Читать книгу: «Бюро пропавших людей»

Флэшфорвард

Начинать историю со смерти — это клише.

Но стоит признать, что это клише работает, потому что как иначе заставить вас оторваться от дел и телефонов и обратить внимание на меня? Показать изуродованный труп, чтобы заинтриговать любителей детективов? Или начать сначала? С самого момента рождения, когда я вся бледно-синяя лежала в крови на реанимационном столике и молчала, пока вокруг суетились врачи, так желавшие выпустить меня в капиталистическую скачку за эфемерной морковкой?

Конечно, нет. Это все скучно.

Мне нужно выловить момент, когда все пошло не так. Да, точка разрушения — определенно хороший момент для начала. Но я не хочу приводить вас в ту точку, где нахожусь сейчас. Это крайне неприятное место, пропахшее кровью. Моей кровью.

Жаль, что у меня осталось минуты три, от силы пять. Могла бы выстроить неплохую структуру. Экспозиция, конфликт, мидпойнт, все дела. Хороший бы вышел сценарий. Но еще больше жаль, что я ни за что не успею перенести это на бумагу.

Потому что за настойчивым звоном в ушах, металлическим привкусом во рту и холодом бетона под щекой, я отчетливо слышу его шаги.

АКТ I.

1. Экспозиция

Зритель должен понимать, с кем ему предстоит иметь дело.

Протагониста, даже если он самый отъявленный придурок на всей планете, нужно представить так, чтобы его полюбили вопреки всему. Не за что-то, а именно вопреки, потому что несчастному герою предстоит наделать много ошибок и пережить моменты слабости.

Он не должен быть идеальным, потому что идеальным героям не прощают ничего. Их не жалеют. За них не волнуются. Зрителя не обманешь, он будет ждать, что протагонист справится со всеми трудностями и победит главного злодея, даже если прямо сейчас он лежит на полу и истекает окрашенным кукурузным сиропом кровью (в огромном количестве, прошу заметить). Почему я про это говорю? Потому что, как и все, хотела начать с плюсов. Я достаточно облажалась в этой жизни, чтобы считаться очень даже неидеальной.

И, как вы поняли, я очень надеюсь, что протагонистом этой истории стану я. Потому что по законам жанра я должна буду выжить. А мне бы очень этого хотелось.

Но до момента моей смерти у нас еще есть время. И нам лучше использовать его по делу, потому что полюбить такого героя, как я, будет очень непросто. На это есть одна причина.

Я непримечательная.

Мне больно даже думать об этом, потому что от одной мысли, что мне предстоит прожить обычную жизнь в стенах небольшой съемной квартирки, каждый день занимаясь нелюбимым делом, меня тошнит. Физически тошнит. Я испытываю настоящий ужас при виде банковских счетов, студенческих долгов, чеков за коммуналку… Но это не сравнится с тем ужасом от визитов к родителям, все еще мечтающих о том, что я займусь нормальной работой.

Нормальной в их понимании, разумеется, потому что лично я выбрала путь голодного художника. Или отвергнутого сценариста с целыми гигабайтами никому не интересных питчей и заявок, надеющихся однажды воплотиться на большом экране. А пока моя большая мечта не исполнилась, я пишу сценарии для роликов ленивых интернет-звезд и улыбчивых сетевиков-продажников молочных протеиновых коктейлей для экстремально быстрого похудения. Это кормит (хоть и не особо сытно), но вызывает ужасное желание разнести ноутбук вдребезги. Я бы так и поступила, честно, но папа недавно выплатил за него рассрочку.

Кстати о родителях. Да, они живы. Никакой трагической истории потери и последующей мести. Еще один минус в мою копилку, знаю. И я сразу хочу добавить еще один: иногда мне кажется, что они были правы, когда настаивали на получении юридического образования. Ведь лучше плеваться от своей работы и иметь хобби, чем возненавидеть дело своей жизни и сидеть без денег.

Что же… Я не люблю уделять много времени себе, так что, надеюсь, хоть какое-то представление да сложилось, потому что нам пора перейти к тому, за чем мы все здесь собрались.

К крови, разумеется.

Все всегда хотят крови.

Я понимаю ваше желание, но на этот раз кровь будет моей, так что позвольте мне повременить, немного застрять в этом редком моменте самолюбования. Мне кажется, я имею на это право.

К тому же, и вы не без греха, раз собрались перелистнуть страницу, так и не узнав моего имени. А вы ведь едва ли сходу назовете хотя бы пять сценаристов (если не брать в расчет тех, что сами снимают кино или крадут сценарии своих жен или малоизвестных братьев).

Тэсса Хартвелл.

Крутое, правда?

И, как вы, наверное, догадались, не мое. Это псевдоним.

Зачем я его взяла? Без понятия. Наверное, думала, что так будет проще писать и не думать, что какой-нибудь бывший одноклассник, случайно увидевший меня в титрах, не решит растрепать мои сокровенные тайны, за которые меня непременно заклеймят в сети (хотя моя худшая тайна — мой вкус в книгах в пятнадцать лет). Да и мне, если что, не придется краснеть в случае провала. Да, да, вы все верно расшифровали. Я избегаю ответственности.

Но я готова поделиться своими именем с вами, а потом, обещаю, перейдем к нашей любимой части, где в маленьком портовом городке в штате Вашингтон все решили дружно закрыть глаза на убийство. И не одно.

Итак, меня зовут Нина и эта история о том, как я хотела написать сценарий лучшей в мире документалки и позорно провалилась, став одной из актрис второго плана (а проще говоря, трупом).

2. Исходное событие

Все началось, когда убили Лиззи.

Она повесилась в замечательное весеннее воскресенье, когда снег сошел, кажется, даже с верхушек Каскадных гор. Солнышко грело асфальт, пели птички и даже Такома перестал вызывать отвращение, а это, на минуточку, один из самых ужасных городов во всех Соединенных Штатах. Я прожила в нем целых двадцать пять лет, поверьте мне, я знаю, о чем говорю.

В это апрельское утро ничто не могло омрачить всеобщую радость, кроме тела Лиззи, болтавшегося в петле. По всем законам жанра рядом лежал стул — красивый винтажный стул с претензией на роскошь — и предсмертная записка, написанная весьма характерным и узнаваемым почерком, да еще и с подписью. Крышка в гроб уголовного дела, да?

Так почему же я употребила слово «убили»? Потому что у меня были все основания так думать. А сейчас их еще больше, но вперед забегать не будем. Мне важно, чтобы вы не забыли первый труп через десять минут, потому что для меня это не просто первая жертва какого-то там убийцы. Лиззи была моей подругой. Лучшей подругой, о которой я даже мечтать не могла. Мы были неразлучны лет с пяти, когда в детском саду случилась первая драка за игрушечную кухню. Нам пришлось вооружиться ядрено желтыми пластиковыми лопатками и побить сопливого шестилетнего рэкетира, чтобы отвоевать нашу законную территорию. Вообще нас всегда объединяли общие враги, будь то мальчики из садика или престарелые учительницы, ненавидевшие распущенные волосы и смех. Довольно смело с их стороны кричать на школьников, когда самим жить осталось всего три понедельника, правда?

Если вам недостаточно этого, чтобы полюбить Лиззи так, как любила я, добавлю вам еще пару фактов.

Факт первый: она всегда поддерживала в беде независимо от ее масштаба: помогала списывать тригонометрию, выслушивала долгие стенания о несчастной любви, поддерживала разговоры о том, чего сама порой не понимала до конца.

Факт второй: к ней тянулось все живое. Она излучала энергию, силу, счастье. В ее обществе все казалось таким неважным и преодолимым, а пространство наполнялось теплом. Ее любили лишайные дворовые коты, бездомные бродяги, дети, кассиры, преподаватели… Продолжать можно бесконечно. Она помогала всем: ездила чистить пляжи резерваций в начальной школе, вызывалась волонтером в кризисные центры и всегда выслушивала стенания опечаленных подруг.

Звучит как описание диснеевской принцессы, да? Может быть и так, но я не готова выносить на ваше обозрение наши ссоры и недомолвки, потому что в конце концов Лиззи мертва. Что я за подруга, если буду говорить гадости за ее спиной?

Да и, в конце концов, пока я сценарист, сюжетом управляю я, правда? Позвольте мне насладиться толикой власти, пока все не вышло из-под контроля.

Мы вернемся к Лиззи, которая уже не висела на чердаке, а лежала на земле, накрытая белой простыней. Вой сирен оглушал, давил на перепонки. И почему полицейские не могли выключить их, когда припарковали свои развалюхи рядом с ухоженным особняком в пригороде? На улицу сразу вывалила толпа: зажиточные по меркам Такомы жители стояли на однополосной дороге в одних халатах и тапочках, с интересом заглядывая на выстриженную лужайку, обнесенную черно-желтой лентой.

И я оказалась среди них. Бросила велосипед прямо у обочины и ринулась к телу.

— Стоять! — пригрозил один из офицеров.

Он выставил руку, пытаясь удержать меня, однако звание лучшего покупателя местной пончиковой дало о себе знать. Я проскользнула под лентой и подбежала к телу, уставленному желтыми пластиковыми «домиками» с цифрами.

Рывком я сорвала простыню и вмиг пожалела об этом. Я не должна была видеть Лиззи такой. Бледной, опухшей, мертвой. На ее шее извивалось ожерелье из синяков. Глаза открыты.

Вы знали, что у трупов глаза не закрываются? Их веки нельзя легко опустить пальцами как показывают в фильмах, а патологоанатомы используют специальный скотч, чтобы слепить их. До тех пор покойники смотрят вверх.

Но Лиззи не смотрела вверх. Она смотрела прямо на меня.

И даже в ее мертвых глазах я читала обвинение. И я явилась с повинной. Жаль, что слишком поздно.

Меня оттащили назад. И я, к своему стыду, не смотрела на тело подруги. Я видела лишь желтые «домики» — маркеры криминалистов — так напоминавшие детские пластмассовые лопатки.

Впервые в жизни я испытала бобслей вне монтажа. Калейдоскоп кадров и образов закрутился в бешеную карусель, что никак не хотела останавливаться. Желтые «домики», лица соседей, чья-то сигарета, красно-синие мигалки, потное пятно на голубой рубашке офицера, вспышки камер, провинциальные журналисты и, наконец, лицо жениха Лиззи.

Когда череда кадров дошла до него, я уже не могла сдерживаться. Меня вырвало. Прямо на кроссовки, которые Лиззи подарила мне на прошлый день рождения.

Я не буду больше описывать свои эмоции, потому что тогда кто-то из вас обязательно проникнется ко мне сочувствием, а этого я допустить не могу. Потому что я жива, а Лиззи увозят в морг.

Посвятите пару секунд своего времени памяти о ней.

***

Увы, я не могу закончить на этом, как бы мне не хотелось. Потому что сама по себе смерть Лиззи — не исходное событие. Оно произошло чуть дальше, в нескольких километрах от ее дома.

Я сидела в полицейском участке рядом с Стефаном, изображавшим не то слезы, не то гнев. Он всегда кривил лицо так, что было непонятно, какую эмоцию он хочет транслировать окружающим. Для себя я решила, что он подает сигнал санитарам и в глубине души понимает, что ему самое место в психбольнице, подальше от нормальных людей. Подальше от Лиззи.

Господи, я так хотела, чтобы они разошлись, но не ожидала, что их разделит шесть футов сырой земли на кладбище.

Жаль, что в могилу ляжет не он.

Не торопитесь осуждать меня, Стефан был тем еще мудаком, но трагедия истории заключалась в том, что он вполне мог стать героем типичной мелодрамы. Он подходил идеально: был эмоционален, ревнив, нарциссичен и смазлив. Он выбрал Лиззи как равную себе, возвел на пьедестал только для того, чтобы через пару месяцев скинуть ее в бездну. Довольно типично и шаблонно, но сработало безотказно.

Я не хочу говорить о Стефане, но мне придется. Придется орать о нем, пока кто-то не услышит.

— Нет, слушайте, она не повесилась. Она не могла!

Я вцепилась в отчет, лежавший на столе лейтенанта, пока он тщетно пытался вырвать бумаги из моих рук.

— Мы записали ваши показания и обязательно проверим их, — процедил поседевший полицейский, настойчиво потянув папку на себя.

— Да нихрена вы не проверите!

Я наконец вырвала отчеты и встала со стула. Локоть лейтенанта ударился о стол, звук был глухой, будто кто-то уронил пустой деревянный ящик. Пальцы быстро листали документы, оформленные громоздкими печатями и тоннами ненужной процедуральной чепухи. Полицейский поднялся из-за стола, поправил ремень с пустыми кобурами.

— Она сумасшедшая! — выплюнул Стефан.

Мне мгновенно захотелось ударить его этой самой папкой. Папкой, где лежали бумаги с отрывочными заметками моей часовой тирады, не передававшими ни йоты заложенного мною смысла.

— Вы даже не записали ничего! — я вытащила смятую бумажку с отчетом и сунула ее под нос свирепеющего лейтенанта.

— Мэм, если вы сейчас же не успокоитесь, мне придется вас арестовать, — проговорил он.

— Что? Нет, вы должны арестовать его! Это он…

— Это серьезное обвинение, которое может быть расценено как клевета, — прервал меня мужчина.

У него вместо мозга была заевшая пластинка с набором из трех с половиной фраз, которые он повторял из раза в раз, как тупая детская игрушка за два доллара.

— Угомонись, Нина.

Стефан поднялся, разминая плечи, будто готовился к драке. О, теперь в нем не осталось и капельки того горя, что он так старательно из себя выдавливал. Нутро рвалось наружу. Жаль, что это видела только я.

Лейтенант вырвал у меня из рук папку и указал на место, однако подчиниться ему было выше моих сил. Я осталась стоять. На плече у мужчины зашуршала рация. «Юнит 12, код 10-50, дорожно-транспортное происшествие. Саут 38-я улица и Пайн-стрит, без пострадавших. Ответьте, что приняли.»

— Принял, — проговорил детектив в рацию и тяжело оглядел меня с ног до головы.

Он потер руку и проверил свои часы. Я не особо-то разбиралась в мужских способах выражать свое богатство, но прекрасно уловила, что они были не из дешевых.

— И что, вы бросите дело об убийстве и поедете писать протокол ДТП? Почему вы вообще едете на вызов, если вы… — я бегло взглянула на металлическую блестящую табличку на столе. — Лейтенант!

— Тейт! — закричал он, отклонившись назад. — Закончи допрос, у меня вызов.

Я фыркнула, резко отодвигая стул. Я постаралась расположить его как можно дальше от Стефана, но он занял все место своими распахнутыми ногами. Тем временем лейтенант накинул на плечи куртку, вытащил из ящика табельное оружие и вразвалку направился к выходу.

— Я докажу, что это была твоя вина, — полушепотом произнесла я.

— Лизабет повесилась, — четко произнес он, сверля меня взглядом.

Я скрестила руки на груди. Нога тряслась. Слишком банальный признак стресса, занимает третье место после карандаша и обгрызания ногтей. Мой мастер по сценарному мастерству такой ход бы не одобрил.

— Я тебя уничтожу, — процедила я, быстро отворачиваясь, услышав шаги.

Стефан ничего не ответил, лишь фыркнул и повернулся к вошедшему детективу. Тот самый Тейт. Жаль, что упертый старик лейтенант так и не представился. Я бы хотела подарить его имя какому-нибудь второстепенному персонажу-идиоту. Да, так я вершу свою маленькую месть.

Новый детектив был гораздо моложе, едва ли сильно старше меня. Взгляд отстраненный, лицо недовольное, кожа бело-серая, а под глазами синеватые круги. Боже, он что, употребляет?

— На чем вы остановились? — сразу спросил он, садясь на стул.

В его глазах промелькнуло замешательство, когда он заметил смятые отчеты на столе, однако он быстро сумел взять себя в руки.

— Лиззи звонила мне вчера вечером, просила приехать, — быстро выпалила я, прежде чем Стефан успеет все испортить.

— Вы приехали? — скептически уточнил детектив, беря в руки ручку.

Я опешила. Это был простой вопрос, но отчего-то слова резко закончились. А я с ними дружу, очень близко дружу и не ожидаю такого предательства в самый ответственный момент.

— Она не приехала, — с толикой удовольствия произнес Стефан, искоса глядя на меня.

— Она хотела сказать мне нечто важное, — тут же заговорила я. — Она была очень взволнована и… испугана.

— Понятно, — Тейт отложил ручку и поджал губы. — Это стул, — сказал он вдруг.

— Что?

— Стул рядом с телом. Винтажный, дорогой, наверное. Вы ведь уже видели фото из протокола?

— Да, я…

— Человек, который собирается вешаться, не думает о стуле. Он скорее берет что попало, быстрее, чтобы не струсить и не передумать, — он перелистнул страницу блокнота. — А этот тяжелый, из массива дуба, да еще и с резьбой… Должно быть было сложно затащить его на чердак, особенно с весом в сотню фунтов.

Воцарилась тишина, даже звуки участка — смешки офицеров, гул вендинговых автоматов, шелест бумаги и клацанье кнопок — стихли. Даже Стефан наконец заткнулся.

— Вы ведь тоже знаете, — произнесла я медленно. — Вы тоже уже понимаете.

— Я просто задаю вопросы.

— Нет. Вы мне только что подтвердили, что это убийство.

Он поднял взгляд. Первый раз за всю сцену — прямо на меня.

— Нет, это всего лишь наблюдение, а не вывод.

— Это одно и то же.

— Нет, — устало произнес он, откидываясь на спинку кресла. — Вывод делают, когда на руках у тебя есть все факты. А факты начинаются с наблюдений. Вы с Ходжем давно знакомы?

Переключился так быстро, что я едва успевала за его скачками мыслей, которые у меня язык не повернется назвать потоком.

— С тех пор как они начали встречаться. Года три.

— Он вам нравился?

— Я вообще-то тут, — возмутился Стефан, скрестив руки на груди.

— Нет, — отчетливо выплюнула я.

— Почему?

— Потому что таких людей видно сразу, — я чуть помялась. — Я… сценарист. Мне платят за то, что я читаю людей и лезу им в душу, чтобы выковырять какую-нибудь темную тайну.

Это была полуправда, потому что этому нас действительно учили на модуле документального кино. Да и психология персонажей во многом строилась на человеческой, иначе бы в кино никто не ходил. Тейт заинтересованно приподнял брови, и это было единственное мимическое изменение в его лице за весь наш разговор.

— И как бы вы прочитали меня?

Наблюдение из жизни: не стоит выпендриваться перед копами.

Я открыла рот, но тут же закрыла. Меня не раз просили проделать такую штуку знакомые в компаниях, я быстро выучила, что чтение поверхностных фактов и щепотка импровизации приводят всех в восторг. Люди любят слушать о себе, находить подтверждение в положительных чертах и ищут признание их травм, которые они нехотя прячут от других. Людям нравится их слабость, как бы они этого не отрицали.

— Это ловушка, — сказала я наконец.

— Нет, — ответил он просто. — Это обычный вопрос. Если вы умеете читать людей и делаете это хорошо, в чем проблема прочитать меня, чтобы я убедился в ваших доводах?

— Она ни один сценарий не написала, — фыркнул Стефан.

Тейт медленно кивнул.

— И все же… Почему вы считаете, что тот звонок был следствием испуга? Самоубийцы ведь часто так поступают. Они ищут помощь.

— Если бы Лизабет ее нашла, мы бы не были тут, — добавил Стефан.

Все взорвалось. В такие моменты подходит абсолютная тишина. Нет, я знаю, что даже звук тишины — кропотливая работа звукорежиссера, но сейчас было полное отсутствие звука. Я перестала контролировать свои руки, свои мысли, если они в тот момент вообще были. Я так привыкла к этому закадровому голосу своей жизни, что его молчание ударило сильнее всяких слов. Я видела себя со стороны, видела, как тело поднимается на ноги, как руки резко тянутся к чужому горлу — такому открытому и уязвимому.

Все произошло очень быстро, и столь же стремительно последовал удар. Удар и темнота.

***

Я впервые оказалась в камере. Она была именно такой, как я себе и представляла. Маленькая, холодная, с уродливым железным унитазом в углу. Не хочу думать, сколько проституток и наркоманов топтало пол, на котором я лежу, но запах… Запах здесь стоял просто убийственный. Подняться оказалось сложнее, чем я думала. Виски ныли, тело не слушалось.

— Очнулась, — послышался приглушенный крик из-за железной двери.

Что, если мне придется провести в тюрьме всю оставшуюся жизнь? Всю оставшуюся, потому что в таких условиях я точно протяну не больше двух недель, пока не умру от стыда из-за необходимости ходить в туалет без шторки. Мне смешно вспоминать свои мысли тогда, потому что камера казалась концом света. Тогдашняя Нина представить себе не могла, что ей предстоит пережить в следующие пару месяцев.

Я скучаю по ней. По тогдашней Нине.

Мне кажется, она умерла как раз в тот день, когда в коридор между клетками зашел тот самый Тейт. Он был серьезен и непоколебим, будто собирался проводить меня на электрический стул. А я знаю, что в нашем штате смертная казнь отменена. Этот факт немного успокаивал меня каждый раз, когда я собиралась нарушить закон, например, не пробить авокадо на кассе самообслуживания или замазать грязью номера моего старенького фольксвагена, прежде чем он решил в третий раз отказаться служить мне верой и правдой.

Но вернемся к Тейту и его траурному лицу.

— Мистер Ходж согласился не выдвигать обвинения, — произнес он.

Я мигом прильнула к прутьям своей клетки.

— Это значит, что я свободна?

Молчание — плохой знак. Никто ведь не молчит, когда собирается сообщить хорошие новости или ответить на простой вопрос. Нет. Пауза всегда не к добру.

— Он запросил запрет на приближение.

— Будто я хотела к нему приближаться, — фыркнула я. — Открывай скорее, я хочу в нормальный туалет.

— Ордер также защищает имущество мистера Ходжа.

— Что? Но в его доме жила Лиззи! Я же…

— При нарушении запрета на приближение последует арест, — продолжил он.

— Да господи! Вы ему помогаете! Вы получили отчеты экспертов? Вы же должны уметь определять, когда кто-то… Имитирует суицид?

Щелкнул ключ, двери с недовольным скрипом отворилась. Я осторожно вышла наружу, но уходить пока не хотела. Не могла.

— Экспертиза еще идет, но по предварительному заключению это самоубийство.

— Нет, нет! — я перекрыла проход, а Тейт положил руку на свой пояс, где виднелся пистолет.

— Отойди.

— Ладно, ладно… Вы просто… Пообещайте, что вы не забьете на это дело, хорошо?

Я не могла угрожать ему, не могла настаивать, не могла применить ни один из своих приемов, помогавших мне в обычной жизни. Оставались только унизительные мольбы, которые едва ли пробьют толстокожего детектива. Он тяжело вздохнул.

— Она не могла убить себя, понимаете? Она звонила мне накануне, просила приехать, но я никак не могла… У меня горели сроки, нужно было за ночь закончить сценарий… — я запнулась.

Сейчас это все казалось таким жалким и неважным. Я не хотела признавать, что Стефан был прав, но и отрицать это было глупо. Я расставила приоритеты, сделала выбор и сейчас вынуждена мириться с последствиями.

— Мы с ней собирались поехать в Лос-Анджелес этим летом. Она хотела кататься на красном кабриолете под пальмами у океана и попытаться встретить кого-нибудь из актеров. В мае мы должны были поехать на концерт в Сиэтл. На следующих выходных мы договорились встретиться в нашей кофейне на углу Пайнс. У нее осталась собака. Она всю жизнь хотела завести собаку и ни за что бы ее не бросила. С ней что-то стряслось. Последние недели она ходила напряженная, но она бы никогда не повесилась. Это ужасно… Как-то… Как-то мы обсуждали это… Она помогала мне в написании сценариев, я срисовывала с нее некоторых персонажей и спрашивала разные… странные вопросы… Это неважно в общем-то. Важно, что она сама мне говорила, что ни за что бы не вешалась, не прыгала бы с крыши, не стреляла бы себе в висок или рот. Она говорила, что такие трупы на похоронах выглядят отвратительно. А она… Она была из тех, кто хочет быть шикарной даже когда ночью выбрасывает мусор в соседский бак…

Слезы… Ненавижу их. Они всегда идут в неподходящий момент. Потому что подходящего момента для них не бывает.

— Она не могла этого сделать сама. Я точно это знаю. Вы можете… Проверить что-то или… Я не знаю, как у вас все работает. Может, запросите телефонные звонки или отслеживание ее телефона и телефона Стефана? Сделайте хотя бы что-нибудь… Пожалуйста…

— Покиньте участок.

— Ее родители верующие. Они не смогут даже провести отпевание, понимаете? И… И если это сделал… Кто-то… Этот кто-то ведь опасен, так? Может он уже делал подобное раньше? Или сделает снова…

Тейт сжал губы, отвел взгляд. Он задумался. Это было большой победой.

— Я подумаю, что можно сделать. Оставьте свой номер телефона и покиньте участок.

Это звучало очень неубедительно, но уже было больше, чем я рассчитывала.

Тогда я кивнула и зашагала на улицу, к свежему воздуху. Тогда я еще не понимала, что это было оно — исходное событие. Точка отсчета.

3. Дилемма

Я ненавижу дилеммы. Ненавижу писать их, но еще больше ненавижу принимать в них непосредственное участие. Я прекрасно помню, что каждый выбор должен быть невыносимым и тянуть за собой хвост малоприятных последствий. Но я также знаю, что зрители любят дилеммы (пока они на экране, разумеется). Это ведь забавно: сидеть с друзьями на фуд-корте после просмотра долгого фильма и рассуждать, как бы вы поступили на месте персонажа. Особенно важно отметить, что на месте бедолаги первой жертвы вы бы не спускались в темный подвал, не спрашивали «кто там?» и обязательно вызвали бы полицию. Или выбрали бы того самого хорошего парня, обещавшего нормальную жизнь, а не бродягу-романтика с образованием в три класса и букетом психических расстройств.

Это легкие выборы и сюжетные условности, вытекающие во всеми знакомые клише, которые каждый поголовно ненавидит лишь оттого, что в глубине души любит.

И по всем законам жанра я не могла послушать прилежного детектива и доверить расследование смерти подруги полиции. Я не могла вернуться в свою квартирку, купить ведро острых крылышек и включить серию засмотренного до дыр сериала, чтобы отвлечься от гнетущей реальности. Это бы значило, что смерть Лиззи по влиянию близка к тяжелому экзамену, неудачному свиданию или общению с полоумным заказчиком. А это не так.

Поступила бы я также, зная, чем все кончится? Да черта с два. Но я не услышала ваших предупреждающих криков из зрительского зала и уже маскировала велосипед в кустах.

***

Стефан был богатым мерзавцем. Его дом никак не вписывался в пейзажи Такомы, города, пропахшего морской солью, бедностью и казармами Льюис-Макчорд.

Огни в доме не горели. Не было ни привычных гирлянд, ни приглушенного света из спальни, ни синеватого света телевизора размером во всю стену. И его чертовой Камаро тоже не было.

Это хороший знак, потому что я собираюсь нарушить два федеральных закона и лишние свидетели точно не нужны.

Я знала, что Стефан не запирает заднюю дверь. Знала, что через живую изгородь можно протиснуться, если не бояться поцарапаться. А я не боялась. Я вообще сейчас мало чего боялась, это либо признак смелости, либо крайняя степень слабоумия.

Мне не нужно было выбивать окна или взламывать замки, чтобы вломиться в его дом, где все еще хранились вещи Лиззи. Среди них могли быть улики или что-то, что позволило бы мне понять, что толкнуло ее на этот шаг.

Люди не заканчивают жизнь просто так.

Я убеждена в этом не из-за какой-то эфемерной любви к жизни, скорее из уважения к базовому инстинкту выживания. Тому самому, который заставляет отшатнуться от края платформы, прибавить шаг в темном переулке, проснуться в три ночи от непонятного шороха. Он древний и тупой и совершенно не интересуется нашими философскими взглядами на смерть. Он просто есть.

И у Лиззи он тоже был. Я знала ее двадцать лет. Я знала как она цепляется за поручни на смотровых площадках, как у нее потеют руки в темноте и как она дергается от резких звуков. Она всегда первой находила запасной выход в незнакомом здании «на всякий случай», скидывала геолокацию перед свиданиями. Она никогда не садилась спиной к двери в ресторанах, не ездила на общественном транспорте после девяти и даже не открывала дверь курьерам с гавайской пиццей.

Такие люди не вешаются.

Если бы полицейская академия наняла пару преподавателей, читающих лекции о психологии персонажей, у нас бы не было такой удручающей статистики раскрываемости. Но увы. Я вынуждена делать их работу.

Поэтому я пролезла через изгородь и пошла к задней двери.

***

Паффи, крошечная помесь пуделя с крысой, разрывалась в гостиной, пока не учуяла мой запах. Она радостно завиляла хвостом и побежала на встречу, стуча по ламинату своими крохотными коготками. Я опустилась на колени и потрепала ее за ухом. Паффи жалобно заскулила и повертелась вокруг своей оси, поглядывая наверх.

— Что такое, малышка? — тихо спросила я.

Сперва эта собака вызывала у меня много сомнений, но со временем мы неплохо подружились. Паффи поднялась на задние лапки и оперлась о мое плечо, стараясь дотянуться языком до уха.

— Я тут по делу, понимаешь?

Хоть дом и был пуст, я все же прислушивалась ко всем звукам. Вдали залаяли собаки, Паффи хотела присоединиться к их гомону, но вовремя одумалась и осталась топтаться рядом.

— Я хочу найти кое-что… И мне нужно, чтобы ты вела себя тихо, понимаешь?

Она не понимала. Ни черта не понимала, кроме того, что хочет еще порцию чесания за ухом.

— Я поднимусь в комнату Лиззи, а ты останешься тут, будешь сторожить…

Услышав имя хозяйки, она подняла уши и склонила голову набок. Похоже, и до ее маленького мозга начало доходить, что Лиззи больше не вернется.

— Если кто-то приедет, лай очень громко, поняла?

И она опять не поняла. Диалоги с ней вести бессмысленно. Она последовала за мной на второй этаж, очень стараясь как можно больше путаться под ногами.

Может она хотела, чтобы я наконец ее придавила и она воссоединилась с хозяйкой, кто знает? Боже, хорошо, что я сценарист, а не писатель, потому что потока моих ужасных мыслей никто бы не выдержал.

***

Комната Лиззи была ровно такой, как я запомнила. Точнее, это была не ее комната, а их с Стефаном спальня. Об этом весьма красноречиво напоминали его серые спортивные штаны, висевшие на спинке стула. Этот мудак уже сложил у стены картонные коробки, из которых выглядывали рукава кашемировых свитеров, которые она так любила.

У тумбочки стояла полупустая бутылка виски и грязный стакан, на дне которого блестела янтарная капля алкоголя. Похоже он сел за руль пьяным.

Я прошла к гардеробной. Такой пустой гардеробной с парадом пустых вешалок с правой стороны. На полу все еще стояли туфли и кроссовки. Видимо Стефан напился раньше, чем добрался до них.

Паффи с разбега запрыгнула на кровать и примяла покрывало маленькими лапками, чтобы умоститься удобнее.

— Я же сказала охранять! — громко прошептала я.

Она никогда не отличалась умом, знала полторы команды, которые путала между собой. Я отвернулась и вернулась к разглядыванию вещей.

Как странно, что остатки памяти о человеке можно упаковать в несколько коробок. Одежда, пара книг, украшения, флаконы духов, пара книжек… Что еще остается от нас после смерти? Только этот ненужный хлам, который можно толкнуть в секонд-хэнды за бесценок? Я включила фонарик на телефоне и присела на пол возле собранных коробок, разглядывая неаккуратные стопки одежды, на которых еще оставался тонкий запах духов. Терпкий, плотный и яркий. Лиззи всегда выбирала вещи как отражение себя. Паффи рывком запрыгнула прямо в коробку и уткнулась носом в одну из ее любимых кофт. Она прикрыла глаза и громко засопела.

Наверное, она надеется, что Лиззи просто уехала ненадолго и скоро вернется. Я слышала, что собаки чуют приход хозяев, когда их запах выветривается из дома. Что же, тогда ей повезло, потому что эти духи въелись во все поверхности и переживут еще не одно поколение жильцов.

Я приоткрыла крышку другой коробки. Сверху лежал альбом с полароидными фотографиями. Я быстро перелистнула страницу, вглядываясь в смазанные снимки. Странно, что в век высокого качества нас так тянет как таким раритетным вещам. Может быть, мы подсознательно понимаем, что цифровые архивы — так себе наследие.

Калейдоскоп воспоминаний: дни рождения, поездки, концерты — все памятные моменты, на которые было не жалко потратить картридж. Я старалась перелистывать фото с Стефаном, однако одно из них расположилось на одном развороте с нашим. Мы сфотографировались на улице Сиэтла со стаканчиками кофе. Я помнила этот день, эту прогулку после окончания университета. Мы были свободны и полны амбиций. Я мечтала о переезде в Калифорнию, а Лиззи планировала работать логистом в местной фирме. Это было весьма перспективно для Такомы, но какой человек по своей воле в двадцать лет выберет изучать логистику?

Я быстро вытащила фотографию и захлопнула альбом. Не хватало еще расплакаться. Только не опять.

Паффи принялась вылизывать свитер. На ее тонком языке скапливалась шерсть. Я аккуратно выдернула у нее из пасти рукав.

Под альбомами лежал мусор, вперемешку с какими-то крошками. Скрепки, заколки для волос, карабины для цепочек, скидочные карты и визитки, листовки с рекламой кризисных центров и программ по очистке пляжей. Так себе улов. Или я так себе детектив.

От отчаяния на миг захотелось лечь на пол. Усталость забила тело, а прилив адреналина постепенно стихал, уступая место пустоте. Я понятия не имела, что делать. Вообще. Я сотни раз видела, как в детективах малейшие детали намекали о тщательно спланированных преступлениях, как опытные агенты или полицейские по одному стакану или волоску раскрывали запутанное дело. Но я не знала, куда смотреть, с чего начинать.

Я со вздохом опустила обратно альбомы, однако среди плотных картонных корешков мелькнул другой, мягкий и кожаный. Записная книжка. Зачем она могла понадобиться Лиззи? Она искренне ненавидела писать от руки, а ее почерк не смог бы разобрать даже опытный доктор. На секунду мелькнула надежда, что это может быть личный дневник, куда она скрупулезно записывала свои тайные переживания перед сном. Выливала все свои чувств и обиды, страхи и подозрения…

В груди распирало от нетерпения. Я раскрыла книжку, но страницы лишь насмешливо помахали передо мной своими пустыми крыльями. Я листала их одну за другой, пока не добралась до самого начала. Знакомым размашистым округлым почерком были написаны цифры.

«5.000

20.000

50.000»

Все, кроме последней, зачеркнуты. Я быстро сфотографировала страницу и приподняла альбомы, чтобы убрать книжку на место, однако она никак не хотела вставать.

— Вот же…

Я вытащила всю стопку, и на пол упало нечто белое и прямоугольное. Еще одна визитка. И на кой черт кому-то в наше время сдались визитки?

Она была чиста, ни единой надписи, просто белый кусок картона. Однако пальцы нащупали неровности, ритмичные выпуклости, складывавшиеся в набор цифр. Единица, двойка, ноль…

Паффи внезапно подняла уши и замерла. И я последовала ее примеру, инстинктивно пряча странную визитку в карман.

Послышался скрип шин на подъездной дорожке.

— Вот черт, — прошептала я, глядя на Паффи.

Она уже понеслась вниз по ступеням, готовясь встретить Стефана. Однако я к этой встрече была не готова. Пришлось наскоро закрыть все коробки и тихо спуститься вниз. С улицы послышался невнятный шум, будто что-то тяжелое врезалось в металл. Отсюда было сложно понять, это был самый Стефан или его сраная Камаро. Не знаю, чему из этого я бы обрадовалась больше.

Я уже готовилась покинуть место преступление, но в последний момент захватила свитер из кучи вещей. Паффи разрывалась от лая, а я, воспользовавшись шумом, проскользнула к задней двери. Уже слышался звон ключей и приглушенные ругательства. Я тихо нажала на ручку задней двери. Морозный ночной воздух ударил в лицо, облизнул вспотевший лоб.

Паффи на миг обернулась, глядя на меня жалобным взглядом.

Я замерла.

Лиззи мертва и только успела остыть, а Стефан уже упаковывает ее вещи в коробки. А собака в неведении ждет, кому достанется как наследство.

Что он с ней сделает? Избавится через неделю? Отдаст родителям, у которых аллергия? Выкинет на улицу? Сбагрит в приют, где она просидит в клетке пока не перестанет надеяться что хозяйка вернется?

Нет. Нет, черт возьми.

— Иди сюда!

Даже шепот казался оглушительно громким. Паффи замерла, оглядываясь то на меня, то на дверь, словно решала, как ей стоит поступить. Я присела и похлопала по бедру. Она все еще не двигалась — маленькое тупое существо с маленьким тупым мозгом который пытался понять что происходит. Она явно решила приобщиться к нарративу и принять собственное тяжелое решение. Чтобы ускорить этот сложнейший аналитический процесс, я сделала вид, что достаю что-то из кармана. Это подействовало мгновенно. Паффи радостно метнулась ко мне на руки, и мы вместе выскользнули на улицу.

Вовремя. Хлопнула дверь.

Паффи была на удивление спокойна, когда я заталкивала ее под толстовку.

Мы вместе побежали к велосипеду, надежно спрятанному за домом отсутствующих соседей. Когда мы свернули в проулок, Паффи вдруг залаяла. Она кричала так пронзительно и громко, что у меня на секунду заложило уши. Она скреблась своими маленькими коготками по плечу и старалась вырваться.

— Тише ты… — шикнула я, оглядываясь по сторонам.

Ее тело напряглось, вытянулось струной, она упорно смотрела в одну сторону. Руки похолодели, в голове пронеслась тысяча мыслей: вдруг Стефан решил выйти на улицу и заметил нас или внезапный патруль остановился, заприметив подозрительную даму с собачкой? Но я была не права.

Паффи рвалась к высокому мужчине, стоявшему на подъездной дорожке дома Стефана. Через секунду я поняла, что он был не просто высоким, а действительно огромным: широкоплечим, бритым налысо, плотно сложенным. В тусклом свете едва можно было разглядеть цепочку татуировок, покрывавших каждый свободный дюйм кожи.

Я остолбенела, сильнее прижимая к себе Паффи. Но и мужчина не двигался. Так мы стояли несколько секунд, просто глядели друга, будто на пустынном шоссе испуганный олень столкнулся с заглохшей фурой, а Паффи взяла на себя роль несмолкающего аккомпонимента этой маленькой трагедии. Она не умолкала, ее тело тряслось, хвост хлестал меня по плечам.

— Тихо, — низким голосом сказал мужчина, приподняв руку.

И Паффи замолчала. Я сжалась, ожидая чего угодно, кроме того, что действительно произошло. Мужчина медленно отвернулся и зашагал в сторону двери.

Наблюдение из жизни: при совершении преступления лучше перестраховаться и надеть маску.

Этот мужчина видел мое лицо, и мне оставалось только бежать.

***

Отлично. Теперь я не только взломщица. Я похитительница домашних животных. Меня видели на месте преступления и обязательно арестуют к утру. Меньше всего я ожидала попасть за решетку таким образом.

Паффи высунула нос из-под толстовки и лизнула мне подбородок. Я крутила педали изо всех сил, прижимая ее одной рукой к груди. Она весила меньше моей сумки с ноутбуком, так что хоть какой-то плюс в ее карликовости нашелся.

Холодный ветер бил в лицо, принося запах океана. Фонари Такомы мелькали по сторонам: желтые, тусклые, через один не горят. Я проехала два квартала прежде чем позволила себе выдохнуть и остановиться на пару секунд.

Записная книжка, визитка…

Лиззи не умела хранить секреты. Она не могла списывать на химии. Не могла сдержать смеха, когда играла в «две правды, одну ложь». Всегда чесала нос, когда врала о чем-то. Выпив стакан сидра, она болтала без умолку обо всем, что только могло взбрести ей в голову. Она была открытой книгой. Или я так думала, потому что мне хотелось так думать.

Или за пару дней до смерти ей удалось нажить секретов больше, чем за двадцать пять лет.

4. Побочная линия

Паффи оказалась худшим компаньоном для незаконного расследования на свете.

Во-первых, она не умела молчать. Лаяла на почтальона, на соседей, на собственное отражение в зеркале. Во-вторых, ей требовался выгул каждые четыре часа. В-третьих, она забралась на мой стол, пока я пробивала цифры с визитки, и измазала слюной половину экрана ноутбука.

Я люблю эту собаку. Но если она еще раз обгадит мою подушку, я серьезно подумаю о ее возвращении к Стефану.

Как вы догадались, меня все еще не арестовали, наверняка я потратила весь свой жизненный запас удачи ради этого. И я не стала терять время зря: два дня я провела за ноутбуком, пытаясь хоть что-то найти. Цифры сложились в номер телефона, но единственное, что я поняла — это то, что он был зарегистрирован где-то в Сиэтле, что было негусто, потому что судя по данным Википедии, там проживает примерно четыре миллиона человек. Если откинуть детей, останется где-то три с половиной. Многовато для опроса. Эта визитка чем-то отличалась от остальных, и дело было не в отсутствии опознавательных надписей. Дело было в том, что Лиззи хранила ее в одном из альбомов. Это было логично, если она хотела ее спрятать и иметь беспрепятственный доступ в любой момент. Записная книжка могла привлечь внимание Стефана, он безусловно мог сунуть туда свой длинный римский нос, тайник в доме тоже мог стать опасной затеей…

Я знаю, что пытаюсь логически оправдать то, что рациональному анализу никак не поддается. Может, виной тому мое сценарное мышление, которое не допускает никаких случайностей, а может я просто ищу спасение в систематизации полного хаоса или просто схожу с ума, кто знает?

И как детективам удается распутывать дела? Я совершенно не знаю с чего начать. Точнее, я знала, с чего мне начинать еще пару дней назад. Сейчас я, кажется, тупике.

Телефон зазвонил ранним утром, так рано что я еще не успела выгулять Паффи и она уже скреблась входную дверь, требовательно поскуливая. Я взглянула на экран: «Мама».

Облегчение сменилось паникой. Родители не звонят в семь утра без причины. Они знают, что я работаю ночами и редко встаю раньше часа дня.

Я ответила.

— Нина, милая. Ты не могла бы заехать сегодня на ужин?

Пауза. Я ждала продолжения: «у папы проблемы на работе», «твоя тетя Келли умерла», «начался апокалипсис и из окна видно ядерный гриб» — что угодно что объясняло бы звонок. Но мама молчала. Просто ждала моего ответа.

— Что-то случилось?

— Нет-нет, все хорошо. Просто давно не виделись.

Ложь. Мы виделись с неделю назад, когда родители приехали проведать меня после нескольких часов в камере. Папа пытался шутить, чтобы разрядить обстановку и отвлечь меня… Хотя, скорее, у него в голове крутился тот же нескончаемый поток мыслей, что и у меня, поэтому ему приходится озвучивать хотя бы часть, чтобы не взорваться.

Значит дело не в том что соскучились. Может, боятся, что я плохо справляюсь с утратой?

— Хорошо. Во сколько?

— Семь подойдет?

— Подойдет.

Я положила трубку. Паффи заскулила громче. Ноутбук на столе светился открытой вкладкой. Я вытащила изо рта погрызенный карандаш и прикрыла глаза на миг. Это было ошибкой, потому что под закрытыми веками галопом пронеслись воспоминания. Вот мы на выпускном в садике устраиваем истерику воспитателю, потому что не понимаем, почему должны танцевать со слюнявыми мальчиками и не можем выбрать в пару друг друга. А вот мы обедаем в кафетерии и Лиззи исподтишка передразнивает Сару, тощую рыжеволосую девочку, мечтавшую писать иконы (довольно смелое амплуа для средней школы, где каждый подросток ведет себя похлеще кровожадной гиены). А вот мы исследуем полузаброшенный портовый док, надеясь раскрыть тайный заговор правительства. Или лежим на ночевке, пьем чай из литровых кружек (меньшего размера Лиззи просто не признавала), смотрим сериал с ужасной графикой и потрясающей любовной линией с красавчиком-абьюзером. Да, мы все делали вместе, пока разные университеты нас не разлучили.

Я закусила губу и заставила себя открыть глаза, вернуться в реальность.

Что-то было не так. С этой визиткой. С родителями. С тем что я все еще жива и на свободе, хотя вломилась в дом и похитила собаку.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Хорошо, что я не пошла на юридический факультет, иначе обязательно попала бы в документалку как самый тупой детектив, который десять лет игнорировал серийного убийцу у себя под носом.

Паффи гавкнула крайне требовательно, а затем демонстративно присела, намереваясь пометить пол. Я резко подскочила с места, подхватив поводок, купленный за пару баксов в единственном зоомагазине нашего захолустного городка.

— Хорошо, хорошо, я поняла! Идем, вонючка.

***

Запах маминой курицы сложно с чем-то спутать. Она всегда запекала целую тушку с розмарином, апельсинами и секретным набором специй, рецепт которых она обещала оставить мне в наследство.

— Опять вся помятая ходишь, — произнесла она вместо приветствия. — Если перед выходом не будешь хотя бы волосы расчесывать, мы никогда внуков не дождемся.

— И тебе доброго вечера, — пробормотала я, скидывая с ног кроссовки. — Повод есть какой-то?

— Нам нужен повод, чтобы собраться всей семьей? — спросил папа, вышедший с кухни. — Мы-то знаем, что ты приезжаешь к нам только ради курицы.

— Это правда.

Мама украдкой пыталась снять с моей толстовки катышки, как делала это миллион раз до сегодняшнего дня. Мои волосы цеплялись за ее крупное кольцо с фигуркой шмеля из бусинок и камней. Это было настолько обыденно, что вызывало страх и острый приступ тошноты.

— Совсем бледная, волосы сыпятся… — пробормотала она, снимая с капюшона мой длинный темный волос.

Конечно, а как еще, если мне их вырывают при каждом визите?

— Да нормально, мам.

Она глядела мне в глаза достаточно долго, чтобы я поняла, что в них застряло нечто глубже обычной материнской тревоги. Я не видела такого взгляда раньше и невольно на моих собственных глазах выступили слезы.

— Это из-за Лиззи? — шепотом спросила я.

Мама покачала головой и направилась на кухню, на ходу поправляя вязанный кардиган. Папа сидел на своем излюбленном месте у окна и резал киви, напевая что-то под нос. Стол уже был идеально засервирован, приборы лежали безупречно ровно. Это плохой знак. Обычно в маме просыпалась эта обсессивно-компульсивная нотка лишь пару раз. Когда меня хотели исключить из школы, когда отец остался без работы и когда я объявила, что собираюсь стать голодающей нищенкой и колоться героином в подворотнях поступить на сценарное мастерство.

Папа поставил тарелку с фруктами на стол, а мама мигом выровняла ее по центру. Отец ничего не ответил. Он смотрел, как мама поправляет сервиз, сдвигая все на миллиметры. В иной раз он бы пошутил. Обязательно бы пошутил или посмотрел на меня тем самым взглядом, который словно говорит: «да, она немного сумасшедшая, но я ее люблю, мы оба ее любим». И впервые я вгляделась в него. От улыбки не осталось и следа, даже крохотные морщинки, запоминавшие каждый его смех, разгладились. Голубые глаза казались бледными.

И впервые за все время я посмотрела на родителей иначе. И, к своему удивлению, я заметила, как сильно они постарели.

У меня всегда был образ, тот образ, что я запомнила еще лет в пятнадцать. И с тех пор на мои глаза будто наложили фильтр, заставляя воспринимать родителей именно так, как я запомнила их. Родители из памяти заменяли родителей реальных.

Но сейчас я видела седину на висках отца. В его черные волосы прокралось серебро, оставившее отпечаток даже на легкой щетине. Мама же стала ниже, кожа выглядела иначе, брови чуть поредели, а губы уменьшились. Такие микроскопические детали, такие неважные и незаметные… Да кого я обманываю? Это ведь первые настоящие признаки того, что родители, растившие меня с малых лет, начинают сдавать.

— Все! — торжественно заявила мама, оглядывая стол. — Можем садиться.

— А курица? — спросила я, поглядывая на духовку.

— Курица! Точно… — она подхватила со столешницы полотенце и открыла дверцу духовки, откуда повалил белесый пар.

Я сидела на край стула и аккуратно стащила с тарелки кусок киви. В детстве мама говорила, что папа обожает их чистить. А он обожал их чистить, потому что их обожала есть мама.

— Похороны назначили? — тихо спросила мама.

— Не знаю. Ее тело же должны осмотреть, выяснить все…

— Что «все»?

— Не знаю, следы убийства найти или…

Я аккуратно вытащила еще один кусочек киви из тарелки и наскоро закинула его в рот, пока мама занята перекладыванием курицы в красивую форму.

— Нина… — предостерегающе произнесла мама.

— Ей нужно как-то справляться, Аннет, — покачал головой папа. — Пусть хоть фильм об этом снимает, если станет легче.

— Кстати об этом… — проговорила я, прочищая горло. — Идея хорошая. Могу написать что-то в духе... Паланика.

Это был крючок, раньше работавший неизменно. Услышав это имя, папа вспоминал о книге, которую я стащила из семейной библиотеки и нагло присвоила. Это было шикарное раритетное первоиздание "Колыбельной". Однако он не успел даже рот открыть.

— Господи! — воскликнула мама, с грохотом поставив курицу на стол. Стаканы задрожали, послышался звон вилок.

— Ты чего? — спросила я, поправив упавший из формы апельсин, пропитанный медом.

— Ничего, — покачала головой мама. — Ничего, конечно, ничего.

Она упала на стул и устало уронила лицо в ладони. Она потерла виски пальцами и зажмурилась, а папа аккуратно положил ладонь ей на плечо, тихонько похлопывая. Я замерла, так и не дожевав киви. Рот наполнился кислотой и свежестью.

Это уже совсем плохо.

Мама хорошо умеет держаться. Всю мою жизнь она прекрасно отыгрывала озорную свойскую женщину в компаниях, а потом, сидя на переднем сидении в машине, обсуждала с папой странности поведения и поступков своих друзей. Она хорошо умела притворяться, и в какой-то момент я поняла, что представления начались и для меня. Это произошло, когда я переехала в университетский кампус, а общение ограничилось короткими сообщениями и редкими звонками. Тогда я наслаждалась свободой и независимостью от родителей, использовала свои студенческие годы по полной, а когда вернулась в родной дом, почувствовала, что меня будто выгнали из стаи. Разговоры становились неловкими, куцыми и странными.

Я стала чужой.

Вернувшись в Такому, я старалась исправить это. Старалась приезжать чаще, больше разговаривать, но что-то необратимо изменилось.

Не в них, во мне.

Я стала взрослой, а дома жаждала превратиться в маленького ребенка. Но уже не выходило. Не получилось стереть из памяти проблемы с деньгами, домогательства, преследования и насилие, что переживает почти каждая девушка во время учебы.

Я тоже стала играть свою роль, как и мама. Много улыбалась, рассказывала о забавных ситуациях, умалчивала о проблемах, а по дороге домой думала, как же странно обустроены наши взаимоотношения, как требовательная и чистоплотная мама не замечает в своем собственном доме грязи, как краны покрылись белесым налетом, как перегорели лампочки, которые почти год никто не хотел менять.

Папа рассказывал мне, что прочитал, какую песню разучил для гитары, но это все будто теряло глубину. Я долго думала над подарками на праздники, зная лишь о паре увлечений, тогда как для друзей найти что-то крутое не составляло труда. Пропасть росла, пожирая одно дорогое мне воспоминание за другим.

Иллюзии рушились, а я цеплялась за их призрачные клочки, стараясь прикрыть ими растущие черные дыры.

И выходило хреново.

— Ну чего ты… — еле слышно прошептала папа, подвинув свой стул ближе.

Мама глубоко втянула в себя воздух, запрокинула голову и шмыгнула носом. На ее лице заиграла ее фирменная улыбка. Она аккуратно отрезала ножку курицы и положила ее на мою тарелку. Вторая ножка отправилась папе. Мы все любили эти ножки, но так вышло, что у курицы, увы, их всего две. Поэтому из года в год мама делала выбор в пользу нас.

Себе она наложила небольшой кусочек грудки и уже хотела начать есть, но я быстро поменяла наши тарелки местами. Она удивленно замерла, держа вилку на вису.

— Ты что делаешь? — грозно спросила она.

Ее уставшие глаза покраснели, зеленые глаза светились ярко, сверкая слезами.

— А что, мне уже нельзя грудку? — невинно спросила я, втыкая в нее вилку.

— Нет, нельзя, забирай…

Она попыталась схватиться за мою тарелку, но я тут же отвернулась, быстро засовывая весь кусок филе в рот. Жирный сок потек по подбородку, капнул на мои любимые джинсы.

— Очень вкусно! — не дожевав, сообщила я.

Мама закатила глаза и покачала головой. Я мельком взглянула на папу. Я сделала это специально, чтобы он пошутил. Я ждала этого. Он должен был сказать что-то в духе: «Не говори никому, кто твои родители» или «Может стоило сразу на пол тебе положить?».

Но он молчал, лишь улыбался так, будто хотел запомнить этот момент.

Вместо пряного вкуса курицы и апельсинов во рту собралась горечь. И почему мне так хочется плакать? Я кожей чувствовала, что что-то не так, но каждая попытка разрядить обстановку оборачивалась провалом. Я поставила тарелку на стол и прокашлялась. Языком вытащила куски курицы, застрявшие меж зубов, и подняла взгляд на родителей, резко уткнувшихся в свои тарелки.

— Говорите.

— Что? — вяло спросила мама.

— Что стряслось? Рассказывайте прямо.

Повисло молчание. Они больше не пытались отрицать или оттянуть момент. Они явно собирались с силами. В груди закололо.

— У папы рецидив, — тихо произнесла мама, гоняя дольку апельсина по тарелке.

— Рак?

Зачем я это переспрашиваю? Господи…

— Да.

Я не знала, как отреагировать. Это был третий раз. Я должна была уже придумать дежурную реплику или что-то в этом роде…

— Мы справлялись раньше, нужно сделать операцию, может химию и…

— Он пророс в мышечную ткань и дал метастазы, — тихо сказала мама.

Папа молча отвернулся, положив вилку на салфетку. Я не видела его лица, но знала это пустое выражение, я чувствовала его через затылок.

— Но можно же что-то сделать и…

— Нина… — прервала меня мама, сглатывая слезы. — Мы не хотели говорить тебе… Из-за Лиззи… Но мы не знаем, сколько… Сколько…

Она сорвалась. Слезы капали на поджарую куриную корочку, текли по подбородку. Тело онемело. Я осторожно пододвинулась ближе и положила руку на плечо мамы.

Это было странно — успокаивать ее, когда умирал папа.

Но он продолжал сидеть отвернутым.

В кармане зазвонил телефон и почему-то это вывело меня из себя. Я сбросила звонок и отшвырнула мобильник подальше.

Папа поднялся и прошел в гостиную. Мама наскоро утерла слезы и покачала головой.

— Не надо, — шепотом произнесла она.

Из гостиной заиграла пластинка Queen. Папа поставил ее на проигрывателе, который урвал на гаражной распродаже лет десять назад. С тех пор он коллекционировал пластинки и ставил их при каждом удобном случае.

Папа вышел из гостиной, немного пританцовывая. Он подал руку маме и, когда она поднялась на ноги, закружил ее и поцеловал в щеку.

Мотив песни казался веселым, но слова говорили о другом.

«И еще одного нет, еще одного нет, еще один свалился замертво…» ( прим. Queen — Another One Bites the Dust.)

***

Лай Паффи слышала вся округа. Совсем скоро она выдаст меня и какой-то идиот, поведясь на вознаграждение в долларов пятьсот, сдаст меня Стефану с потрохами.

Я поднималась медленно. Мне не хотелось возвращаться в квартиру, не хотелось видеть экран ноутбука или кривые рукописные заметки на желтых клейких стикерах. Я остановилась прямо на лестничной клетке и опустила плечи. Мне хотелось сесть и разреветься прямо тут, на грязном полу.

И я почти сделала это, но услышала странный шум сверху. Я настороженно поднялась и взглянула вверх. Ничего.

Шмыгнув носом, я вытащила из кармана перцовый баллончик и зашагала по ступеням.

Похоже, Паффи оказалась вовсе не бесполезной собакой. И лаяла она не от безделия. Ко мне в поздний час пожаловал непрошенный гость.

На ступенях сидел Тейт, тот молодой детектив из участка. Он держал в руках небольшой стакан из местной кофейни, в котором валялись окурки. Если бы он пришел арестовать меня, он бы не курил у входной двери, а устроил облаву или что-то вроде того. Наверное…

— Эй! — громко произнесла я, помахав рукой.

— Вернулась, — произнес он, поднимаясь на ноги.

— Что ты здесь делаешь?

— Ты оставила свой номер, но не отвечала на звонки.

Я достала из кармана телефон и взглянула на три пропущенных от неизвестного номера. Мне действительно было не до этого.

— И?

— Не пригласишь меня зайти?

Его голос не звучал как просьба. Больше всего мне хотелось выгнать Тейта к чертям собачьим, зайти домой, встать под горячий душ и оставаться там, пока кожа не начнет сходить пластами от ожога. Но я не могла так сделать.

Я не могла помочь папе, уже не могла помочь Лиззи. Я была бесполезной. Все, что я умела — писать сценарии. И если я хочу, чтобы память о моих близких не выветрилась через несколько лет, мне придется использовать все средства. Поэтому я открыла дверь.

— Заходи.

5. Поворотная точка

Я упала на диван с узором из прожженных дыр от сигарет. К ним добавилось пятно джина, расплескавшегося из моего стакана. Паффи подошла, завиляла хвостом, ждала внимания. Глупая собака. Она не понимала ничего. И я ей завидовала.

Тейт застыл в дверях, он даже не разувался. Он выглядел неловко, как и всякий человек, случайно заставший незнакомца в момент уязвимости. Он, должно быть, не знал, что сказать, поэтому решил добить меня как оленю перерезают сонную артерию перед разделкой. Быстро, чтобы не мучился.

— Дело закрыли, смерть Лизабет признали самоубийством, — произнес он.

Я должна была почувствовать что-то. Гнев, отчаяние, ярость. Должна была. Но уже не могла. Слишком много за один день. Вся моя прежняя жизнь оказалась карточным домиком, который можно разрушить за пару мгновений. Одно неловкое движение — бах! Меня будто разорвали на куски.

Наверное, в тот момент, я впервые поняла, что такое эмоциональная боль. Та самая, которую тело путает с физической. Да, я не раз писала об этом, потому что в голове был образ из фильмов, когда герой хватается за сердце или скатывается вниз по стене. Сейчас я поняла, что это такое на самом деле. Резь в горле, боль под ребрами, слабость в коленях. Тело просто пытается найти причину, по которой ему так херово. Оно не находит ничего и решает придумать что-то, глупое оправдание тому, как пульсируют нейроны.

— Убирайся, — процедила я.

Я ненавидела пить джин вот так просто, без тоника или хотя бы колы без сахара. Но сейчас это было неважно, потому что главное поскорее почувствовать легкость в теле, увидеть туман перед глазами и отпустить этот омерзительный мир хотя бы на несколько часов.

Тейт не уходил, он даже не шелохнулся. На миг мне показалось, что он не человек. Может, я его вообще придумала? Может, все это — какой-то больной кошмар после просмотра очередной документалки? Боже, я бы все отдала за то, чтобы наконец проснуться. Я бы воспользовалась этим шансом, исправила бы свою жизнь, начала бы ходить в церковь по воскресеньям, по понедельникам пила бы протеиновые коктейли по дороге в спортзал и выбросила бы свой барный запас.

— Мне кажется, это ты неделю назад умоляла меня расследовать это дело.

— Нарасследовался. Дело закрыли, не вижу причин нам общаться.

— Дело закрыл не я.

— И что? Какая мне разница? Ты, не ты, один хрен… — я потерла переносицу и зажмурилась. — Все одно и то же. Вы все… Одно и то же. Рука руку моет или как там еще говорят? Что ты смотришь? Хочешь арестовать меня за то, что я в ноги не покланялась и ботинки не поцеловала?

Исступленный гнев заполнял тело, но неизбежно перетекал в жгучее бессилие. Это было так глупо. Так глупо было впускать его в мой дом, где бегала похищенная Паффи, в дом, где я была беззащитна. В иной день я бы испугалась. Но теперь мне было все равно. Пусть убьет меня, расчленит, засунет мои останки в унитаз как чертов Деннис Нильсен. Или снова посадит меня в камеру и отправит в тюрьму, где мне даже повеситься не дадут. Может я того заслуживаю.

Тейт медленно снял черные ботинки и прошел на мою кухню. Я сильнее сжала опустевший стакан, наблюдая за его вальяжными движениями. Он поднял бутылку джина, повертел ее в руках, а затем сделал два больших глотка прямо с горла.

— Что ты…

— Мы можем помочь друг другу, — наконец заговорил он, облокотившись о столешницу. — Меня отстранили от работы за неподчинение приказу. Мы можем возобновить дело, если найдем достаточно веских оснований. Я получу чистое дело, повышение до сержанта и перевод из Такомы, а ты раскроешь смерть своей подруги, напишешь сценарий или… Что ты там хотела? Это симбиоз.

— В этом симбиозе ты будешь кордицепсом?

На миг на лице Тейта промелькнуло непонимание, но это было так неуловимо и смазано, что мне вполне могло показаться. Он действительно выглядел как типичный детектив из малобюджетного сериала, который показывают в три ночи, чтобы забить эфирное время. В иной день я бы над ним посмеялась, но сейчас это казалось последним гвоздем в крышку гроба реальности. Этот человек просто не может быть настоящим. Он — совокупность стереотипов. А я совершенно точно сплю.

— Получается, ты пришел сюда, потому что ты… последний честный детектив, который хочет отомстить системе? Боже, это ведь такое клише.

— Можешь назвать это как угодно, — он вновь взял в руки бутылку джина и подошел ближе. — Да или нет?

Да или нет? Может показаться, что это и есть та самая дилемма, когда я должна решить, оставить всю свою прошлую жизнь и броситься в омут с головой или выставить детектива за дверь, напиться и реветь в душе, пока тело не отключится. Но свой выбор я уже сделала. И вы уже знаете, что я отвечу. И он знал.

Мне часто становилось легче, когда я представляла себя героем фильма. Представляла, что прямо сейчас на меня смотрят зрители в кинотеатре и задумывалась, что они могли бы мне сказать. Ждали бы они моего согласия или кричали, что мне нужно выпроводить Тейта прямо сейчас?

— Хорошо, — произнесла я, протягивая ему стакан. — И почему ты думаешь, что она не… не покончила с собой?

Тейт слабо усмехнулся, медленно налил джин.

***

Я едва ли понимала половину прочитанного текста. Незнакомые слова из десяти, а то и двадцати букв, не имели для меня никакого смысла. Это был набор знакомых символов, но язык… Язык я не узнавала.

— Понятно, — произнесла я, почесав ухо.

Пустой стакан из-под джина сиротливо глядел на меня, искушая налить еще немного. Может, так мне удастся войти в какое-то пограничное состояние открытого разума и понять, что за хрень там написана?

— Точно? — с сомнением уточнил Тейт.

От него пахло табаком и кофе. Наверное, самое отвратительное сочетание на свете. Но и от меня, скорее всего, несло не лучше.

— Нет. Я ни черта не поняла. Что вообще значит стр… — я ткнула пальцем в незнакомое слово.

— Странгуляционная полоса? Встань, — он сам поднялся, лениво оглядывая мои разбросанные вещи.

Он зацепил поводок Паффи, лежавший на тумбочке. Я опасливо поднялась, поглядывая на Тейта, но он просто отцепил карабин и вложил веревку мне в руку.

— И что?

— Сделай петлю, — просто произнес он.

Если бы я была трезвой, несомненно ударила бы его по голове чем-то тяжелым и сбежала с криком. Но я прикончила половины бутылки джина, а этого оказалось достаточно, чтобы послушаться. Я сделала петлю.

— Просовывай голову.

В этот моменты даже мой одурманенный разум начали посещать сомнения.

— Ты что, боишься, что я тебя задушу? — спросил он с легкой улыбкой.

— Есть подозрения, — пробормотала я, все же просовывая голову.

Тейт быстро оказался за моей спиной и положил палец на то место, где поводок соприкасался с кожей. Он потянул его чуть выше, дыхание перехватило. Я тут же дернулась вперед, но стало только хуже, веревка сильнее впилась в горло. Тейт опустил ее ниже, позволяя мне вдохнуть полной грудью.

— Вот здесь… — произнес он, касаясь горящей кожи, — здесь была бы странгуляционная полоса, если бы я потянул сильнее. Здесь же она должна была быть у Лизабет… Под подбородком, — он провел ладонью, — и в сторону углов нижней челюсти.

— Очень наглядно.

Я попыталась скинуть петлю, но детектив положил руку мне на плечо, останавливая.

— Но у нее она раздваивалась.

Он потянул поводок на себя, шею сдавило вновь, но уже… иначе. Я невольно отступила на шаг назад, пока не уперлась спиной в грудь Тейта, но он продолжил тянуть. Паффи вдруг залаяла, принялась прыгать на ноги детектива, обнажая ряд маленьких белесых зубов.

— Стой… — прохрипела я.

И он отпустил, бросил поводок на диван. Паффи недовольно прорычала и нехотя отошла в сторону. Я оперлась о подлокотник дивана и хрипло втянула в себя воздух, потирая горло.

Наблюдение из жизни: не стоит впускать в свою квартиру незнакомцев, которых ты не сможешь победить в драке один на один.

— Посмотри в зеркало, — бросил Тейт.

На негнущихся ногах я последовала в ванну, в глазах темнело. В мутном отражении я увидела свое собственное изможденное и бледное лицо, а ниже длинные красные полосы, что сходились в одну под подбородком. Дрожащей рукой я растерла кожу и мельком выглянула в гостиную, где Тейт вполне вальяжно закуривал уже вторую сигарету, стряхивая пепел в фарфоровую чашку для чая, урванную в винтажном магазинчике.

— Психопат, — пробормотала я, зачесывая волосы назад.

***

Я старалась держаться от Тейта как можно дальше, насколько мне позволяла моя однокомнатная квартира. Он постепенно оккупировал территорию, раскладывая незаконно отксерокопированные отчеты на диване, столешницах и даже на полу. Меня клонило в сон, а я все ждала момент, когда детектив вдруг осознает, что уже слишком задержался в моем доме. Хотя было бы странно ожидать от него приличий, когда он только что чуть меня не придушил.

— Ты знаешь что-то про ее психолога? — вдруг спросил он, выпуская едкий дым.

— Психолога? — переспросила я, сильнее сжимая плед.

— Она ходила к психологу каждый вторник, в три часа дня. Но созванивались они почаще, чем с ее парнем.

— Я не знала, что она ходила к психологу, — пробормотала я, глядя на погасший экран ноутбука.

— А что насчет церкви?

— Она не была особо религиозной. Бывала там в Рождество или Пасху, иногда с родителями по воскресеньям… — я неопределенно качнула головой.

— Она была католичкой?

— Протестанткой.

— Точно?

— Точно.

— Тогда зачем ей ходить в церковь Святого Патрика пять раз за последние две недели?

— Я не… Нет. Он ходила в… пресвитерианскую церковь… Черт, как ее там?.. Тринити!

Тейт положил отчеты на стол и хмыкнул, вглядываясь в мое лицо. Если бы не обстановка, я бы точно подумала, что он подозревает меня в преступлении, которого я сама не помню. Все это усугублялось его светлыми голубыми глазами. Я ненавидела их во всех людях. Во всех, кроме Лизабет.

— Так ли хорошо ты знала свою подружку?

Я сжала губы и поднялась, методично складывая отчеты в одну стопку. Сдерживать раздражение становилось все сильнее, я с трудом держала себя в руках, чтобы не разбить стеклянную бутылку об его голову.

— Потом приберешься, — проговорил Тейт, метко бросив стопку фотографий на расчищенное мною место.

Я замерла, глядя на фотографии на столе. На них совершенно точно был морг. Я видела белый плиточный пол, край секционного наборы, серый стол, на котором лежал труп Лиззи. Ее бледная кожа была исполосована уродливыми фиолетовыми синяками, губы казались бледными, а глаза потянулись мутной пеленой.

— Нет, я уберусь сейчас. И ты тоже прямо сейчас уберешься из моей квартиры! С меня хватит, — я швырнула собранные отчеты ему в руки. — Я устала, я хочу спать, я хочу побыть одна, я больше…

Слова застряли в горле. Я приоткрыла рот, но наружу вырвался лишь несуразный всхлип. Я рукой указала на дверь, но Тейт так и остался сидеть, ошарашенно глядя по сторонам, будто я собиралась его вышвырнуть из его собственного дома.

— Что-то произошло?

— Да! Дохрена всего произошло! Может, для тебя она очередной труп, но для меня она не просто «подружка». Я знала ее двадцать лет. Я дружила с ней сколько себя помню. И я не позволю тебе так пренебрежительно и…

Я всхлипнула. Все навалилось разом, а я больше не была уверена, что смогу отшутиться и сдержать все в себе. Даже не так. Я больше не была уверена, что хотела сдерживать это в себе.

— Спокойно.

Он поднялся на ноги и отложил отчет в сторону. Тейт медленно шел ко мне, будто думал, что я не замечу его маленькие шажки.

— Тебе стоит прилечь, отдохнуть…

— Я не хочу ложиться отдыхать, — я отшатнулась назад. — Я уже сказала…

— Да-да. Ты сказала, что хочешь, чтобы я убрался. Но ты не хочешь этого…

— Я…

— Ты не хочешь, чтобы пошел к Стефану, рассказал ему о том, что видел в твоем доме его собаку. Я мог бы так сделать, ты ведь сама понимаешь…

— Ну так иди!

Тейт остановился, оглядываясь по сторонам, будто впервые понял, где находится. Он прикрыл глаза и потер виски. Я медленно дышала, изо всех сил стараясь сделать так, чтобы слезы, застилавшие глаза, не сорвались вниз. Тейт кивнул, но уже через секунду оказался совсем рядом, подхватил меня за предплечье и потащил в ванну. Он включил холодную воду в душе и втолкнул меня в кабинку, закрывая дверь.

— Нет!

Ледяные струи ударили в спину, намочили мою любимую домашнюю футболку. Вода стекала по коже, обжигала, пока я бессильно билась в дверцу душевой. Рывком я выключила кран.

— Выпусти меня!

Тейт не слушал, одной рукой он держал дверцу, другой выуживал из кармана сигарету. Я еще раз попробовала вырваться. И еще. И еще. Спустя сотню бессильных попыток я сползла вниз, чувствуя как холод сковывает тело.

Я была права.

Тейт психопат. И сегодня он убьет меня.

***

Я проснулась с чувством облегчения и пару секунд смотрела на потолок. Мне снился кошмарный сон, из которого я жаждала выбраться во что бы то ни стало.

И я выбралась.

Перед моим диваном не стоял стакан из-под джина, по квартире не носилась Паффи, а следа Тейта, слава богу, не было и в помине. Я тут же выхватила телефон и набрала номер Лиззи. Послышались долгие гудки. Один, два, три… Я нервно кусала губу, ожидая ответа.

— Алло? — послышался женский голос на том конце провода.

— Господи, Лиззи! Ты не представляешь, что…

— Нина? Ты в порядке?

Это был не ее голос. Не Лиззи.

— Миссис Малхольм?

— Ты… Ты что-то хотела?

Она звучало именно так, как я и ожидала. Наигранно собранно и почти лениво, также как и каждый раз, когда рассказывала о проблемах в бизнесе.

— Извините, я просто…

Это был не сон. Я медленно села на край дивана и потерла лицо. Слезы затекали к уху, телефон казался горячим и липким. Еще влажная футболка липла к спине, делая пробуждение еще более отвратительным, если это было вообще возможно.

— Извините… — прошептала я.

— Погоди!

О нет. Только не это.

— Да?

— Мы… Мы с Вильямом собирались позвонить тебе… По поводу вещей. Нам передали столько всего, а я… Понимаешь, мы не можем хранить это у себя, выкинуть тоже… Не можем. Я думала сдать в благотворительный фонд, но мне бы хотелось, чтобы они достались тому, кому они были бы… нужны. Ты сможешь забрать вещи?

Господи, это ужасно. Трагичнее смерти может быть лишь попытки близких оправиться от нее. После нас ведь остаются только вещи. Только груда брендовых сумок, купленных через пару месяцев экономии, кашемировые свитера и мелочи, важные только нам. Они ведь не нужны никому больше.

— Конечно, я заберу, — тихо произнесла я, прикрывая глаза. Виски разрывались от боли. — Вы… Вы как?

Я должна была спросить этот ужасный вопрос, потому что без него не обходится ни одна беседа с родственниками погибшего, да? Нам ведь больше нечего сказать, поэтому мы прячемся за такими удобными конструкциями. Я и так знала, что ей хреново. Еще хреновее, чем мне. Хреновее, чем кому-либо. Что может быть больнее похорон собственного ребенка, которого эта прекрасная женщина девять месяцев носила под сердцем, а потом взращивала еще двадцать с лишним?

— Нормально, Нина… Нормально. Когда ты сможешь приехать?

— Я… Не знаю… завтра? Я могу приехать завтра?

— Конечно. Конечно… Мы всегда будем рады видеть тебя. Даже… Даже если ты вдруг просто захочешь заехать, чтобы… — она отодвинула трубку от лица, но я все равно слышала рваный вдох. — Чтобы просто поговорить или чай попить… Приезжай, Нина…

— Спасибо большое… — прохрипела я. — Я буду завтра.

Класть трубку неловко. Наверное, ей хотелось поговорить подольше или не хотелось говорить совсем. Я учила себя читать людей, но сейчас была бессильна.

Я бросила телефон на стол и упала обратно на диван, подминая свой старый добрый плед. Я попыталась зажмуриться, так сильно зажмуриться, что заболели глаза. Надеялась, что это сон во сне или что-то в этом роде. Но раз за разом я открывала глаза и видела все тот же прожженный диван.

Видимо пора принять реальность, какой бы паршивой она ни была.

Лиззи мертва, папа на полпути к ней, а я теперь преступница, связавшаяся с детективом-психопатом. И, кстати о нем… Я помнила последние секунды перед отключкой. Душ, холодная вода, мой собственный истошный крик. А теперь ничего. Ни следа ни Тейта, ни… Паффи?

Я резко подорвалась с места, оглядываясь по сторонам. Миска и пеленка остались на месте, но поводка и шлейки на тумбе не оказалось. Сердце на миг замерло. Паффи пропала.

Что, если Тейт ушел и не закрыл за собой дверь, а эта дурная собака помчалась на улицу? Или он решил выполнить угрозу и отвести ее к Стефану?

Я наскоро натянула на себя куртку, сунула ноги в ботинки и помчалась наружу, чуть не споткнувшись о развязанные шнурки. Лестничные пролеты мелькали мимо один за одним, пока я не вырвалась на узкую одностороннюю улочку. Огляделась по сторонам. Никого.

— Паффи! — позвала я, метнувшись вправо, где была небольшая лужайка.

Она бы точно пошла туда, собаки ведь любят траву.

— Паффи!

Редкие прохожие, которые, видимо, предпочли не ложиться спать и провести ночь в баре, с подозрением оборачивались. Я остановила достаточно приличную старушку в странной шляпке. Она несла потрепанный шоппер, из которого торчала упаковка замороженной лазаньи и пачка молока.

— Мэм, пожалуйста, — дыхание сбилось. — Вы не видели маленькую собачку?

— Какую собачку? — ошарашенно спросила она.

— Такая… Мелкая, белая, шумоголовая… Ее зовут Паффи. Это помесь пуделя…

— О, да, много таких вот развелось нынче. Такая модная собачка, да?

— Да, да!

— О, моя внучка завела похожую, дайте я вам покажу.

Она медленно полезла в карман за телефоном, а мне захотелось встряхнуть ее за плечи. Она прищурилась и принялась листать фотографии, пока не добралась до нужной.

— Такая вот?

— Она… Да, да, похожая.

Это действительно была ее копия. Может их штампуют на одном заводе?

— Я видела одну такую, минут с десять назад, когда в магазин шла. Но с ней был такой импозантный молодой человек.

— Какой?

— Человек? Да высокий такой, опрятный, темненький.

— Темненький?

— Шевелюра темненькая.

— А… Погодите…

Я быстро пролистала фотографии на своем телефоне, пока не нашла снимок Стефана, затесавшийся в галерее.

— Он?

— М-м. Нет. Не он. Этот слащавый какой-то. Тот не такой был.

Тейт. Он увел собаку.

— А в какой магазин вы ходили?

— А вон…

Она обернулась, чтобы указать направление, но увидела детектива, вышагнувшего из-за угла. Паффи, заметив меня, радостно потянула поводок и залаяла.

— Вот и они, — улыбнулась старушка. — Посмотри-ка… Сам гуляет с собакой. Береги его, деточка.

Она довольно зашагала дальше, а я не стала ее исправлять, лишь покачала головой, глядя на Тейта. Он был не один. Рядом с ним шел мужчина, лет сорока пяти или пятидесяти. Я не знала его имени, не видела лица, но помнила его. Потому что это он стал свидетелем похищения Паффи.

И сейчас он вместе с детективом шел прямо на меня.

В свете дня он казался еще более жутким, чем той ночью. Из-под ворота потрепанной футболки-поло виднелся край татуировки, кустистые брови нависали над грозными глазами. Под мышкой он держал стопку бумаг и двусторонний скотч.

— Проснулась? — с напускной участливостью спросил Тейт, подойдя ближе.

Я не могла отвести глаз от этого мужчины, не могла ответить, не могла даже накричать на Тейта, хотя причин для этого собралось достаточно.

— Доброе утро, — сорвалось с моих губ.

Доброе? Утро? Как глупо…

Мужчина не ответил, он осматривал меня с ног до головы, но я не могла и надеяться, что он забыл о том вечере.

— Лизабет платила мне за занятия, — произнес он.

— Мы тут выяснили, что мистер Дэмпсон кинолог, — Тейт чуть одернул Паффи, наворачивавшую круги вокруг его ног.

Как мало ей надо, чтобы забыть, что несколько часов назад этот человек пытался придушить меня или обречь на мучительную смерть от двусторонней пневмонии.

— Лизабет платила мне тридцать баксов за занятие.

— Она умерла, — вяло произнесла я.

— Ты будешь платить пятьдесят.

— Нет, я боюсь, вы не так поняли… Нам не нужны больше занятия, Лиззи…

Мужчина повернулся к столбу, достал из пачки бумаг одну листовку и прицепил ее на двусторонний скотч. Я всмотрелась в черно-белую фотографию Паффи и текст: «Пропала собака».

— Ты будешь платить мне шестьдесят.

— Было пятьдесят! У меня нет столько денег, я…

— Шестьдесят пять, — угрюмо произнес мистер Дэмпсон.

— Я…

— Семьдесят.

— Она согласна, — вдруг произнес Тейт, похлопав мужчину по плечу. — Я передам ей твой номер, Гарри.

Мужчина кивнул, не сводя с меня глаз, а детектив, положив руку мне между лопаток, практически втолкнул меня в дом. Я оглянулась через плечо, глядя на мужчину, внимательно следящего за Паффи.

***

Тейт выглядел как хозяин квартиры… Как хозяин квартиры, который вернулся из полугодовой командировки в жилище, которое по случайности обжили бездомные и дикие собаки. Он не вписывался в царящий тут хаос. Я же сидела на диване со стаканом кофе и медленно пыталась осознать, насколько сильно поменялась жизнь за прошедшую неделю. Паффи крутилась рядом с детективом, вставала на задние лапки и прыгала, заглядывая, что же готовится на кухне, не видевшей сковородку уже пару лет. Похоже она признала его больше, чем меня.

Воздух пропитался запахом жареной курицы. Это был весьма сомнительный выбор на завтрак, однако жаловаться не приходилось. Если бы не Тейт, я бы проходила голодная до тех пор, пока в глазах не начнет темнеть, а ноги не будут подкашиваться. Это весьма действенный способ экономии на еде. В таком припадке совершенно не важно, что в тарелке, будь то филе миньон или сухие кукурузные хлопья, ставшие убежищем для фруктовых жучков.

Тейт вручил мне тарелку с куском мяса, чуть подгоревшим с краю, и сел рядом.

— Ты всем своим жертвам готовишь завтрак? — спросила я, накалывая кусок на вилку. — Мне стоит отнести его на экспертизу, а то вдруг ты добавил… цианистый калий?

Он пожал плечами.

— Это мой дебют.

— Ты пытался убить меня вчера. Тоже дебют?

Курица была потрясающей, намного лучше, чем в ресторанах, где мне удалось побывать. Даже если эти рестораны были быстрого питания.

— Ты перепила. Словила белку. Со всеми бывает.

— То есть не дебют, — пробормотала я. — Зачем ты остался здесь на ночь?

— Мы не договорили. Ты не рассказала мне, что узнала, вломившись в дом Стефана. Я сомневаюсь, что ты сделала это ради собаки, если даже не знала, что она занимается с кинологом.

— И что? Разузнаешь и пойдешь докладывать своему лейтенанту?

— Если ты подозреваешь, что я здесь под прикрытием, то меня все равно отстранят, а любые доказательства признают порочным.

— Порочными? — переспросила я.

— Концепция отравленных плодов… — он на секунду смолк. — Знаешь, это не слишком важно сейчас, я не уверен, что ты в состоянии обрабатывать информацию. Расскажи мне, как ты обнесла дом, и разойдемся.

— Нет-нет, давай вернемся к этим плодам, — фыркнула я.

— Отравленное дерево дает отравленные плоды. Незаконное действие порочит любое доказательство и препятствует его использованию в суде, — он еле заметно закатил глаза, цитируя что-то из учебников или уставов.

— То есть, даже если ты найдешь у меня труп, ты не сможешь меня посадить?

— Так вот почему у тебя стоит такой запах.

— О, нет, я почти уверена, что это твоя курица.

Он улыбнулся. Он улыбнулся? Он умеет улыбаться? Я осторожно отщипнула кусок белого мяса и протянула его Паффи, которая чуть не откусила мне пальцы от жадности.

— Что это за Гарри? — спросила я. — Ты его знаешь?

— Гарри участвовал в программе по реабилитации в тюрьме, тренировал собак, так и стал кинологом. Как вышел, устроился в муниципальный приют и начал брать частные заказы.

— За что он сидел?

— Жену убил, насколько помню. Вину так и не признал, отсидел почти полный срок. Он раньше учителем в школе работал, но… сама понимаешь. Он хороший парень, был бы еще лучше, если бы в жену ножом не тыкал.

Я замерла, глядя на Паффи. Гарри был возле дома Стефана ночью, через неделю после смерти Лиззи. Курица вдруг встала поперек горла, я отложила тарелку.

— Да, он мне сказал, что знает тебя, — буднично продолжил Тейт, складывая руки на груди. — Говорит, вы уже виделись однажды.

Паффи вытянулась, изо всех сил пытаясь залезть носом в тарелку, а я считала секунды своей паники, глядя прямо в глаза детективу.

— Семьдесят долларов в неделю уже не кажется такой большой суммой, а?

Он вернулся к холодильнику, перебирая бутылки просроченного молока, подгнивающие помидоры и блистеры таблеток.

— Я почти ничего не нашла в ее доме, — произнесла я, опустив глаза.

Тейт заинтересованно повернулся и медленно закрыл дверцу холодильника.

— Из странного только записная книжка и… визитка.

— Визитка? Ваше поколение перестало ими пользоваться или что?

— Нет, — раздраженно бросила я. — Она была вообще без… ничего. Пустая белая визитка с номером телефона. Но цифры были как будто продавлены. Я пыталась звонить, но ничего. В интернете тоже ничего не нашла.

Он медленно закивал, барабаня пальцем по столешнице.

— Голяк. Придется работать по-старинке.

— Это как?

— Так, как в сценариях не пишут, — вздохнул он, собирая отчеты обратно в рюкзак. — Бесконечные опросы, куча монотонной работы и, возможно, если повезет, один взлом с проникновением или погоня.

— Психологический триллер, — кивнула я. — Звучит неплохо. С чего начнем?

— Начнем?

— Ну да, ты же пришел ко мне, купил кофе, сделал завтрак… Ты не похож на вежливого джентльмена, потому что, знаешь… вчера ты душил меня и запирал в душе. Так что я думаю, тебе что-то от меня надо. Если бы этим «что-то» были вещи из дома Стефана, ты бы разыграл арест или карту плохого копа… Неважно. Ты мог бы получить все проще и не стал бы делиться со мной своими догадками, в этом нет мотивации, понимаешь?

Тейт чуть склонил голову набок, слушая поток моих объяснений. Он на секунду замолчал, делая вид, что обдумывает мои слова. Но я знала, что фаза дилемм в его части истории уже прошла, когда он ослушался приказа, когда пришел к моему дому и дождался моего возвращения. Настало время поворотной точки.

— Твое умение выносить мозг нам может пригодиться, — согласился он. — Запишись на консультацию к ее психологу, — он вытащил из кармана рюкзака визитку и бросил ее на стол.

И так мы подобрались ко второму акту. Как бы вам не хотелось получить ответ в конце, я не уверена, что смогу его дать. Поэтому я попрошу вас быть внимательными, так как я, если помните, все еще умираю. А мне бы очень хотелось, чтобы убийцу Лиззи нашли, даже если у меня не получится увидеть как этому мудаку выносят приговор.

Вся надежда на тебя, дорогой зритель.

АКТ II. Часть 1.

1. Новый мир

Я была у психолога только один раз. Мне было тринадцать лет, и родителей с учителями крайне беспокоило мое поведение, поэтому они не нашли ничего лучше, чем затащить к мозгоправу подростка, склонного к анализу и фантазиям. За пару сеансов простых и очевидных тестов я выдумала себе целую новую жизнь, в красках рассказывая бедной женщине слезливые истории.

В общем, психологов я недолюбливаю. Но Райан не был похож на психолога. Он оказался вчерашним студентом, арендовавшим офис в единственном коворкинг-центре Такомы. Я крутилась на дешевом стуле, разглядывая серые столы с перегородками, пустые папки и пластиковые пыльные окна, где за дождевыми разводами виднелись весьма унылые апрельские пейзажи. Я молчала, да и сам Райан не спешил говорить. Если бы мне платили почасовую ставку, я бы делала точно также. Наконец он прочистил горла и отпил из термокружки.

— Можете рассказать, с какой проблемой пришли? — он поправил очки-нулевки и откинулся на спинку стула.

Перед ним лежал раскрытый блокнот с моим именем в самом верху страницы. Я заметила следы зубов на колпачке ручки и то, как отрывисто Райан крутил кольцо на указательном пальце. Заметив мой взгляд, он замер, а затем аккуратно сцепил руки в замок.

— Моя подруга умерла неделю назад, — проговорила я, не отрывая взгляд от окна.

— Неделю, — повторил он, записывая это слово. Как в первом классе.

Я раздраженно повела плечом, но постаралась сдержать лицо. Вышло, наверное, скверно.

— Вы были близки?

— Мы знали друг друга двадцать лет, — проговорила я, ковыряя ногтем поролон в дырке сидения. — Вполне себе неплохо.

Он кивал с тем же видом, с каким я бы сидела на лекции по астрофизике. Имитация понимания и вдумчивости, за которыми кроется полное безразличие. Наверное, все психологи такие. Они понимают, что им платят за эти медленные кивки и неожиданные вопросы невпопад.

— Расскажите мне о ней.

Я нахмурилась. Не нужно получать докторскую по психологии, чтобы понимать, что его задача — разобраться в моих чувствах, а не довести меня до истерики. Хотя вторая тактика может быть прибыльнее.

— Зачем это?

— Вы пришли, потому что вас беспокоит смерть вашей подруги. Вы знали ее долго, почти всю жизнь. Вы должны прожить эту потерю прежде чем начинать учиться жить с ней.

Я оттолкнулась ногой, кресло со скрипом катнулось в сторону окна. Я вгляделась в серое низкое небо, в голые ветки деревьев, в редкую пару прохожих на узкой улочке.

— Она была лучше меня во всем. Буквально во всем… Я… Я, честно, не очень понимаю, что должна говорить. Что конкретно вы хотите от меня услышать?

— Все, что вы посчитаете нужным, — пробормотал он, глядя в свой блокнот.

— Она была умной, хотя сама иногда не понимала, насколько она умная. Она умела дружить. Действительно дружить, поддерживать и сопереживать так, как я бы не смогла сопереживать себе.

— Вы скучаете по своим чувствам, которые испытывали рядом с ней?

— Нет, — резко ответила я. — Я скучаю по ней.

— Ладно.

Несколько секунд мы молчали, а я перебирала варианты выхода из этого унизительного положения препарируемой лягушки.

— Вы знали ее лично?

Бритва Оккама. Работает в жизни, не работает в кино.

— Нет, — быстро ответил он. — Вы ведь даже не сказали ее имени.

— Да ладно, у нас так много молодых девушек умерло на прошлой неделе? Ее зовут Лизабет Малхольм… — я запнулась. — Точнее, ее звали… Так вот… Вы знали Лиззи?

— Почему вы спрашиваете?

Он прикрыл блокнот и сложил руки на груди. Закрылся.

— Такома маленький город, — пожала я плечами. — Все всех знают.

— Нет. Не знал.

Наблюдение из жизни: психологи всегда врут.

— Удивительно, правда? Я дружила с ней двадцать лет и не могу отделаться от чувства, что я тоже ее не знала. Но вы-то психолог. За несколько сессий вполне можно было и запомнить своего пациента.

Райан медленно поднял глаза. Он взглянул на дверь, затем бросил блокнот в свою сумку.

— Я верну вам деньги за сеанс, — произнес он, поднимаясь на ноги.

— Почему это? — я последовала его примеру и встала в проходе, преграждая путь.

— С моей стороны не этично обсуждать это.

Я была достаточно близко, чтобы учуять тонкий запах алкоголя. Похоже, в его термокружке был вовсе не чай.

— Что именно не этично? Я не спрашивала подробностей, лишь упомянула, что вы были знакомы. И это нормально, спрашивать о психологах у друзей. Так с чего такая реакция?

Он понял, что ошибся, но это было не так страшно, потому что мне было неважно, прокололся он или нет. Он попал в ловушку, как только согласился провести сессию.

— Вы встречались каждый вторник в три часа дня, — проговорила я. — И ты знал, что она умерла. Ты можешь помочь и рассказать, что было на ваших последних сеансах. Что ее беспокоило? Упоминала ли она…

— Я не могу разглашать информацию о пациентах. Это закон.

— Лиззи мертва.

— Это ничего не меняет.

— Ты беспокоишься о том, что не смог предотвратить? Странно, ведь вы так часто созванивались, что ты должен был знать даже ее рацион на завтрак. Признаюсь, даже я так часто не звонила ей… Да что там я, со своим женихом она общалась меньше. Подскажи, у тебя всем клиентам предоставляется такой пакет психологической поддержки или только некоторым?

Он нахмурился, вглядываясь в мое лицо.

— Ее смерть признали самоубийством.

— А если нет?

Я сделала шаг вперед и аккуратно положила руки на его книжку.

— А если я скажу, что у некоторых детективов есть другая версия и они ведут расследование? И, честно говоря, на их месте я бы подумала, что ты начал встречаться с пациенткой, а затем испугался за свою лицензию. И решил инсценировать самоубийство.

— Это бред.

— Почему же? Вполне состоятельная версия, если так задуматься.

Райан медленно сел обратно на стул, снял очки и потер лицо. Он открутил крышку термокружки и сделал три больших глотка.

— Я не убивал ее, это бред, — повторил он, вытирая губы. — Я… Мне правда… Мне правда нравилась Лиззи. И я знал, что она собирается уйти от Стефана… Мы разбирали с ней его финансовый абьюз и…

Я подтянула кресло в проход и опустил на самый его край.

— Стефан мудак, я и без тебя знаю, — бросила я. — Лучше расскажи мне, что происходило с ней последние две недели.

Райан выдохнул.

— У нее началась паранойя… Ей казалось, что за ней кто-то следит…

Я подтянула его блокнот ближе, вырвала листок со своим именем и взяла погрызенную ручку, готовая записывать каждое слово.

***

— И как ты смог позволить себе такую машину на зарплату копа? Разве вы не ездите на списанных фордах?

В салоне Вольво пахло сигаретами и хвойным освежителем, мелкий дождь бился в лобовое стекло. Тейт барабанил пальцами по рулю. Я включила подогрев сидения и прикрыла глаза. Мне нужна была короткая передышка, разрядка, выдох.

— Приятный бонус за релокацию в эту дыру.

— А… То есть ты не местный?

Я не встречала приезжих в Такоме. Город не туристический, не перспективный. Стабильность тут только в постепенном вымирании. Я бы и сама ни за что не вернулась сюда, но потянуть аренду в Сиэтле с моей непостоянной проектной работой было невозможно, а в Такоме жить дешево, хоть и неприятно. Странно, что кто-то по доброй воле решил переехать в эту… дыру.

— Насколько издалека тебе нужно зайти, чтобы рассказать мне о психологе? Может сразу перейдем к сути?

— Да, но мне сегодня нужно сделать еще одно дело. Расскажу по пути, если подвезешь.

Тейт несколько секунд сдерживал поток язвительных ответов, которые, судя по его выражению лица, становились все более ядовитыми с каждой секундой. Затем он молча завел машину.

— Куда?

— К родителям Лиззи.

Я продиктовала адрес и потянулась, чтобы включить радио, но Тейт слегка ударил меня по руке.

— А как же фоновая музыка?

— Говорить будешь?

День не становился легче. Глупо было надеяться, что мистер хмурый детектив даст мне возможность расслабиться.

— В последние недели Лиззи всерьез собиралась порвать с Стефаном. Судя по всему, она собирала деньги или что-то вроде того, потому что все последние сессии она отменила. Ей казалось, что за ее домом кто-то следит. Она боялась лишний раз выходить на улицу, особенно по вечерам. И…

Я подходила к самой сложной части рассказа, в которую сама верить не хотела.

— И? — поторопил меня Тейт, глядя на навигатор.

— Похоже она хотела переехать. Начать все с нуля. Дата отъезда была в день смерти.

Мне хотелось услышать какой-то комментарий, мнение, версию, хотя бы что-нибудь, что могло бы объяснить все происходящее и склеить куски в единую картинку. Все это было не похоже на Лиззи. На ту Лиззи, которую я знала двадцать лет. Измена, переезд, страх… Это все просто не вязалось с ее образом.

— Это хорошо, — пробормотал Тейт.

— Хорошо?

Я пораженно повернулась на него, но тот был слишком сосредоточен на обгоне серебристой хонды, ползущей по крайне левой полосе. Тейт резко вывернул руль, я схватилась за сидение, чтобы не удариться виском о стекло.

— Лучше пристегнись.

— Ты же коп, нас не оштрафуют.

— Бывший коп.

Глядя на дорогу, он потянул за ремень безопасности и защелкнул его. Машину чуть вильнула влево.

— Держи руль!

— Что скажешь по поводу психолога?

Молясь про себя, я прикрыла глаза. Не хочу видеть причину своей скоропостижной кончины.

— Про Райана? — переспросила я.

— Да.

— Простой… Обычный парень.

— Я ожидал более развернутой характеристики, — недовольно пробормотал Тейт, приоткрывая окно.

Он вытащил из подлокотника пачку сигарет. Я вжалась в дверь, стараясь вдохнуть как можно больше свежего воздуха.

— Недавний выпускник, практикует мало, по цене сильно ниже рынка. Пока не особо уверен в себе… Я думаю, ему правда… нравилась Лиззи. Ты больше похож на убийцу, чем он.

— У него погибли три клиентки, — бросил Тейт, зажав меж зубов сигарету. — Одна застрелилась, вторая пропала, но была признана погибшей.

— Что?

Тейт резко затормозил, глядя на аккуратный двухэтажный дом.

— Приехали.

***

В доме Малхольмов всегда пахло цветами. Обычно на кухонном столе стояли разноцветные букетики полевых цветов, но сегодня это были траурные белые лилии. Кэтрин, мама Лиззи, встретила меня в одной пижаме. Она наскоро зачесала темные короткие волосы и слабо улыбнулась. У ее ног терся Ролекс, некогда гордый Сиэтлский кот, потерявший свое достоинство и шерсть в глуши Такомы.

— Здравствуйте, — сдавленно произнесла я, заходя в знакомую прихожую.

У двери стояли розовые замшевые кроссовки, которые Лиззи заносила до дыр. Я тяжело вздохнула и прошла в гостиную, уставленную коробками.

— Спасибо, что приехала. Мы просто… Не знаем, что делать со всеми этими вещами.

Она поставила чайник. На столешнице в ряд выстроились стеклянные банки с листовым чаем с разными добавками: земляничный улун, черный чай с листьями смородины, ройбуш с ванилью и апельсином…

— Ты голодная?

— Нет, — соврала я, почесав ухо.

— Тогда просто чай… — пробормотала Кэтрин, накидывая на плечи оранжевый вязаный кардиган.

Я бы и от чая отказалась, я была готова сбежать прямо сейчас, лишь бы не видеть все эти коробки, не чувствовать запах духов. Но я не могла, не могла бросить миссис Малхольм одну наедине с этим горем. Ролекс потянулся и требовательно закружился у моих ног. Я знала, что он обманщик, и стоит наклониться, чтобы погладить его, как он вцепится мне в предплечье и попытается вскрыть вены.

— Я забрала Паффи, — зачем-то сказала я.

Кэтрин на миг замерла, затем кивнула.

— Хорошо… Да… Это правильно. Я сама думала, куда его девать, потому что мы кошатники и…

Она не закончила, принялась расставлять изящные чашки на блюдца, послышался тонкий звон. Я присела на стул и неловко сцепила руки.

— Тебе как всегда? Зеленый с малиной?

— Да… Да, спасибо большое.

Кэтрин поставила передо мной чашку и села напротив, достав из кармана шоколадную конфету. Она развернула фантик и бросила ее в рот. В их доме шоколад был в почете, пока Кэтрин не увлеклась йогой и правильным питанием. Тогда полки заполонили разные извращения вроде протеиновых брауни, печений-анаболиков или обезжиренной арахисовой муки. Миссис Малхольм разглаживала фантик, затем складывала его пополам и снова распрямляла.

— Как вы?

Я сделала глоток чая, не сводя глаз с Кэтрин. Она открыла рот, но затем зажмурилась и сжала фантик в кулаке. Несколько секунд мы сидели в молчании, а я мысленно проклинала себя. Затем она открыла покрасневшие глаза и шмыгнула носом.

— Я все вспоминаю, как вы забегали после школы… — вдруг сказала она. — Как на ночевках вы смеялись так громко, что мне приходилось к вам заходить и успокаивать… И как… Как вы вдвоем драили дом, чтобы Лиззи… Лиззи отпустили погулять… Я… Я рада, что у нее есть такая подруга.

Я кивнула, не зная, что ответить на это.

— С тобой было не страшно отпускать ее в Сиэтл, я знала, что ты будешь рядом и… Не понимаю, как так вышло? Как мы могли не заметить?..

Вот оно. Скрытое обвинение, отражение моего собственного сожаления.

— Миссис Малхольм… Я не думаю, что… Что она сделала это сама.

Она подняла на меня глаза, и в них плескалось недоверие.

— Мы с детективом… — я запнулась. — Мы сейчас пытаемся понять, кто может быть виновен. Но это точно не вы и не я. Мы не могли… заметить то, чего не было.

— Хорошо, Нина… Это… — она впечатала фантик в стол и машинально продолжила разглаживать смятые края. — Похороны назначили на эту субботу. В одиннадцать утра. Нам не разрешили отпеть ее в церкви, поэтому мы просто встретимся… Там. Я надеялась, что ты скажешь речь…

— Скажу.

***

От Лиззи осталось четыре коробки одежды, две стопки книг, обклеенный стикерами ноутбук и несколько фотоальбомов. Я сидела на полу, перебирая свитера. Совесть не позволяла забрать все, я прекрасно понимала, что нужно оставить хотя бы что-то родителям, да и мне, честно говоря, такое количество вещей девать было некуда. Очередь дошла до последней коробки с верхней одеждой. На самом верху лежало аккуратно сложенное кашемировое пальто цвета мокко, а прямо под ним старая ветровка. Я вытащила ее и расправила, гладя бархатную ткань.

— Я думала, Лиззи давно ее выкинула, — пробормотала Кэтрин, гладя Ролекса. — Я подниму пока все наверх, хорошо?

— Конечно, — пробормотала я.

Я хотела уже сложить куртку обратно, но нащупала что-то твердое в кармане. Нахмурившись, я вытащила таинственный предмет из грубо пришитого внутреннего кармана.

Это было водительское удостоверение, с которого на меня смотрела радостная Лиззи.

Вот только имя ей не принадлежало. Уж это я знала точно.

Либо некая Сара Митчелл украла лицо моей подруги, либо моя подруга перед своей смертью влипла в очень неприятную историю.

Услышав шаги по лестнице, я быстро спрятала права в задний карман джинсов и запихнула ветровку в коробку. Поднявшись на ноги, я взяла пакет и оглянулась по сторонам. Гостиная походила на место испытаний ядерной бомбы.

— Ты… — Кэтрин замерла, держась за перила. — Все?

— Да… Простите, пожалуйста, мне нужно идти… Спасибо еще раз огромное…

Я прижала к груди пакет и попятилась к двери. Миссис Малхольм облизнула губы, кивнула и последовала к коридору.

— Тебе спасибо, Нина, — прошептала она. — Тогда до… Пятницы?

— До пятницы, — подтвердила я, выскальзывая за дверь.

2. Обещание жанра

Искать Сару Митчелл в интернете все равно что забить «Джейн Доу» в архиве полицейских отчетов. Да и глупо было бы пытаться найти что-то. Я потерла лицо, закрыла глаза, а Паффи настойчиво пыталась добраться языком до моего мозга через нос.

— Да все, — пробормотала я. — Перестань…

Паффи недовольно отступилась, и заметила на столе ламинированную карточку. Она потянулась к ней носом, шумно вдыхая воздух.

— Да, хозяйка твоя… Ты знала об этой штуке, а, Паффи? Почему не сказала мне?

Почему не сказала мне?

Этот вопрос начинал изводить меня все больше и больше. Мы с Лиззи были так близки, что в классе девятом я знала даже когда она в туалет ходит. Неужели взрослая жизнь заставляет нас неизбежно возводить стены и собирать скелеты в шкафу? Я задумчиво потрепала Паффи за ухом, но тут вдруг она вскочила на ноги, оттоптала мне колени и спрыгнула вниз. Ее коготки заскользили по полу, и она, справившись с парой заносов, оказалась у двери.

Экран телефона оставался темным, никаких уведомлений или звонков. Я скрестила руки на груди, наблюдая за Паффи, усиленно выдыхавшую в тонкую щель между плинтусом и тонкой входной дверью. Вздохнув, я развернулась к экрану ноутбука, глядя на множащиеся страницы с одинаковыми именами.

Сара Митчелл была актрисой, персонажем из видеоигры, малоизвестным автором, владельцем сотни аккаунтов на Фейсбуке… Сара Митчелл была кем угодно, но не моей подругой.

Лай Паффи вынести было сложнее, чем скрежет пенопласта по стеклу или противный скрип бумажной салфетки по ногтю. Я прикрыла глаза, отъезжая от рабочего стола. Голова и так раскалывалась.

— Хватит! — крикнула я, оглядываясь на Паффи.

Она не обращала никакого внимания на команды. Ее разрывало от лая, она упорно совала нос в щель под дверью. Я хотела было встать, пригрозить ей голодовкой или лишением игрушек, но не смогла. Тело будто окаменело, когда я увидела тонкую искру света, вырвавшуюся из щели. Вспышка.

Я замерла, стиснув подлокотник, пока Паффи еще яростнее принялась лаять. Я не могла сидеть на месте, не могла оставаться в этом моменте, поэтому подбежала к двери, прильнула к глазку и всмотрелась в него. Но не увидела ничего. Чернота.

Невольно я отодвинула ноги подальше от щели, будто некто мог просунуть руки и схватить меня за щиколотку или того хуже… Неважно.

Что важно? Важно, что сердце отбивает секунды и ускоряется, важно, что я так и не успела починить цепочку на двери, важно, что за дверью кто-то тяжело дышит. Прямо сейчас кто-то, кто сфотографировал меня в щель под дверью, а затем закрыл глазок. Этот кто-то прямо сейчас стоит и ждет. Чего? Что я открою дверь? Или что я усыплю свою бдительность и отойду подальше? Но этого не случится. Я смотрела достаточно документалок и фильмов ужасов, чтобы не допустить такой роковой ошибки.

Нас разделяла тонкая картонная дверь, которая готова сломаться даже от чиха. Не самая надежная защита. Я оглянулась по сторонам: единственный внушительный нож лежал в раковине на кухне, в шкафчике в ванной точно был дезодорант и лак для волос… Я могла достать это, если бы только сумела отлипнуть от чертовой двери. Мне казалось, что если я сделаю хоть шаг в сторону, она откроется или развалится на части.

Что мне оставалось? Наверное самое очевидное и предсказуемое, то, что ни за что не сделал бы герой фильма. Я решила позвонить. Один гудок, второй, третий… Тишина. Я набрала снова, онемевшие пальцы никак не хотели попадать по нужным кнопкам на экране.

— Это 911? — спросила я, как только гудок прервался. Ответ меня не особо интересовал.

— Ты что, с ума сошла…

— В мой дом пытаются вломиться, — быстро произнесла я, оглядываясь по сторонам.

В секунду молчания мне показалось, что у меня разорвется сердце.

— Я скоро буду, жди, — произнес Тейт, послышался невнятный звон, треск.

— Да… Да, я вооружена, — громко заявила я. — Готова стрелять на поражение.

— Оставайся на линии, поняла? Я сам вызову полицию. Буду через двенадцать минут.

***

Стук в дверь вибрацией отдавался в висках. Паффи, уже уставшая лаять, выглянула из-за угла, усиленно шмыгая носом. Я осторожно поднялась на ноги и поняла, что икры онемели, а стопы вовсе казались ватными. В глазке по прежнему ни черта не было видно. Из подъезда послышались шаги, звон, а после этого стук повторился.

— Кто там? — громко спросила я.

— Я.

С учетом всех обстоятельств, таким образом мог ответить только один идиот, которого я знала лично. Но мне все равно нужно было удостовериться.

— Кто? — раздраженно переспросила я.

— Тейт.

Я провернула замок и медленно приоткрыла дверь, выглядывая наружу. На пороге действительно стоял Тейт, он выглядел помятым, растрепанным и каким-то бледным. Он смело шагнул в квартиру, пистолетом нажал на выключатель и огляделся.

— Никого не было, — проговорил он. — Уверена, что у тебя не поехала крыша?

— Меня сфотографировали, — дрожащим голосом произнесла я, подперев входную дверь. — Я видела вспышку, я…

— Ты была одета?

— Да, я…

— И в чем проблема?

Тейт медленно ходил по комнате, пока не подошел к ноутбуку. Он лениво прошелся по всем открытым вкладкам, перелистнул пару страниц блокнота с заметками.

— То есть агенту ФБР это делать можно, а кому-то другому нет? — он ткнул пальцем в веб-камеру.

— Господи… Да ты понимаешь, что я испугалась настолько, что позвонила человеку, который хотел меня придушить в моей собственной квартире!..

Я хотела сказать очень много всего, потому что исступленный страх перетек в гнев, но меня прервала одинокая сирена, прокатившаяся по дороге. Тейт медленно перевел на меня взгляд, затем посмотрел на дверь.

— Улики, — проговорил он.

Я поняла его без лишних слов и принялась сметать копии отчетов в ящик, пока Тейт метался, решая, стоит ли ему выпрыгнуть в окно или рискнуть и встретить отряд в моей квартире. Времени оставалось мало, я сунула водительское удостоверение в карман домашних штанов и побежала на кухню. После секундной ревизии холодильника, вытащила из пакета заветревшееся филе и ринулась за Паффи, топтавшейся у приоткрытой двери. Но когда наконец схватила ее и понесла к ванной комнате, раздался глухой стук. Пластиковая карточка выпала из моего кармана и приземлилась прямо на пол ровно в тот момент, когда на лестнице показался отряд полиции. Пока я разрывала на части кусок несчастной курицы, Тейт сделал несколько шагов назад и наступил на удостоверение, сделав вид, что завязывает шнурки. Он подхватил карточку, сунул ее в карман и пошел к двери, когда трое полицейских уже собрались у входа. Я прикрыла дверь и облокотилась на ручку, чувствуя, как тело обдало жаром.

— Детектив Корвелл? — удивленно спросила женщина средних лет в форме.

На секунду я замешкала и лишь по выражению лица Тейта поняла, о ком идет речь. Я крепче сжала ручку двери, молясь всем богам, чтобы Паффи не залаяла.

— Я уже все проверил, — произнес он, держась за дверь. — Мисс… — он кашлянул и оглянулся на меня. — Позвонила мне и сообщила, что кто-то ошивался возле ее двери. Пришлось приехать.

— Да, такие вызовы частенько в последнее время…

Лейтенант, тот самый тупой поседевший лейтенант из участка, медленно прошел в центр комнаты, оглядываясь по сторонам. Мне пришлось заставить себя отлипнуть от двери и пройти к рабочему столу.

— Похоже, у нас завелся какой-то извращенец, — лейтенант поджал губы и положил руку на ремень с кобурой.

— А что, не впервые вы получаете такие сообщения? — сорвалось с губ.

Лейтенант замер, а затем медленно развернулся, от его цепкого взгляда вмиг захотелось помыться с мылом или даже прыгнуть в чан с серной кислотой. Он медленно оглядел ящики, а затем поднял с тумбочки альбом с полароидными фотографиями, пролистнул несколько страниц.

— Слышал, в пятницу буду похороны, — он положил альбом обратно, раскрыв его на развороте с нашими с Лиззи счастливыми фотографиями. — Примите мои соболезнования.

Я сдержанно кивнула, косо глядя на Тейта, он уловил мой немой крик о помощи.

— Лейтенант Сэллс, я думаю, стоит проверить дорожные камеры на перекрестки или запросить записи у ближайшего магазина. Отсюда он уже ушел.

Из-за двери в ванну послышались звуки, не предвещавшие ничего хорошего. Паффи расправилась с курицей. Я поспешила пройти обратно к двери.

— Да, мы так и сделаем, Тейт, — проговорил он, осматривая комнату. — Подскажи, а что ты тут делаешь?

— Нина позвонила мне.

— И откуда у нее твой личный номер?

— Разве это важно?

— Мне? Нет. Но через неделю дисциплинарная комиссия, а им, безусловно, будет интересно узнать, что ты нарушил прямой приказ дважды.

— Мы просто общаемся, — вмешалась я. — Не вижу в этом ничего противозаконного.

— Нет, вовсе нет, — проговорил лейтенант, закрывая альбом. — Я рад, что спустя год Тейт наконец смог найти того, кто будет готов терпеть его, да? — он прошел, громко хлопая его по плечу.

Из-за двери раздался лай. Я зажмурилась, сжимая руку в кулак.

— О, вы завели собаку, — улыбнулся лейтенант. — Обожаю собак. Могу погладить?

— Она кусается, — быстро заверила я. — Не стоит.

— В таком случае у меня есть хороший кинолог. Тейт, ты ведь поделишься со своей новой подругой контактами Гарри?

— Конечно, — процедил он.

— Давайте вы запишете мои показания, я не очень хочу оставаться в квартире, — быстро произнесла я, глядя на офицеров, топтавшихся у входа.

***

— Корвелл, — произнесла я, закрывая входную дверь.

Тейт раздраженно повел плечом и сел на стул, вытаскивая из кармана водительское удостоверение. Он выглядел несколько потерянным, что совершенно не вязалось с тем, какой образ он строил всю прошлую неделю.

— Фамилия понравилась?

— Нет, меня смущает, что я ее не знала, — пробормотала я.

Паффи радостно вылетела из ванны, оглядываясь по сторонам. Поняв, что она пропустила все самое интересное, она принялась тщательно обнюхивать пол.

— Это проблема?

— Нет, просто так вышло, что я, оказывается, ни про кого ничего не знаю.

Тейт поднял удостоверение, а я устало кивнула, опускаясь на диван. Если бы я писала сценарий, что я могла бы добавить в его анкету персонажа? Что он умеет готовить курицу? Душит людей? Маловато для характеристики. В этой истории он остался бы картонным и неинтересным детективом, каких в других книгах и фильмах наберется с миллион.

— Ты когда собиралась об этом рассказать?

— Я думала, у нас сложилась такая традиция. Знаешь, делиться важной информацией, когда уже поздновато.

— Ты про психолога?

— Да, мне было бы приятно узнать, что я отправляюсь на встречу с потенциальным убийцей.

— Тогда тебе стоит узнать, что сегодня у тебя запланирована встреча сразу с двумя потенциальными убийцами.

Тейт положил удостоверение на стол и прикрыл глаза.

— Пояснения будут?

— Давай начнем с прав. Откуда взялись, кто такая Сара, зачем они могли понадобиться Лизабет?

— Без понятия. Это ответ на все.

— Отлично.

Он поднялся, потрепал Паффи за ухом и направился к двери.

— Ты куда?

— Хочешь остаться тут и подождать, пока твой тайный поклонник вернется? Если нет, можем съездить в католическую церковь, а потом нанесем парочку визитов нашим общим знакомым.

***

Я ненавидела церкви всю свою жизнь. Я не была против веры или религии, но находиться в душных помещениях, пропахших благовониями, было выше моих сил. Стоило мне ступить за порог, как голова кружилась, живот крутило и сознание медленно покидало тело. Мама всегда шутила, что во мне сидит целая свора чертей. Быть может, она была не так далека от правды?

Церковь Святого Патрика располагалась в паре кварталов от дома Стефана, совсем недалеко от залива. Я старалась забить легкие соленым воздухом до того, как ступлю за порог. Район выглядел на удивление прилично для Такомы. Стриженные лужайки, разноцветные низкие домики и ровная полоса дороги, ведущая вниз к пляжу. Это место будто застыло во времени, все здесь осталось таким, каким я помнила еще с малых лет. Разве что ветви кленов срубили, да асфальт подлатали. Солнце играло в ветвях оживших после зимы деревьев, дети вывалили из ближайшей школы, а Тейт курил на огромной пустой парковке прямо за церковью. В общем-то картина складывалась почти идиллистическая, однако от этого тревога лишь возрастала, потому что в прошлый раз в такое прекрасный день тело моей подруги вытащили из петли.

— Ты думаешь, что убийца священник? — спросила я, щурясь от яркого света.

— Нет.

— Жаль…

Тейт удивленно приподнял брови и выдохнул дым. Я отошла на шаг в сторону, чтобы едкий запах не пропитал мою одежду.

— Ты странная.

— Потому что подозреваю священника в убийстве моей лучшей подруги?

— Да нет, это наименее странное из… всего… — он затушил окурок и поправил черную джинсовую куртку.

— Кто бы говорил, — пробормотала я.

— Справедливо.

Он направился прямо в церкви и рывком распахнул дверь в темное помещение, свет в которое проникал лишь сквозь разноцветные витражные стекла. Красные, синие и зеленые блики причудливо падали на каменные статуи Иисуса, длинные ряды деревянных скамеек и завороженные глаза редких прихожан. Я осторожно проскользнула внутрь, невольно задерживая дыхание. Лишь мраморный алтарь смотрелся слишком уж пафосно на фоне желтоватых стен. Я бы определенно назвала эту церковь красивой, если бы мое сердце не билось об ребра так остервенело.

У горящих свечей стоял священник, который выглядел именно так, как я его представляла: полноватый, седой и морщинистый. Он был в черной выглаженной рубашке с белым воротником-колораткой. Клише. Я даже разочаровалась, ведь вся суть личного опыта сценариста в том, чтобы ловить разрыв шаблона.

— Добрый день, я ищу викария Майовски, — Тейт вытащил из кармана полицейский значок.

Священник медленно повернулся и несколько секунд глядел вперед, мимо наших лиц. В анфас он походил на хамелеона с немигающими глазами навыкат.