то про себя отметил.

— Он прав, — сказал он.

— Я знаю, но мне от этого не легче. — Я положила нож, потому что руки перестали слушаться. — Понимаешь, я всё время думала, что справедливость — это когда всё по правилам. А тут правила есть, и они честные: кто хуже, того уберут, никто не обманывает, Кантемиров даже объявил правила заранее. И всё равно это подлость. Я не понимаю, как так может быть.

Я сидела и смотрела, как он чистит.

— Меня пугает не то, что Аня меня ударит, — сказала я. — Я боюсь, что сама сделаю ей больно. А потом мы снова будем жить в одной комнате, ужинать за одним столом. И как мне после этого смотреть ей в глаза? Я же буду знать, что могу сделать ей больно не только ради тренировки, но и ради выживания.

Он положил репу в корзину и не взял следующую — впервые за все наши вечера, — и это было так непривычно, что я подняла голову.

— У нас это было, — сказал он.

— Что было?

— То же самое. Первый семестр, пары, двоих убрали. — Он смотрел куда-то в сторону печей. — Меня поставили с человеком, с которым я приехал. Его звали Митя.

Я перестала чистить.

— И вы дрались?

— Дрались. Сдали оба.

— И что было на следующий день?

— Было плохо, — сказал он. — Но через несколько дней это прошло.

— Как так?

— Мы потом ещё год спали на соседних койках, — сказал он. — Нас было трое: он, я и Сева. И мы про тот зачёт вспоминали как про что-то смешное. — Он взял следующую репу. — Так что твой ответ такой: будет по-другому, и это не значит хуже.

Я сидела с ножом и чувствовала, что у меня отпустило в груди первый раз за четыре дня.

— Только вот потом был экзамен второго курса, — сказал он.

Он сказал это спокойно, но у него что-то сделалось с рукой, он положил репу в корзину нечищеной и не заметил.

— Расскажи, как он проходит, — сказала я.

— Тебе рано знать программу следующего года.

— Мне через год всё равно сдавать.

Он подумал и, кажется, согласился с этим.

— Второй курс — это фехтование и практика, — сказал он. — Зачёт один на один. Ставят пару, дают мечи и площадку шесть на шесть шагов, светлая плитка, границу видно. Дерутся до отказа: пока один не опустит меч и не скажет «сдаюсь». Не до крови, не до какого-то количества касаний — до отказа. Пока человек не согласится вслух, что он проиграл.

— А если не сдастся?

— Тогда дерётесь дальше. Некоторые не сдаются долго.

— Мечи настоящие?

— Настоящие. Затупленных в замке нет, их незачем держать.

Я представила себе шесть шагов и светлую плитку и почувствовала, что во рту сухо.

— Пары объявили за две недели, — сказал он. — Митю поставили с Севой.

— Это случайно?

— Я не знаю, — сказал он, и впервые за весь вечер в его голосе слышалась печаль. — Кантемиров говорит, что пары определяют жребием. Я видел, как тянут бумажки, но не видел, что в них написано.

Он взял следующую репу.

— Митя был первый клинок на курсе, — сказал он. — У него были хорошие ноги, он не суетился и умел ждать. Он ждал, пока ты сделаешь глупость, а ты обязательно её делаешь. А Сева фехтовал явно хуже Мити.

— Значит, Сева знал, что проиграет.

— Все знали, — сказал Олег. — За две недели в замке про это говорили больше, чем про всё остальное.

— И что они?

— Сначала не разговаривали, — сказал он. — Три дня. Молча ложились и молча вставали. Потом Сева не выдержал и сказал, что это подло, что его поставили с Митей нарочно, чтобы он выглядел слабым.