Читать книгу: «Современный танец в Швейцарии. 1960–2010»

Предисловие

Перед нами рассказ о рождении нового феномена. Анн Давье и Анни Сюке взяли на себя труд проследить, как в Швейцарии возник современный танец, как он развивался и как в наши дни достиг всемирного признания. Они побеседовали с представителями нескольких поколений танцоров и хореографов, от совсем юных до ветеранов, начинавших путь в 1970‐х; выслушали учителей, учеников, зрителей, составителей программ, политиков, журналистов, заезжих наблюдателей; предоставили слово всем, кто сыграл сколько-нибудь значимую роль в становлении современного танца. История явления впервые предстает в такой полноте, охватывая период в пятьдесят лет. Работа Давье и Сюке восполняет пробел в нашем книгоиздании.

Исследование поражает своим масштабом. Вместе с авторами мы переносимся то в Кьяссо, то в Цюрих, то в Женеву, то в Невшатель, то в Базель и Ньон, а то в Вершо и Фрибур, всюду видя ростки современного танца.

Давье и Сюке внимательные и благодарные слушатели; воспоминания очевидцев, когда они дают им слово, звучат захватывающе интересно, пусть порой и немного фантастично. Однако они не преувеличивают – в семидесятых и восьмидесятых для приверженцев современного танца не существует границ; они свободно въезжают в страну и выезжают из нее, превратив Швейцарию в проходной двор. Недостаток танцевальных школ и спектаклей пробуждает в начинающих танцорах удивительную увлеченность и любознательность, беспримерную открытость миру. Они колесят по свету; не ограничиваясь Европой, едут в США, Японию, Индию, Гану, и неважно, что в кармане у них ни гроша: они готовы на любую работу – хоть служить сторожем в здании школы, – лишь бы им позволили заниматься любимым делом. Вернувшись домой, они ищут возможности пригласить в Швейцарию (от собственного имени или от лица организации) своих американских, голландских или японских учителей.

Читатель узнает, что в 1970‐х годах условия во французской и немецкой Швейцарии сильно разнятся. Что в первой доминирует классический танец, во второй – «аусдрукстанц». Что джазовый танец по обе стороны Зане¹ стал вехой на пути к свободе и смешению стилей. Или что союз танца с пластическими искусствами в семидесятых оказался исключительно плодотворным не только для США, но и для Швейцарии с ее кунстхаллен и музеями изящных искусств. Что ныне многие швейцарские хореографы достигли в своем деле больших высот, а другие стали преподавателями с мировым именем.

Благодаря глубоким, взаимодополняющим знаниям в интересующей нас области Давье и Сюке, вооружившись свидетельствами очевидцев и проведя немало часов в архивах, сумели найти такую точку, чтобы вся история современного танца предстала перед нами как на ладони и чтобы мы в то же время проникли в самую ее суть; в нашей маленькой Швейцарии, заключают они, современный танец приобрел исключительные значение и качество.

Авторы дают почувствовать вкус времени: их рассказ увлекателен, как детективное расследование. Только без жертвы и виновника, если, конечно, не считать первой скованную и закомплексованную швейцарскую культуру прежних лет, а вторым – активизм, убивший эту скованность; активизм, который, несмотря на свою задиристость и непримиримость, все же способен вдохновлять на творчество. И так должно продолжаться и дальше, ибо, как утверждает швейцарский филолог и литературовед Петер фон Матт, свобода есть не состояние, но деятельность.

Каролин Куто

Введение

Сегодня немалая часть швейцарских артистов и деятелей культуры выступает от имени современного танца; эта часть активна, неоднородна и уверенно себя чувствует. Однако путь современного танца к признанию был нелегок; всюду, не исключая и Швейцарию, его приверженцам лишь ценою больших усилий удалось пробиться на авансцену.

Вопреки расхожему мнению, история современного танца начинается не в 1980‐х годах, когда он впервые громко заявил о себе, но восходит к гораздо более раннему периоду, к шестидесятым, особенно к маю 1968 года, когда после известных событий повсюду повеяло духом свободы. Швейцария не осталась от этих веяний в стороне. Хотя борьба не достигает здесь такого накала, как в других странах Европы и в США, эхо протестов докатывается и до нас и накладывает отпечаток на историю всего последующего десятилетия, спровоцировав глубокие изменения швейцарского общества. Множатся социальные требования и движения; возникают новые культурные и творческие ожидания. Свою роль в этом играет и танец, будучи частью общего движения, которое, переосмысливая существующие формы творчества, переворачивает с ног на голову привычные представления об исполнительском искусстве.

В начале 1970‐х, когда стремление найти новые средства выражения еще не связывается напрямую ни с какой политической и протестной деятельностью, оно уже определяет путь многих танцоров и будущих хореографов в Швейцарии. Тогда они приступают к поискам иных способов творчества, более свободных, нежели в сфере балета, более созвучных настроениям и нерву эпохи. Они силятся стереть границы между художественными жанрами (театр, пластические искусства, кинематограф, цирк, литература, музыка и т. д.), выработать методы подхода к движению, которые отличались бы от техник репертуарного танца и вводили бы другие, менее насильственные способы взаимоотношения с телом. Именно эти моменты и делают танец «современным»: стремление к симбиозу дисциплин и к выходу за пределы действующих моделей и схем, потребность в экспериментаторстве и готовность искать новые средства творческого самовыражения.

В этой книге мы попытаемся запечатлеть становление современного танца в Швейцарии, разбирая один за другим его этапы, стадии его эволюции. Наше исследование будет построено вокруг трех главных вопросов, логически связанных друг с другом и позволяющих плавно переходить от одной проблемной зоны к другой.

Во-первых, что сформировало самых первых швейцарских танцовщиков и хореографов? Какая эстетика оказала на них влияние? На какое наследие они опирались? Какие новые возможности открылись следующему поколению танцоров благодаря им? Деятельность этих первопроходцев (особенно педагогическая) привела на заре 1980‐х к появлению по всей Швейцарии танцовщиков и хореографов новой формации. Отразилась ли на творчестве последних их принадлежность к культуре французской, немецкой и итальянской Швейцарии, видны ли в нем оттенки и различия?

Как это новое поколение, столкнувшись с почти полным отсутствием структур, где оно могло бы реализовать свои профессиональные навыки, сумело вывести современный танец из тени и заставить говорить о нем? Поиску ответа на данный вопрос посвящена вторая часть книги. Мы освещаем рождение ряда инфраструктур и площадок – недолговечных или, напротив, доказавших свою прочность, – которые способствовали формированию хореографической среды. Впрочем, на протяжении 1980‐х танцоров также сплачивает борьба за признание их искусства и их профессии, за выделение им помещений для работы и дотаций для развития. Одним словом, за то, чтобы в отношении современного танца была выработана определенная «культурная политика».

Каковы же итоги этой борьбы в 1990–2000‐х годах, когда в нее вступает следующее поколение хореографов? Признан ли ныне в Швейцарии современный танец? И что, наконец, вообще означает на нынешнем этапе это понятие? В третьей, и последней, части книги мы обратим наш взгляд на первые опыты этой новой плеяды, чтобы порассуждать о смене эстетических и политических ориентиров, ассоциирующейся с их именами. В какой фон вписываются работы «новоиспеченных» хореографов 2010‐х годов? В завершение мы кратко обрисуем изменения, произошедшие в культурной политике государства по отношению к танцу, и перспективы ее развития в ближайшие десятилетия.

Наш рассказ о становлении современного танца на швейцарской почве опирается главным образом на устные свидетельства непосредственных участников событий. При первом удобном случае мы предоставляем слово им. Документальных источников, всесторонне освещающих историю современного танца в Швейцарии, не существует. Даже те архивные данные, которые позволили нам дополнить сведения, почерпнутые из бесед со свидетелями, или поместить их в контекст эпохи, крайне разрозненны: административные и бухгалтерские отчеты, статьи в прессе, проектные файлы, контракты, программы и театральные программки, фотографии, сайты компаний и т. д. Настоящей сокровищницей оказалась коллекция «Архивов швейцарского танца» (Лозанна). Но нередко сами наши собеседники, порывшись у себя на чердаке или в гараже, извлекали из личных архивов бумаги, способные пролить свет на события совсем недавней, но уже начинающей изглаживаться из памяти истории. Разумеется, единственной формой проведения подобной работы могло стать только анкетирование, невзирая на все случайности, сюрпризы и лакуны, которые таит в себе данный метод. И если в заглавии говорится о «начальном периоде» истории современного танца, то и сам наш рассказ – начало, первый шаг, который, как мы искренне надеемся, даст толчок другим исследованиям и другим книгам (научному изданию или критике), призванным расширить наши знания о современном танце в Швейцарии и его богатой событиями истории.

Анн Давье

Анни Сюке

Часть 1. Становление современного танца и хореографии (1960–1980)

Стать профессиональным танцовщиком в Швейцарии 1970‐х годов было не так просто. В частных балетных школах недостатка нет (причем уровень некоторых из них вполне высок), но возможности приобщиться к иной эстетике и иным техникам танца ограничены ввиду отсутствия какой-либо системы. Не существует ни одного специального курса, в рамках которого можно было бы обучаться танцу модерн. Начинающим танцорам, жаждущим отойти от канона, не остается ничего другого, кроме как взять дело в свои руки, насколько это позволяют местные условия и наличие педагогов нужного профиля. Сама мысль, что танец может быть не просто увлечением, пусть даже и страстным, а профессией, большинству из них приходит поздно, уже в зрелом возрасте – и это живо свидетельствует о том, как слабо танец вписан в наши представления и в ткань нашей культуры.

Таким образом, бóльшая часть танцовщиков этой формации вынуждена заниматься самообразованием, восполняя отсутствие школ посещением курсов и мастер-классов (которыми изобилует тогдашняя Швейцария), встречами, знакомствами, стажировками за границей. Почти все рано или поздно едут учиться за рубеж. Кто-то возвращается, кто-то нет. Но хотя охота к перемене мест (иногда вынужденная) – чуть ли не главная черта этого поколения танцовщиков, о роли нескольких швейцарских педагогов и хореографов, пробудивших у них желание «танцевать по-современному», вспоминают все. В то же время и сами педагоги нередко находят в обучении этих танцовщиков свое призвание.

1. В Лозанне. Вдохновляясь чуть подновленной классикой

С 1950‐х годов несколько балетных школ в Лозанне оспаривают друг у друга пальму первенства. Среди самых известных – школы Симон Сютер и Брижит Моннейрон (обе открылись в 1952 году), а также Академия классического танца Алисы Вронской, основанная в 1956 году. Высоко котируются также классы Мары Дусс и Жаклин Фарелли². А на рубеже 1960–1970‐х годов на местном небосклоне загорается звезда Филиппа Дальмана (род. 1942), представителя передовых позиций обновленного классического танца.

В двадцать три года этот бывший танцовщик из балетов Ролана Пети и маркиза де Куэваса, выступавший также в балетной труппе женевского Гранд-Театра, решает закончить артистическую карьеру и заняться педагогикой и хореографией. «Я больше не хотел быть рабочим балета», – признáется он годы спустя в интервью Сандрин Шемени³. В 1967 году вместе с женой, восходящей звездой танца Азой Лановой, он основывает в Лозанне собственную студию, L’Académie Fusion (Академию Фузьон). Он начинает разрабатывать свою оригинальную технику, впоследствии названную «методом Дальмана», в основу которой положен классический танец в сочетании с параллельными и асинхронными движениями, партерной гимнастикой и опытами в области импровизации⁴. В начале 1970‐х молодым танцовщикам, ищущим альтернативы академическому танцу, эта смесь казалась чем-то новым и в высшей степени захватывающим. У основателя Академии Фузьон не замедлили появиться конкуренты.

Помимо прочего школа Дальмана привлекала людей перспективами трудоустройства. В 1973 году из наиболее активных учеников Дальман создает «Le Ballet Fusion» (Балет «Фузьон»). Для этих начинающих артистов Дальман ставит балеты, явным образом ориентированные на «молодежную» культуру, особенно на поп и рок. Так, музыкальное сопровождение «Балета», одной из самых ранних постановок Дальмана с участием его студентов, было доверено группе «Fusion-Pop-Orchestre» под руководством лозаннского композитора Жан-Филиппа Эритье⁵ (будущего партнера многих современных хореографов), которая стремилась к «синтезу электроакустических колебаний и колебаний человеческого тела»⁶. Постановки Балета «Фузьон» регулярно проходят не только на фестивале Ла Сите, но и в рамках менее известных мероприятий, ныне не проводящихся, например на фестивале Expression libre de Vallorbe.

«Оглядываясь назад, я не могу сказать, что Дальман был таким уж новатором в области техники, – говорит бывший танцовщик Мишель Беттекс, окончивший и Академию, и Балет «Фузьон» в середине 1970‐х. – Но он научил нас наслаждаться танцем! Возбуждаться им! Нужно знать атмосферу тех лет. В начале 1960‐х в Лозанне люди были скованны, закрепощены. Лет через десять, когда грянул 1968 год, здесь уже чувствовались новые веяния. Наше поколение хотело смести все барьеры. Мы жаждали перемен, нового опыта. Воплощением духа 1970‐х были „Hair“!⁷ И Дальман шел в ногу со временем, он полностью проникся этим духом».

Хореограф не боится экспериментировать с новыми СМИ и массовым искусством. «В 1976 году, – продолжает свой рассказ Беттекс, – когда я еще полугода не проработал в балете Дальмана, нас пригласили на телевидение участвовать в шоу певца Рено. Все вокруг бурлило, все что-то искали, пытаясь освободиться от условностей. Мне кажется, семидесятые стали эпохой, когда наше поколение начало ломать шаблоны, смешивать стили и даже стирать границы между искусствами… просто потому, что мы чувствовали потребность дать выход своей энергии, тому биению жизни, которое намного важнее формы». В эти годы наблюдается рост интереса к междисциплинарности, который усилится в предельно эклектических практиках швейцарских танцовщиков.

Дальман и сам в 1978 году объединяется с Петером Юби⁸, таким же, как и он, «ненавистником трико и балетной пачки»⁹, в дуэт «Пит и Фил», чьи постановки, феерические и в то же время исполненные черного юмора, находятся на стыке «танца, пантомимы, театра, оперетты, кабаре, кино, живописи…». С котелками на голове и в рокерских костюмах, какими Дальман и Юби предстают в их совместном творении «Пространство танца», они кажутся журналистке Сандрин Шемени «вылитыми героями „Заводного апельсина“» – известного фильма Стенли Кубрика (1971), – «будто только что сошедшими с экрана». «Два танцовщика на сцене без партнерш: для такого требовалась определенная смелость, – замечает журналист Жан-Пьер Пастори, покоренный дуэтом. – Они шли на риск, когда отказались от академизма ради пародии, гротеска, переодевания»¹⁰. Иначе говоря, ради смешения половой идентичности. Дальман овеян легким ореолом бунтарства, к которому примешиваются великодушие и свободолюбие, что немало стимулирует окружавшую его молодежь.

Через Академию Дальмана или через его Балет «Фузьон» проходит значительное число ведущих исполнителей современного танца в Лозанне: Жислен Делоне, Клер Граф, Анн Грин, Анн Мартен, Жозель Новерра, Сильвен Тило, Мишель Беттекс, Филипп Сэр… Хотя бóльшую часть учащихся составляют девушки, Дальману удается привить интерес к профессии и гордость ею также и молодым людям, а эта задача в контексте эпохи представляется не такой уж легкой. «Желающих заниматься танцами было так мало, – вспоминает Беттекс, – что нам предоставляли всевозможные льготы. Если тебе нечем было платить за учебу, Дальман говорил: все равно идите танцевать! Да и в классическом танце парни были редкостью».

Филипп Сэр (род. 1957), ученик Дальмана во второй половине 1970‐х годов, рассказывает о появлении у него мотивации к танцу: «Во-первых, студия Дальмана была тем единственным местом в Лозанне, где действительно учили танцевать. И потом, парней у нас занималось немного, так что меня быстро зачислили в Балет „Фузьон“. С 1979 по 1982 я принимал участие во многих постановках Дальмана, например в „Насмешке над сатаной“. Такая „производственная практика“ здорово меня мотивировала. Меня тогда уже очень интересовала хореография. Я работал учителем и пришел в балет достаточно поздно, в девятнадцать лет. Благодаря Дальману я поверил, что мне стоит попробовать свои силы в искусстве танца и хореографии. Я твердо решил продолжать у него учиться».

В 1982 году Сэр отбывает в Париж, где уже все только и говорят что о Новом танце¹¹. Не прекращая обучаться театральному мастерству, интерес к которому сохранится у него до наших дней, он прилежно посещает курсы педагога и хореографа из ЮАР Петера Госса, незадолго до этого обосновавшегося в Париже. Стиль Госса, уходящий корнями в классический танец, но впитавший подвижность и размах техники Хосе Лимона, а также ритмическую размеренность джаза, окажет сильное влияние на представителей Нового танца, которым Госс поможет преодолеть закрепощенность, обусловленную спецификой классического образования. Сэр также берет уроки у Виолы Фарбер и Роберта Ковича, бывших учеников Мерса Каннингема, прослушивается у Карин Сапорты, проходит стажировку у Хидеюки Яно, придумывая хореографические композиции, посещает мастерскую Режин Шопино, участвует в спектакле Даниэля Ларьё, страстно увлекается театро-ориентированной системой Жан-Клода Галлотта. «Часть меня, моей эстетики навсегда срослась с ними. Но хотя французский Новый танец вдохнул в меня жизнь, я вскоре ощутил потребность в большей физической вовлеченности, большей органичности и меньшем формализме. Я нашел все это в бельгийском Новом танце, который возник в это же время и был менее приглаженным, более радикальным».

Однако Сэр не порывает связей со Швейцарией. Беря уроки и накапливая опыт во Франции, он одновременно пробует свои силы в качестве хореографа в Лозанне – поначалу в союзе с Анн Грин, работающей у Дальмана статисткой, вместе с которой он создает композиции «Parle-moi, j’ai quelque chose à te dire» («Поговори со мной, мне есть что тебе сказать», 1982), «Échafaudage» («Помост», 1983) и «Pour cause de départ» («В результате отъезда», 1985). Потом их пути расходятся. Анн Грин еще поставит балет «Heurt d’onde» («Удар волны», 1986) и примет участие в создании композиции «Off camera» («Вне кадра», 1987), после чего закончит карьеру хореографа и посвятит себя актерскому ремеслу, которым будет заниматься до 1993 года. Что же касается Сэра, то, когда в 1984 году он окончательно решает вернуться в Швейцарию, у него уже есть твердое намерение стать профессиональным хореографом. В том же году происходит его дебют в качестве самостоятельного режиссера-постановщика: он создает композицию «Chronique d’un homme» («Будни одинокого человека»). Два года спустя он учреждает собственную компанию в городе Морж и запускает первый совместный проект, пьесу для шести танцовщиков «Encore Torride», которая дает старт его карьере.

«Encore Torride» («Все еще жарко»)¹², пьеса, о которой Жан-Пьер Пастори отозвался как о «крупном успехе молодого франко-швейцарского хореографа»¹³ и музыкальное сопровождение к которой написал Жан-Филипп Эритье – смесь будничных звуков (воя сигнализации, тарахтения плохо настроенного радиоприемника, стука бьющегося сердца) с оперной (Верди) и постминималистской (Микель Раус) музыкой, – эта пьеса отражает зрелость автора. «Моя работа, – утверждает Сэр, – направлена на поиски жестов, которые создали бы ощущение беспокойства, чего-то знакомого и в то же время чужого»¹⁴. Хотя хореограф охотно признает влияние на его стиль приемов, которым он обучался за границей, он также отмечает растущий интерес с его стороны к тому, что он называет «актами повседневности»: «На уровне жеста они представляют почти безграничное поле для исследования. Я пытаюсь переписать эти знаки, видоизменить их, стилизовать, усилить – так, чтобы благодаря им возникли ментальные образы, которые пробудили бы в каждом воспоминания и эмоции»¹⁵. Концептуальность замысла не помешала автору наполнить пьесу взрывной динамикой: прыжками, взлетами «всех этих тел, время от времени охваченных дрожью, исступлением», – восторгается критик Жан-Жак Галле из «Journal de Morges»¹⁶.

Синди ван Акер, ION, творческий процесс, 2014.

Синди ван Акер, Мишель Пралон

Два аспекта этой пьесы, призванные стать лейтмотивом современного танца, сбивают журналистов с толку: «слишком пестрый» звуковой ряд, которому, по мнению Пастори, недостает «единства»¹⁷, и отсутствие сюжетной линии. «Пересказать содержание пьесы? Нет, это невозможно, – почти извиняется Галле. – Этот спектакль напоминает сюрреалистическую поэму, у которой не может быть единственно возможного толкования»¹⁸. Журналисты еще не привыкли к многообразию смыслов современного танца.

2. Повсеместная мода на джазовый танец

Поиски свободы, которыми овеян танец на рубеже 1960–1970‐х годов, ни в чем другом, наверное, не проявляются так очевидно, как в подъеме джазового танца. Во франкоязычной Швейцарии уроки современного jazz dance были одной из немногих альтернатив школе бального танца. В немецкой части страны, как мы увидим ниже, популярность джазового танца зачастую вытесняет традиционные формы педагогики, отмеченные наследием экспрессивного танца.

Нужно еще подчеркнуть, что джазовый танец, прежде чем он на исходе 1960‐х проник в Европу, успел впитать в себя огромное множество танцевальных техник. Последние тридцать лет у себя на родине, в Америке, джазовый танец испытывает влияние балета, современного танца, различных этнических стилей (карибского, индийского и, разумеется, африканского и афроамериканского), которые перемешиваются и переплавляются в нем. Их роднят острое чувство динамики движения и роль, придаваемая ритму, равно как и определенная аффектация, – в отличие от американского танца постмодерн, в котором подавляется любая экспрессивность.

Швейцарские пионеры танца модерн, устремившиеся в США набираться опыта, в первую очередь открывают там именно джазовый танец. Его влияние не может не сказаться на их представлениях о хореографии и на их манере преподавания. Вернувшись в Швейцарию, они привносят в эту область не только кинетическую энергию современного джаза, но и его космополитический дух, подстегивающий интерес и влечение к танцу у ряда молодых танцовщиков. Они часто видят в джазовом танце трамплин для дальнейшей карьеры, которая на самом деле может развиваться совсем в иной плоскости.

В 1966 году в ряды первых популяризаторов современного джаза во французской Швейцарии вливается уроженец Женевы Рауль Ланвен Коломбо (род. 1935). Пройдя балетную подготовку в Женеве у Бориса Князева¹⁹, Ланвен с 1959 по 1963 год выступает в Базеле, в труппе Штадттеатра под руководством Вацлава Орликовского. В этот период происходят два события, которым суждено изменить ход его карьеры. Во-первых, ему на глаза попадается фильм Винсента Миннелли «Американец в Париже» (1951), и эта картина его покоряет. Актер Джин Келли, атлетически сложенный и, что называется, cool, кажется ему истинным воплощением стиля, рожденного на подмостках Бродвея, где танцуют джаз-балет²⁰. Ланвен понимает, что в отличие от классического танца, которым занимается он сам, тот, другой вид танцевального искусства демонстрирует иную «свободу тела, которая меняет все ваше мироощущение»²¹.

Но подлинным «мгновением истины» для Ланвена стал приезд в Базель труппы Кэтрин Данэм. С 1940‐х годов эта афроамериканская танцовщица и ученый-антрополог своей хореографией создает особую технику на танцевальных уроках. Объединяя элементы балета, современного танца и афрокарибских танцевальных стилей (которые Данэм изучала на месте, преимущественно на Гаити), эта техника отличается полиритмичностью и большой подвижностью грудной клетки и таза. «Я тут же понял, – рассказывает Ланвен, – что такой метод дает нам гораздо больше возможностей, чем может дать классический танец: средство выразить ритм жизни и природные инстинкты».

Осознание этого факта придает Ланвену сил, и он решается лететь в Соединенные Штаты. Не сумев записаться на курсы Данэм, он приобщается к современному джазу у знаменитого профессора Луиджи в Нью-Йорке. Бывший чечеточник, прошедший обучение классическому танцу у разных педагогов, включая Нижинскую, Луиджи, по выражению Ланвена, был тем «хореографом и преподавателем джазового танца, который, прежде чем изобрести собственный метод, насквозь пропитался балетом»²². Для метода Луиджи характерен поиск пластичных движений и повышенное внимание к осанке, равно как и развитие техники прыжков и пируэтов. Затем Ланвен едет в Лондон, чтобы завершить там свое образование, беря уроки у Мэтта Мэттокса. Система упражнений, разработанная этим харизматичным педагогом и хореографом, представлявшим modern jazz, была вдохновлена чечеткой, классическим и современным танцем, фламенко, русским фольклором, индийскими плясками и мюзиклами; получившуюся смесь сам Мэттокс впоследствии окрестил «свободным стилем» (free style).

В 1965 году Ланвен возвращается в Швейцарию. Он более чем когда-либо убежден, что modern jazz – это «танец эпохи», способный лучше всех других видов танца выразить жажду «освобождения движением, ритмом», которая пронизывает молодежь, когда она, например, танцует джерк²³. «Эти ритмические движения, эта способность входить в транс» – не являются ли они, спрашивает Ланвен, основой танцевального джаза и, в более широком смысле, фундаментом всего современного танца? С 1966 года танцовщик дает уроки современного танца в Лозанне, позднее – в Женеве и Берне. Система Ланвена, вдохновленная методом Мэтта Мэттокса, учит танцора прежде всего использовать все части своего тела (голову, плечи, грудную клетку, таз, ноги, руки) независимо друг от друга, постепенно координируя и подчиняя их общему ритму. В 1971 году Ланвену удается учредить в Лозанне балетную студию RL. Там он занимается преподаванием, параллельно с этим ставя балеты для сцены и для франкоязычного швейцарского телевидения (иногда также для немецкого, бельгийского и французского).

Не склонный недооценивать телевидение, Ланвен видит в нем идеальное средство для продвижения джазовых балетов, средство, способное наглядно показать их ритмический и пространственный динамизм. «Камера дает танцу дополнительное измерение. Вместо пары глаз зрителя на танцовщиков нацелена дюжина глаз камер. Их технические возможности позволяют постоянно менять планы. Вся постановка должна строиться вокруг этих камер, создающих новый язык. Можно, например, снимать крупным планом, отвлеченно подчеркивая геометрию линий, графику»²⁴. Открывшиеся возможности сказались на самой концепции хореографии. Воодушевленный потенциалом телевидения, Ланвен в 1970‐х назовет себя «телехореографом». Впрочем, ему придется смириться с тем, что его балеты «в Тичино менее популярны, чем в немецкой Швейцарии», хотя языковой барьер и не может служить препятствием для распространения такого «предельно телегеничного» искусства, как танец. Наряду с работой в области хореографии Ланвен продолжает преподавать. Свидетельство постепенного признания современного джаза в Швейцарии (или того, что преподавание классического танца теперь более открыто новым веяниям): с 1975 по 1984 год Ланвен работает приглашенным педагогом в женевской Школе танца, возглавляемой Беатрис Консуэло²⁵, некогда блиставшей в балетах маркиза де Куэваса и балета женевского Гранд-Театра.

Для многих швейцарских танцовщиков Ланвен стал примером для подражания. Об этом прямо говорит лозаннка Фабьен Берже (род. 1953), добавляя, что modern jazz был источником ее первых эстетических потрясений. Именно благодаря урокам Рауля Ланвена, а позже – участию в его телешоу Фабьен Берже, ребенком начавшая обучаться «классике», но впоследствии от нее отошедшая, в четырнадцать лет открыла для себя радость танца. «На уроках Рауля витал дух свободы, и я его впитала. В современном джазе важнее всего элемент импровизации и, конечно, ритмическая точность. Там целенаправленно стараются отделить движения разных частей тела друг от друга, то, чего нет в классическом танце. Этот подход открыл передо мной большие возможности свободного управления движениями и переходами между ними». Фабьен Берже так свыклась с этой формой танцевального искусства, что на первом занятии у Доминик Жентон (род. 1953) совершенно растерялась.

В 1970‐х годах Жентон, воспитанница лозаннской школы балета Симон Сютер, также испытавшая на себе влияние Петера Госса, стремится деконструировать свои знания в области классического танца. Мало-помалу она вырабатывает подход, в основе которого не столько погоня за формальной чистотой, сколько поиск выразительных оттенков движения. Доминик Жентон входит в число тех первых танцовщиков из Лозанны, которые, полностью не порывая с традицией, сумели привнести в нее иное, более всеобъемлющее и гибкое отношение к телу. «Я открыла новый мир, – вспоминает Фабьен Берже. – У Жентон движения были плавными и в то же время четкими. У нее был собственный стиль. Точки опоры совсем не такие, как в джазовом танце. Я растерялась. Я поняла тогда, что танец – огромный неизведанный континент; это было настоящим потрясением. Я ощутила потребность – и это чувство с тех пор меня не оставляло – понять тело: как оно устроено, как работает, как дышит, как оно связано с пространством, где зарождается движение… Мне нужно было все это выяснить, чтобы продолжить свое хореографическое образование».

Однако ее карьера танцовщицы временно прервалась: в семнадцать лет она с головой окунается в политику и возвращается к танцу лишь через восемь лет, в 1981 году. Судьба заносит ее в Сан-Франциско, где она под руководством Аарона Осборна постигает азы метода Лимона. Но сама она отдает предпочтение методу Лестера Хортона, которому учится у Беллы Левицки. «Это была крайне трудная техника, сложно организованная и требующая хорошей физической подготовки, где тело становилось почти невесомым. Помню, там чуть ли не до горизонтальных прыжков доходило. Мы должны были переворачиваться в воздухе, как это делают кошки, чтобы приземлиться на все четыре лапы. Это сочетание стихийности с педантизмом было для меня определяющим. Оно позволило мне разработать свой собственный метод, в который я постепенно включала и другие элементы вроде йоги и айкидо». Возвратившись в Лозанну (1982), Берже открывает собственную хореографическую студию, в которой начинает преподавать и заниматься творчеством, поначалу сольным. В 1983 году ее постановка «Et l’autre» («И другой») получает вторую премию на Международном конкурсе хореографии в Ньоне. В том же году Берже основывает свою компанию и начинает ставить балеты совместно с другими хореографами.

«Instemps passe», написанная в 1985 году для пяти исполнителей²⁶ и представленная во Фрибуре, а затем в Вернье в рамках Фестиваля современного танца, лишний раз доказывает самобытность Берже. Критика впечатлена диапазоном телодвижений, обусловленных, как пишет Николь Метраль, «усилиями по производству энергии через дыхание»²⁷. Этот органический подход к движению рождает танцевальные номера, исполнители которых вживаются в роль «растения или кошки»²⁸. Еще один аспект, подмеченный критиками: «колдовской» эффект пьесы, связанный с намеренной повторяемостью движений. Этот эффект подчеркивается «круговым» характером музыкального сопровождения, написанного опять-таки Жан-Филиппом Эритье и представляющего собой какофонию будничных звуков (лязг металла, вой сигнализации) с вкраплением «аргентинского танго, джаза, гула тамтамов». Относительно смысла спектакля мнения расходятся. Жан-Пьер Пастори видит в нем размышление о природе времени²⁹: «Люди уходят, как мгновения. Они колеблются, качаются, дрожат, подпрыгивают, падают…», повинуясь некоему сценарию, через который красной нитью проходят «бег, столкновения, остановки, приходы и уходы»³⁰. По мнению Брижит Керер, здесь проглядывает аллегория человеческого бытия: «Актеры танцуют жизнь – иногда порознь, иногда вместе, робко сближаясь друг с другом; но все они с маниакальным упорством повторяют всё те же движения, не в силах выйти из своей колеи». Со своей стороны, французский критик Марсель Мишель говорит о вдохновенном и чистом «поиске ритмов и движений»³¹, об абстрактной и в то же время вполне материальной хореографии. Выйдя в финал престижного французского хореографического конкурса Баньоле, «Instemps passe» дает старт карьере Фабьен Берже и утверждает ее стиль, который она продолжит оттачивать и который в 2004 году сама охарактеризует как «абстрактный, материальный, чувственный»³².

В 1970‐х годах Фабьен Берже была не единственной, для кого modern jazz открыл дорогу к танцу и хореографии. Подобно лозаннским курсам Ланвена, школа, которую в 1974 году создает в Женеве Брижит Маттеуцци (род. 1941), назвав ее «Modern Jazz Ballet» («Современный джазовый балет Брижит Маттеуцци»), тоже выступает в роли своеобразного инкубатора для ряда танцовщиков и хореографов, которые в скором времени станут ведущими фигурами современного танца в Швейцарии. Хореограф Лора Таннер (род. 1956) и танцовщица Одиль Феррар (род. 1963) сохранили живые воспоминания об учебе в этой школе.

Получив классическое образование в Люцерне (курс Бис Шейтлин) и Цюрихе (курс Вольфганга Бруннера в «Schweizerische Tanztheaterschule»), Маттеуцци уезжает в Лондон, где, обучаясь в «Школе танца Эндрю Харди», страстно увлекается джазовым танцем и чечеткой. Лора Таннер свидетельствует о том, с каким заразительным энтузиазмом Маттеуцци в своей женевской школе обучает методу Луиджи³³. «Помимо огромного педагогического таланта, – свидетельствует, со своей стороны, Одиль Феррар, – Маттеуцци проявляла еще и удивительную открытость другой эстетике и другим техникам танца». На протяжении лет школа Маттеуцци принимает множество приглашенных профессоров, представителей самых разнообразных танцевальных стилей: бывших танцовщиц из компании Грэм (Бонни Хомси-Ода, Филлис Гутелиус), солистку из театра Алвина Эйли (Мишель Симмонс), танцовщиков из группы Петера Госса (Харриса Мандафуниса, Бенедикт Билле – будущую танцовщицу у Пины Бауш), представителей современных этнических танцев (Жермену Аконьи, исполнительницу африканских танцев, Каламу Сезар – индийских). «Через этот эклектизм Брижит Маттеуцци открывала нам современность, – полагает Феррар. – Она не только давала нам багаж знаний; она помогала понять, куда движется современный танец».

Наряду с некоторыми другими танцовщиками Брижит Маттеуцци осознала новаторский потенциал телевидения, позволяющего привлекать публику к танцу и предоставляющего неограниченные возможности для экспериментов с показом хореографического спектакля. Хотя с 1969 года Маттеуцци ставит бравурные и энергичные хореографические номера для телепередач³⁴ «Мозаика» и «Субботнее варьете», рассчитанных на широкую публику, она работает и над более серьезными проектами. Так, удивительный балет «Circuit Fermé» («Замкнутая цепь») с научно-фантастическим сюжетом, принесший ей в 1976 году премию фестиваля Prix Italia в категории «музыка и балет», считается высшим достижением эпохи в области телевидения. В этих исканиях Маттеуцци опирается на два ориентира: Жан-Кристофа Аверти, большого поклонника джазового танца и «первооткрывателя видеоарта на французском телевидении»³⁵, наделенного живым воображением, и швейцарского хореографа Брижит Кульбер. Последняя, по мнению Маттеуцци, произвела «переворот в представлении о хореографии на телевидении», поскольку благодаря видеоэффектам ей удалось придать своим балетам, демонстрировавшимся на телевидении, совершенно новое пространственное измерение. Например, в короткой пятнадцатиминутной телепьесе «Red wine in green glasses» («Красное вино в зеленых бокалах») мы видим танцующую пару на фоне видеоряда, состоящего из картин Ватто, которые проходят над головами танцовщиков и у них под ногами, за их спинами и прямо по ним, создавая впечатление чего-то чувственного и фантастического.

Для «Замкнутой цепи» Маттеуцци сочиняет фантастический сюжет: «человечество, ведомое Невидимой рукой, которая управляет всеми через миникомпьютеры, вшитые каждому в живот». Герой балета, сам того не сознавая, жаждет вырваться из-под власти руки, его ритм все больше разлаживается, и тут он встречает женщину. «Вместе они создадут пару и воскресят любовь. Их примеру последуют и другие. Они бегут из мира, где все превратились в роботов, и попадают в чудесную долину, где им открывается множество дорог, которые расходятся, пересекаются, пропадают из виду… Но в конце концов им становится ясно, что эти дороги не что иное, как линии Руки. Она медленно сжимается вокруг них, вновь их пленяя».

Если несовершенство «технических новинок, многочисленных, но еще не вполне отлаженных» вынуждает Маттеуцци отказаться от использования образа гигантской руки, сжимающейся вокруг человечества, эти средства все же помогают ей создать иллюзию непомерной вселенной, в которой копошатся крохотные людишки. Макет декораций, разработанный Сержем Эттером (их высота всего лишь 50 см), и пируэты танцовщиков снимались раздельно. Благодаря особой технике кадры с актерами удалось наложить на кадры с декорациями, что позволило поэкспериментировать с масштабом. Танцовщики, размером не больше кукол, щеголяя нарядами кричащих цветов, как будто выплывают на сцену из недр громадных разноцветных коридоров или скользят по ней с помощью движущихся тротуаров и прозрачных лифтов, которые беспрерывно перемещаются вверх и вниз. Подчеркивается то глубина пропасти, в которую проваливаются герои, то эффект высоты или простора. По ходу пьесы движения танцоров, поначалу угловатые, отрывистые и монотонные, постепенно становятся все менее «механическими». По мере того как герои «очеловечиваются», их все чаще показывают крупным планом. Резкие сокращения мышц, чуть ли не судороги, сменяющиеся широкими, плавными движениями, – все призвано передать постепенное пробуждение людей и их путь к свободе. Музыка Эрика Годибера, в которую вплетены звуки электроинструментов, довершает атмосферу научной фантастики, свойственную этой оригинальной пьесе.

В числе пионеров современного швейцарского танца следует упомянуть Тан Суттер (род. 1936), для которой modern jazz тоже представляет одно из магистральных направлений эстетического обновления и раскрепощения. Еще ребенком пройдя курс ритмики Эмиля Жак-Далькроза, она в 1956 году отправляется в Калифорнию, где изучает философию в Университете Беркли. За шесть лет, проведенных в Америке, Суттер успевает освоить все виды и формы движения в танце: интенсивно занимается «классикой» (в Балете Сан-Франциско), с головой погружается в метод Лимона под руководством Бетти Джонс и Фрица Людина и, наконец, на курсах Луиджи открывает для себя modern jazz, идеально сочетающий, с ее точки зрения, строгость классики, экспрессивность современности и ритмическую свежесть джазовой музыки. Не менее важно, что Луиджи вводит ее в мир мюзикла. В Сан-Франциско и в Голливуде она выступает в качестве танцовщицы в известнейших постановках того времени: «West Side Story» («Вестсайдская история»), «The King and I» («Король и я»), «Pyjama Game» («Пижамная игра»)… «Мюзикл буквально околдовал меня: это был настоящий спектакль. Помимо хореографической композиции в нем присутствовало пение, речь, актерская игра – зрелищность во всем». Впрочем, Суттер будет посвящена во все тайны этой магии, когда ей придется работать помощником режиссера в нескольких таких проектах. Многомерность мюзикла окажет серьезнейшее влияние на формирование ее собственной хореографической системы.

Вернувшись в Женеву, Суттер начинает преподавать. Она участвует в телепередачах, в 1974 году выступает танцовщицей на тематическом концерте «Grand soir sur la folie» («Важный вечер о сумасшествии» – Дальман тоже танцевал там в паре с Ивонн Штедлер) и в 1975‐м – в «Grand soir sur le corps» («Важный вечер о теле», где можно было увидеть также Брижит Маттеуцци со своей группой). У себя на занятиях она внедряет систему, которая, то и дело обогащаясь новыми элементами (вроде тайчи), направлена на развитие «экспрессивной силы движения» – как у танцовщиков, так и у актеров. Заимствуя идеи из разных дисциплин, с которыми ей в свое время пришлось столкнуться, Маттеуцци делает ставку на создание прочной «оси», вокруг которой строились бы движения танцовщика, позволяя начать освобождение тела от центра к периферии. «Я старалась, чтобы у танцоров возникло чувство комфорта, непринужденности; отсюда такое внимание к правильному дыханию. Когда человек чувствует свою ось, которая его держит, но не сковывает, – движения раскрываются, разворачиваются в пространстве». К этой основе присовокупляются элементы импровизации, призванные стимулировать воображаемое во всех возможных смыслах – включая вербальные, – но всегда сохранявшие «привязку» к телу. В конце концов в хореографии Суттер возобладали междисциплинарные тенденции, склонность к которым некогда пробудили у нее мюзиклы. Хотя «Drôle de fête» («Чудной праздник»), поставленный в 1981 году в Зале Патиньо, необыкновенно зрелищен, поскольку объединяет в себе элементы танца, театра, речи, музыки, он вместе с тем скорее тяготеет к сюрреалистическим коллажам, чем к бродвейским шоу. Пьеса состоит из четырех отделений («Чудной праздник», «Не-истории любви», «Два соло еще не дуэт» и «Помни!»), перемежаемых интермедиями, во время которых Суттер танцует соло. «У каждого отделения был определенный мотив, – вспоминает она. – „Не-истории любви“ представляли собой буффонаду: все действие крутилось вокруг оставленной на полу куртки. Последняя картина была более серьезной: певица Моник Барша фланировала по сцене, взвалив меня к себе на плечи, как мешок, и при этом напевала что-то из спиричуэлс. Кроме того, я настояла, чтобы в спектакле звучали слова. В отделении, называющемся „Помни!“, танцовщики декламировали написанную мною поэму. Ее текст дробился на куски, фразы плыли от одного актера к другому, не производя впечатления цельности; но прочитанная полностью, поэма обретала смысл». Связь между движением и игрой актера – между «хореографией и речевым театром» – и дальше останется в сфере ее интересов. В 1980–1990‐х годах Суттер создаст с десяток спектаклей, в которых воплотит свое собственное видение танцтеатра³⁶, не прекращая сотрудничать в качестве хореографа со многими режиссерами, включая Анн Бизан из Женевы и Жизель Сален из Фрибура.

В немецкой Швейцарии джаз тоже служит своего рода трамплином для движения в сторону современных форм у поколения танцовщиков, начинавших с классического балета. Веяния новизны проникают сюда даже раньше, чем в романскую Швейцарию, и оказывают влияние на преподавание танцевального искусства. Если пик моды на джазовый танец во всем мире приходится на 1970‐е годы, то Алена Бернара (1932–2012), пропагандировавшего этот жанр в Берне еще в 1959 году, можно с полным правом считать предтечей. Получив «классическое» и стопроцентно швейцарское танцевальное образование (у Беатрис Чуми в Берне, Алисы Вронской в Лозанне и Бориса Князева в Женеве), этот уроженец Базеля в 1956 году сбегает в Нью-Йорк, где приобщается к джазовому танцу и технике Марты Грэм, продолжая при этом обучаться танцу классическому (в «Школе американского балета», основанной Джорджем Баланчиным, и в балетной школе при «Метрополитен-опера», возглавляемой Энтони Тюдором). Вернувшись спустя три года в Швейцарию, он учреждает в Берне «Tanz-Studio Алена Бернара»³⁷. В 1960‐х годах филиалы студии открываются в Бьене и Базеле. Для Бернара практика современного джаза подразумевает слияние элементов, относящихся к обучению классическому танцу, с различными историческими течениями танца современного. Но не менее важным условием формирования настоящего артиста он считает знакомство с другими дисциплинами. Хотя основную часть в программе его школы, которая в 1970 году была переименована в «Tanz und Theaterstudio Алена Бернара», составляло обучение танцу, в ней предусматривались также уроки джазовой музыки, пения, актерской игры и даже анатомии и психологии. Приглашенные профессора разбавляют основную программу (джазовый, классический и современный танец) иными техниками движения: чечеткой, фламенко, индийскими танцами, пантомимой…

Поиски эстетического разнообразия сподвигли Бернара организовать в Берне «Internationalen Sommerkursen für Tanz». Эти летние курсы, просуществовавшие с 1971 по 1979 год, превратились в своего рода фестиваль, призванный выявлять новые тенденции местной и международной хореографии. Благодаря ему получает известность швейцарская группа «Flamencos en route», японский дуэт танцовщиков буто³⁸ Эйко и Кома, французский танцовщик Доминик Багуэ, американцы Сюзанн Бёрж и Дуглас Данн и другие. Впрочем, летняя академия Бернара войдет в историю прежде всего как крупнейшее место встречи преподавателей танца, когда даже приглашенным хореографам и танцорам предлагается провести мастер-классы для желающих.

Учитывая специфику 1970‐х, нельзя переоценивать ту роль, какую сыграло наличие соответствующих мастер-классов³⁹ для становления современного танца на швейцарской территории. Подобные мастер-классы, предоставляя уникальную возможность пройти стажировку у артистов мирового уровня, притягивают танцовщиков со всех концов Швейцарии. Здесь всегда есть место для находок и открытий, порой дающих импульс профессиональной карьере. Ален Бернар и сам в качестве приглашенного профессора проводит многочисленные мастер-классы по джазовому танцу. Он преподает не только в Швейцарии, но и за границей, особенно в Восточной Европе. Так, в 1974 году он ведет занятия в школе Палукки в Дрездене (тогда еще в ГДР); с 1977‐го регулярно приезжает в Польшу, где его спустя годы назовут «отцом джазового танца» и основателем первой компании джазового балета, зарегистрированной в этой стране (1981)⁴⁰. Одиннадцатью годами раньше по инициативе Бернара был создан самый первый швейцарский джаз-ансамбль под названием «Jazz Dance Studio Company». Трудясь в своей бернской студии и выезжая вместе с группой на гастроли, ставя такие пьесы, как «Jazz getanzt» и «Hello Dolly», Бернар все семидесятые пытается пробудить у немецкой публики интерес к иным формам танца, более открытым и динамическим, нежели те, что можно было увидеть в тогдашних «официальных» театрах.

Своей деятельностью и творчеством Ален Бернар вдохновляет и отдельных артистов, увлекая их джазовым танцем (и не только). Пройдя обучение классическому танцу у Татьяны Гзовской в Берлине, Йелла Коломбо (род. 1941) открывает для себя jazz dance именно у Алена Бернара в Берне. Она продолжит обучение у Мэтта Мэттокса, но решит вернуться в Швейцарию, в Цюрих, чтобы основать там в 1973 году совместно с Гордоном Костером школу джазового танца («Colombo Danse Factory»)⁴¹. С открытием в следующем году театра «Zurich Tanz Theater Schule» (ZTTS, Танцевально-театральная школа Цюриха) проект выходит на новый уровень. Театр предлагает расширенное профессиональное образование: jazz dance, балет, современный танец, чечетку, фламенко, акробатику, пение, пантомиму, множество мастер-классов на постоянной основе и летних курсов под руководством приглашенных профессоров. Ориентированный на междисциплинарность, ZTTS играет в Цюрихе примерно ту же роль, что театр Бернара в Берне, знакомя начинающих танцоров с непривычными стилями и эстетикой.

Джазовый танец наложил заметный отпечаток на раннее творчество Женевьевы Фалле (1943–1989)⁴². И именно Ален Бернар помог ей сделать первые шаги на новом поприще после ее возвращения из Нью-Йорка (1972), взяв «приглашенной солисткой» в «Jazz Dance Studio Company». Двумя годами раньше она, оставив классический танец, отправляется в путешествие, которое станет для нее своего рода инициацией. Вначале она едет в Азию. Наведывается в Индию, Таиланд, Непал, остается дольше в Японии, где сотрудничает с музыкантами-авангардистами и создает для японского телевидения свою первую самостоятельную хореографическую работу. Потом на целый год задерживается в Нью-Йорке. Здесь она исследует технику Марты Грэм. Любопытство приводит ее в студию Каннингема, где она с удовольствием посещает курсы Виолы Фарбер. Особенно ее привлекает одно направление – jazz dance. Фале оттачивает мастерство этого танца под руководством Луиджи и Джоджо Смит (которая ставила хореографию для фильма «Лихорадка субботнего вечера» 1977 года). Она берет уроки и у других афроамериканских джазовых танцовщиков, в той или иной мере испытавших воздействие африканского танца, который тогда, в семидесятых, был на подъеме. В конце 1970‐х она едет в Гану учиться африканскому танцу в Институте африканских исследований. Критик Жан-Пьер Пастори не преминет отметить, как много в движениях Фале «африканского полицентризма, полиритмии»⁴³.

Жиль Жобен. «Quantum» («Как много»), повторные репетиции, 2014.

Жиль Жобен, Брюно Сезарио, Сюзанна Панадес Диас

В Нью-Йорке танцовщица делает новое открытие, оказавшееся еще более важным для ее дальнейшего пути: она знакомится с техникой импровизации, которую тогда начали вводить в практику адепты танца постмодерн. После американского периода в жизни Фале импровизация составляет один из базовых элементов ее творческого метода. Артистка решила выйти за рамки театра, предпочтя ему «интуитивные действия»⁴⁴ (как она сама их называет), нередко происходящие в публичном пространстве (улицы, площади, банкетные залы, вокзалы) и требующие относиться к ним как к уникальным, неповторимым событиям. Фале одной из первых внедряет эту технику, близкую перформансу, в немецкой Швейцарии.

По возвращении в Берн Фале начинает делать уличные перформансы, не забывая и о джазовом танце. Приобретя опыт танцовщицы в труппе Алена Бернара, она создает собственную труппу, а в 1976 году открывает в Берне свою школу, стоящую несколько особняком, поскольку здесь кроме современного джаза учат также методам импровизации, которые Фале освоила в США. Между тем площадкой для проведения ее перформансов⁴⁵ все чаще становятся швейцарские кунстхаллен.

Иначе говоря, в то десятилетие, когда современный танец переживал «инкубационный» период, средством раскрепощения, отдушиной был jazz dance⁴⁶, допускающий любые комбинации, любые искания. Кроме того, препоны, которые приходилось преодолевать танцовщикам из французской и немецкой частей Швейцарии, были неодинаковы: если в Романдии⁴⁷ преобладают классические формы, в немецкой Швейцарии господствует влияние немецкого танца модерн, которое в виде цепной реакции перекидывается и на Тичино.

3. Аусдрукстанц: в русле или против течения

В семидесятых годы немецкая Швейцария продолжает находиться под влиянием современного центральноевропейского танца (немецкого и австрийского) во всех его проявлениях, начиная с различных течений аусдрукстанца (Ausdruckstanz, экспрессивный танец) и заканчивая такими их ответвлениями, как танцтеатр (Tanztheater). На исходе Второй мировой войны, когда в странах-победительницах происходит негласное вытеснение⁴⁸ экспрессивного танца из школ и театров, Швейцарии достается важная роль по его сохранению, чему способствуют летние курсы и мастер-классы, работающие под эгидой SBTG⁴⁹ (Schweizerische Berufverstand für Tanz und Gymnastik). С 1946 года крупнейшие представители аусдрукстанца оседают в Интерлакене, Цюрихе и Маглингене, делясь знаниями с учениками в рамках быстро ставших известными международных летних курсов («Internationalen Sommerskursen»). Первым в этом ряду был Харальд Кройцберг; за ним последовали Рудольф Лабан, Мэри Вигман, Розалия Хладек, Курт Йосс, Ханс Цюлиг, Сигурд Ледер… Таким образом, почти все первое послевоенное десятилетие посвятило себя трансляции педагогического и эстетического наследия тех течений, которые олицетворяют вышеупомянутые артисты⁵⁰.

Хотя с середины 1950‐х темы мастер-классов становятся более разнообразными – происходит, например, открытие американского танца модерн, – уроки, которые дают звезды аусдрукстанца вроде Розалии Хладек (1905–1995), еще долго не теряют своей притягательности. В конце шестидесятых ее мастер-классы, в первый раз проведенные в 1949 году, по-прежнему пользуются наибольшей популярностью. Об этом свидетельствует Аннмари Парек (род. 1941), педагог и хореограф из Берна. По ее словам, успех уроков Хладек в Швейцарии⁵¹ (она будет преподавать до восьмидесяти двух лет) обусловлен тем обстоятельством, что ее техника находится на стыке между танцем и гимнастикой. Ее метод, суть которого состояла в исследовании анатомических возможностей человеческого тела, в равной степени содействовал развитию выразительных способностей танцора и спортивных – гимнаста. Метод Хладек особенно хорошо вписывался в культурный ландшафт Швейцарии, ибо «особенно в немецкой ее части, – уточняет Парек, – заниматься танцами было не очень принято, если только они не были как-то связаны со спортом, с гимнастикой, с чем-нибудь полезным для здоровья». Образовательные программы SBTG не только благоприятствовали всевозможным экспериментам в области скрещивания танца с гимнастикой (особенно в плане ритмики, по методу Эмиля Жак-Далькроза и системе Медау⁵²), но и способствовали разработке множества других методов физической подготовки, иногда чисто спортивных, иногда оздоровительных. Среди тех, кто родился в немецкой Швейцарии в сороковых-пятидесятых годах, немало людей, которые поначалу профессионально занимались одним из видов подобной гимнастики, а уже потом попробовали свои силы в танце.

Благосклонный прием, оказанный в Швейцарии после войны центральноевропейскому «экспрессивному» танцу, только укрепило присутствие здесь нескольких воспитанников Рудольфа Лабана, которые преподавали в стране с 1920‐х годов. Часть их продолжит свою преподавательскую деятельность вплоть до 1980–1990‐х и до этого времени сохранит свое влияние.

Неудивительно, что среди основателей и постоянных преподавателей SBTG фигурируют Эрнст Мор (1896–1966) и Сюзанн Перроттé (1889–1983), участники первых опытов Рудольфа Лабана в области Freie Tanz («свободный танец»), которые он ставит в 1913–1919 годах в колонии Монте Верита (Аскона)⁵³. В рамках этого нового направления Лабан разрабатывает несколько принципов, которые, став фундаментом «свободного танца», окажут значительное воздействие и на аусдруктанц: это развитие понятий «напряженность/расслабленность» и особый упор на партерные упражнения и импровизационные практики. Эрнст Мор продолжит поиски Лабана, открыв в 1919 году школу в Цюрихе, филиалы которой впоследствии появятся в Арау, Бругге и Бадене. После его смерти, последовавшей в 1966 году, руководство «Ernst Mohr Schule» берет на себя его жена, Леони Мор, которая вплоть до 1998 года будет старательно учить молодежь синтезу между балетом и свободным танцем. Моника Клинглер (род. 1958), ставшая крупной представительницей швейцарского танца-перформанса, сохранила до наших дней воспоминания о первых уроках танца у «фрау Мор» в конце шестидесятых: наряду с балетной техникой, замечает Клинглер, у нее практиковались упражнения с параллельно расставленными ступнями и, что ее больше всего восхитило, с импровизационными приемами.

Курсам Сюзанн Перротте также уготована долгая жизнь. Выпускница школы Эмиля Жак-Далькроза в Хеллерау, последовательница Лабана, испытавшая «преображение» в Монте Верита, Перротте в 1920 году открывает в Цюрихе свою школу («Bewegungsschule Suzanne Perrottet»). Она оставит преподавание лишь в 1978 году в восьмидесятидевятилетнем возрасте. Между тем знамя продолжателя наследия Лабана⁵⁴ подхватит ее внук Клод Перротте (1941–2001). Он будет посвящать молодежь в секреты мастерства в основанной им (1980) цюрихской школе «Zentrum für Bewegungskunst». Клод Перротте также занимается хореографической деятельностью, создавая сольные и коллективные хореографические композиции для любителей и профессионалов и показывая их публике во время кратких гастролей по близлежащим городам. В 1978 году он организует в Цюрихе фестиваль Tanzforum, одну из самых первых демонстрационных площадок для зарождающегося независимого танца.

Долго остаются на виду и другие ученики системы Лабана, например Катя Вульф (1890–1992). Возглавив в 1918 году цюрихский филиал «Labanschule», она в 1923 году открывает в Базеле собственную школу и три года спустя создает свою хореографическую группу, «Tanzstudio Wulff». Она преподает Labantechnik чуть ли не до столетнего возраста. Даже среди учеников базельской танцовщицы и педагога Эстер Суттер, родившейся в 1949 году, будут числиться танцоры, прошедшие школу Вульф. Впрочем, Суттер вспоминает, что еще в 1980‐х годах было ощутимо присутствие ряда «Podiumtänzer», которые время от времени давали о себе знать.

Катя Вульф помогает состояться многим базельским танцовщикам, в том числе Беатрис Чуми (1901–2000). В тридцатых годах Беатрис завершает свое образование в Париже, где она брала уроки характерного танца и балета (в числе прочих и у русской балерины Ольги Преображенской). В 1941 году она учреждает первую в Берне «Balletschule», школу, которую будет возглавлять до 1989 года. Здесь начнет обучение танцу Ален Бернар. Чуми преподает не чистую классику, но смесь балета, экспрессивного танца и акробатики, руководствуясь междисциплинарным подходом, во многом схожим с системой танцтеатра, принципы которой заложил еще Лабан в конце 1920‐х.

Начиная с 1927 года Лабан предпринимает энергичные попытки добиться допуска аусдрукстанца в городские театры и оперы. Вопреки мнению Мэри Вигман, требующей для экспрессивного танца полной автономии⁵⁵, Лабан убежден, что новаторская мощь аусдрукстанца проявится с еще большей очевидностью, если он войдет во взаимодействие с традиционными средствами театра и балета. Тогда он придумывает термин «Tanztheater» для чаемого им слияния экспрессивного танца, балета и театра. Но чтобы осуществился такой синтез, нужно воспитать танцоров-универсалов. Курту Йоссу и Сигурду Ледеру принадлежит заслуга разработки педагогической модели, подчиненной требованиям подобной универсальности. Сначала в «танцевальном» отделении, которое они вместе основывают в «Folkwang Schule» Эссена (где позднее будет заниматься Пина Бауш), ими разрабатывается учебная программа, опирающаяся на корпус дисциплин Лабана, но также вбирающая элементы классического танца (особенно характерного), пантомимы, актерской игры, фольклорных мотивов… Ледер продолжит развивать и прививать новым поколениям свое эстетическое и педагогическое видение танцтеатра в Лондоне, в собственной школе, созданной в 1947 году, а затем, с 1964 года, – в Херизау (кантон Аппенцелль), где он вместе с Гретой Мюллер основывает собственную школу, которой будет руководить до самой смерти (в 1981 году). Хотя в центре системы Ледера остается опыт движения, он также уделяет большое внимание вопросам сценографии, декорациям, костюмам. Высокое качество образования, предоставляемого в «Sigurd Leeder school of dance» (Херизау), принесет ей мировую известность. Наряду со школой Харальда Кройцберга в Берне (открылась в 1955 году) это единственное в немецкой Швейцарии учебное заведение, возникшее на основе одной из ветвей аусдрукстанца, где преподавание ведется на профессиональном уровне. Многие швейцарские танцовщики в семидесятых прошли через эту школу.

Благодаря усилиям Ледера и других представителей аусдрукстанца обучение артистов балета в немецкой Швейцарии еще долго хранит следы этого влияния⁵⁶. Танцевальные постановки муниципальных театров также отмечены здесь воздействием смешанного стиля танцтеатра. Особенно это касается Базеля, где блистает Хайнц Розен (1908–1972). Постигнув основы экспрессивного танца у Лабана и Кройцберга и балета – у Гзовского, Розен стал членом труппы Лабана, затем – Йосса, но был вынужден бежать из Германии, спасаясь от нацистского режима, и в 1934 году нашел убежище в Швейцарии. Занимая пост балетмейстера в Штадттеатре (1945–1951), Розен ставит в Санкт-Галлене, Цюрихе, Биле, Золотурне и Базеле хореографические спектакли, сочетающие классический танец с театральным действом и нередко строящиеся вокруг какого-нибудь классического сюжета – как в балете «От войны к миру».

Все настолько проникнуто этой эстетикой, что назначение в 1955 году на должность главы труппы Штадттеатра Вацлава Орликовского (1921–1995), представителя русского танца самого что ни на есть классического образца, парадоксальным образом воспринимается базельской публикой как настоящая революция. С 1955 по 1966 год советский балетмейстер показывает восхищенным зрителям шедевры классического наследия: «Жизель», «Лебединое озеро», «Щелкунчик»… Еще одно базельское нововведение: в 1955 году Орликовский внедряет образовательную систему, полностью ориентированную на русскую школу, «весьма специализированную», как утверждает Эстер Суттер, поскольку никто из танцовщиков, прошедших обучение исключительно в немецкой Швейцарии, не был способен справиться со сложной техникой шедевров классического репертуара. Конечно, здесь, как и везде, много небольших балетных школ для любителей и несколько профессиональных студий, например Вальтера Клейбера, в которой Орликовский набирает первых танцоров для своих балетов. Но еще до появления Орликовского многие танцовщики из немецкой Швейцарии, желающие получить классическое профессиональное образование высокого уровня, ездили в Женеву и Лозанну учиться у Бориса Князева и Николая Зверева.

С приездом Орликовского города немецкой Швейцарии охватывает повальная мода⁵⁷ на академический танец. Другой советский балетмейстер, Николай Берёзов (1906–1996), также с большим успехом показывает на сцене Цюрихского опернхауса жемчужины мировой оперы (1964–1971). В исторической перспективе новое открытие классического наследия предвосхищает возвращение неоклассической эстетики⁵⁸ в немецкие театры Швейцарии, случившееся всего лишь через несколько лет. С этого момента развитие балета освобождается от влияния танцтеатра.

В 1970‐х годах в Германии Пина Бауш вместе с Сюзанной Линке и Райнхильдом Хоффманом возрождает дух и форму танцтеатра, черпая вдохновение в популярном искусстве – кабаре, мюзик-холле, цирке, кинематографе. Но когда в начале восьмидесятых до Швейцарии докатится эхо ее экспериментов, оно отзовется прежде всего в сфере современного танца, а не балета.

Фон, на котором в немецкой Швейцарии рождается современный танец, довольно своеобразен, ведь эстетическое влияние танца модерн (в его центральноевропейском варианте) долгое время преобладает здесь над влиянием «классики». Поэтому новаторские устремления танцовщиков и хореографов оформляются в 1970–1980‐х годах не столько как протест против академического балета, сколько как реакция на засилье экспрессивного танца и присущих ему видов театральности.

Некоторые, как, например, уроженец Цюриха Петер Шеллинг (род. 1956), не видят в экспрессивном танце ровно никакой ценности. Если сегодня Шеллинг ратует за возвращение к богатейшему наследию⁵⁹ аусдрукстанца в Швейцарии, в семидесятых ему, тогда еще совсем молодому танцору, этот вид танца казался «безнадежно устаревшим, вышедшим в тираж». Поскольку ни джазовый танец, ни балет не представляли, по его мнению, достойной альтернативы, он выбирает карьеру актера, пройдя обучение в цюрихской «Schauspiel-Akademie». Одержимость движением приводит его на курсы мимического искусства, жонглерства и барочного танца, организованные в этой школе. Пройдет добрых десять лет, прежде чем он, совершив путешествие в Нью-Йорк⁶⁰ и проникшись духом postmodern dance, вольется в ряды хореографов.

Для его предшественников вопрос стоял не о том, чтобы отвергнуть наследие аусдрукстанца, но о том, чтобы «модернизировать» его, обогатив элементами иной эстетики. В 1970–1980‐х годах несколько воспитанников Харальда Кройцберга и Сигурда Ледера тоже решают попытать счастья на этом поприще.

Особенно это касается Рони Сегал (1937–2001). Пройдя обучение у Кройцберга в Берне, эта уроженка Хайфы активно экспериментирует с синтезом экспрессивного и «ориентально-еврейского» танцев, последний из которых она изучала у Ярдены Коэн в Израиле. Признанная фигура⁶¹ бернской сцены, Сегал входит в число тех артистов немецкой Швейцарии, кто представляет свои работы на международном конкурсе хореографии в Ньоне. В 1977 году, когда конкурс проводился в первый раз, ее соперницами были француженки Карин Сапорта и Маги Марен – Марен и получила тогда главный приз. Хотя Сегал удостаивается «награды за лучший швейцарский танец», ее работа слегка смущает романдских критиков, не привыкших к театральности экспрессивного танца. Доминик Шуэ готова увидеть в танце Сегал «огромный заряд экспрессии», но при этом упрекает ее в «излишне тяжеловесной эстетике»⁶². В следующем году Сегал вновь едет в Ньон участвовать в конкурсе, но и в этот раз успеха не добивается. Счастливый билет выпадает другому кандидату, Юрию Аккерману (род. 1946), танцовщику из круга Ледера: именно он берет тогда первый приз.

Аккерман, получивший образование в Херизау в 1972–1975 годах, наряду с другими танцовщиками активно выступал за «обновленный Ausdruckstanz». По его мнению, технические средства, развитые экспрессивным танцем, несравненно лучше любых других приемов помогают танцору обрести «чувство своего тела» и раскрыть в себе свободу движения. Последняя, впрочем, должна быть подчинена задаче «более актуального представления нашего мира», как он заявил в интервью Урсуле Стрикер в начале 1980‐х⁶³. Для Аккермана импровизация сохраняет свое значение, но ее отправной точкой могут служить современные фотографии и образы. Не менее важным условием возрождения аусдрукстанца является, как он считает, освоение новых техник современного танца. На одном из мастер-классов Мэри Хинксон он открывает для себя динамизм техники Грэм и скрытые в ней возможности управления эмоциями. В 1975‐м Аккерман создает свой первый хореографический ансамбль, который спустя два года преобразуется в коллектив, нареченный им «Хорео 77» («Choreo 77») в Херизау. Главный приз хореографического конкурса в Ньоне 1978 года Аккерман вместе со своей группой получает за спектакль «Изобретения», воплощающий чистую геометрию движений. Жан-Пьер Пастори воздает должное «минималистичной форме» и «совершенству линий этого балетного танца, исполняющегося босиком», танца, полностью очищенного от пафоса экспрессивности⁶⁴. Аккерман и его группа (которая просуществует до 1984 года) – среди тех, кто прокладывает дорогу к становлению независимого танца в немецкой Швейцарии.

В этом становлении участвуют и другие артисты, нередко прошедшие школу Ледера, как, например, жена Юрия Аккермана Эрика Аккерман (род. 1943). Поступив в 1968 году в Херизау после занятий графикой, она с 1973‐го исполняет сольные номера собственного сочинения. Увлекшись айкидо и эйтонией, овладев искусством пантомимы и освоив различные виды танца модерн, Эрика Аккерман создает свой собственный «синтетический» стиль, разработанный специально для ее пьес, требующих живого действия, импровизации. В глазах историка танца Урсулы Пеллатон⁶⁵ Эрика принадлежит к числу родоначальников особой формы перформанса, вышедшего из традиции аусдрукстанца (и в особенности его импровизационных приемов).

Но нередко влияние аусдрукстанца⁶⁶ на современный танец ведет к возникновению всевозможных полустилей и комбинаций, как, например, у Фуми Мацуды (род. 1943). Постигнув азы ритмической гимнастики и аусдрукстанца у Такаи Эгути (Токио) – ученика Жак-Далькроза и Вигман, – Мацуда в 1973 году прибывает в Цюрих. Разыскивая курсы современного танца, она открывает для себя уроки импровизации Клода Перротте. Последний вскоре займет ее в своих хореографических проектах, посоветовав ей, правда, ехать в Лондон для совершенствования профессиональных навыков в Центре искусства движения Лабана, где он сам ведет летние курсы. Вернувшись в Цюрих в 1974 году, Мацуда записывается на ускоренные летние курсы Сигурда Ледера в Херизау. Через три года Юрий Аккерман предлагает ей вступить в его группу «Хорео 77». Эвелин Риготти, член того же коллектива, знакомит ее с техникой Грэм. Свои первые хореографические этюды Мацуда создает в составе «Хорео 77» (особенно тесно сотрудничая с группой в ходе подготовки «Изобретений»); с 1979 года она работает самостоятельно.

Ее сольные композиции вроде «Aus heissem Sand, Schrei» («На горячем песке, крик») или «Punkt… Kreis… Linie» («Точка… Круг… Линия») отмечены индивидуальным стилем. В пьесе «Punkt… Kreis… Linie», где танец не сопровождается музыкой, Мацуда стремится к «синтезу геометрии с обживаемым пространством»⁶⁷ или, говоря иначе, к столкновению двух идей, присущих соответственно японской культуре движения и аусдрукстанцу. «Я всегда пыталась в своих пьесах выразить конфликт – на разных уровнях», – подчеркивает артистка. Ее работы, включая и совместные проекты (с начала 1980‐х), сохранили от экспрессивного танца внимание к ощутимому внутреннему напряжению, однако последнее пропущено здесь через горнило чистого стиля, «ритмичного и почти математического», который в конце десятилетия приблизится к минимализму. Иногда также сознательное обращение к сдержанным, скупым движениям, акцентированным самой своею сдержанностью, напоминало японский буто: танец будто описал причудливый круг в истории и пространстве, ведь истоки буто нужно искать в аусдрукстанце. В Цюрихе наша героиня основывает женскую группу, получившую в 1983 году название «Tanztheater Fumi Matsuda», которая гастролирует по Швейцарии, Германии и Японии. Наряду с этим Мацуда зарабатывает себе на жизнь преподаванием, обучая актеров искусству движения в цюрихской «Schauspiel-Akademie». У Мацуды выступают несколько танцовщиц, которые впоследствии сами станут хореографами: Мюриэль Бадер (род. 1959), Саломея Шнейбели (род. 1962), Маргит Хубер (род. 1951).

Маргит Хубер долго остается под мощным влиянием экспрессивного танца, которое не без ее помощи распространится в 1980‐х годах и на Тичино. Пройдя обучение у Ледера в Херизау в самом начале 1970‐х, поучаствовав в деятельности «Хорео 77» и наконец влившись в танцевальный коллектив Мацуды, Маргит Хубер в 1982 году решает поселиться в Лугано. Она создает там хореографическую студию, а затем и школу, названную «La capriola» и действовавшую до 1995 года. Продолжая преподавать, Хубер в 1987 году начинает сольную карьеру, отмеченную влиянием буто. Наряду со школой, основанной в Лугано в 1981 году Клаудио Шоттом, школа Хубер была одним из первых в Тичино учебных заведений, предоставлявших возможность получить профильное образование по специальности «современный танец».

В те времена в Тичино приобщиться к искусству танца с перспективой построения профессиональной карьеры можно было еще, поступив в «Scuola Teatro Dimitri» – Театральную школу Димитри, созданную в 1975 году в деревне Вершо близ Асконы. Впрочем, задача этой школы, основанной Димитри⁶⁸ (1935–2016), состояла не в узкоспециальной подготовке, а в воспитании сценических артистов широкого профиля путем приобщения их к всевозможным дисциплинам, относящимся к театру и искусству движения: танцу смешанного стиля⁶⁹ (от классики до фламенко, включая и modern dance), актерской игре, пению; но в первую очередь – мимике, пантомиме (через комедию дель арте), акробатике, жонглированию, искусству клоунады – иными словами, целой гамме цирковых жанров⁷⁰.

Тем не менее Димитри сыграл важную роль в пробуждении интереса тичинцев к танцу. Уже в 1971 году он открывает в здании, в котором вскоре разместится его школа, свой театрик, «Teatro Dimitri». В этом первом постоянном театре в кантоне Тичино никогда не будет недостатка в зрителях. Димитри ставит здесь собственные спектакли (с 1978 года – для своей труппы «Compagnia Teatro Dimitri»), но приглашает к себе различные цирковые, танцевальные, театральные коллективы, сделав «Teatro Dimitri» кладезем художественных открытий.

Ореол, окружающий Школу Димитри и его Театр, отчасти объясняет популярность в Тичино различных смешанных стилей, сочетающих танцевальное искусство с цирком, к соединению которых будет стремиться в своих творческих исканиях начала 1980‐х и Мария Бонзаниго (род. 1966), очередная представительница одной из ветвей аусдрукстанца. Освоив метод Розалии Хладек, она в 1984 году вместе с тичинцем Даниэле Финци Паской (род. 1964) создает Teatro Sunil, где сплавляются воедино движение, танцы и искусство музыкальной композиции (которое Бонзаниго постигала под руководством Филипа Гласса). В работах этой пары цирковые и хореографические номера сопрягаются с танцем, который, в свою очередь, нередко перемежается вокальными, инструментальными или театральными вставками, в то время как тщательно продуманная и насыщенная зрительными эффектами сценография – декорации, маски, освещение – объединяет все эти элементы в единое целое. Стремление к нарочито пестрой театральности сближает подобный вид спектаклей с определенными проявлениями teatrodanza (танцтеатра), танца, который в 1970–1980‐х формируется на итальянской сцене и который имеет резонанс и в Тичино.

Как сценический жанр teatrodanza рождается в Италии от союза двух эстетических течений, первое из которых ассоциируется с именем Элвина Николаиса⁷¹, второе – с Пиной Бауш. В семидесятых Каролин Карлсон, любимая танцовщица Николаиса, сама ставшая хореографом, несколько раз дает гастроли в Италии. В 1980 году ей предлагают набрать труппу в венецианском «Ла Фениче», что она и делает, окрестив свою студию «Teatro Danza». В рамках этого начинания она вырабатывает собственный хореографический стиль, во многом опирающийся на практику импровизации (как это было и у Николаиса). В постановках Карлсон движения танцоров, очень плавные и четкие, дополняются кинокадрами и какими-то неземными декорациями и световыми эффектами, создавая у зрителя ощущение нереальности происходящего. Хотя у Карлсон находятся подражатели – вспомним о тосканской труппе «Sosta Palmizi», – появление на швейцарской и итальянской сцене постановок Пины Бауш демонстрирует возможность танцтеатра не менее зрелищного, но гораздо более жесткого и непосредственно отражающего социальные и психологические проблемы современной жизни.

Марко Берреттини. «Cry» («Плач»), творческий процесс, 2014.

Марко Берреттини, Анн Делаэ, Брюно Фошер, Мишель Гуртнер

На рубеже 1970–1980‐х современный танец в Тичино, кантоне, лежащем на перепутье между Италией и Швейцарией, понемногу начинает обретать собственный облик. В этом смысле показателен путь Тицианы Арнабольди (род. 1956), которую подобный эстетический симбиоз одновременно влечет и отталкивает.

Эта уроженка Локарно, с детских лет изучавшая балет в небольшой тичинской школе, не горит желанием продолжать образование у Димитри. У нее нет иного выбора, кроме как уехать за границу. Она отправляется в Цюрих, где ее прельщает возможность записаться на курсы джазового танца. Здесь она испытывает культурный шок, встретившись в начале 1970‐х с Рэем Филипсом⁷² (род. 1939), педагогом и хореографом кубинского происхождения, в чьем методе переплетаются элементы джаза и этнических африканских танцев, балета и техники Грэм. «Он также интересовался тайчи, движениями животных… В его танце, ставшем для меня настоящим откровением, было что-то дикарское». Второй раз она испытывает шок в семидесятых годах в Италии. Арнабольди открывает для себя творчество Карлсон, которая тогда гастролирует по миру. «Меня просто заворожила гипнотическая сила ее танца». Она решает ехать вслед за Карлсон в Париж, где та преподает. «И потом я познакомилась с творчеством Пины Бауш. Это было настоящим потрясением. Она могла вдохнуть в пьесу жизнь, каким бы необычным ни был вид актеров – лишь бы он нес в себе подлинность, истину. Она имела обыкновение говорить обо всем необычайно просто и прямо, но какая при этом музыка звучала в ее словах! Я уехала в Эссен и Вупперталь и год посещала занятия в ее труппе. Потом вернулась в Тичино». В 1987 году Арнабольди создает в Асконе собственную труппу под названием «Teatrodanza Tiziana Arnaboldi». Ее работы вписываются в традицию экспрессивного комбинированного танцтеатра, сочетающего элементы мимического и речевого искусства.

Teatrodanza, Tanztheater… Период с 1970‐х по 1980‐е годы отмечен настоящим расцветом танцтеатральных трупп, особенно в немецкой Швейцарии, где педагогическое и эстетическое наследие аусдрукстанца настраивает танцоров (и зрителей) на нужный лад. Влияние Пины Бауш словно пробудило дремавший потенциал прежнего танцтеатра, который казался безнадежно устарелым, наделив его актуальностью и вновь сделав притягательным. По мнению историка танца Урсулы Пеллатон, термин «Tanztheater»⁷³, который принято применять к многочисленным независимым труппам, увидевшим свет в немецкой Швейцарии в начале 1980‐х, – слишком общее обозначение («на все случаи жизни»), охватывающее самые разные эстетические течения. Еще более симптоматична частота употребления этого термина. Она свидетельствует прежде всего о том, что танцтеатру удалось завоевать себе современный статус, отделиться от балета, порвав с традицией, и восприниматься как выражение самых новых веяний. Она также свидетельствует, по словам Пеллатон, о равнодушии большинства первых современных танцовщиков из немецкой Швейцарии к абстрактному танцу. Если все же попытаться найти общие черты, которые объединяли бы труппы, вставшие под знамена танцтеатра, мы увидим, что «все они старались выразить мысль, обрисовать ситуацию, что-нибудь рассказать – пусть и в том бессвязном, деконструированном виде, в каком это делала Пина Бауш. Движение ради движения мало кого интересовало», – заключает исследовательница.

Таким образом, ни влияние абстрактного танца а-ля Каннингем, ни влияние постмодерна (адепты которого начиная с 1960‐х годов усиленно стараются «детеатрализовать» движение) на первых этапах никак не сказываются на становлении современного танца в немецкой Швейцарии. Танцевальная среда менее восприимчива к постмодернистским performers, нежели среда художественная. И хотя именно здесь лежат истоки будущего движения танца-перформанса, в начале восьмидесятых оно еще находится на периферии общественного внимания.

Вместе с тем не может не поражать скорость распространения в эти годы другой формы танца, также тесно связанной с театром. От Романдии до Тичино и немецкой Швейцарии ни одна танцевальная техника не имеет такого глубокого и мощного влияния, как система Марты Грэм. Но изменения, как и раньше, поначалу затрагивают педагогику и лишь потом отражаются непосредственно на танце.

4. Прививка техники Грэм: результаты и метаморфозы

Отточенная, преображенная, усовершенствованная усилиями педагогов и сценическим опытом исполнителей, техника Марты Грэм⁷⁴ встречает в Швейцарии исключительно хороший прием. Особенно восприимчивы к ней швейцарские немцы, быть может, в силу знакомства с экспрессивным танцем.

В роли первопроходца и здесь выступает Ален Бернар. В 1956 году он первым из швейцарцев начинает посещать Школу Марты Грэм («Martha Graham school») в Нью-Йорке. В том же году в Цюрихе изучение техники Марты Грэм под руководством бывшей артистки ее труппы Лоры Шилин включается в программу профессиональной подготовки SBTG. Их инициативу развивает Перл Лэнг, тоже бывшая ученица Грэм и популяризатор ее метода, которая с 1959 года ведет ускоренные летние курсы соответствующего профиля. В том же 1959 году Ален Бернар, возвратившись в Берн, открывает мастер-классы по технике Грэм в своей студии.

В начале 1960‐х на одном из таких мастер-классов, который Бернар в порядке исключения ведет лично, технику Грэм открывает для себя совсем еще юная Аннмари Парек (род. 1949). Пройдя в детстве обучение гимнастике, а затем аусдрукстанцу в школе Кройцберга в Берне, она страстно увлекается новым подходом к экспрессивности. «Я ощущала, что движения в этом танце идут изнутри, из глубин души, где рождаются чувства; но, в отличие от искусства Кройцберга, в нем не было и тени мистики, он казался более бесхитростным, прямолинейным». В 1963 году она с дипломом педагога в кармане («ведь нужно же было получать „настоящую“ профессию, а танец таковым не считался») летит в Нью-Йорк поступать в «Martha Graham school». Там она посещает занятия самой Грэм и многих крупных артистов, играющих в пьесах из ее репертура: Бертрама Росса, Юрико⁷⁵, Этель Винтер, Перл Лэнг, Хелен Макги, Мэри Хинксон, Роберта Коэна. Когда Юрико в 1965 году создает в Нью-Йорке собственную труппу, она приглашает Аннмари к себе. С 1968 по 1971 год Парек выступает с сольной программой в «Yuriko and Dance Company».

Учеба в Школе Марты Грэм оказалась очень нелегким делом. «Педагогике там не уделялось никакого внимания, – вспоминает танцовщица. – Грэм приказывала сделать движение, но как – она не объясняла. Поэтому для выполнения одного и то же жеста каждый из членов труппы задействовал свои собственные внутренние ресурсы. Индивидуальные особенности учеников Грэм сказывались и на их манере преподавания, однако это тоже никак не проговаривалось. Во всем нужно было разбираться самому». Справиться с этой трудностью ей помогает опыт, полученный во время учебы в педагогическом институте: «Мне повезло с профессором живописи. Его звали Готфрид Триттен. Он учил нас рисовать с натуры, не глядя на бумагу, чтобы мы не видели результата». Студенты должны были прочувствовать, пропустить через собственное тело линии движения чужого тела. Оказавшись в Школе Грэм, она воспользовалась этим умением, позволившим ей постепенно вникнуть в особенности метода каждого из ее педагогов, отчетливее увидеть самые принципы техники Грэм, распознать всю их «ясность и простоту». «Одна и та же база формирует абсолютно разных танцоров: ну не чудо ли?!» За аскетичностью техники Грэм, считает Парек, скрывается потенциал подлинной свободы, тот принцип, который будет поставлен во главу угла в ее собственной педагогической системе. В 1973‐м, после десяти лет, проведенных в Америке, Аннмари окончательно возвращается в Берн. «Моими учителями в Соединенных Штатах были родоначальники modern dance 1930–1940‐х годов. Швейцарцам этот вид танца и тридцать лет спустя мало о чем говорил, так что и я, в свою очередь, ощутила себя первооткрывателем». В первое время она дает уроки танца Марты Грэм в студии Бернара, потом решает создать собственную структуру. Ею станет студия «Akar»⁷⁶, основанная в Берне в 1974 году. Здесь она разовьет бурную педагогическую деятельность. Переиначивая на свой лад наследие Грэм, она не разрывает связи с танцовщиками, у которых в свое время училась в Нью-Йорке: Бертрамом Россом, Этель Винтер и др.; они регулярно дают уроки в студии «Акар». До 1984 года ее саму постоянно приглашают преподавать технику Марты Грэм⁷⁷ в рамках SBTG. Наконец она обзаводится собственной труппой – «Akar modern dance company», – для которой она будет сочинять хореографию с 1975 по 1990 год.

«Танцоров для моей труппы я готовила у себя в студии. Две мои воспитанницы до прихода ко мне посещали джазовую студию Алена Бернара, одна имела классическое образование, многие занимались экспрессивным танцем». Чтобы сплотить своих танцовщиков в единый коллектив, Парек активно использует приемы импровизации, отсутствующие в системе Марты Грэм, но составляющие важную часть аусдрукстанца. Однако главную роль Парек отводит понятию хореографической композиции, основам которой она также будет учить в своей школе. Большим подспорьем в этом ей служит книга Дорис Хамфри «Исскусство сочинять танец»⁷⁸ («The art of making dances», 1958). Но особенно богатую пищу для раздумий дает ей монография Луиса Хорста⁷⁹ и Кэрол Рассел «Место танца модерн в современном искусстве» («Modern dance forms in relation to the other modern arts», 1961), подчеркивающая параллели между композицией в искусстве хореографии и в пластических искусствах. Чуть позднее другая книга «Рисование как творческий процесс» («Drawing, a creative process»), написанная бернским художником Куртом Виртом, подтвердит интерес Парек к этому вопросу.

Поиск созвучия между танцем и визуальными искусствами станет одним из главных направлений творчества Парек, что особенно проявится в пьесе «Танец, рисующий танец» («Dance Drawing Dance», 1981). В этой постановке, созданной в соавторстве с Куртом Виртом, одни и те же намеренно упрощенные композиционные принципы определяют концепцию и элементов хореографии, и сопровождающих их абстрактных рисунков, которые проецируются на экран, установленный в глубине сцены, и непосредственно на тела исполнителей. Например, движение слева направо, по прямой; простой элемент (движение или точка), который усложняется, возвращаясь затем к базовому элементу. Цель не в том, чтобы подогнать один вид искусства под другой, но чтобы, напротив, подчеркнуть соединяющие их швы, выделить точки соприкосновения, взаимодействия между ними, – и все это в духе междисциплинарного сотрудничества, не посягая на творческую свободу и автономию каждого исполнителя. Музыка с участием ударницы Габриэлы Мациарски-Крисман добавляет пестроты этой мультимедийной пьесе. В ходе 1980‐х Парек инициирует еще несколько подобных проектов, в которых будут совмещены разные виды искусства. Хореографические опыты Парек по большей части абстрактны; они разительно отличаются от масштабных постановок Грэм на мифологические сюжеты, характерных для ее послевоенного творчества. Однако Парек видит глубокую связь между собой и американским хореографом. «Конечно, – говорит она, – в моем танце не было ни фабулы, ни действия в собственном смысле этого слова; но я при всем при этом чувствовала свою близость к Грэм, чьи работы, вообще-то, совсем не про сюжет. У Грэм импульс движению сообщают силы жизни, их драматургия. Я пыталась передать то же самое, только на менее серьезном, менее трагическом уровне».

С середины 1970‐х и до конца 1980‐х «Akar modern dance company», которая теперь насчитывает двенадцать танцовщиц, часто ездит на гастроли, главным образом в немецкую Швейцарию. «Когда я начинала, не было ни грантов, ни фестивалей. Однако, – с запоздалым удивлением констатирует Парек, – нам как-то удавалось каждый год создавать и показывать спектакли. В 1977‐м и 1978‐м мы дали в Швейцарии больше двадцати представлений! По приглашению разных культурных организаций мы выступали в школах и коллежах (иногда оборудованных сценой). Перед нами начали открывать двери театры. В Берне, например, тогда был крошечный театрик „Theater am Käfigturm“, где Алену Бернару удалось собрать немногочисленных, но преданных ему зрителей – поклонников новых форм танца. Был и „Zähringer Refugium“, в ту эпоху бернский off-theater, где мы поставили „Dance Drawing Dance“, не слишком вместительный, но известный своими авангардистскими предпочтениями. Где бы мы ни давали представление, зал был полон. Наша деятельность вызывала у людей неподдельный интерес». Школа Парек, воспринимаемая как альтернатива течениям, вышедшим из аусдрукстанца, пользуется в немецкой Швейцарии огромным влиянием. Для Марианн Форстер (1943–2014), например, учеба в ней ознаменовала важный этап в карьере.

Окончив ту же гимнастическую школу, что и Парек, Форстер постигает основы танца у Греты Мюллер и Сигурда Ледера в Хеллерау. Благодаря Парек, приехавшей в 1966 году по приглашению SGBT из Нью-Йорка в Цюрих, чтобы провести здесь летний ускоренный курс по технике Грэм, Форстер открывает для себя творчество великой американки. «Настоящее откровение! – признается она. – В то время в Швейцарии не было известно само понятие modern dance. Его просто не существовало!»⁸⁰ Вдохновленная этим открытием, она на следующий год подает на стипендию, чтобы ехать учиться в Лондон в новообразованную «London School of Contemporary Dance»⁸¹. Руководство ею британский меценат Робин Ховард, горячий поклонник Грэм, доверяет бывшему ученику последней, Бобу Коэну, ставшему хореографом.

Вернувшись в Базель после стажировки в Лондоне, Форстер оканчивает курсы, готовящие учителей гимнастики; но, «заболев» танцем и не в силах его забыть, она поддерживает интерес к нему посещением «прекрасных „Sommerkursen“ Алена Бернара в Берне вперемежку с курсами SBTG в Цюрихе». Когда в 1975 году Парек создает «Akar Modern Dance Company», Форстер какое-то время участвует в ее работе. Однако ее мучит желание поехать в Нью-Йорк, эту колыбель танца модерн, чтобы продолжить там свое обучение. С 1977 года она регулярно бывает в этом городе. Форстер учится в Школе Грэм и выступает в труппе Мэй О’Доннел – одной из ее воспитанниц. Поездки в Нью-Йорк нужны ей и для того, чтобы освоить другие подходы к modern dance. Она посещает студии Эрика Хокинса, Мерса Каннингема (оба – бывшие танцоры из труппы Грэм), Хосе Лимона и Элвина Николаиса.

В начале 1980‐х она возвращается в Базель с твердым убеждением: в обучении танцовщиков, желающих идти в ногу со временем, на первое место должен быть поставлен танец модерн. У швейцарцев, жаждущих заниматься современным танцем, «вместо цельной подготовки были понахватанные отовсюду обрывочные знания и в итоге – сырая, любительская техника». Отсюда, по мнению Форстер, этот характерный для 1970‐х годов предрассудок, что обучение балету – обязательный этап в карьере каждого танцовщика, мечтающего стать профессионалом. Между тем Форстер убеждена, что с помощью одних только средств танца модерн вполне можно воспитать всесторонне развитых артистов – если только повысить уровень преподавания и обеспечить полный доступ к его приемам, во всем разнообразии их проявлений и тенденций.

С этой целью она в 1981 году запускает проект под названием «The dance experience», площадкой для которого с 1986 года служит ее базельская студия. В рамках этого проекта она преподает и сочиняет хореографию, одновременно с этим координируя работу нескольких воркшопов, чей высокий профессионализм быстро обеспечивает им известность. Одной из основ проекта остается обучение технике Грэм, но представлены и многие другие направления танца модерн, включая технику Хамфри – Лимона (ее преподают Фриц Люден и Бетти Джонс) и технику Николаиса (под руководством Клаудии Гительман). Не забыт и джазовый танец. И именно на одном из таких воркшопов (который ведет Катарина Адиха⁸², сочетая постуральный подход с джазовым танцем) совсем еще юный Томас Хауэрт (род. 1967) вдохновится рядом идей, позднее развитых им в его хореографической теории, – вроде поисков органической реакции на ритмические колебания.

Хотя магистральным направлением для Марианн Форстер остается американский modern dance, она вовсе не собирается вытеснять на задворки аусдрукстанц. Так, в 1985, 1987 и 1990 годах темами фестиваля Tanz im Wenken⁸³, организованного Форстер, становятся соответственно: «Наследники немецкого аусдрукстанца», «Мэри Вигман вчера и сегодня» и «Танец модерн: США / Европа / Швейцария». Воскрешая забытые шедевры, устраивая конференции, дебаты, показы фильмов, руководя мастерскими, занимаясь, наконец, критической деятельностью (рецензии для бюллетеня «Tanz und Gymnastik» и обозрения «Der Tanz der Dinge»), Форстер, как никто другой, способствует популяризации среди немецких танцоров и зрителей танца модерн. Его преподавание (в масштабе планеты) является в ее глазах эстетическим фундаментом и идеальным средством для развития современных языков танца.

Деятельность Аннмари Парек и Марианн Форстер оказывается сильнейшим стимулом для ряда швейцарских танцовщиков 1970–1980‐х годов. Однако ни та ни другая не питают иллюзий относительно перспектив построения их воспитанниками профессиональной карьеры на родине; только за границей они смогут продолжить учебу и, главное, добиться серьезного отношения к себе и заработать престиж, который швейцарское образование им не обеспечит. Обучение технике Грэм в Нью-Йорке или Лондоне – предшествовала ему или нет какая-либо подготовка в Швейцарии – остается все эти годы одним из самых перспективных и востребованных направлений образования танцора. «В немецкой Швейцарии в ту эпоху наибольшую притягательность сохраняла Школа Грэм», – подтверждает Форстер. Но она и Парек были далеко не единственными, кто распространял влияние Грэм. Ее стиль проглядывает и в подходах многих других швейцарских танцоров, которые, окончив «Martha Graham school» в Нью-Йорке или «London contemporary dance school» в столице Британии, возвращаются на родину в роли педагогов и/или хореографов⁸⁴.

Влияние Марты Грэм передается и через некоторых иностранных танцовщиц, обосновавшихся в Швейцарии, где их экспрессивный стиль находит благосклонный прием. Такова британка Пола Лансли (род. 1951). В 1987 году эта выпускница лондонской Школы Грэм создает театр «Contemporary dance Zurich», который в скором времени приобретет репутацию одного из престижнейших центров независимого танца. Среди последовательниц Грэм, осевших в Швейцарии, также выделяется аргентинка Иоланда Меер (род. 1949). Пройдя обучение у Грэм и Баланчина в Нью-Йорке, затем – у Пины Бауш в Вуппертале, она в 1985 году основывает близ Цюриха то, что через два года оформится в «Yolanda Meier Tanztheater».

В Женеве набирает обороты хореографическая и преподавательская деятельность другой ученицы Грэм, аргентинки Ноэми Лапзесон (род. 1940). В начале восьмидесятых годов Лапсезон играет во французской Швейцарии роль не менее важную, нежели Парек и Форстер в Швейцарии немецкой: она внушает новому поколению танцовщиков честолюбивые желания и помыслы, не боясь адаптировать и глубоко преобразовывать технику Грэм.

В Женеву Ноэми Лапзесон в первый раз приезжает в 1976 году по приглашению исполнительницы и хореографа из E. R. A.⁸⁵ Тан Суттер, которая предлагает ей дать мастер-класс по технике Грэм. К этому времени тридцатишестилетняя танцовщица уже имеет за плечами солидный багаж.

Покинув в 1956 году родную Аргентину ради Нью-Йорка, Лапзесон на первых порах учится танцу в Джульярдской школе, после чего ее принимают в Школу, а затем и в труппу Марты Грэм (1959). Там она выступает двенадцать лет: сначала в кордебалете, потом с сольными номерами. Девушке нет и двадцати, когда она начинает преподавать. У Грэм была привычка, вспоминает Лапзесон, поручать своим ученицам, едва они проходили стадию артисток кордебалета, «миссию» распространения техники Грэм везде, где только возможно. Поэтому когда Ноэми начинает играть крупные роли из репертуара Грэм, ее спешно отправляют преподавать в Джульярдскую школу, где некоторые из ее бывших наставников становятся ее учениками. Как видим, ее первые шаги в педагогической сфере⁸⁶ неотделимы от первых опытов в артистической карьере; в той и другой области она предъявляет к себе повышенные требования.

Лапзесон вспоминает, что «учение Грэм», которое ей предстояло распространять, казалось ей почти скучным: оно не оставляло места поиску – как, впрочем, и уроки самой Марты Грэм. Преподавательница, уже очень немолодая женщина, перестала развивать свою технику, превратившуюся в свод жестко регламентированных правил. На занятиях, говорит Лапзесон, все делалось «по схеме»: «Структура урока (всегда одинаковая), упражнения… все было крайне упорядоченным, статичным, закосневшим. Это напоминало урок классического танца, но только здесь был задействован другой язык тела, впрочем, столь же герметичный». Оглядываясь назад, танцовщица указывает, насколько такая муштра, такая жесткая подготовка противоречила всему, что в ее глазах составляло основу и силу искусства Грэм, а именно что «любое движение исходит изнутри» и что «истоки любой формы – в глубине души». Но чтобы проникнуть в самую суть формы, утверждает Лапзесон, исполнителю нужно еще постичь ее первопричину: «Откуда эта форма происходит, как она связана с внутренними органами, мышцами, суставами, дыханием». Задача педагога в том и состоит, чтобы помочь каждому ученику понять, какой потенциал в нем заложен… а Грэм с ней уже не справляется, когда Лапзесон выступает в ее труппе.

В 1967 году, все более и более не удовлетворенная условиями работы у Грэм, молодая танцовщица принимает предложение Боба Коэна о сотрудничестве и едет к нему в Лондон. Вместе с ним и Бобом Каувеллом – еще одним воспитанником Грэм – она принимает участие в создании лондонской школы современного танца и труппы при ней. В стенах этой школы Лапзесон преподает, выступает и сочиняет хореографию. Однако смены места оказывается недостаточно, чтобы выйти из кризиса, который переживает танцовщица. Решив окончательно порвать с Грэм и со всем ее окружением и покончить с карьерой артистки, Лапзесон удаляется на юг Франции, где ее продолжают засыпать предложениями о работе, поступающими со всех концов света: из Лондона, Тель-Авива, Торонто, Монреаля, Буэнос-Айреса, Парижа, Анже, Женевы. В 1980 году она решает наконец осесть в Женеве, сделав ее центром своей преподавательской деятельности. Ее уроки быстро включаются в программу различных культурных учреждений Женевы: E. R. A., Института Жак-Далькроза, Балета Гранд-Театра (который в то время возглавляет Оскар Араис), Молодежного балета Женевы. Однако лишь в 1987 году женевский муниципалитет выделяет ей специально оборудованную танцевальную студию в помещении Дома искусств Грютли.

В начале 1980‐х уроки для Лапзесон – это не только средство заработка, но также способ упорядочить собственный опыт (чтобы двигаться вперед), продолжать учиться самой, обновить цепочку передачи знаний. «В те годы для меня учить означало учиться, – говорит танцовщица, оглядываясь назад. – Я определенно не хотела передавать новому поколению ту косность, с которой столкнулась у Грэм».

Несколько лет прозанимавшись восточными упражнениями для тела (йогой и тайчи), Лапзесон начинает черпать в них идеи для уроков. Благодаря йоге все большее внимание в ее подходе к движениям в танце уделяется дыханию. «Дыхание, – утверждает Лапзесон, – сыграло ключевую роль как для понимания мною собственных движений, так и в плане преподавания. Дыхание⁸⁷ – это биение жизни внутри нас». Интерес Лапзесон к проблемам дыхания, рассматриваемого через призму гимнастики и философии, заставляет ее мало-помалу менять отношение к некоторым принципам системы Грэм, значительно смягчая их. В 1985 году, когда Маркус Зигенталер (род. 1960) начинает карьеру танцовщика в балете женевского Гранд-Театра, Лапзесон уже несколько лет ведет занятия с членами труппы. «Самое ценное, чему я у нее научился, – рассказывает Зигенталер, – это легкость усилий». По сравнению с жесткостью и бескомпромиссностью Грэм уроки Лапзесон предлагали «гораздо более гибкий подход, при этом оставаясь весьма интенсивными. Она внушала нам мысль, что надо тратить меньше энергии на все и сразу, что нужно сосредотачиваться на конкретных вещах», – замечает другая ученица Лапзесон, танцовщица и хореограф Лора Таннер.

Корректировка техники Грэм постепенно меняет и самый дух уроков Лапзесон. «Занятия с танцовщиками, конечно, важны, поскольку необходимо дать им какие-то базовые навыки; но задача педагога не только в том, чтобы научить их определенной технике. В гораздо большей степени нужно настроить тело, подготовить его к творческой работе». Между тем одно из основных средств развития творческой фантазии танцора, настаивает она, – это «осознание чувства». Дать каждому ключ к своему единственному и неповторимому телесному опыту, дабы танцовщик мог «творить на этом фундаменте, а не на зыбкой почве какой-то внешней идеи, правила или принципа», – вот в чем, по мнению Лапзесон, заключается миссия педагога.

Совершенствуя свои педагогические приемы, танцовщица также занимается сочинением хореографии, на первых порах – сольных пьес. В отсутствие финансовой поддержки и настоящей сцены Лапзесон использует для показа своих хореографических опытов площадки, мало подходящие или вовсе негодные для танца. Ее первый хореографический экзерсис «Perfo at the apartment» был поставлен на частной квартире в Женеве. «Это была крошечная двушка. Я танцевала, пела, говорила». За ним в 1980‐х годах последовали и другие спектакли: один в Музее-Атенеуме (главная героиня в романтичной балетной пачке: «я минут пятьдесят вращалась вокруг своей оси, как бы погрузившись в транс»); в Музее Рат; в галерее Андата-Риторно… В свой следующий опус, «Open field» (показанный в 1981 году на сцене зрительного зала E. R. A.), она пригласит аккомпаниатором саксофониста Эдуардо Коэна, который должен играть вживую, соединяя в непосредственном диалоге музыку и танец. Отныне к такому диалогу она будет стремиться в каждой своей постановке.

Хореографические опыты Лапзесон быстро возбуждают интерес в среде представителей современной музыки, активно участвующих в культурной жизни Женевы. Так, свою первую пьесу для Зала Патиньо (Salle Patiño), известного в Женеве с 1968 года как центр современного и экспериментального искусства, она пишет по предложению музыковеда Филиппа Альберá (1981). Пьеса называлась «There is another shore you know» («Существует и другой берег, который тебе известен»); аккомпанировал на флейте и «электрическом ящике» Игорь Франческо, сценографию написал Ролан Болаг. В этой сольной двухактной пьесе Лапзесон ищет границу между телом животного и телом цивилизованного существа. В первой сцене она лежит на полу нагая под песочными часами, из которых на ее тело, будто вылепленное светом, сыплется песок; колеблемое едва заметными и в то же время очень органичными движениями, оно лишено какого-либо сходства с телом человека. «Легкий, красивый, эпатирующий», – напишет про ее танец французская журналистка Мари-Кристин Верне, у которой он вызовет в памяти образ насекомого⁸⁸. Позднее, натянув платье, Лапзесон входит в воображаемую гостиную, посреди которой ярким пятном краснеет диван. «При соприкосновении тела девушки с одеждой, – продолжает журналистка, – ее животные движения очеловечиваются», она примеряет на себя нормы социального поведения. Но эти нормы вскоре начинают трещать по швам, а тело женщины словно попадает в водоворот собственных страстей: движение перерастает в бег, обороты вокруг своей оси – в «кручение волчком с головокружительным полетом рук».

Пьеса не только лишний раз доказывает харизматичность танцовщицы. Она также демонстрирует оригинальность ее стиля, позволяет судить о пути, пройденном Лапзесон со времени ее учебы у Грэм. «Она постоянно удивляет своей работой с суставами, – подчеркивает Верне. – Их гибкость и сила используются здесь по максимуму, чтобы тело могло двигаться в разных направлениях и открывать пространство». В этой пьесе уже проступают черты, свойственные позднее вселенной Лапзесон: поиск глубоко интериоризированного движения, апелляция к поэтическим текстам⁸⁹ (не в нарративной, но суггестивной форме), пластическая обработка сценического образа, при которой повышенное внимание уделяется свету, придание большой роли исполняемой вживую музыке и ее импульсам. Получив восторженные отзывы в прессе, выдержав несколько постановок, пьеса становится подлинным режиссерским дебютом Лапзесон в Женеве. За ней последуют еще десятка четыре спектаклей (значительная часть которых будет написана для нескольких актеров), после чего танцовщица учредит собственную труппу «Vertical Danse» (1989).

Слава Лапзесон способствует утверждению современного танца в культурной среде Женевы. Что касается педагогической деятельности артистки, то она остается эталоном для ряда танцоров французской Швейцарии. В начале 1980‐х уроки Лапзесон – это не просто способ получить качественную танцевальную подготовку. Для многих это отправная точка их творческого пути или, во всяком случае, важный шаг в этом направлении. Вспомним, что многие из первых учеников Лапзесон тоже становятся хореографами, например Лора Таннер.

В 1977 году Таннер еще учится в Лондонской школе современного танца. Именно там она берет первые уроки мастерства у Лапзесон, как, впрочем, и у других выдающихся популяризаторов техники Грэм. Овладев искусством джазового танца у Брижит Маттеуцци в Женеве, Таннер в 1975 году видит на биеннале в Венеции танец Грэм, который потряс ее настолько, что она едет учиться в Лондон. Окончив в 1978 году Лондонскую школу танца, она оттачивает свою технику в Париже у Петера Госса и в Нью-Йорке. Таннер усердно посещает уроки Каннингема, но больше всего проникается стилем Дженнифер Мюллер, Луиса Фалко и Лара Любовича, трех танцовщиков/хореографов, воспринявших систему Лимона, которая отличается большим лиризмом, нежели техника Грэм.

Возвратившись в Женеву в 1982 году, Таннер в отсутствие постоянных курсов по технике Лимона записывается к Лапзесон, на тренировки к которой она ходит каждый божий день. Ее педагогические приемы она поначалу оценивает сдержанно: «Уже в Лондоне уроки Ноэми были далеки от техники Грэм в ее классическом виде. Она смягчила ее. Мне тогда было каких-нибудь двадцать лет, мне хотелось большей жесткости, эффектности. У меня складывалось впечатление, что на занятиях у Лапзесон мы не работаем!» В Швейцарию она возвращается уже достаточно зрелой для того, чтобы взглянуть на ее преподавание под другим углом. Одной из характеристик педагогического и творческого метода Лапзесон, считает она, был ее «органический подход к движению». «Сила ее метода» заключалась, с одной стороны, в доскональном знании тела, а с другой – в способности поставить студента в положение исследователя. Тем самым Лапзесон удается пробудить в нем исследовательское любопытство, творческий позыв и веру в свои силы. Три фактора, которые среди прочих сподвигнут и саму Таннер выбрать карьеру хореографа.

Одна из первых работ Таннер – дуэт «Tiempo», исполненный на фестивале Ла Бати в Женеве (1984). Эта пьеса, где партнером Таннер будет Одиль Феррар (в новой постановке ее сменит Диана Декер; потом дуэт преобразуется в квартет), закладывает фундамент, на котором в дальнейшем будет строиться своеобразие ее стиля: органичность движений, которая достигается за счет «детально выписанной хореографии», как определяет ее сама артистка. Отмеряя ритм по метроному, «Tiempo» воплощает геометрическую четкость линий, призванных подчеркнуть динамизм тел танцоров. Балет начинается с фигуры круга, рассказывает Таннер: «Первая танцовщица находится в центре этого круга, вторая – у его внешней границы; они начинают кружиться одна вокруг другой, пока не приближаются друг к дружке вплотную. Тогда круг рвется, и танцовщицы разлетаются в разные стороны»; в замысловатой траектории их танца проглядывает некоторое напряжение. Здесь уже есть все элементы, которые будут характерны и для дальнейшего творчества Таннер: неброская «лирика» тела, точно выверенные жесты и траектории движения – и все это на фоне декораций, навевающих атмосферу таинственности. Плавные и легкие движения, утонченный и поэтичный стиль, созданный хореографом, найдут благосклонный прием у большинства романдских критиков⁹⁰. С самого начала своей карьеры артистка проявляет интерес к фотографии, который не ослабнет со временем. В ее пьесах «Solo» («Соло», 1984) и «Plans fixes» («Статические изображения», 1986) происходит диалог между движущимися телами танцоров и движениями фотокадров, проектируемых на них.

Еще одной танцовщицей, которую занятия у Лапзесон вдохновили начать творческую карьеру, была Диана Декер (род. 1956). Когда в 1976 году, изучив различные стили современного танца в Алабамском университете и технику Грэм в Нью-Йорке, Декер возвращается в Лозанну после двухлетнего отсутствия, она вынуждена со смущением констатировать полную неосведомленность швейцарцев в том, что касается танца модерн: «У многих моих соотечественников было классическое образование. Они понятия не имели, что modern dance – совсем из другой оперы. И сколько я ни билась, пытаясь объяснить им, что речь совсем о другом методе работы со своим телом, другой философии движения, я видела, что меня не понимают. Таких, как я, вставших на иной путь, они просто зачисляли в разряд неудавшихся классических танцоров». При этом, подчеркивает Декер, нельзя не отметить в Лозанне тех лет определенного оживления; но попытки «танцевать по-современному» чаще всего выливались в банальную смесь классики с джазом. Когда в 1980 году в Женеву приезжает преподавать Лапзесон, Декер с первых же дней становится ее ученицей. С 1982 года она уже сама дает уроки в студии Лапзесон. Педагогическая концепция последней была для Декер тем фундаментом, который укреплял и легитимировал новый экспериментальный подход к телу, когда он еще не отвоевал себе право на жизнь в творческих кругах Лозанны.

Однако Декер не спешит покинуть родной город. По возвращении из Соединенных Штатов в 1976 году она записывается на занятия к Вивеке Нильсен⁹¹. Свои первые шаги в хореографии Декер делает в компании двух танцовщиц, встретившихся ей в студии Нильсен, – Доминик Жентон и Доминик Претр. В 1978 году Декер, Жентон и Претр, представляющие основанное ими трио «Troi-s-itoire», выходят в финал второго Международного конкурса хореографии в Ньоне. Год спустя, на третьем конкурсе, Жентон и Декер выигрывают главный приз в категории «дуэт» с номером «Faux-à-face».