Читать книгу: «Падение империи»

Name: Падение империи
ISBN: 978-5-00246-425-8

Шрифт:

Книга первая
От Немана до Парижа

Считается, что империя Наполеона развалилась в результате освободительной войны 1813–1814 годов. Её вела Россия в союзе с Австрией и Пруссией. Зарубежный поход русской армии был, по существу, продолжением Отечественной войны, итоги которой завоеватель подвёл так:

– От великого до смешного только шаг.

Академик В.Е. Тарле удивлялся:

– Что он нашёл смешного в гибели сотен тысяч солдат и офицеров? В провале своих честолюбивых планов покорения России?

В том-то и дело, что не было у великого завоевателя таких планов. Россия была нужна Наполеону как надёжный и достаточно сильный союзник в борьбе против Англии. Она была нужна как транзитный пункт на пути в Индию. Выбив эту жемчужину из британской короны, Наполеон рассчитывал поставить Англию на колени. Поход в Россию был для завоевателя, выражаясь фигурально, местом для перекуса при дороге, ведущей в Дели. И это было достаточно хорошо известно.

Перед вторжением в Россию, беседуя с генералом Нарбоном, Наполеон обронил: «Хотите знать, куда мы идём? Мы покончим с Европой, затем по-разбойничьи набросимся на менее храбрых разбойников, чем мы, и завладеем Индией, хозяевами которой они стали.

Ещё в Акре я сказал себе, что путь Александра до Ганга был не более длительным. Ныне я должен, двигаясь от края Европы, захватить Индию с тыла, дабы поразить в самое сердце Англию.

Представьте себе, что Москва взята, царь умирает или же убит своими в результате дворцового заговора. Тогда можно будет основать новый, зависимый от нас трон, и скажите мне, не сможет ли французская армия, усиленная вспомогательными отрядами из Тифлиса, дойти до Ганга, чтобы там одним своим появлением разрушить всю пирамиду английского меркантилизма! Одним ударом Франция сломала бы независимость Альбиона и добилась свободы мореплавания!

Я ещё не готов к столь дальнему театру военных действий! Мне нужно ещё три года!»

То есть Индия была в поле зрения Наполеона с 1798 года, но в 1812-м он ещё считал себя не готовым к этому: нужен был серьёзный союзник, и с Россией он полагал возможным договориться после первого же генерального сражения.

В лице и в жизни арлекин

Наполеон или я, он или я»

В ноябре и декабре 1812 года перед армией и высшим кругом российского общества вплотную встал вопрос: продолжать военные действия или заключить мир с Францией, если Наполеон пойдёт на это?

За мирное разрешение конфликта были мать и жена Александра I, его брат Константин Павлович, министр иностранных дел Н.П. Румянцев, государственный секретарь А.С. Шишков, главнокомандующий Москвы граф Ф.В. Ростопчин и будущий «временщик» А.А. Аракчеев. Этот круг указывал на то, что центральная Россия разорена, страна понесла большие людские и материальные потери, и вообще, нам нет никакого смысла вмешиваться в дела Запада, пусть сами немцы и прочие разбираются.

Между тем Кутузов придерживался противоположного взгляда, считая, что война должна завершиться там же, где и началась, – на Немане. Помимо убеждения, что дальнейшее продолжение войны может быть выгодно только англичанам и немцам, к прекращению боевых действий его вынуждало катастрофическое сокращение численности армии: из 100 тысяч солдат, имевшихся у него под рукой в Тарутино, в Вильну вступили только 27 тысяч человек. Всё это вынудило Михаила Илларионовича просить Александра дать войскам отдых, иначе, предупреждал он, расстройство войск дойдёт до такой степени, что придётся создавать новую армию, и писал царю:

«Главную армию располагаю на время в тёплых квартирах, дабы иметь время присоединить к ней выздоровевших и отставших людей. Между тем признаться должно, что, ежели бы не приостановясь, а продолжить действия ещё верст на полтораста, тогда бы, может быть, расстройка дошла до такой степени, что должны бы, так сказать, снова составлять армию».

Ответом царя на эту просьбу было требование новых жертв: «Поверхность наша над неприятелем расстроенным и утомлённым, приобретённая помощью Всевышнего и искусными распоряжениями вашими, и вообще положение дел требуют всех усилий к достижению главной цели, несмотря ни на какие препятствия. Никогда не было столь дорого время для нас, как при нынешних обстоятельствах. И потому ничто не позволяет останавливаться войскам нашим».

18 января 1812 года указом Сената было поставлено призвать под знамёна 100 тысяч человек из списков этого года. Кроме того, повелевалось немедленно созвать конскриптов 1812 года, чтобы 150 тысяч подростков этого призыва могли в течение года окрепнуть в лагерной жизни.

Да, для царя было самоочевидно, что войну с Наполеоном необходимо продолжить. Это совершенно ясно из его беседы с фрейлиной Стурдзой, состоявшейся перед его отъездом из Петербурга в армию.

– Нынешнее время напоминает мне всё, что я слышал от этого необыкновенного человека в Тильзите. Тогда мы подолгу беседовали, так как он любил выказывать мне своё превосходство, говорил с любезностью и расточал передо мною блёстки своего воображения. Война, сказал он мне однажды, вовсе не такое трудное искусство, как воображают, и, откровенно говоря, иной раз трудно выяснить, каким образом удалось выиграть то или другое сражение. В действительности оказывается, что побеждён тот, кто последним устрашился, и в этом заключается вся тайна. Нет полководца, который бы не опасался за исход сражения; всё дело в том, чтобы скрывать этот страх как можно дольше. Лишь этим средством можно настращать противника, а затем дальнейший успех уже не подлежит сомнению. Я выслушивал, – продолжал государь, – с глубоким вниманием всё, что ему угодно было сообщить мне по этому поводу, твёрдо решившись воспользоваться тем при случае, и в самом деле, я надеюсь, что с тех пор мною приобретена некоторая опытность для решения вопроса, что нам остаётся делать.

– Неужели, государь, – заметила фрейлина, – мы не обеспечены навсегда от подобного нашествия? Разве враг осмелится ещё раз перейти наши границы?

– Это возможно, – сказал царь, – но если хотеть мира прочного и надёжного, то надо подписать его в Париже. В этом я глубоко убеждён.

Ну почему укрощать Наполеона должны русские? Почему Россия, пережившая нашествие почти всех народов Европы, должна ещё и благодетельствовать им? Словом, российская элита была против продолжения войны, но Александр, которого считали слабым царём, полностью зависимым от своего окружения, пошёл наперекор ему Почему? Откуда такая решимость у правителя, который ещё полгода назад собирался отступать до Камчатки?

Ответ на этот вопрос, казалось бы, лежит на поверхности. Наполеон не просто потерпел поражение в России. Он потерял в ней 600 тысяч человек – утрата для начала XIX столетия немыслимая. По тому времени – это почти десяток полнокровных армий. Фактически враг был обезоружен, и не воспользоваться этим было просто глупо.

Что касается людских резервов России, то, по мнению царя, они были неограниченные. К тому же, полагал он, сегодняшние невольные союзники Наполеона (Австрия, Пруссия и германские государства) не замедлят переметнуться на сторону сильнейшего, то есть России. Значит, впереди несомненный успех и слава освободителей Европы. Всё это верно, но всё же, на наш взгляд, определяющую роль в решении Александра продолжить военные действия сыграла его личная ненависть к Наполеону, его эгоизм, его самовозвеличение.

Александр I мечтал о славе полководца и не мог простить военные успехи своему талантливому сопернику, тяжело перенёс позор Аустерлица. Но были и другие неприятные моменты в контактах царя и Наполеона, скрытые от широких масс, но хорошо известные в придворных кругах. Так, 21 марта 1804 года по приказу Наполеона был расстрелян герцог Энгиенский, выкраденный французской жандармерией с чужой территории.

Александр I заявил по этому поводу протест. Ответ был следующий: герцог Энгиенский арестован за участие в заговоре против Наполеона. А далее приводилось такое обоснование действий французских властей: если бы император Александр узнал, что убийца его отца находится хоть и на чужой территории, но вполне досягаемой, разве он воспротивился бы возможности отомстить ему? Это была оплеуха российскому самодержцу, лживому и подлому. Неслучайно А.С. Пушкин писал о его скульптурном портрете:

Напрасно видишь тут ошибку:
Рука искусства навела
На мрамор этих уст улыбку,
А гнев на хладный лоск чела.
Недаром лик сей двуязычен.
Таков и был сей властелин,
К противочувствиям привычен,
В лице и в жизни арлекин.

Эпиграмма «К бюсту завоевателя» при жизни А.С. Пушкина не печаталась, что, конечно, вполне объяснимо. Но нота Наполеона была документом официальным и быстро получила известность при всех дворах Европы.

Академик Е.В. Тарле писал по этому поводу: «Более ясно назвать публично Александра Павловича отцеубийцей было невозможно. Вся Европа знала, что Павла заговорщики задушили после сговора с Александром и что юный царь не посмел после своего воцарения и пальцем тронуть их: ни Палена, ни Беннигсена, ни Зубова, ни Талызина и вообще никого из них, хотя они преспокойно сидели не на „чужой территории“, а в городе Петербурге и бывали в Зимнем дворце».

Беспринципность и аморальность Александра коробили его блестящего соперника, человека, тоже далеко не идеального. В Тильзите императоры обменивались высшими орденами своих держав. Царь опрометчиво попросил орден Почётного легиона для генерала Л.Л. Беннигсена, не называя причины, Наполеон категорически отказал. Александр понял свой промах и промолчал. Это была ещё одна пощёчина, нанесённая самодержцу. Наполеон же позднее говорил:

– Было противно, что сын просит награду для убийцы своего отца.

То, что являлось тайной за семью печатями в России, на Западе знали хорошо. Интересна подробность убийства Павла I, о которой тогда же узнал Наполеон: генерал Беннигсен был тем, кто нанёс последний удар; он наступил на труп.

Конечно, прославленный полководец и дворцовый шаркун не могли ужиться в одном пространстве.

Неслучайно в разговоре с флигель-адъютантом А.Ф. Мишо у Александра как-то вырвалось:

– Наполеон или я, он или я, но вместе мы существовать не можем!

Страх перед талантливым соперником и ненависть к нему помогли царю не спасовать и до конца выдержать борьбу с завоевателем.

К тому же Мишо Александр говорил, указывая на свою грудь:

– Я отращу себе бороду, вот до сих пор, и буду есть картофель с последним из моих крестьян в глубине Сибири скорее, чем подпишу стыд моего Отечества.

И при таком настрое российского самодержца Наполеон продолжал бомбардировать его мирными предложениями. Всё было тщетно: 2 января 1813 года первые отряды армии П.В. Чичагова вступили в пределы Пруссии – Заграничный поход русской армии начался. В этот день М.И. Кутузов издал следующий приказ:

«Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах империи! Каждый из вас есть спаситель отечества. Россия приветствует вас сим именем! Стремительное преследование неприятеля и необыкновенные труды, подъятые вами в сем быстром походе, изумляют все народы и приносят вам бессмертную славу. Не было ещё примера столь блистательных побед. Два месяца сряду рука ваша каждодневно карала злодеев. Путь их усеян трупами. Токмо в бегстве своём сам вождь их не искал иного, кроме личного спасения. Смерть носилась в рядах неприятельских. Тысячи падали разом и погибали. Тако всемогущий Бог изъявлял на них гнев свой и поборал своему народу.

Не останавливаясь среди геройских подвигов, мы идём теперь далее. Прейдём границы и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его. Но не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах, унижающих солдат. Они жгли дома наши, ругались святынею, и вы видели, как десница Всевышнего праведно отмстила их нечестие.

Будем великодушны, положим различие между врагом и мирным жителем. Справедливость и кротость в обхождении с обывателями покажет им ясно, что не порабощения их и не суетной славы мы желаем, но ищем освободить от бедствия и угнетений даже самые те народы, которые вооружались против России».

4 января в Вильно прибыл Александр I. По свидетельству графини Шуазёль-Гуфье (Тизенгаузен), чтобы устранить от чувствительного государя вид бедствий, нанесённых войной, для проезда к городу подвели новую дорогу Весьма подробно графиня запечатлела внешность царя:

«В 1812 году Александру было тридцать пять лет. Несмотря на тонкие и правильные черты и нежный цвет лица, в нём прежде всего поражала не красота его, а выражение бесконечной доброты. Выражение это привлекало к нему сердца всех окружающих, сразу внушало полное к нему доверие. Он был очень хорошо сложён, но стан его, наклонённый немного вперёд на манер древних статуй начинал уже полнеть. Он был высокого роста, осанку имел благородную. Чисто голубые глаза его, несмотря на близорукость, смотрели быстро; в них просвечивал ум и какое-то неподражаемое выражение кроткости и мягкости. Глаза эти точно улыбались. Прямой нос был прекрасно очерчен, рот мал и приятен, весь профиль и оклад лица напоминали красоту его августейшей матери. Даже недостаток волос на лбу не портил этого лица, а придавал ему выражение открытое и весёлое. Золотисто-белокурые свои волосы он тщательно причёсывал на манер античный.

В его голосе и манере было бесчисленное множество оттенков; в разговоре со значительными особами Александр I принимал величественный вид, хотя был с ними весьма любезен; с приближёнными обходился весьма ласково; доброта его доходила иногда до фамильярности. С пожилыми дамами он был почтителен, с молодыми – грациозно любезен; тонкая улыбка мелькала на губах, глаза его принимали участие в разговоре.

Александр I

Слушая кого-нибудь, он подставлял слегка правое ухо, потому что, будучи ещё юношей, был оглушён залпом артиллерии и плохо слышал на левое ухо.

Ни одному живописцу не удалось передать вполне выражение лица государя. Правда, он и не любил снимать с себя портретов. Один только Жерар успел выпросить у него несколько сеансов; но и тут, несмотря на всё своё мастерство, не сумел передать характер лица государя. Он ему придал вид завоевателя, который вовсе не гармонировал с добрым выражением физиономии.

Скульптуре более посчастливилось, и я увидела бюст Александра, превосходно сделанный одним берлинским художником. Говорят, что Торвальдсену тоже удалось верно передать черты и выражения его лица».

К 6 января в России не оставалось уже ни одного вооружённого неприятеля, и в первый день Рождества Христова народу был объявлен манифест об окончании Отечественной войны.

«С сердечной радостью и горячею к Богу благодарностью, – гласил манифест, – объявляем Мы любезным Нашим верноподданным, что событие превзошло даже и самую надежду Нашу и что объявленное Нами, при открытии войны сей, выше меры исполнилось: уже нет ни единого врага на лице земли Нашей; или лучше сказать, все они здесь остались, но как? Мёртвые, раненые и пленные. Сам гордый повелитель и предводитель их едва с главнейшими чиновниками своими отселе ускакать мог, растеряв всё своё воинство и все привезённые с собою пушки, которые более тысячи, не считая зарытых и потопленных им, отбиты у него и находятся в руках Наших.

Зрелище погибели войск его невероятно! Едва можно собственным глазам своим поверить.

Не отнимая достойной славы ни у Главнокомандующего над войсками Нашими знаменитого полководца, принёсшего бессмертные Отечеству заслуги, ни у других искусных и мужественных вождей и военачальников, ознаменовавших себя рвением и усердием, ни вообще у сего храброго Нашего воинства, можем сказать, что содеянное ими есть превыше сил человеческих.

Итак, да познаем в великом деле сем Промысел Божий. Повергнемся пред святым Его Престолом и, видя ясно руку Его, покаравшую гордость и злочестие, вместо тщеславия и кичения о победах наших, научимся из сего великого и страшного примера быть кроткими и смиренными законов и воли Его исполнителями, не похожими на сих отпадших от веры осквернителей храмов Божиих, врагов наших, которых тела в несметном количестве валяются пищею псам и воронам! Велик Господь наш Бог в милостях и во гневе своём! Пюйдём благостью дел и чистотою чувств и помышлений наших, единственным ведущим к нему путём, в храм святости Его и там, увенчанные от руки Его славою, возблагодарим за излитые на нас щедроты да припадём к Нему с тёплыми молитвами, да продлит милость свою над нами и прекратит брани и битвы, ниспошлёт к нам побед победу, желанный мир и тишину».

Итак, из царского манифеста следовало, что победа в Отечественной войне была одержана благодаря промыслу Господню. Эта мысль подчёркивалась и наградными медалями, на которых было выбито: «Не нам, не нам, а имени Твоему», то есть Богу.

Александр в самом начале войны был вынужден оставить армию, в боевых действиях не участвовал. Но ему очень не хотелось отдавать должное за победу над Наполеоном тем, кто действительно выиграл войну: командному составу армии, рядовым солдатам, народу.

И он нашёл удовлетворявшее его объяснение свершившемуся – Божий промысел¹.

– До 6 ноября я был властителем над Европой, – убеждал Наполеон Прадта, добравшись 10 декабря до Варшавы. Но пасовать император не собирался и заявил своему представителю в Польше: – Вы, кажется, обо мне беспокоились? Вздор, пустяки, у меня ещё 120 тысяч под ружьём. Скоро я опять приведу сюда 300 тысяч, а теперь мне надобно быть на троне, а не на коне. Я везде бил русских. Все беды наши от суровости климата их.

В Варшаве Наполеон не задержался: спешил в Париж. Немецкий историк Людвиг писал о размышлениях императора в пути: «Днём и ночью сани несут на запад. Днём и ночью в его мозгу теснятся вопросы, приказы, проекты. Действительно ли Англия непобедима? Теперь её торговле с балтийскими государствами, а также с Кадиксом и Левантом нет препон. Индию придётся пока отложить, но больше никаких шагов, никаких планов!

Будет ли Рейнский союз подчиняться, как всегда? Как объяснить провал кампании, поскольку долго отрицать его будет невозможно? Поставит ли Франция ещё 120 тысяч новобранцев? Придётся ли заранее мобилизовать резервистов следующего призыва? С папой нужно будет быстро помириться, так же как и с испанцами, – тыл должен быть обеспечен».

В Париже побеждённого господина встречают сорок согнувшихся в поклоне спин, и вид этих фраков, расшитых его прозрением, возвращает ему веру в глупость и слабоволие людей, желающих одного – подчиняться чужой воле. Император выступает перед своими склонёнными сановниками словно Цезарь и грозно валит всё на бога погоды, в то время как ещё позавчера сам мнил себя богом погоды для Европы.

«Армия понесла большие потери лишь в результате рано начавшийся зимы… Оказалось, что король Неаполя не способен командовать войском, после моего отъезда он совсем потерял голову… Несмотря на это, у меня ещё есть достаточно батальонов, причём я не отзову ни одного человека из Испании».

Наполеон

11 декабря Наполеон принял депутацию Сената, которой прямо заявил, что при существующих условиях все малодушные должностные лица должны быть уволены в отставку, так как присутствие их на службе только подрывает авторитет закона.

Отвечая на адрес Государственного совета, он беспощадно громил всех приписывавших народу державные права, которыми народные массы не в состоянии пользоваться на самом деле. Вместе с тем император высказал строжайшее порицание всем мечтавшим основать авторитет власти не на принципе справедливости естественной природы вещей.

Готовясь остановить армию, Наполеон говорил:

– В Париж я упаду как бомба. В Париже и в иной Франции ни о чём не будут больше говорить, как только о моём возвращении, и забудут всё, что случилось.

Конечно, трудно поверить, что сотни тысяч отцов и матерей могли забыть гибель своих сынов, но в целом Париж позитивно воспринял возвращение императора из пугающей французов загадочной и страшной России. Что касается прессы, то она изощрялась в дифирамбах великому императору. Любецкий писал по этому поводу:

«В Париже между журналистами происходило междоусобие, образовались два враждебных лагеря: одни превозносили Наполеона, называли его „необыкновенный человек“ и написали в честь него акростих „Бонапарте“. В первом стихе сравнивали его с Брутом, во втором с Октавием; в третьем с Нумою, основавшим религию на политике; в четвёртом с Аннибалом, перешедшим через Альпы; в пятом с Периклом, в шестом с Александром Македонским, завоевавшим весь свет; в седьмом с Ромулом, основавшим Рим; в восьмом с Питом, прославившим царство своё милосердием.

Девятая строчка содержала в себе слова: „Это всё соединено в одном герое“. Льстецы называли его L’image ole dieu vivant – образ живого Бога. В катехизисе, изданном по повелению Наполеона, говорилось, что „не любящие Наполеона подвергаются вечному осуждению“.

Тогда же была составлена эпиграмма: „Возьми кровь Робеспьера, кости Тиберия, череп Нерона – и выйдет Наполеон“.

По свидетельству А. К. Ленкура, присутствие Наполеона в Париже успокаивало всех, вызывало изумительную активность.

Всё организовывалось, всё создавалось как бы по волшебству. Миллионы собственной казны императора и особого фонда были извлечены из погребов Тюильри и взаимообразно предоставлены государственному казначейству». Успокоив встревоженное население и сановников, Наполеон направил всю свою энергию на создание новой армии. 11 января сенат предоставил в распоряжение императора 350 тысяч человек, а когда Пруссия объявила войну Франции – ещё 180 тысяч.

С союзниками (Австрия, германские государства) было плохо: они не хотели больше давать сюзерену свои войска. Баварский король на очередное требование солдат и офицеров разразился гневной тирадой:

– Я должен отправить ещё людей этому ненасытному человеку, который приносит их в жертву своему честолюбию! Нет, я больше никогда не буду посылать ему подкрепления!»

Австрия всё увереннее заявляла о своём желании освободиться от тягостного ей союза с Францией (точнее, подчинения ей) и сыграть роль посредника в предстоящем мирном урегулировании между Россией и Францией. Император Франц не скрывал своей радости по поводу поражения Наполеона:

– Пришло время, когда я смогу показать императору французов, что я такое!

Но открытое неудовольствие австрийского монарха гегемонией Франции ещё прикрывалось внешним раболепием. «Депутации стали прибывать из всех концов страны, но также из ближайших городов империи: из Рима и Милана, Гамбурга и Амстердама.

Высказывавшиеся ими уверения в верноподданнической преданности сдерживались единственно рамками, возможными для человеческого языка» (В.М. Слоон).

Конечно, Наполеон понимал, что в отношениях с союзниками наступил кризис и удержать их в покорности будет трудно. Ещё на заснеженных полях России он изрёк:

– До 6 ноября я был властителем над Европою, им я быть перестал.

«Каждый делился едой, питьём и сердцем»

В конце 1813 года вышла книга «Наполеон и французы в Москве», на странице 159 читаем: «1 января [13 января по новому стилю] российская гвардия, предводительствуемая Государем, Цесаревичем и Великим Князем Константином Павловичем, в личном присутствии самого Государя Императора, из местечка Меречи, где Его Величеством выслушана божественная литургия и принесены тёплые молитвы Богу, коего щедротами истреблён и уничтожен враг, перешла границу Вместе со вступлением поляков на реку Неман музыка заиграла, ура многократно повторялось в воздухе, и знамёна Русского Царя начали развеваться в герцогстве Варшавском».

Александр подталкивал Кутузова к активным действиям: «Поверхность наша над неприятелем, расстроенным и утомлённым, и вообще положение дел нынешних требуют всех усилий к достижению главной цели, несмотря ни на какие препятствия. Никогда не было столь дорого время, как при теперешних обстоятельствах, и потому ничто не позволяет останавливаться войскам нашим, преследующим неприятеля».

Получив царский рескрипт, Михаил Илларионович не спешил его исполнять, своё неподчинение царю объяснял так: «Впрочем, отдых Главной армии нимало не останавливает наших наступательных действий, ибо армия генерала Чичагова и корпуса графа Витгенштейна, генерала Платова, генерала Дохтурова и генерал-лейтенанта Санина продолжает действовать на неприятеля, а партизаны наши не теряют его из виду».

На 31 (19) декабря 1812 года в русской армии насчитывалось 62 432 пехотинца, 15 440 кавалеристов и 8 575 артиллеристов при 533 орудиях. Итого 85 447 человек, а с авангардами и отдельными отрядами – до 100 тысяч. Основные силы русской армии под командованием Чичагова двинулись в Пруссию, и 6 января части генерала Витгенштейна заняли её столицу – Кёнигсберг.

Царь сразу взял на себя миссию освободителя Европы от засилья Наполеона. Поэтому Кутузов дал Витгенштейну строгую инструкцию, по которой он обязывался следить, «чтобы войска наши были признаваемые жителями яко избавители, а отнюдь не завоеватели».

Пруссию защищали корпуса генерала Макдональда и Йорка! Последний из них 11 января подписал с генералом И.И. Дибичем договор о перемирии (Таурогенская конвенция) его корпуса с российскими войсками. Наполеон так оценил это событие:

– Мир казался мне очень возможным прежде от падения генерала Йорка. Теперь я больше о нём не думаю. Поступок Йорка вскружит русскому кабинету голову. Это великое политическое событие.

Крайне важной целью для русской армии была Варшава. Это направление прикрывал сильный австрийский корпус генерала Шварценберга. Эти войска в военных действиях 1812 года практически не участвовали и сохраняли свою боеспособность. Но, к счастью для русской армии, австрийцы и теперь не рвались проливать кровь за своего союзника и не спеша отступали к границам своего отечества. Возмущённому Евгению Богарне, командовавшему французскими войсками, Шварценберг так объяснял свою «тактику»:

«После страшных потерь, испытанных в эту кампанию, мне кажется, что главная цель, к которой надлежит стремиться в настоящее время, подчинить ей все остальные, – это беречь наличные войска со всевозможной экономией. Исходя из этой точки зрения, я думаю, что следует избегать боёв в открытом поле, так как они повлекут за собой только значительные потери, которые не могут окупиться сохранением нескольких миль территории в то время, когда покинуты уже обширные провинции».

Милорадович был уже в виду Варшавы. Князь Шварценберг просил его подойти ещё ближе, дабы иметь благовидный предлог очистить город. Когда желание было исполнено, он прислал сказать, что сдаёт Варшаву, но для чести войск своих и избежания всякого нарекания от своих союзников просит не признавать пленными находящихся в Варшаве больных воинских чинов, принадлежавших к разным державам, обращаться с ними человеколюбиво и не наказывать жителей, обнаруживших поступками и речами неприязненные отношения к России. Милорадович отвечал:

– Я испрошу у князя Кутузова разрешение на первую статью. Что касается до последних двух, то по ним не нужно заключать условий, ибо всему свету известно милосердие императора, всегда служившее основанием поведения русских войск (А.И. Михайловский-Данилевский).

М.И. Кутузов

8 февраля Милорадович принимал капитуляцию Варшавы. Ф.Н. Глинка вспоминал:

«Все мы в парадных мундирах собрались в небольшом садовом домике, где остановился генерал Милорадович. Тут было человек 12 генералов. Пред крыльцом стоял в строю прекраснейший эскадрон Ахтырского полка: зрители пленялись его картинным видом. Ровно в два часа передовой посланный возвестил скорое прибытие депутатов. Любопытство подвинуло всех к окнам. Сперва показались вершники из Польской народной гвардии, и вдруг богатая карета, восемью английскими лошадьми запряжённая, сопровождаемая отрядом сей же гвардии, загремела и остановилась у крыльца. Эскадрон отдал честь.

Вслед за первою подъехала такая же другая. Эскадрон повторил приветствие. Префект Варшавы, мэр, подпрефект, два члена духовенства, бургомистр и ещё пять или шесть человек в нарядных шитых мундирах, с разноцветными перевязями через плечо, собрались на крыльце. Двери настежь! – И гости вступили в комнату. Между ними находился тот самый старик, который вручал ключи Суворову. Толпа отшатнулась – генерал Милорадович выступил вперёд.

– Столица герцогства Варшавского, в знак миролюбивого приветствия победоносному русскому воинству, посылает сие, – сказал префект, поднося хлеб и соль.

– Вот и залог её покорности знаменитому оружию всеавгустейшего императора Александра Первого, – прибавил мэр, подал знак – и старец вручил генералу золотые ключи. Все поклонились очень низко. У некоторых блеснули слёзы на глазах.

М.И. Кутузов в этот же день сообщал об этом знаменательном событии супруге: „Сейчас получил ключи от Варшавы. Войска было велено расположить в предместьях, а самого города не занимать. Французская партия рада очень, что мы её защитили от буйства народа, который зол выше меры“.

„Французская партия“ – это сторонники Наполеона, которого отнюдь не все поляки воспринимали как своего защитника и освободителя. Впрочем, они и к русским относились не очень».

«В герцогстве Варшавском никто, однако, не встречал русских как своих избавителей. Одни евреи каждого местечка, лежащего по дороге, где проходили войска, выносили разноцветные хоругви с изображением на них вензеля государя; при приближении русских они били в барабаны и играли на трубах. Иногда показывались поляки, которые, по обыкновению своему, сами не знали, чего хотели; одни говорили, что им наскучило иго французов, другие же смотрели на русских с сердитыми лицами, как следствие вкоренившихся в них к России чувств, так и потому, что каждый шаг русской армии вперёд отодвигал час восстановления Польши»².

За отступившими австрийскими войсками (Витгенштейн) был направлен корпус Ф.В. Сакена, а главные силы армии двинулись на Калиш. В итоге общего наступления французы были отброшены за Одер. 1 февраля под Калишем Винцингероде разбил корпус генерала Ренье. Французы потеряли 1 000 человек убитыми и ранеными, 2 500 были взяты в плен.

В Польше Кутузов устроил свою штаб-квартиру, куда вскоре прибыл царь. Было решено приостановить преследование противника и дать отдохнуть своим войскам, наладив за это время отношения с Пруссией.

28 февраля в Калише Пруссия заключила договор с Россией о совместной борьбе с Наполеоном, выставив для начала 80 тысяч солдат. 15 марта в Бреславле Александр I встретился с Фридрихом Вильгельмом III. Венценосные приятели бросились в объятия друг друга и, по наблюдению очевидцев, «молча несколько минут прижимали один другого к сердцу».

В тот же день из Бреславля Александр I отправил письмо другому своему «брату» Францу I: «Хотел бы приехать в Вену чтобы забыть в ваших объятиях о прошлом и возобновить вашему величеству заверения в моей искренней привязанности».

Кутузов между тем врагу передышку не собирался давать и приказал Витгенштейну: «Дабы не оставить неприятеля в покое, нужно назначить большое число малых партий, которые, перейдя Одер, наносили бы ему страх не только в окрестностях Берлина, но и до самой Эльбы. В это самое время партизаны Главной армии, перейдя Одер между Франкфуртом и Глогау, устремятся в Саксонию».

Летучие и партизанские отряды бороздили Центральную и Северную Германию практически безнаказанно, так как у противника почти не было кавалерии. (Потерю Великой армией в 30 тысяч лошадей немыслимо было восполнить за короткий срок.) Эти отряды захватили отдельные области противника, уничтожили мелкие воинские подразделения, нарушили операционные линии, сеяли панику в его рядах. Действовали партизаны жёстко, в полном соответствии с законами военного времени.

– Лёгкие кавалерийские отряды творят в стране величайшие беспорядки: жалобы поступают не только от жителей, но и от офицеров этих отрядов, равно как и от тех, кто идёт вслед за ними.

Но, несмотря на эти перегибы, партизанские отряды свою задачу выполнили, иногда даже захватывали целые города: 4 марта отряд генерала Н.Г Репнина занял Берлин, 18 марта был взят Франкфурт-на-Одере, 21 марта – Гамбург, 3 апреля капитулировал Лейпциг.

Наполеон узнавал о потерях его войск с большим опозданием и с гневом писал Евгению Богарне: «Я не имею возможности дать Вам ни одного приказания, ни инструкции, раз Вы не исполняете вашего долга и не посылаете мне никаких подробностей, никаких деталей, никаких расчётов и ничего мне не говорите, ни Вы сами, ни Ваш штаб. Я не знаю, какие генералы командуют корпусами; я не знаю, где они находятся; я не знаю ни Вашего положения, ни какая у Вас артиллерия. Я не получаю никаких сведений; я во всех отношениях нахожусь в совершенных потёмках. Как же Вы хотите, чтобы я управлял моей армией?»

Порадовать отчима Богарне было нечем. 19 марта под Люнебургом отряд генерал-майора А.И. Чернышёва одержал победу над войсками генерала Морана. Было пленено 3 200 солдат и офицеров, взято 10 пушек. В плен попал и сам Моран.

24 февраля во время движения к Берлину в засаду, устроенную А.Х. Бенкендорфом, попал 4-й итальянский конно-егерский корпус и был почти полностью уничтожен. Для французов это была очень тяжёлая потеря. С этого времени они стали панически бояться казаков, которые полностью хозяйничали в их тылах.

Успехи армии и партизан воодушевляли российский генералитет, и Кутузова подталкивали к переходу в наступление всей армии. Но фельдмаршал не спешил и так объяснял свои действия П.Х. Витгенштейну:

«Позвольте мне ещё раз повторить моё мнение о ваших наступательных действиях. Я знаю, что в Германии ропщут на нашу медлительность, полагая, будто всякое движение вперёд равносильно победе, а каждый потерянный день обозначает поражение. Но я, по моему званию будучи обязан всё подвергать расчёту, вынужден помышлять о расстоянии, отделяющем наши запасные войска от Эльбы, и о силах, какие неприятель может нам противопоставить.

Ежели мы и одержим небольшие поверхности над малыми передовыми их отрядами, то они, после поражения своего, отступят на главные свои силы и будут, по мере отступления, увеличиваться подобно снежному кому. Я должен уравнивать постоянное ослабление наше в быстрых наступательных действиях с постепенным удалением от источников сил наших. Это обстоятельство возлагает на меня обязанность поселить те же мысли и в корпусных командирах».

После двухмесячных колебаний и уговоров Александра I прусский король Фридрих Вильгельм III наконец согласился порвать с Наполеоном. 27 (15) февраля был подписан Калишский договор о союзе с Россией. В нём говорилось:

«Ст. II. Между Россией и Пруссией заключается наступательный и оборонительный союз на время происходящей ныне войны. Его ближайшая цель – вновь устроить Пруссию в таких границах, которые обеспечивали бы спокойствие обоих государств и служили бы ему гарантиями. Так как сия двоякая задача не может быть разрешена, пока военные силы Франции занимают позиции или укрепления на севере Германии, равным образом, пока держава эта будет там иметь какое-нибудь влияние, то главные военные действия будут обращены прежде всего на этот существенный пункт.

Ст. III. Впоследствие предыдущей статьи, обе высокодоговаривающиеся стороны согласились взаимно оказывать друг другу вспоможение всеми средствами, какие Провидение вручило в их распоряжение; но чтобы определить точнее те силы, которые будут немедленно введены в действие, его величество император всероссийский обязуется выставить в поле 150 тыс. человек, и его величество король прусский – по меньшей мере 80 тысяч человек, не считая крепостных гарнизонов…»

Союзный договор был важен в первую очередь в психологическом плане: русские солдаты с удовлетворением приняли известие о том, что получили поддержку на бранных полях зарубежья. «Весь немецкий народ за нас, даже саксонцы. Немецкие государства не в силах больше остановить движение масс. Им остаётся только примкнуть к нам».

4 марта французские войска начали отход из Берлина. «Тотчас же, – вспоминал Лабом, – казаки Чернышёва вступили в него с такою быстротою, что следовали за нашими солдатами по мере выхода из города, и если б не случились гренадеры, то они захватили бы слабый наш арьергард. Чтобы пощадить Берлин от опасности, могущей произойти при сражении, русские преследовали войска, очищавшие город, холодным оружием».

А вот как описывался захват Берлина в журнале: «С утра до трёх часов дня в город непрерывно вступали русские войска: казаки, лёгкая кавалерия, пехота и артиллерия, всего от 12 до 13 тысяч человек, принадлежащие к армии Витгенштейна и корпусу князя Репнина. Кавалерией командовал генерал Чернышёв. Из них две трети стали преследовать французов, а остальные расположились в Люстгартене, на Дворцовой площади и Унтер-ден-Линден. Многие казаки рыскали по городу и выискивали тех французов, которые ещё попрятались и хотели быть дезертирами „великой“ французской армии. Было собрано более 200 человек, и из воды вытащили на следующий день несколько ружей; конечно, туда побросали их сами миролюбиво настроенные французы. В здешнем французском лазарете оказалось 1 600 больных.

С утра на Дворцовой площади были поставлены телеги, наполненные хлебом, селёдкой и водкой. Каждый русский мог там попотчеваться. Но ещё больше продовольствия, чем было выставлено на площади, раздали русским сами жители. Каждый делился с ними едой, питьём и сердцем. „Русс, прусс – братья“, – говорили казаки.

18 марта был взят Франкфурт-на-Одере, 21-го – Гамбург. При вступлении в Гамбург отряда полковника Тетенборна звонили в колокола. Стреляли из пушек и пистолетов, и ликовавшие жители праздновали день своего избавления. Гамбург принадлежал тогда Французской империи; следственно, русские знамёна развились в пределах ея, менее нежели по прошествии осьми месяцев с того времени, как шестисоттысячная армия Наполеона перешла через Неман и, так сказать, наводнила Россию.

Сенат Гамбурга воспринял свою власть, уже семь лет как французами уничтоженную, и первым действием его было отправление в Англию корабля с объявлением, что свобода торговли восстановлена в Северной Германии. На сем корабле также послан был в полном вооружении казак Вишиченко; прибытие его в Лондон возбудило живейшее любопытство, все наперебой угощали храброго гонца».

25 марта Кутузов обратился со следующим воззванием к народам Европы; обещая им свободу и суверенитет:

«Мечтания о всеобщей монархии истреблены беспрерывными победами российских армий. Прекрасная Франция, сильная сама по себе, пусть займётся внутренним своим благосостоянием. Покушения иноплеменных никогда не возмутят природных её границ. Но да будет и ей известно, что другие державы желают равномерно постоянного спокойствия для своих народов и что они не положат оружия, доколе не восстановят и не утвердят прочным образом политической независимости всех государств в Европе».

В обращении фельдмаршала Кутузова к народам Европы отразился взгляд царя на цель заграничного похода – освобождение Европы от власти Наполеона. Но на каких условиях? Возвращение Франции в её естественные границы. То есть лишение её всех территориальных приобретений. С этим, как показали дальнейшие события, Наполеон был категорически не согласен.

«Мои знамёна ещё побеждают, но…»

В октябре произошло два события, в корне изменивших положение воюющих сторон: русская армия потеряла своего главнокомандующего, а во французскую оный вернулся. Михаил Илларионович Кутузов скончался 28 (16) апреля в небольшом силезском городе Бунцлау. Вдове фельдмаршала царь писал:

«Болезненная и великая не для одних вас, но и для всего отечества потеря. Не вы одни проливаете о нём слёзы: с вами плачу я и плачет вся Россия. Бог, призвавший его к себе, да утешит вас тем, что имя и дела его останутся бессмертными. Благодарное Отечество не забудет никогда заслуги его»³.

В рядах русской армии находился в это время писатель Фёдор Николаевич Глинка. Вот его отклик на кончину Кутузова:

«Наконец сбылись мрачные предчувствия, оправдались печальные догадки: неумолимой судьбе или непостижимому Провидению угодно было лишить нас великого человека!.. Его уже нет!.. В Бунцлау прекратилась жизнь мужа знаменитого.

Давно ли, вызванный из глубокого уединения общим голосом народа, восстал он от бездействия и ополчился великим умом своим на защиту отечества? Давно ли грады и области называли его спасителем? Матери несли младенцев, и внуки вели дедов своих, чтобы удостоиться его лицезрения? Давно ли сам государь назвал его Светлейшим и фельдмаршалом?

Еще не обсохла кровь врагов, пролитая им на полях Бородинских; ещё не истлели трупы, которыми устлал он великое пространство от Оки до Немана; ещё блестят трофеи, им собранные, зеленеют лавры, им пожатые; ещё не успела обтечь круг земной слава, гремящая о нём… А его уже нет!»

Умирая, Михаил Илларионович завещал:

– Прах мой пусть отвезут на Родину, а сердце моё похороните здесь, у саксонской дороги, докуда я довершил с солдатами свой путь победный, чтобы мои солдаты – сыны России – знали, что сердцем я остался с ними.

Завещание Кутузова было исполнено. На памятнике фельдмаршалу на месте его кончины было начертано: «До сих мест князь Кутузов Смоленский довёл победоносные войска, и здесь смерть положила предел славным делам его. Он спас Отечество своё и отверз путь к избавлению Европы. Да будет благословенна память героя!»

…15 апреля в четыре часа утра Наполеон выехал из Сен-Клу в Майнц, куда прибыл в полночь 16 апреля. В Майнце император принял командование армией. В общей сложности в ней было 12 корпусов, в которых состояло 235 тысяч солдат и офицеров, в действительности налицо имелось 135 тысяч человек. Под командованием вице-короля Евгения Богарне – ещё 47 тысяч. Наполеон провёл смотр армии, о составе которой заявил:

– Не хватало одного существенного элемента успеха: им [солдатам] надлежало быть двумя годами старше и опытнее.

Людские резервы Франции находились на грани полного истощения, на военную службу призывались юноши семнадцати лет. Слишком мало было кавалерии, лучшие орудия потеряли в России. По поводу их утраты император говорил:

– Чем хуже войска, тем нужнее для них артиллерия. Генеральные сражения выигрываются артиллерией.

В армии не хватало санитаров и штабистов, генеральный штаб сильно ужался. Словом, новоскомплектованная армия Франции уже не была по своему составу и духу Великой армией. Недоукомплектование армии напомнило императору молодость, и он заявил:

– Я буду вести эту войну как генерал Бонапарт.

1 мая авангард французской армии вытеснил русские аванпосты из Лютцена. В стычке, случившейся в Ропахском ущелье, погиб маршал Бессьер. Это была большая потеря для Наполеона, который тяжело перенёс смерть любимца его гвардии.

На следующий день произошло сражение при Лютцене. С французской стороны в сражении участвовало 100 тысяч человек, со стороны русских и пруссов – 72 тысячи. Французами командовал Наполеон, его противниками – Витгенштейн и Блюхер.

Сражение было ожесточённым, о его кульминации Вальтер Скотт писал: «Невзирая на самое упорное сопротивление, союзники овладели деревнею Кайей, на которую упирался центр французской армии. Эта опасная минута была достойна гения Наполеона, и он не изменил себе. Атакованный во фланг, тогда как колонны его подвигались вперёд, он успел посредством искусного движения, в круг повернуть оба крыла своих так, чтобы обойти ими неприятеля. Сам же он поспешил со своей гвардией на помощь к центру, почти совершенно опрокинутому. Сражение было тем отчаяннее и кровопролитнее, что с одной стороны дрался цвет прусского юношества, оставивший свои университеты с тем, чтобы ополчиться за дело народной чести и независимости; а с другой молодые парижане, из коих многие высших сословий, мужественно старались поддержать свою давнюю славу народной храбрости. Те и другие сражались в присутствии своих государей, поддерживали честь земли своей и заплатили щедрую дань кровопролитию сего дня. Союзники искусно вывели утомлённые войска свои с поля битвы, как будто из клещей, составившихся из крыльев Наполеона.

Сражение при Лютцене

Сражение продолжалось всю ночь со 2 на 3 мая. Лабом вспоминал:

– Одни только три горящие деревни освещали поле сражения, как вдруг на правом фланге армии отряд неприятельской кавалерии, стремительно ударивший на передовые наши посты, опрокинул их и гнал до самых батальон-каре, позади коих находился сам император. Темнота была столь велика, а сражающиеся так сблизились, что не могли различить друг друга, никто не знал, кто победитель и кто побеждённый.

Тот же Лабом писал позднее: «Раненые и умирающие, увидя Наполеона, приветствовали его своими восклицаниями; другие с восхищением стремились в огонь, и если выходили из оного со смертельными ранами, то последний крик их относился к императору. Сила, внушаемая его присутствием, соединялась с привычкой к сражению. Чувствуя всю важность всей битвы, Наполеон с того времени никогда ещё не подвергал себя столько опасности, как в то время, ибо был уверен, что пример его поощрит юношей, которых всегда с успехом обольщал словами: честь и Отечество»⁴.

Перед сражением Наполеон двое суток не спал. На исходе Лютценской битвы, уверенный в успехе, он посреди корпуса Мармона расстелил медвежью шкуру и лёг на неё. Через час его разбудили, чтобы поздравить с победой. Вскочив на своём ложе, император иронически заметил на сделанный ему доклад:

– Сами видите, всё лучшее случается во сне!

Союзники отступили за Эльбу, потеряв 12 тысяч человек (французы – на три тысячи больше). Уход на другую сторону реки прошёл организованно и без жертв. Наполеона это несколько озадачило:

– Как?! Такая битва – и никаких результатов?! Ни одного пленного?! Эти люди не оставили мне и гвоздя!

Больше того, в сражении не участвовал двадцатитысячный корпус русской армии, то есть на поле битвы французы имели двойное (!) превосходство. Ф.Н. Глинка рассказывал об этой оплошности главнокомандующего следующее:

«Желая на другой день возобновить сражение, главнокомандующий не употребил в дело корпуса Милорадовича, который простоял в Цайце. Храбрый ученик Суворова плакал, как ребёнок, слыша первый раз в жизни пушечные выстрелы и не участвуя в битве. Советовали графу Витгенштейну послать за его корпусом, но он не согласился, произнеся: „Сражаясь с Наполеоном, должно иметь за собой сильный резерв“».

Словом, у союзников были основания считать, что они не проиграли сражение. В «Записках о походе 1813 года» А.М. Михайловского-Данилевского (СПб., 1834) читаем:

«Поверхность была на стороне союзников, которые провели ночь гораздо впереди тех мест, откуда они поутру выступили в дело; французы же, невзирая на то, что у них было тридцатью тысячами войска более, чем у нас, не только не выиграли ни шагу земли, но потеряли пять орудий. Наполеон приписал победу себе не потому, что одержал её на поле сражения, но по причине отступления союзников за Эльбу. С ним согласились иностранные историки, основываясь, с одной стороны, на свидетельстве французских бюллетеней, а с другой – на молчании русских, ибо до сих пор ни один из наших соотечественников не принял на себя труда опровергнуть ложные на сей счёт показания наших неприятелей и вывесть Европу из заблуждения».

Граф Витгенштейн намеревался на другой день возобновить сражение: надежда на успех была основательна, ибо неприятели, как впоследствии оказалось, отступили. Сверх того, все корпуса их введены были в дело, в то время как у нас находился свежий корпус Милорадовича, не участвовавший в сражении и простоявший весь день в Цайце.

Но когда Александр убедился в необходимости отказаться от продолжения боя на следующий день, он ночью отправился в дом, который занимал король, и приказал разбудить его, чтобы сообщить союзнику эту печальную весть. Фридрих Вильгельм, заметно огорчённый, отвечал с некоторой запальчивостью: «Это мне знакомо; если только мы начнём отступать, то не остановимся на Эльбе, но перейдём также за Вислу; действуя таким образом, я себя снова вижу в Мемеле». Император удалился, сказав: «То же самое, как и при Ауэрштедте».

Да, результат сражения был спорным, но каждая из сторон объявила его своей победой. Александр I наградил Витгенштейна орденом Андрея Первозванного, а Блюхера – Георгия II степени.

Как говорилось выше, Наполеон остался неудовлетворённым исходом битвы, его порадовало только то, как держали себя в сражении новобранцы:

– Эти юноши – герои, с ними я бы мог сделать всё что угодно.

Немецкий историк Людвиг, оценивая кампанию 1813 года, в целом пенял Наполеону за то, что он уделял много времени политике в ущерб службе Молоху:

«Едва одержав победу как генерал, он вновь позволяет взять верх сидящему в нём политику и императору: рассылает во все концы преувеличенные сообщения о победе, принуждает колеблющегося короля Саксонии присоединиться, говорит князьям Рейнского Союза о Провидении и военном счастье, дабы удержать их на привязи.

Даже посылает своего министра к русским форпостам, недолго думая, и вполне бесцеремонно предлагает царю обменять Польшу на Пруссию. Царь уклоняется от ответа, и тогда Наполеон пишет императору письмо, в котором прибегает к совершенно необычному для него самохвальству: „Хотя я сам руководил всеми передвижениями своей армии и временами выдвигался вперёд на досягаемость картечного выстрела, со мной ничего неприятного не случилось“».

Не удалась Наполеону и другая попытка (о ней писал Д.А. Михайловский-Данилевский) завязать отношения с царём:

«Командир отправился к авангарду неприятеля. Оттуда в тот же день Макдональд прислал графу Милорадовичу следующее письмо: „Обер-шталмейстер герцог Виченцкий спрашивает: угодно ли его величеству императору Александру принять его, в таком случае: где, когда и в котором часу? Прошу вас уведомить меня: могу ли надеяться на получение ответа в 24 часа?“

Под диктовку императора Милорадович написал: „Для совершенного удовлетворения вашего желания, должен я известить вас, что немедленно проводил к его императорскому величеству ваше отношение. Но, как император находится в разъездах по разным корпусам, то легко может статься, что донесение моё не дойдёт сегодня до его величества, следственно, можно предполагать, что не прежде, как завтра вечером или послезавтра, буду я в состоянии сообщить вам повеления, которые мне пришлют“».

Наладить прямой диалог с царём Наполеону не удалось. Но пока шли дополнительные игры, император не упускал из вида и боевые действия. Французы теснили союзные армии. Прусский король говорил:

– Я ожидал иного! Мы надеялись идти на запад, а движемся на восток.

А русский офицер Фёдор Глинка писал: «Соединённые армии отступают за Эльбу. Наша армия довольно покойна: арьергард выдерживает весь натиск. Покамест отделываемся кое-как перестрелками».

Арьергардом командовал генерал А.М. Милорадович. За полторы недели арьергардных боёв он сумел отбить все атаки французов, не дав им побеспокоить основную армию, которая в полном порядке заняла приготовленные позиции у Бауцена. «Мы уступаем ему (неприятелю) не более пяти вёрст в день, – отмечал в походном дневнике Глинка. – Притом, несмотря на повседневные сражения с 3 мая, арьергард имел самый малый урон».

Царь высоко оценил действия арьергарда. 13 мая Милорадович был возведён в графское достоинство.

Наступая вглубь Германии, Наполеон почувствовал себя хозяином положения и решил сразу расправиться с непокорными, с теми, кто изменил ему. И отдал следующее распоряжение: «Следует сразу арестовать всех жителей Гамбурга, которые состояли в должности сенаторов. Их нужно отдать под воинский суд и расстрелять пятерых, вина которых наиболее тяжела, а остальных под конвоем отослать во Францию.

Нужно разоружить горожан и расстрелять офицеров ганзейского легиона, а всех остальных, кто был нанят в этот легион, отправить во Францию на каторжные работы. Следует наложить контрибуцию в 50 миллионов на города Гамбург и Любек».

* * *

В новом сражении были заинтересованы обе стороны. Наполеон жаждал упрочить свой успех, а союзники хотели доказать всем колеблющимся свои возможности (Австрия в первую очередь), считая Лютценское сражение временной неудачей. Вторая серьёзная схватка соперников проходила 20–21 мая под Бауценом. В окрестностях этого города 115 тысячам французов противостояли 100 тысяч русских и пруссаков.

В одиннадцать утра Наполеон начал атаку на корпус Милорадовича, потеснил его и завладел переправой через реку Шпрее. Затем Удино и Макдональд атаковали левый фланг союзников, что вынудило бросить туда резервы. К вечеру русские и прусские войска были выбиты с передовых позиций, но никаких трофеев противник не захватил. Вернувшись в штаб-квартиру уже в сумерках, Наполеон заявил:

– Достаточно для этого дня. Немного передохнём, а завтра начнём снова.

На второй день сражения Витгенштейн, введённый в заблуждение демонстративными атаками Наполеона против центра и правого фланга союзных войск, стал усиливать за счёт центра левый фланг. Тем временем французы в превосходящих силах атаковали правый фланг союзников, ослабленный по вине Витгенштейна центр не смог оказать ему поддержку. Несмотря на упорное сопротивление русских войск, французы заставили союзников отступить сначала на правом фланге, а затем и в центре позиции.

Направленный на усиление правого фланга Ермолов приказал находящимся под его командованием войскам, а также батальону прусской пехоты следовать к центру; Ермолов препятствовал атакам неприятеля с таким мужеством и упорной храбростью, что дальнейшее продвижение в центре стабилизировалось.

Кстати. Со сражением при Лютцене связан следующий анекдотический случай. А.А. Аракчеев заявил царю, что артиллерия плохо действовала в бою по вине А.П. Ермолова. Александр вызвал генерала к себе и спросил о причине случившегося. Алексей Петрович заявил:

– Орудия точно бездействовали: не было лошадей.

– Вы бы потребовали лошадей у начальствующего артиллерии графа Аракчеева, – удивился недогадливости генерала царь.

– Я несколько раз обращался к нему, но ответа не было, – спокойно доложил Ермолов.

Тогда вызвали Аракчеева. На вопрос Александра о том, почему артиллерии не предоставили лошадей, жалобщик, смутившись, заявил:

– Прошу прощения, Ваше Величество, у меня самого в лошадях был недостаток.

– Вот видите, Ваше Величество, репутация честного человека иногда зависит от скотины, – невозмутимо заключил Алексей Петрович.

Генерал Ермолов был незаурядным военачальником и очень порядочным человеком, его отличали независимость суждений, резкий и острый язык, что, конечно, не всем нравилось. Царский фаворит Аракчеев не любил Алексея Петровича и завидовал его широкой известности в армии.

* * *

Общая обстановка на поле сражения складывалась не в пользу союзников, и после прорыва французов в тыл союзных войск последние начали беспорядочно отступать, ибо, как писал очевидец Н.Н. Муравьёв-Карский, «все главнокомандующие и цари уехали, не сделав никакой диспозиции».

В особенно трудное положение попал Ермолов, которому было поручено командование арьергардом; в ходе отступления ему пришлось также спасать 60 орудий, оставшихся без прикрытия. Умело организовав отступление и выдержав близ Рейхенбаха натиск главных сил французов, которыми предводительствовал сам Наполеон, Ермолов заслужил похвалу даже не благоволившего к нему Витгенштейна.

Последний доносил Александру I: «Ермолов дал сильнейший отпор неприятелю и, защищавшись в дефилях⁵ и союзах, отступил к ночи на позицию при деревне Кетиц в совершенном порядке, показав во всём сражении искусство в распоряжении, примерную храбрость и мужество, одушевляющие подчинённых среди самих опасностей».

А вот как описывал второй день сражения при Бауцене его участник Михайловский-Данилевский:

«Государь не съезжал с кургана до отступления армии, и перед глазами его была гора, на которой стоял Наполеон, не трогаясь с неё весь день. Вообще, я не видел сражения, в котором бы войска обеих противных сторон менее маневрировали и где главнокомандующие были бы менее деятельные, как в Бауцене. Оба императора не сходили с курганов.

Граф Витгенштейн не оставлял ни на минуту государя и не подъезжал ни разу к войскам, а начальник штаба его, а следовательно, всех российских армий Довре⁶ несколько часов на том же самом кургане стоял.

Всё утро до десяти часов французы атаковали наше левое крыло, стоявшее на горах, и были всегда отражаемы. Граф Витгенштейн весьма справедливо сказал государю при сём случае:

– Ручаюсь головой, что это ложная атака. Намерение неприятеля состоит в том, чтобы обойти нас справа и припереть к Богемским горам.

Он отгадал намерение Наполеона, но не сделал ни малейшего распоряжения, чтобы предупредить опасность. Часу в одиннадцатом обнаружилось настоящее намерение неприятеля, он начал обходить правое крыло наше под командой Барклая. Когда неприятели повели против него грозные силы, нам нечем уже было его подкрепить, слишком далеко было вести к нему войска от Милорадовича, а из центра нельзя было тронуть ни одного батальона, потому что стоявшая против середины нашей боевой линии французская конница, кажется, того только и ожидала».

Победа Наполеона была бесспорной, но её омрачила личная потеря императора: «Наполеон в сопровождении Коленкура и своего близкого друга Дюрока бросается вскачь в самую гущу боя. Затем взлетает галопом на холм. Рядом с ним валится дерево. На вершине холма его догоняет молоденький офицер и, запнувшись, выдавливает:

– Маршал Дюрок убит!

– Этого не может быть, он только что был рядом со мной!

– Ядро, свалившее дерево, угодило в него.

Император медленно возвращается в лагерь и говорит:

– Когда же судьба наконец войдёт в моё положение?! Когда же это кончится?! Коленкур, мои знамёна ещё побеждают, но моя звезда вот-вот померкнет.

Дюрок, однако, не убит – он смертельно ранен. Ужасен вид растерзанного тела друга. Последнее свидание, оба в слезах. Умирающий говорит:

– Я же говорил тебе ещё под Дрезденом, внутренний голос… Дай мне опиум.

Этот тон, это внезапное обращение на „ты“, последняя просьба человека, презиравшего смерть. Император, шатаясь, выходит из палатки» (Людвиг).

В соответствии с приказом Наполеона маршал Ней должен был обойти правый фланг союзных войск и перерезать им дороги к отступлению. Это ему сделать не удалось, но перед угрозой окружения было решено отступить. Отход с поля боя начался около четырёх часов пополудни. Александр I при этом сказал:

– Я не желаю быть свидетелем этого поражения.

Благополучному отступлению русских и пруссаков способствовала буря с сильным дождём. Потери союзников составили 15 тысяч человек, французов – 13 тысяч. Из-за малочисленности кавалерии Наполеону не удалось взять у противника ни пленных, ни артиллерии.

Наполеон одержал вторую победу, но её разумность опять была довольно спорной. Император вновь показал, что полководческое искусство при нём, что признал и Александр I, который «согласился, что союзники проиграли битву из-за выдающихся талантов Наполеона. Хотя обстоятельства складывались не в его пользу». И это заявление царь сделал в узком кругу приближённых, к армии же монарх обратился совсем по-другому:

– В продолжавшееся 8-го и 9-го числа⁷ знаменитое сражение бауценские поля были свидетелями твёрдости и мужества, с какими противостояли вы превосходнейшей против вас неприятельской силе. Движение, какое надлежало потом взять для завлечения далее неприятеля, сделано было с наилучшим порядком, к удивлению самого неприятеля.

Рядовым и младшим офицерам пытались внушить, что под Бауценом союзники просто отступили по ранее разработанному плану, что идёт по замыслу командования. Между тем с руководством русской армии не всё было гладко. Некоторые генералы просили царя сменить главнокомандующего. М.А. Милорадович вспоминал:

– Я поехал поутру к графу Витгенштейну и сказал ему: зная благородный образ ваших мыслей, я намерен с вами объясниться откровенно. Беспорядки в армии умножаются ежедневно. Все на вас ропщут. Благо Отечества требует, чтобы назначили на место ваше другого главнокомандующего.

– Вы старше⁸ меня, – отвечал граф, – и я охотно буду служить под начальством вашим или другого, кого император на место моё определит.

25 мая Александр I назначил главнокомандующим русской армией Барклая де Толли, который отличился в сражении на подступах к Бауцену (до Бауценского сражения), предотвратив заход французов в тыл союзников. Ожесточённое сражение шло до десяти часов вечера. Французы потеряли три тысячи человек, в плен было взято две тысячи, в том числе четыре генерала. Русским досталось ещё и семь орудий противника.

Барклай получил за это сражение высшую российскую награду – орден Св. Андрея Первозванного. Были у него и другие немалые заслуги, особенно относящиеся к первому периоду Отечественной войны 1812 года.

* * *

После двух побед Наполеон не проявлял особой радости: и победы дались труднее, чем он рассчитывал, и он пережил тяжёлые личные утраты. Перед битвой при Лютцене 1 мая на его глазах был убит его старый друг маршал Ж.Б. Бессьер, а после битвы при Бауцене, в арьергардном бою под Гёрлицем 22 мая, когда император наблюдал за отступлением союзников, неприятельское ядро поразило его самого близкого друга обер-гофмаршала Ж. Дюрока. Российский литератор М. Булгарин писал о нём:

«Дюрок был прекрасный мужчина, чрезвычайно стройный и одевался щегольски. Волосы у него были тёмного цвета, остриженные ровно на всей голове, и курчавые. Он не пудрился. Впервые увидели мы человека в военном мундире без косы и без пудры. Его причёска вошла в моду между дамами и называлась a la Duroc. Ему было тогда только 29 лет от роду (он родился в 1772 году), но он уже был опытен в делах, будучи доверенным лицом гениального человека. Дюрок обладал необыкновенным природным умом, был красноречив, но воздерживался в речах, чуждаясь всякого фанфаронства, был чрезвычайно любезен в общении и ловок».

После гибели Ланна в 1809 году ничто (даже русскую катастрофу) Наполеон не переживал так тяжело, как смерть в течение трёх недель Бессьера и Дюрока. «Эта двойная потеря была самым зловещим предзнаменованием собственной судьбы его», – заметил как-то Вальтер Скотт.

«Я желаю мира, как никто другой»

4 июня (23 мая) в городе Плейсвице было заключено до 20 (8) июля перемирие между союзниками и Наполеоном. Военному министру А. Кларку император так объяснял мотивы своих действий: «Я решился по двум причинам: вследствие недостатка кавалерии, мешавшего мне нанести большой удар, и враждебных отношений Австрии».

Непростая ситуация была и у союзников. А.И. Михайловский-Данилевский писал о положении русской армии: «Когда заключено было перемирие, у нас были полки, в которых под ружьём считалось от полутораста до двухсот человек; некоторыми из них командовали капитаны; бригады и полки были так перемешаны, что иные генералы не знали, какие именно войска состояли под их начальством. В артиллерийских снарядах уже под Лютценом оказался чувствительный недостаток, а при Бауцене почти все снаряды были расстреляны; запасные парки далеко отстали от армии; сверх того, нижние чины претерпевали нужду в одежде и обуви».

Дошло до парадоксальной ситуации. В двух сражениях русская артиллерия расстреляла почти весь боезапас и были вынуждена добывать ядра экзотическим способом, приспосабливая снаряды периода Семилетней войны к калибру своих орудий.

Словом, мирная передышка была нужна для подготовки более эффективного истребления друг друга, и наиболее непримиримым по отношению к противнику был Александр I. Наполеон, напротив, надеялся использовать мирную передышку для заключения всеобщего мира. К этому его подталкивала и ситуация, сложившаяся в Испании. Там 21 (9) июня при Виктории А. Веллингтон разгромил армию короля Жозефа. Испания была освобождена от французов.

Более того, 27 (15) июня Австрия подписала договор о присоединении к союзникам (Рейхенбахская конвенция). Первая статья договора гласила: «Его Величество⁹ обязуется объявить войну Франции и присоединить свои войска к войскам российским и прусским, если до двадцатого числа сего года Францией не будут приняты эти условия. Суть следующие:

1) уничтожение Варшавского герцогства и раздел входящих в его состав провинций между Россией, Австрией и Пруссией без всякого вмешательства со стороны французского правительства;

2) расширение Пруссии вследствие этого раздела и вследствие уступки города Данцига с его территорией, очищение всех крепостей в русских владениях и герцогстве Варшавском;

3) возвращение Иллирийской провинции Австрии;

4) восстановление ганзейских городов как городов независимых».

Впечатление от этого документа такое, что его подписали победители, то есть нанесённые им поражения они воспринимали спокойно, будучи уверенными в своих возможностях. Чтобы эти возможности сделать реальностью, была нужна более длительная передышка. Эту миссию взвалил на свои плечи Меттерних. И 28 (16) июня он как снег на голову «свалился» на Наполеона.

Политическая обстановка складывалась не в пользу императора Франции и вынуждала его уступать своим противникам, так он согласился принять министра иностранных дел Австрии Клеменса Меттерниха. Приём проходил во дворце Марколини в Дрездене. Император стоял посреди комнаты со шпагой в руке и треуголкой у локтя. Спросил о здоровье тестя, императора Франца I, и сразу перешёл в наступление:

«Наглость Австрии беспредельна. Сладкими речами она пытается отобрать у меня Далмацию и Истрию. Нет в мире ничего более лживого, чем венский двор! Отдай я им сегодня то, что они просят, – завтра они потребуют Италию и Германию.

Среди этих людей, рождённых королями, кровные узы не имеют ровно никакого значения. Интересы дочерей и внуков не заставят императора Франца ни на йоту отступить от расчётов его кабинета министров. В их жилах – не кровь, а замороженная политика!

Моя снисходительность была глупостью. В Тильзите я мог их раздавить, а я повёл себя великодушно. Мне бы следовало уяснить из истории, что такие деградировавшие династии не заслуживают ни веры, ни верности! А теперь Англия накачивает в них деньги.

Итак, вы хотите войну? Что ж, вы её получите. Под Лютценом я уничтожил пруссаков, под Бауценом разбил русских. Вы хотите, чтобы наступил ваш черёд. Прекрасно. Увидимся в Вене. Люди неисправимы. Трижды я восстанавливал императора Франца на троне и обещал ему мир до конца моих дней, даже женился на его дочери. Тогда я говорил себе, что совершаю глупость, но я её сделал и сегодня в этом раскаиваюсь.

Министр говорит о мире в Европе, который возможен, только если французский император согласится в известной мере ограничить свою власть: вернёт Варшаву, Иллирию – Габсбургу, ганзейские города освободит и расширит границы Пруссии».

– Значит, вы хотите, чтобы я сам себя обесчестил? Я скорее умру, чем уступлю хотя бы пядь своей земли. Ваши урождённые короли могут двадцать раз терпеть поражение и всё же вновь возвращаться в свои резиденции. Я – сын военного счастья, для меня это невозможно! Моя власть держится, лишь пока я силён, то есть внушаю страх. Я всё потерял из-за этих русских морозов, кроме чести. И теперь у меня новая армия, не угодно ли поглядеть, я устрою ради вас смотр!

(Когда министр утверждает, что французская армия хочет мира.)

– Не армия – мои генералы хотят мира! У меня не осталось настоящих боевых генералов; московские морозы их деморализовали; самые храбрые плакали там, как дети. Две недели назад я ещё пошёл бы на заключение мира, но теперь, после двух последних побед, уже не могу.

– Европа и вы, сир, – возражает министр, – никогда не придут к взаимопониманию. Ваши мирные договоры всегда оказывались лишь перемириями, а неудачи только с новой силой толкают вас к войне. Теперь с вами будет воевать вся Европа.

– Вы хотите расправиться со мной, вступив со всеми в союз? Сколько же вас всего, господа союзники? Четыре, пять, шесть, двадцать? Тем лучше!

Затем они битый час спорили о численности обеих армий, причём оба заявляли, что точно знают, сколько у противника войск.

– У меня есть список вашей армии, – говорит император. – К вам в боевые порядки засланы три тучи шпионов, так что нам всё о вас известно, вплоть до количества барабанщиков. Но я знаю лучше любого другого надёжность разведки. Мои расчёты основаны на математике: в конце концов, никто не может иметь больше, чем может.

Но когда Меттерних заговаривает о молодых солдатах императорской армии и спрашивает, что тот будет делать, если и эти безусые юнцы сгинут на войне, император впадает в бешенство и кричит:

– Вы не солдат! Вы не знаете, что происходит в душе солдата! Я вырос на поле боя. Такой человек, как я, плюнет на миллионы жизней. Франции не на что жаловаться. Чтобы уберечь французов от потерь, я жертвовал немцами и поляками. В России я потерял 300 тысяч человек, но из них лишь каждый десятый был французом.

Прощаясь с министром, Наполеон уже спокоен. Придерживая дверь, спрашивает:

– Надеюсь, мы ещё увидимся?

– Так точно, Ваше Высочество, только я уже не надеюсь выполнить свою миссию.

Император смотрит на него, похлопывая по плечу:

– Знаете, что произойдёт? Вы не станете воевать со мной.

После трёхдневных переговоров Меттерних собирается уехать, но император боится разрыва, приглашает его ещё раз и принимает утром в парке:

– Вы делаете вид, что обижены?

Потом они десять минут договариваются о продолжении перемирия и переговорах в Праге¹⁰.

В соответствии с этой договорённостью 30 (18) июня в Дрездене Меттерних подписал с министром иностранных дел герцогом Бассано договор, по которому австрийский император предлагал своё посредничество «для заключения всеобщего мира на континенте», а французский император это посредничество принимал. Оговаривалось, что полномочные представители Франции, России и Пруссии соберутся в Праге 5 июля. Четвёртая статья договора была посвящена вопросу о продлении перемирия ввиду недостатка времени до 20 июля, когда, согласно Плейсвицкому договору, перемирие должно быть закончено. Его Величество император Франции обязуется не прекращать перемирия вплоть до 10 августа, а Его Высочество император Австрии обязуется заставить принять эти условия Россию и Пруссию.

Узнав о подписании этого договора, император Австрии направил Наполеону письмо, в котором не мог скрыть своего ликования от поступка зятя: «Ваше Величество не сможет найти посредника более преданного интересам мира и более внимательного к интересам Франции, чем я».

Итак, Наполеон практически принял все условия Меттерниха и был готов к переговорам. Меттерних пребывал в ослеплении и не хотел замечать того, что всем казалось очевидным: Наполеон не будет подписывать какого бы то ни было мирного договора, заняв очень жёсткую позицию по основным вопросам будущего устройства Европы. Он согласился на переговоры, чтобы не прослыть правителем, желающим и далее разорять народ кровопролитными войнами.

Второй не менее важной причиной было желание потянуть время, необходимое для набора новой армии. Поэтому в инструкции, данной герцогу Бассано, Наполеон писал: «Нужно выиграть время. Чтобы выиграть время, не настраивая против себя Австрию, нужно придерживаться того же тона, что и в течение последних шести месяцев: мы на всё согласны, если Австрия станет нашей союзницей».

Царь считал, что Наполеон никогда не согласится на мирные условия, выработанные союзниками, и переговоры на руку противнику. К.В. Нессельроде, министр иностранных дел России, с некоторым злорадством писал царю: «Объяснения, в которые вступил император Наполеон с графом Меттернихом, не оставляют никакого сомнения в невозможности добиться мира на самых умеренных условиях. Несмотря на это, Австрия желает продлить перемирие до 10 августа, но исключительно из военных соображений, а не из расчёта на заключение мира. Французские войска на юге Германии и в Италии настолько усилились, что Вена оказалась под угрозой. Таким образом, император Франц становится первой жертвой своей системы и своих проволочек, так как император Наполеон ныне уже считает себя в состоянии войны с Австрией».

Александр I с недоверием относился к любым внешнеполитическим инициативам Австрии, убедившись на собственном опыте, что за обилием слов у Меттерниха далеко не всегда следует дело. А если следует, то совершенно не то, о котором была договорённость. Нараставшая нервозность царя иллюстрируется его общением с дипломатом при ставке союзников графом Штадионом. Так, 5 июня Александр заверял Штадио-на, что не собирается вести никаких сепаратных переговоров с Наполеоном, но через месяц, 7 июля, пригрозил начать такие переговоры, если Австрия продолжит свою внешнеполитическую линию. Штадион с трудом успокоил царя, оправдывая все проволочки стремлением получше подготовить войска, но Александр уже не верил ему и отвечал, что всякий день отсрочки даёт французам время усилить свои войска против Австрии.

Но Меттерних не уступал с избранной позиции касательно продления перемирия и убедил в этом Нессельроде, а статс-секретарь изо всех сил пытался донести взгляды австрийского коллеги до царя. Александр, немного успокоенный, всё же остался при своём мнении в отношении срока продления перемирия. И Штадион доносил Меттерниху: «Когда я спросил его о перемирии, мне показалось, что он не видит в нём никакой выгоды для себя и своих войск». Тем не менее напору Меттерниха уступил. В итоге по Неймарскому договору перемирие было продлено до 10 августа.

Надежды на мирные переговоры, которые наметили противники в Праге, у Наполеона не было: Меттерниху он не верил и говорил жене:

– Мир будет заключён, если Австрия не захочет ловить рыбу в мутной воде. Императора сбивает с правильного пути Меттерних, который подкуплен российским золотом; этот человек полагает, что политика строится на лжи. Если мне хотят навязать позорные мирные условия, я продолжу войну. Австрия заплатит за всё.

Император Франции хорошо подготовился к продолжению военных действий, так как на мирный договор, который не ущемлял бы интересы его страны, не рассчитывал. Соответственно, были инструктированы А. Коленкур и А. Нарбонн, направленные на мирный конгресс в Праге. Вместо 21 июля они прибыли туда 28-го. Затем до 6 августа обсуждался вопрос о вручении верительных грамот. До некоторых мирных инициатив дело так и не дошло. Конгресс закончился ничем. И в ночь с 10-го на 11 августа на всём пространстве от Праги до главной квартиры союзных армий запылали костры, извещавшие о конце мирных переговоров.

В этот день Австрия объявила войну Наполеону, и 150 тысяч австрийских солдат присоединились к войскам коалиции. Это сразу усилило союзников. К тому же шли им на помощь шведские войска, наступали со стороны Пиренеев испанцы и англичане, коалиция Баварии и Вюртемберг, Баден и Ниссаву. Против Наполеона поднималась вся Европа.

«Я ручаюсь, что свергну Наполеона»

Каковы же были итоги, с которыми противники подошли к очередному столкновению? Силы союзников насчитывали 740 тысяч человек при 1 936 орудиях. Наполеон набрал 555 тысяч при 1 200 орудий, то есть по вооружённым силам (людям и артиллерии) Наполеон сильно уступал противнику. Более того, французская армия на 80–85 процентов состояла из юношей, призванных раньше положенного срока, наскоро вооружённых и обученных. Они не имели военного опыта, не были готовы к длительным марш-броскам и суровым погодным условиям. Кроме того, 50 тысяч саксонцев, вестфальцев, баварцев и гессенцев не горели любовью к Наполеону и были более вредны, чем полезны.

Силы союзников были рассредоточены по трём армиям: 1) Богемской (главной) под командованием генерал-фельдмаршала К. Шварценберга; 2) Силезской под началом Г. Блюхера и 3) Северной под командованием принца Карла Юхана. Главнокомандующим всеми вооружёнными силами союзников назначили австрийца Шварценберга, хотя рвался на эту должность царь Александр I. Генерал Вильсон, представитель Великобритании при ставке союзников, вспоминал:

– Русский император хотел сам возглавить армию, и я никогда не видел человека, более взволнованного, чем он, когда пытался сделать это. И никогда я не видел большего разочарования, чем на его лице, когда ему не предложили этого поста.

Наиболее опасным противником Наполеон считал Блюхера, поэтому сразу устремился на Силезскую армию, но вскоре узнал, что на его левом фланге действует Богемская армия и её основные силы идут к Дрездену, столице Саксонии. Оставив против Блюхера корпус Макдональда, император форсированным маршем двинулся к Дрездену.

25 августа союзники подошли к Дрездену и утром следующего дня приступили к исполнению своего плана по захвату города. Но благоприятный момент был упущен. Когда царь поднялся на высоты Рекница, он увидел французские войска, шедшие по Бауценской дороге. Тут же были получены сведения о прибытии самого Наполеона. Это вызвало препирательство в штабе союзников. По словам Михайловского-Данилевского, «то место, где стояли монархи со штабом своим, уподоблялось шумному народному совещанию». Медлительность Шварценберга привела Моро в крайнее раздражение, и, бросив свою шляпу на землю, он сказал фельдмаршалу: «Чёрт побери вас, сударь! Я не очень удивляюсь тому, что начиная с семнадцатилетнего возраста вы всегда бывали биты». Александр отвёл героя республиканских войн в сторону и постарался успокоить его. «Ваше величество, этот человек лишит вас всего», – не унимался Моро.

Шварценберг покинул совещание и поскакал отыскивать начальника австрийского штаба Радецкого и генерал-квартирмейстера Лангенау, чтобы отдать им распоряжение об отходе. Однако время шло, а отступление не начиналось, более того, в четвёртом часу колонны двинулись вперёд. Видимо, из-за большой растянутости армии (наступление велось на протяжении 15 вёрст) быстро отменить прежние распоряжения оказалось невозможным.

В шестом часу разгорелось сражение. Наполеон, не опасаясь за свой центр, достаточно прикрытый дрезденскими укреплениями, двинул в бой оба своих крыла. К вечеру русские и австрийцы были отброшены от Дрездена. Александр находился на поле боя, пока не стих последний выстрел, а ночью вновь созвал военный совет. Ввиду того что подошедшие к ночи подкрепления увеличили силы союзников до 160 тысяч, ему удалось убедить Шварценберга оставаться на занятых позициях.

Ночью хлынул холодный дождь, увеличив уныние солдат, терпевших недостаток в припасах и обескураженных неудачей приступа.

27/15 августа в шестом часу утра Александр прибыл на позиции. Ливень не утихал, мешая продвижению обеих неприятельских армий и делая ружья совершенно непригодными к использованию. Через час союзная и французская артиллерии вступили в поединок, продолжавшийся без перерыва восемь часов. Всё это время Александр со штабом находился на холме, наблюдая, как ядра проламывают просеки в густых рядах, многие смертоносные снаряды долетали и до холма. Часу в третьем Александр заметил, что его лошадь бьёт копытом о камень, отъехал несколько шагов. Место, на котором стоял царь, занял Моро. Не прошло и минуты, как раздался нарастающий свист и французское ядро прошило его лошадь, а ему оторвало одну ногу и раздробило колено другой. Когда генерала унесли, появился гонец с донесением, что четыре австрийских полка на левом фланге сложили оружие. Все сразу заговорили об отступлении. Александр предложил возобновить бой наутро, но Шварценберг уже был невменяем, он только и твердил, что об огромных потерях, которые и в самом деле были велики – 30 тысяч человек за два дня – и изнурении австрийской армии. Царь с сокрушённым видом предоставил ему распоряжаться. Ночью под непрекращающимся дождём, по колено в грязи началось отступление. В темноте слышались только вопли раненых и ругательства.

Наполеон, промокший до костей, вечером приехал во дворец союзника короля саксонского. Несмотря на непогоду, въезд в Дрезден был обставлен со всевозможной торжественностью: за императором несли трофейные знамёна и вели 15 тысяч пленных союзников. Когда саксонский военный министр поздравил победителя, Наполеон выразил сожаление, что ненастье помешало ему окончательно уничтожить неприятеля.

– Но, – добавил он, – там, где меня нет, всё плохо.

Действительно, победа под Дрезденом была последней улыбкой Фортуны наскучившему любимцу.

В сражении за Дрезден со стороны союзников участвовало 150 тысяч человек, со стороны французов – 70 тысяч. Союзники потеряли 31 тысячу солдат и офицеров и 40 орудий, французы лишились 10 тысяч человек.

Интересно описание этого сражения самим Наполеоном. Находясь уже в заключении на острове Святой Елены, он говорил о нём доктору О’Мира следующее:

«В битве при Дрездене я приказал атаковать войска союзников, находившиеся по обеим флангам моей армии. В то время как проводилась эта операция, центральная группировка моей армии оставалась на месте. На расстоянии примерно в 500 ярдов я заметил группу всадников, собравшихся вместе. Сделав вывод, что они пытаются проследить манёвры моей армии, я принял решение нарушить их планы и вызвал артиллерийского капитана, командовавшего батареей из восемнадцати или двадцати пушек: „Немедленно обстреляйте эту группу людей; возможно, среди них есть несколько младших генералов“. Приказ был выполнен незамедлительно. Одно из пушечных ядер попало в Моро, оторвало обе его ноги и пронзило насквозь его лошадь. Я думаю, те, кто стояли рядом с ним, были убиты или ранены. Минутой раньше с ним беседовал Александр. Ноги Моро были ампутированы недалеко от места его ранения. Одна из его ног, обутая в сапог, которую хирург бросил на землю, была принесена королю Саксонии крестьянином, который сказал, что какой-то высокопоставленный офицер был ранен пушечным ядром. Король, поняв, что имя раненого офицера может быть выяснено благодаря сапогу, послал сапог мне. Сапог осмотрели в моём штабе, но всё, что можно было установить, – это что сапог не был английского или французского производства. На следующий день нам сообщили, что это была нога Моро.

Ничего удивительного не было в том, что через некоторое время я приказал во время военной операции тому же артиллерийскому офицеру с теми же пушками и при схожих обстоятельствах дать залп одновременно из восемнадцати или двадцати пушек в группу офицеров, собравшихся вместе. В результате генерал Сен-При, ещё один француз, предатель, но человек не без таланта, занимавший командную должность в русской армии, был убит вместе со многими другими.

Ничто не является более губительным, чем одновременный залп из дюжины и более пушек в группу противника. От выстрела одной или двух пушек можно спастись, но от одновременного залпа нескольких пушек это почти невозможно».

К рассказу императора, по-видимому, следует добавить одну существенную деталь, опущенную им: во второй день сражения он чувствовал себя неважно, и это сказалось на конечном исходе битвы. Слоон сообщает следующее по этому поводу:

«Наполеон весь день просидел перед костром в какой-то странной апатии, по-видимому, с начинавшимся у него расстройством желудка. В шесть часов Наполеон убедился, что сражение кончено, и, сев на коня, апатично поехал рысью во дворец, причём дождь струился потоками по традиционной его шляпе и серому походному сюртуку».

Если верить капитану Куанье, то в ночь с 27-го на 28 августа во французском штабе знали как нельзя лучше, что неприятель разбит наголову Удивляясь, что Наполеон не принимает никаких мер к тому, чтобы воспользоваться победой, офицеры в товарищеской беседе друг с другом честили своего императора на чём свет стоит. «Этот… погубит нас всех», – говорили они, приправляя свои слова нелестными эпитетами в адрес Наполеона.

Если верить самому великому полководцу, то с ним близ Тирны сделался странный приступ рвоты, заставивший его в этот роковой день положиться во всём на других. Тем не менее, сопоставляя все имеющиеся сведения, приходится заключить, что болезненное состояние императора не играло на самом деле такой существенной роли и что с чисто военной точки зрения французские офицеры имели полное основание его проклинать. Наполеон как будто умышленно воздержался от уничтожения австрийской армии в надежде, что его тесть в благодарность за такое снисхождение отречётся от коалиции и возобновит с ним союз.

Весь образ действий такого гениального полководца, как Наполеон, представляется в данном случае до чрезвычайности странным. Он мог нанести во второй день боя страшный удар союзной армии, но вместо того ограничился только разгромом одного её крыла и после второго дня не распорядится сколько-нибудь энергично преследовать отступающего врага.

Даже и на третий день преследование производилось только для вида. Действительно, Наполеон, начав приводить свой план в исполнение, впал тотчас же в состояние какой-то загадочной усталости и апатии. В продолжение всего боя он находился в таком состоянии, из которого слегка пробудился, лишь когда ему донесли, что Моро смертельно ранен. Причины этой апатии могли быть физического или же нравственного свойства, но ещё вероятнее, что они сводились главным образом к ошибке в политических расчётах.

Словом, известный историк полагает, что Наполеона бес попутал: завершить Дрезденское сражение полным разгромом армии Шварценберга помешало упование на тестя императора Австрии Франца.

Так или иначе, император вышел из строя и почти шесть недель оставался под наблюдением врачей, а его маршалы в это время терпели одно поражение за другим: Ней – при Денневице, Макдональд – на реке Кацбах, Удино – при Гросберене, Вандам – при Кульме.

* * *

После неожиданного успеха при Кульме участники конгресса в Праге предоставили Наполеону результат новых совместных переговоров между союзниками. В дополнение к прежним требованиям они выдвинули два новых условия. Первое – отказ от прежнего влияния Франции в Италии и возвращение захваченных итальянских территорий. Второе – отказ от французского влияния в Германии и возвращение немецких территорий. Император по поводу этих предложений заявил:

– Конечно, подобные предложения по своей сути и при нынешнем развитии событий являются более чем приемлемыми, но где гарантии их искренности?

Своим советникам, ратовавшим за принятие предложений союзных держав, говорил:

– Если я откажусь от Германии, то Австрия будет только ещё более настойчиво сражаться, пока не овладеет Италией. Если я уступлю ей Италию, то она попытается вытеснить меня из Германии. Таким образом, одна сделанная уступка только послужит стимулом для того, чтобы добиться новых. От меня станут требовать одну уступку за другой, пока я не отправлюсь назад в Тюильри, откуда французский народ, разгневанный моей слабостью и обвиняющий меня в своих бедствиях, изгонит меня, и, возможно, вполне справедливо, хотя потом он сразу же станет добычей для иностранцев.

– Разве это не точное пророчество событий, которые последовали после вероломных деклараций Франкфурта?! – восклицал Лас Каз, биограф Наполеона.

Наполеон вообще по своей натуре не любил уступать, был человеком крайностей, поэтому закончил свои назидания весьма характерной для войны и правителя фразой:

– В тысячу раз лучше погибнуть в сражении среди ярости торжествующих врагов, ибо даже поражения оставляют после себя уважение к сопернику, когда они сопровождаются его благородной стойкостью.

Кстати. Все пишущие о Наполеоне уделяют особое внимание одному эпизоду сражения под Дрезденом – гибели генерала Моро. И этому есть ряд причин. Первая: Моро был талантливым военачальником, его противопоставляли Наполеону и надеялись на него. Моро действительно успел дать союзникам хороший совет не ввязываться в сражения с самим Наполеоном, а поодиночке громить его маршалов. Но самое главное, чем Моро подкупил российского самодержца, мы узнаём из его письма, отправленного в январе 1813 года русскому посланнику С. Дашкову:

«Это истинное несчастье для человечества, что низкий виновник всех бедствий один ускользнул от крушения, которому подверглась его армия. Он ещё может сделать очень много зла, ибо страх имени его придаёт ему великое влияние на слабых и злополучных французов. Я уверен, что он бежал из России, опасаясь столько же дротиков казаков, как и раздражения войск своих. Пленные французы в России должны быть против него в бешенстве и дышать мщением. Если бы значительное число сих несчастных согласилось, под моим предводительством, выйти на берега Франции, то я ручаюсь, что свергнут Наполеона».

Александр, лишившись Моро, впал в мистицизм и писал князю А.Н. Голицыну:

«Я бы хотел выгравировать золотыми буквами последнюю страницу вашего письма от 2 сентября, мой дорогой друг, и поместить её в сердце каждого истинного христианина. Именно так я рассматривал несчастное происшествие, случившееся с генералом Моро, и лучшим доказательством тому, какое я могу вам дать, служит то, что ещё из Праги я писал в Петербург, что горе нам, если мы вообразим себе, что дело решено, раз уж Моро с нами, – один только Бог, а не Моро или кто-то другой, может довести дело до благоприятного конца; на меня это происшествие, не считая горького сожаления о генерале как человеке, не произвело никакого действия, кроме того, что укрепило во мне веру, что Бог оставляет заботу обо всём за собой одним и что моё доверие к нему сильнее, чем ко всем Моро на свете. У нас дела продолжают идти великолепно. Весь Ваш сердцем и душой».

Сражение под Кульмом

Неудачный исход Дрезденского сражения вынудил союзников отступать на юг, в Богемию. С целью отрезать им путь отхода Наполеон направил в Богемию корпус генерала Р. Вандама. Ему была поставлена задача переправиться на левый берег Эльбы и, продвинувшись на юг по Петерсвальдскому шоссе, упредить союзников и занять южные выходы с гор. Это давало возможность запереть 140-тысячную армию союзников в горном ущелье и разгромить их. Поэтому Наполеон сказал Вандаму, что никогда он не будет иметь лучшего случая заслужить маршальский жезл.

Сорокатысячному корпусу Вандама противостоял генерал Евгений Вюртембергский с отрядом в 13 тысяч человек. Вандам атаковал его малыми группами, что не давало нужного результата. Наполеон, крайне недовольный вялыми действиями генерала, направил ему следующую записку: «Его Величеству угодно, чтобы вы со всеми своими силами атаковали принца Вюртембергского и через Петерсвальд вступили в Богемию. Император полагает, что ваши войска могут занять сообщения, ведущие к Теплицу, прежде, нежели успеет туда прийти неприятель, разбитый под Дрезденом и отступающий на Альтенберг».

Записка подействовала, и Наполеон писал Мюрату: «Брат мой, вчера, 28-го, в шесть утра генерал Вандам атаковал князя Вюртембергского у Гелендорфа. Он взял в плен полторы тысячи человек и захватил четыре орудия. Он действовал энергично: все пленные – русские. Генерал Вендам со своим корпусом двинулся в Теплицу. Генерал Вандам пишет, что страх охватил всю русскую армию».

Сражение под Кульмом

После суток арьергардных боёв русские войска остановились за Кульмом. Им надо было удерживать занятую позицию, чтобы Главная армия сошла с гор и сконцентрировалась у Теплица.

29 (17) августа в десять часов утра Вандам начал наступать. Противники не раз сходились на полях. Офицеры бились в первых рядах. Гвардия совершала чудеса. К трём часам пополудни Вандам бросил в последнюю атаку две густые колонны, приказав им во что бы то ни стало пробить оборону А.И. Остермана-Толстого между левым крылом и центром. Но Александр Иванович умело использовал силы своего небольшого отряда, которому нужно было продержаться до подхода союзников.

Обе стороны несли большие потери. Прибывшие свежие батальоны Вандам тотчас вводил в бой. Он был уверен, что после ожесточённой и кровопролитной схватки у русских не осталось резервов и что вот-вот победа, наступят. Но в этот момент Остерман-Толстой ввёл в сражение лейб-гвардии Драгунский и Уланский полки. Они внезапным стремительным ударом обрушились на неприятеля и смяли его колонны. По всей линии фронта русские перешли в атаку. К этому времени передовые части союзников вышли на Теплицкую дорогу, а французам так и не удалось пробиться через русские войска.

Но сражение продолжалось. Шальным ядром Остерману-Толстому оторвало руку. Когда его снимали с лошади, он улыбался и говорил:

– Вот как я заплатил за честь командовать гвардией. Я доволен.

Вечером к Кульму стали подходить основные силы Богемской армии. На следующий день союзники стянули к месту сражения 40 тысяч солдат, у Вандама оставалось около 30 тысяч. Барклай де Толли приказал русским войскам атаковать противника в лоб. Австрийцы зашли с фланга, пруссаки – в тыл противника. Ударом с трёх сторон корпус Вандама был разгромлен: более 8 тысяч убитых, 13 тысяч были взяты в плен – сам Вандам, начальник его штаба Сирунглен, дивизионный генерал Оке, бригадный командир Брим. Победителям достались 83 орудия противника, два орла и два знамени, весь обоз и личные экипажи офицеров. Победа была полной. Поражение Вандама свело на нет все успехи Наполеона. Что же касается судьбы этого генерала, то его коллега дивизионный генерал Пьер Бертезен рассказывал:

– Вандам имел репутацию грабителя и был жесток по отношению к эмигрантам. Император Александр, к которому он был приведён, принял его, говорят, очень плохо и упрекал за его поведение. Оскорблённый Вандам пожаловался на недостаточное уважение, оказанное ему, и прибавил, что он поступил бы хуже, если бы убил своего отца!

То есть в Западной Европе и через двенадцать лет не забыли о том, как досталась царская корона их освободителю, и не очень-то обольщались внешним лоском этого «азиата».

В рапорте Остерману-Толстому о сражениях под Кульмом Ермолов отнёс весь успех дела на счёт мужества войск и распоряжений Остермана-Толстого. В этом рапорте Ермолов писал: «Не представляю особенно о подвигах отличившихся… офицеров. Из числа их надобно представить списки всех вообще. Не представляю о нижних чинах (солдатах), надобно счислить ряды храбрых полков». Однако Остерман-Толстой, страдая от жестокой раны, прочитал этот рапорт и написал записку, в которой указал, что в нём мало упомянуто «о генерале Ермолове, которому я всю истинную справедливость отдавать привычен». Когда Остерман-Толстой за это сражение получил высокую награду – орден Георгия II степени, он сказал: «Этот орден должен бы принадлежать не мне, а Ермолову, который принимал важное участие в битве и окончил её с такой славой»¹¹.

Кульмское сражение покрыло русскую гвардию, вынесшую на своих плечах основную тяжесть боя, неувядаемой славой: Преображенскому и Семёновскому полкам, а также гвардейскому морскому экипажу были вручены георгиевские знамёна, а Измайловскому и Егерскому полкам, уже имевшим эти знамёна за Бородино, – георгиевские трубы.

А.П. Ермолов

В честь Кульмской победы в 1835 году в Теплице был воздвигнут памятник. В Праге в память солдат и офицеров, умерших от ран в сражениях под Дрезденом и Кульмом, был открыт памятник, надпись на котором гласила: «Герои! Священ ваш прах стране сей, и память ваша незабвенна в своём Отечестве».

Прусский король наградил орденом Железного креста¹² генералов, офицеров и нижние чины русской гвардии. Это вызвало недовольство пруссаков. Тогда король назвал крест Кульмским. От Железного он отличался отсутствием короны, вензеля и датой учреждения.

3 сентября последовали награды от царя. Барклай де Толли получил орден Святого Георгия I степени, Шварценберг и Блюхер – Святого Андрея Первозванного, Остерман-Толстой – Святого Георгия II степени, Милорадович – шпагу с бриллиантами и 50 тысяч рублей, Ланжерон – вензель и 30 тысяч. Сакен произведён в генералы от инфантерии.

Сражение под Кульмом сыграло роковую роль в судьбе Наполеона: его империя начала рассыпаться. Будучи уже не хозяином, а пленником Европы, он говорил доктору О’Мира:

– После победы под Дрезденом я был полным хозяином положения, и, чтобы обмануть противника, я подготовил план наступления моих войск на Магдебург, которые после переправы через Эльбу должны были двинуться на Берлин. Осуществлением этого манёвра были заняты несколько дивизий французской армии, когда мне доставили письмо от короля Вюртемберга, сообщавшего о том, что баварская армия присоединилась к австрийцам и в составе 80 тысяч человек под командованием Вреде движется к Рейну

Далее король Вюртемберга сообщал, что под давлением присутствия этой армии он вынужден присоединить контингент своих войск к баварским и что вскоре Майнц будет окружён стотысячной армией. Это неожиданное дезертирство полностью изменило план всей военной кампании, и вся предшествовавшая подготовка, чтобы сделать главным театром войны пространство между Эльбой и Одером, оказалась бесполезной.

«С этого момента всё было потеряно»

О положении, сложившемся на начало сентября, В. Слоон сообщает в «Новом жизнеописании Наполеона»: «В великой армии оставалось под ружьём около 250 тысяч человек. Мародёрство всё более усиливалось, и окрестности стоянок французских войск были опустошены. Германские крестьяне и горожане, побуждаемые чувством патриотизма, с замечательным равнодушием относились к сожжению своих жилищ и разорению всего хозяйства. При таких обстоятельствах во французском лагере стало обнаруживаться подавленное настроение, тогда как у союзников робость постепенно сменилась мужеством, а взаимные пререкания – единодушием».

5–6 сентября в сражении при Денневице Бернадот, командовавший Северной армией союзников, разгромил корпус Нея и отбросил его от Берлина. Французы потеряли до 18 тысяч человек, в том числе 16 тысяч пленными, что было позорно для армии Наполеона. Противнику также досталось 60 орудий с 400 зарядными и патронными ящиками и четыре знамени. Александр I прислал Бернадоту за эту победу орден Святого Георгия I степени, император Австрии – орден Марии Терезии, а прусский король – Большой Железный крест.

Маршал Ней

Поражение Нея ещё раз показало, что маршалы Наполеона были лишь блестящими исполнителями его приказов, но сами командовать большими соединениями сил (несколько корпусов, армий) не могли. Впрочем, и кадровый состав вооружённых сил Франции после 1812 года изменился не в лучшую сторону. В. Слоон писал по этому поводу:

«В общей сложности получалось до чрезвычайности невыгодное для французов нравственное впечатление, перед которым совершенно стушёвывалась победа, одержанная ими под Дрезденом. Французы всё ещё великолепно сражались в присутствии Наполеона, но без него блестящие их боевые качества оказывались словно парализованными. Очевидно, что война успела уже им поднадоесть».

Дальнейший ход кампании 1813 года можно уподобить игре в кошки-мышки. Поочередно то одна, то другая армия союзников «делала демонстрацию», выманивая противника на себя. Как только Наполеон начинал движение, союзная армия ретировалась. Очевидец событий того времени вспоминал:

«Когда мы [гвардия] находимся на одном конце, то неприятели обеспокоивают нас на другом, пользуясь нашим отсутствием. Так что мы принуждены бываем немедленно туда поспешать, чтобы обуздать их дерзость. Такая тактика может быть весьма занимательна для них, но не столько для нас. Войска наши устают от маршей и контрмаршей».

За два месяца после прекращения перемирия французская армия пришла в довольно плачевное состояние. Наполеон за это время потерял более 100 тысяч человек и более 250 орудий. Солдатам не хватало еды. Армия падала морально. Увеличилось число дезертиров. В неудовлетворительном состоянии пребывал и сам Наполеон. Один из его сподвижников с удивлением говорил:

– Движения нынешней кампании ознаменованы какой-то нерешительностью, которая никогда не была приметна в войсках под командованием императора.

Лучшей иллюстрацией апатии, вдруг овладевшей Наполеоном, служит рассказ его командира Констана о том, как после занятия города Дюбена 9 октября император часами «выводил большие буквы на листах белой бумаги».

«Когда армии стало известно, что император намерен начать наступление на Берлин, то эта новость послужила сигналом для общего недовольства. Генералы, которые избежали катастрофы в Москве и опасностей двойной кампании в Германии, чувствовали себя уставшими и, возможно, жаждали пожинать плоды своего благосостояния, а также наконец получить возможность отдыха в кругу собственных семей.

Некоторые генералы зашли так далеко, что стали обвинять императора в стремлении продолжать войну. „Разве недостаточно убитых?“ – спрашивали они. И эти жалобы высказывались публично и достаточно громко для того, чтобы дойти до ушей императора. Члены его штаба проявили редкостную солидарность, умоляя императора отказаться от намеченных планов в отношении Берлина и вместо этого совершить марш на Лейпциг.

Я видел, как страдал император от необходимости выслушивать подобные протесты, несмотря на уважительный тон, которым они излагались. В течение двух дней его величество не принимал окончательного решения. И какими долгими казались эти сорок восемь часов!

Никогда заброшенная хижина или бивак не представляли собой столь мрачного зрелища, как печальный замок Дюбена. В этой скорбной резиденции я впервые видел императора, который оказался не у дел: состояние нерешительности настолько овладело его существом, что казалось, его характер также полностью изменился. Кто бы мог этому поверить? За той активной деятельностью, которая не давала ему покоя и которой он беспрестанно полностью отдавал себя, последовало явное равнодушие, не поддававшееся описанию.

Я видел, как почти весь день он лежал на диване. Перед ним стоял стол, весь покрытый картами и бумагами, на которые он даже и не смотрел. Часами он занимался только тем, что выводил большие буквы на листах белой бумаги. Так продолжалось всё время, пока он находился в состоянии нерешительности и колебания между устремлениями собственной воли и мольбами своих генералов.

В конце этих двух дней самого напряжённого ожидания он сдался. С этого момента всё было потеряно. Он часто повторял, с горечью вспоминая об уступках, на которые пошёл в то время:

– Я бы избежал многих неудач, если бы следовал собственной интуиции. Я проиграл только потому, что уступил импульсивным мнениям других».

Немецкий историк Людвиг писал об этой уступке Наполеона:

«Император молча выслушивает их, думая: „Неужели власть уходит из моих рук?“ А вслух говорит:

– Бавария собирается выйти из союза с нами. Марш на Лейпциг, то есть назад, подействовал бы на войска как признак отчаяния. Хорошо, я подумаю.

Потом весь день сидит в одиночестве, корпит над своими картами. Говорит самому себе:

– Французы не умеют сносить неудачи.

На следующий день объявляет приказ идти на Лейпциг».

Пришли… Перед сражением Наполеон сам осмотрел все посты, отдал свои последние приказания и, воспользовавшись сим случаем, как он часто делал перед сражением, раздал орлы тем полкам дивизии Ожеро, которые ещё не получили сих военных хоругвей. Обряд сей, совершённый с воинственною торжественностью, может напомнить читателю древний обряд пожалования в рыцари накануне битвы. Солдаты присягнули никогда не покидать орлов своих; а император в заключение сказал громким голосом: «Вы видите неприятеля; поклянитесь прежде умереть, чем попустить, чтобы Франция была обесчещена!»

«Клянёмся! – воскликнули полки. – Да здравствует император!» И они, бесспорно, сдержали своё слово в ужасных боях, за тем последовавших.

Сражение под Лейпцигом продолжалось три дня, с 16-го по 18-е (4–6) октября. О его начале А.М. Михайловский-Данилевский писал: «Рано поутру государь прибыл на поле сражения, когда армия выстраивалась в боевом порядке и повсюду царствовала глубокая тишина, предвестница грома, долженствовавшего в скором времени разразиться. Шагом и в молчании ехал он к первой линии, как вдруг в начале десятого часа раздался гул первого выстрела из тяжёлого неприятельского орудия. Граф Милорадович, находившийся подле государя, сказал: „Французы приветствуют Ваше Величество“, и сия шутка, произнесённая кстати, заставила всех улыбнуться».

Самое кровопролитное сражение века начиналось с шутки.

Первые выстрелы прозвучали в семь часов утра. Союзным войскам сначала сопутствовал успех – удачное наступление корпуса Витгенштейна. Его успех развили генералы Клейст и принц Евгений Вюртембергский, потеснившие войска Понятовского и Ожеро. Но Наполеон вовремя нанёс удар по центру позиции противника – деревне Вахау. Артиллерийская канонада продолжалась около двух часов. Один из участников сражения вспоминал:

– В девятом часу наши открыли канонаду в центре. Вскоре мы увидели неприятельские бомбы и ядра, можно сказать, нас закидали, и каждую секунду нескольких рядов нет, чинённое ядро упадёт в колонну, убивает своим падением, убивает и ранит многих. Там тащат подбитое орудие, там взорвало ящик, многие сотни несчастных изувеченных, с оторванными ногами и руками. И убийственная сия канонада продолжается целый день, до самой ночи.

В полдень у французов было всё подготовлено к решительному удару. Когда отдано было приказание прорвать неприятельский центр, французская артиллерия открыла такой стремительный огонь, что последовательные её залпы слились в один протяжный вой. В два часа пополудни Виктор и Удино справа, а Мортье и Макдональд слева подходили уже к Гюльденгоссе, но союзники держались ещё в этом селении. В три часа устремилась прямо на него кавалерия под начальством Мюрата, Латур-Мобура и Келлермана. Сделав отчаянное усилие, она прорвала неприятельскую боевую линию, и в Лейпциге зазвонили в колокола, преждевременно торжествуя победу. Александр I вытребовал от Шварценберга войска, составлявшие резерв, и в четыре часа они с гвардейскими казаками атаковали французскую конницу и откинули её назад.

Внезапная атака союзной конницы смутила французов. Они смешались и замедлили своё продвижение вглубь главной армии противника. Момент для разрыва центра союзников был безвозвратно упущен. Царь, по мнению некоторых исследователей, спас союзную армию от разгрома. Престиж российского самодержца необычайно вырос. Именно с этого эпизода сражения под Лейпцигом его стали называть русским Агамемноном и царём царей.

Несмотря на значительный перевес в численности у союзников, французы не утратили в первый день сражения ни одной важной позиции (соотношение сил: 185 тысяч человек у французов, 220 тысяч у союзников, 600 орудий у французов, 1 400 у союзников). Наполеон считал, что сражение 15 октября выиграли французы. В своих 17 замечаниях он писал: «16 октября две армии сошлись на поле сражения под Лейпцигом. Французская армия вышла победительницей».

17 октября было воскресенье. Обе стороны были утомлены боем, и император счёл необходимым выиграть время. Ночью происходили долгие совещания, и французские корпуса, расположенные на Южном фронте, были слегка усилены подкреплениями из резерва. Утром пленный австрийский генерал Мерфельд был отправлен к союзным войскам с предложением заключить перемирие и с изъявлением согласия Наполеона на объявленные в Праге условия австрийского посредничества.

Пленному Наполеон под честное слово возвратил шпагу, дабы тот, вернувшись к себе, передал императору Францу предложение о перемирии:

– Я могу, если будет угодно, отступить за реку Зале, русские и пруссаки уйдут за Эльбу, вы – в Богемию; Саксония останется нейтральной.

Потом, оживившись, даже изложил вражескому генералу план раздела Европы: Ганновер отходит к Англии, побережье Северного моря свободно. Из князей Рейнского союза свободен тот, кто захочет. Польша, Испания, Голландия независимы, лишь Италию он не хочет вернуть Австрии.

– Вперёд! Ваша миссия мира прекрасна. Если она удастся, вы пожнёте любовь великого народа. Если нам откажут, мы сумеем себя защитить.

Генерал удалился вне себя от изумления. Его монарху сообщение генерала показалось невероятным. Как? Император Наполеон в разгар войны, между сражениями, вдруг отказывается от половины Европы и поручает пленному об этом доложить? Мы не знали, что он так слаб.

В волнении ожидал император возвращения Мерфельда, поэтому отложил отдачу приказов до глубокой ночи, долго беседовали о родне, о жене и ребёнке. Внезапно его живот пронзила острая боль. Мертвенно-бледный, он привалился к стене палатки. Близкие хотели позвать врача.

– Нет! Моя палатка просматривается всеми! Если я на месте, то и каждый на своём посту.

– Вам надо прилечь, сир!

– Нет! Я хочу умереть стоя!

– Но нужен врач, сир!

– Я сказал нет. Больному солдату я даю направление в госпиталь. Кто даст его мне? Уже проходит. Смотрите, чтобы никто не вошёл в палатку.

Полчаса спустя он отдал приказы, но не к отступлению: подтягивает войска к Лейпцигу. По численности теперь у него ровно в два раза меньше войск, чем у противника.

В беседе с Наполеоном Мерфельд заметил, что союзники полагаются на его скорый и вынужденный отход за Рейн и на мирные переговоры не пойдут. Император спокойно возразил:

– Для этого мне надобно проиграть сражение. Это может случиться, но этого ещё нет.

Наполеона настойчиво преследовала мысль, что Австрия по-прежнему колеблется и не желает поражения Франции, что хотя политический союз с Францем I разорван, но между ним и государством Австрией «есть другой альянс и он неразрывен». Император полагался на родственные связи, которые были крепче на «дикой» Корсике, но отнюдь не в Европе. И в этом была его ошибка. Ответа на свою мирную инициативу он не получил, но укрепил союзных государей в своей слабости, превратив их надежды на победу в твёрдую уверенность в оной.

Французская армия располагалась 15-километровым полукругом у Лейпцига, центром их позиции была деревенька Пробетгейт. 18 октября сражение началось в семь часов утра атакой союзников именно на этот населённый пункт. Их целью было разорвать «дуги» противника и разгромить его по частям. Деревня несколько раз переходила из рук в руки. В самый критический момент Наполеон бросил в бой молодую гвардию и лично командовал ею.

Противник в очередной раз был отброшен. Сражение продолжалось жаркой перестрелкой и действиями артиллерии, которой у союзников было больше, чем у французов, в 2,3 раза (1 400 против 600).

К сумеркам пушки до того разгорячились, что из них почти нельзя уже было стрелять. Что касается ружей, то они раскалились ещё сильней. Остававшиеся с обеих сторон в строю, изнемогая от усталости, уснули там, где стояли: всадники спали на конях, артиллерийские лошади – в упряжке. Наполеон узнал тогда, что 35 тысяч саксонцев, стоявших на левом его крыле, сдались неприятелю.

Маршал М. Макдональд, ставший невольным свидетелем измены саксонцев, вспоминал:

– К своему ужасу, я увидел, что передовые части остановились на рубеже, только что оставленном противником, развернулись и открыли огонь по французам, шедшим за ними. Такого предательства история ещё не знала.

Предательство саксонцев ошеломило Наполеона. Кто-то из приближённых императора пододвинул деревянный стул, на который он тяжело опустился и тотчас же словно впал в оцепенение. С полчаса просидел он на стуле в бессознательном состоянии, напоминавшем глубокий сон. Мрак кругом всё более сгущался. Французские маршалы и старшие генералы, столпившись вокруг соседних бивачных костров, угрюмо ожидали пробуждения императора. На небе, усеянном звёздами, начала подыматься луна. Наполеон, очнувшись, отдал последние приказания к отступлению, все приготовления к которому были, как он полагал, сделаны за день перед тем. Исполнив таким образом долг полководца, император, душевное состояние которого легче вообразить, чем описать, уехал в Лейпциг, где ему приготовлено было помещение в гостинице под вывеской «Прусский герб».

Целую ночь французские войска безостановочно переправлялись через Эльстер по каменному мосту, но уже с раннего утра союзники начали напирать на арьергард Наполеона, вследствие чего всё большее количество войск спешило к этому мосту, являвшемуся единственным путём отступления. Наполеон всё утро бесцельно бродил по Лейпцигу, отдавая приказания, имевшие целью по возможности сохранить спокойствие и порядок в рядах отступавшей армии. Вид у него был, однако, такой растерянный и одежда в таком беспорядке, что французские солдаты и офицеры зачастую его не узнавали и, вместо того чтобы повиноваться, отвечали ему дерзостями. Нежно простившись с саксонским королём, император посоветовал злополучному своему союзнику выговорить у коалиции условия, по возможности выгодные для Саксонии, а затем, примкнув к отступавшим войскам, прошёл вместе с ними к Линденау и остановился на берегу реки Эльстер.

Один из французских генералов, увидев человека, который совершенно безучастно смотрел на проходившие мимо войска, потихоньку насвистывая песенку «Мальбрук идёт на войну…», обратился к нему с расспросами. В первую минуту он не узнал императора в плохо одетом человеке, который стоял совершенно один, без свиты. В следующее за тем мгновение генерал, заметив свой промах, страшно растерялся, но император, по-видимому, даже не слышал его расспросов. Очевидцам казалось, будто его сердце окаменело.

Отступление шло своим чередом и, вообще говоря, весьма успешно, когда в два часа после полудня произошла катастрофа, причины которой до сих пор ещё остались не вполне разъяснёнными. Полагают, что всё сводится к ошибке французского унтер-офицера, которому было поручено взорвать каменный мост через Эльстер, после того как переправятся все французские войска. Видя, что рядом с мостом никого более нет, он вообразил, будто вся армия переправилась уже через реку, и поджёг заранее приготовленную под мостом мину. Мост этот взлетел на воздух, а имевшийся по соседству другой временный мост обрушился ещё ранее. Взрыв моста послужил как бы сигналом для решительной атаки союзников на Лейпциг.

Французский арьергард, продолжая упорно сопротивляться, быстро отходил к мосту, рассчитывая через него перейти на другой берег, но отступление оказалось уже отрезанным, так как мост был разрушен. Многие бросились в глубокую реку, пытаясь переправиться через неё вплавь. Некоторые, в том числе князь Понятовский, утонули, другие же, как, например, раненый маршал Макдональд, благополучно переплыли реку. Произошла ужасающая сцена. По словам очевидцев, кровь стыла в жилах от ужаса при виде беспорядочной массы лошадей, всадников и пехотинцев, которую уносили мрачные волны Эльстера, в то время как в неё бросались с берега другие, словно обезумевшие от отчаяния, такие же массы. Ренье и Лористон с 20 тысячами человек вынуждены были сложить оружие. Саксонского короля отправили пленником в Берлин, а Штейн¹³ в качестве уполномоченного от монархов принял на себя управление его государством. В десять часов вечера Бертран занял со своим корпусом Вейсенфельс, а Удино, шедший в арьергарде, остановился под Линденау и дал энергичный отпор союзным войскам, которые так неосторожно увлеклись преследованием французов.

Трёхдневное сражение под Лейпцигом получило название Битвы народов. Главным его итогом стало освобождение Западной Европы от гнёта Франции. Обошлось это союзникам дорого: 53 тысячи погибших (из них 22 тысячи русских). Французы лишились убитыми 60 тысяч человек, раненых было 7 тысяч, в плен попало 23 тысячи. Соотношение численного состава армии союзников и Наполеона стало два к одному. Кроме того, французы потеряли все обозы и артиллерийский парк. Не потерпев поражения в сражении, они оказались в положении, равносильном разгрому. Наполеон говорил об итогах Битвы народов:

– Идиллия некоторых германских контингентов – войск Рейнского союза, последовавших примеру, данному накануне саксонцами, случай с Лейпцигским мостом, который был взорван одним сержантом, прежде чем его начальник дал соответствующий приказ, послужили причиной того, что армия, хотя и вышла победительницей из боя, понесла вследствие этих печальных событий потери, которые обычно являются следствием больших поражений¹⁴.

Александр I поспешил поделиться своим торжеством с матерью, которая была против заграничного похода русской армии: «Более 100 орудий отбиты у неприятеля; число же пленных простирается до 15 000. В числе оных генералы дивизионные Лористон (тот самый, который был послом в Петербурге), Ренье, Дельма и до 10 бригадных; но продолжают ещё оных приводить из передовых корпусов. Генерал князь Понятовский был ранен, потонул с лошадью в реке Эльстре, желая спастись вплавь. Генерал Лотур-Мобур умер от ран. Сам король Саксинский взят военнопленным. Целые полки виртембергские, саксонские, вестфальские и баденские во время сражения перешли к союзным армиям с оружием и артиллерией и обратили тот же час оные противу французов. Храбрость войск союзных нельзя описать. От генерала до последнего солдата все покрыли себя в сии достопамятные четыре дня бессмертной славой».

К Рейну! Отступление и преследование

Наполеон с сильно поредевшей и деморализованной армией быстро уходил к восточным границам Франции. Союзники преследовали французов, но малыми силами, так как были заняты штурмом Лейпцига. Вечером 22 октября Наполеон был в Эрфурте. Там Мюрат, «дорогой брат» императора, предал его: «Не теряя ни мгновения, Мюрат вновь вернулся на сторону союзных государств и однажды, возвращаясь вечером из палатки Наполеона, отправился, редкая подлость, к аванпостам неприятеля. Там у него было тайное совещание с австрийским генералом графом Миером. Этот от имени коалиционных держав гарантировал неаполитанскому королю владение государством, при исключительном лишь условии не оказывать никакой помощи, ни денежной, ни людьми, Франции, и покинуть тотчас же армию и дело императора Наполеона». Уверенный в этом обещании, на другой же день Мюрат покинул императора в Эрфурте «под предлогом, что присутствие его необходимо в Неаполе для защиты королевства».

Когда Наполеон узнал о вероломстве неаполитанского короля, у него в письме Фуше вырвался крик раненой души:

«Поведение неаполитанского короля подло, а королевы – не имеет названия. Я надеюсь жить ещё долго, чтобы суметь отомстить за себя и за Францию, за столь страшные оскорбления и неблагодарность»¹⁵.

Мюрат служил командиром эскадрона, когда Наполеон, будучи главнокомандующим итальянской армией, взял его к себе адъютантом, а позднее женил на своей сестре. Мюрат участвовал во всех военных действиях и сделал блестящую карьеру: был возведён в достоинство маршала, генерал-адмирала, гроссгерцога бергского и короля неаполитанского. Он постоянно выказывал блистательное мужество и немыслимую отвагу в кавалерийских атаках. Наполеон говорил о нём:

«Мюрат имел совершенно отличный характер. Он обязан мне всем. Он любил, могу даже сказать, обожал меня, в присутствии моём он благоговел и всегда готов был пасть к ногам моим. Мне не следовало удалять его от себя: без меня он ничего не значил, а находясь при мне, был правой моей рукой. Стоило мне только приказать – и Мюрат вмиг опрокидывал четыре или пять тысяч человек, но предоставленный самому себе, он терял всю энергию и рассудительность. Не понимаю, как такой храбрец мог иногда трусить.

Мюрат был храбр только в виду неприятеля, и тогда он, может быть, превосходил храбростию всех на свете. С пылкостью увлекался он прямо в опасность, притом весь в золоте и с перьями на шляпе, возвышавшимися подобно башне. Только чудо спасало его каждый раз – так легко можно было узнать его по одежде: он служил всегда целью неприятеля и удивлял самих казаков блистательной своей храбростию.

В поле был он настоящим рыцарем или Дон Кихотом, в кабинете – хвастуном без ума и решительности. Я не знал храбрее Мюрата и Нея. Но первый был благороднее по характеру, великодушен и откровенен».

Сгубила Мюрата страсть к власти: чтобы удержать неаполитанское королевство, он дважды предавал Наполеона.

Маршал Мюрат

…В Эрфурте император не задержался, так как узнал, что наперерез французам спешит шестидесятитысячный корпус баварского генерала К.-Ф. фон Вреде. Союзник рассчитывал у Ганау разыграть нечто подобное операции на Березине. Приходилось спешить, хотя физическое и моральное состояние людей было неважным. Слоон в «Новом жизнеописании Наполеона» сообщает:

«Что касается до армии, отступавшей из-под Лейпцига, то она страшно страдала от голода и усталости. Тем не менее император нисколько этим, по-видимому, не смущался. „Он держал себя так же при отступлении из России!“ – говорили солдаты, участвовавшие в кампании двенадцатого года. В армии появилась эпидемия голодного тифа, распространявшаяся с ужасающей быстротой. Партизаны наводняли всю окрестную страну. Колонны союзников шли не только в тылу французской армии, но и параллельно с ней, вдоль обоих её флангов, а между тем навстречу ей двигалась из Ансбаха свежая пятидесятишеститысячная баварская армия под начальством генерала Вреде. В Эрфурте отделились от армии Наполеона все остававшиеся ещё в ней саксонцы и баварцы. Отступление из Германии сопряжено было, несомненно, с серьёзной опасностью, но французская армия проявила на время этого отступления самое блестящее мужество, а Наполеон выказал беспримерное искусство и величайшее присутствие духа. Под Кёзеном и Эйзенахом он своими манёврами привёл союзников в недоумение, а под Ганау 29 октября уничтожил баварскую армию в генеральном сражении, причём выказал такое личное мужество и непоколебимое спокойствие, с которыми может сравниться лишь образ действий его под Красным в предшествовавшем году. Тем не менее Великая армия, переправившись через Рейн в Майнце, насчитывала под ружьём всего лишь 70 тысяч человек. Не только дома, но и улицы этого города были вскоре завалены жертвами тифозной эпидемии. Больные умирали целыми сотнями, и трупы оставались по несколько дней без погребения. Прежде чем удалось побороть эту страшную заразную болезнь, она унесла несколько тысяч человек из рядов единственной армии, которой реально располагал в данную минуту Наполеон».

– Зараза, – вспоминал современник, – распространилась по городу; военный и гражданин – все соделывались жертвою оной, домы были наполнены заражёнными и борющимися со смертию. Едва одного похищала смерть, как бродящий мертвец старался заступить его место и часто испускал дух на пороге дверей, лишённый сладостной надежды умереть под странноприимною кровлею; другие упадали на умерших или испрашивали сострадания тех, которые ещё не заразились; кровавый понос ослабил корпуса.

В сем опустошённом городе в продолжение двух недель ежедневно умирало до 500 человек.

А Наполеон спешил. Где-то в начале ноября он узнал, что 19 (7) октября А. Веллингтон перешёл реку Бидасоа, границу Франции. Это означало, что враг у южных ворот страны и не сегодня завтра будет у восточных (Рейн). Император устремился в Париж. Первого ноября он был во Франкфурте.

«Наполеон остановился в загородном доме банкиров Бетманов, находящемся близь города. Хотя он и был побеждён, но вокруг его царствовал совершенный порядок. Для него приготовили великолепнейший ужин, четыре стола, каждый на пятьдесят приборов, были накрыты с величайшею скоростию для всех особ, находящихся при нём. Ночью адъютант и министры, приходя по очереди, трудились с императором, который до самого утра не переставал писать и отправлять во все стороны курьеров» (Лабом).

2 ноября Наполеон переправился через Рейн и 3-го был в Майнце, 7-го – в Сен-Клу, 9-го – в столице, но без салюта и восторженных толп парижан, почти инкогнито.

«Наполеон тайно вступает в Тюильри, оказывая нечувствительное равнодушие к бедствиям, служащим для всех неоспоримым доказательством его побега. Он ограничивается возвещением через газеты, что намерен преобразовать армию и что многие из маршалов получили вспомогательные войска для охранения непреодолимой Рейнской преграды.

На другой день по прибытии в Париж Наполеон созвал своих министров и советников, которые совершенно были покорны верховному его владычеству и, будучи всегда почтительны и боязливы, не иначе как с трепетом взирали на своего властителя. Никто из них не осмелился потребовать у него отчёта в пожертвованиях, сделанных народом. Что же касается до Наполеона, то, терзаемый горестию и досадою, что должен явиться перед своими придворными с униженным челом, он необузданно предавался высокомерным своим свойствам.

Немецкий философ Шеллинг, подводя итоги вооружённого противостояния осенью 1813 года Франции и союзных держав, писал: „Я думаю, конец Наполеона ещё не очень близок. Если я что-нибудь понимаю, его ещё отложат на какое-то время, когда Наполеона покинут все его сподвижники, он ещё будет жив, чтобы испить горькую чашу унижения до конца“.

Как в воду глядел провидец. Но пока император не сдавался. Уже 11 ноября он послал 27 комиссаров в разные департаменты, дабы пробудить от усыпления жителей и склонить их вооружиться. Но сенаторы и советники, избранные для сего поручения, не имели грозного могущества республиканских проконсулов; и хотя они были облечены самым неограниченным полномочием, но не питали яростного усердия и презрения ко всем людским предрассудкам, обнаруженным теми свирепыми демагогами. Посему посольство их мало имело успеха», – констатировал современник.

Александр I жаждал как можно быстрее расправиться с лично ненавидимым им противником, но ряд обстоятельств замедлял грядущее торжество российского властелина. Первое препятствие этому было состояние русской армии. Её главнокомандующий Барклай де Толли докладывал царю:

«При всех громких успехах кампании нынешней, признаться надобно, она стоит нам половины армии! Отдаление же войск от источников к подкреплению и раздробление их на многие части, затрудняя до бесконечности главное управление ими, ведёт их скорыми шагами к совершенному расстройству. Есть полки, коих налицо не более 100 человек.

Недостаток штаб – и обер-офицеров причиною, что и сии малые остатки не могут быть приведены в надлежащий порядок. В амуниции, особливо в сапогах, рубахах, одежде солдаты терпят крайнюю нужду. Резервы, на подкрепление предназначенные, столь отдалены отсюда, что разве одни ближайшие могут поспеть через несколько недель».

Второй причиной, по которой наступление союзников сдерживалось, было нежелание Австрии и Британии усиления России, в Наполеоне они видели противовес ей и не желали его окончательного краха. На этом противоречии союзные монархи выработали «Франкфуртские предложения» о примирении и послали их вчерашнему властелину Европы. Предложения были следующие:

«1) Франциск ограничивает свою территорию „собственными границами“ – Рейном, Альпами, Пиренеями; 2) независимость Германии, как и независимость Испании с восстановлением там старой династии, являются обязательными условиями; 3) австрийские границы в Италии подлежат дальнейшему обсуждению; 4) германские и итальянские государства будут освобождены от французского влияния; 5) статус Голландии подлежит обсуждению; 6) Великобритания готова признать за Францией право на свободную торговлю и мореплавание; 7) на время переговоров военные действия приостанавливаться не будут».

15 ноября Наполеон уже принимал посланца Меттерниха с этими предложениями. В искренность союзников он не верил, полагая, что у них есть другие далеко идущие расчёты, но Франции была нужна мирная передышка. Неожиданно император встретил отпор в Законодательном собрании. Эмиль Людвиг писал: «Наполеон с радостью хватается за предложения союзников, пришедшие из Франкфурта. Те несколько разобщены, что лучшего и желать нельзя. Меттерних, будучи политиком, не хочет наступать на Париж. Царь, будучи романтиком, хочет отомстить за Москву. Побеждает Австрия: Франции предлагают остаться в её прежних границах: Рейн, Альпы, Пиренеи. У императора словно гора свалилась с плеч. Он хочет тут же принять франкфуртское предложение. Марс уже набросал текст депеши.

Внезапно Наполеон меняет своё решение. Почему? Вероятно, его возмутило, что палаты осмелились перечить. Наконец-то они осмелились выложить ему свои резоны: мы хотим вновь вооружаться только в том случае, если правительство решит, что это необходимо для обороны. Император должен гарантировать исполнение всех законов, защищающих свободу граждан.

Весь парламент взорвался аплодисментами оратору: впервые за пятнадцать лет какое-то собрание людей высказалось критически в адрес Наполеона. Император выходит из себя, запрещает печатать речь оратора, упраздняет парламент и, согласившись принять несколько депутатов, напускается на них:

– Трон – это всего лишь деревяшка, обтянутая бархатом. Я один представляю народ. Я и есть государство. Если Франция хочет иметь другую конституцию, пусть ищет себе другого монарха. Вы считаете, я слишком заношусь? Только потому, что обладаю мужеством, и Франция обязана мне своим величием.

2 декабря Арман де Коленкур, только что назначенный на пост министра иностранных дел, дал согласие на мир, „основанный на европейском равновесии и на признании неприкосновенности всех наций в их естественных границах“. Таким образом, Наполеон согласился рассмотреть предложения союзников об условиях мирного договора, хотя понимал, что с их стороны это была всего лишь дипломатическая разведка.

В этот день французы в последний раз отпраздновали очередную годовщину коронации своего государя. Его камердинер Констан вспоминал:

– Как обычно, во всех театрах Парижа давались бесплатные представления, но император на них не появлялся, как это он часто делал раньше; проводились увеселительные мероприятия, бесплатно раздавалось съестное, улицы и дома украшались иллюминацией; и двенадцать молодых девушек, кому город Париж пожаловал брачное приданое, сочетались браком с заслуженными солдатами.

Союзные монархи поздравили Наполеона весьма своеобразно»: «1 декабря во Франкфурте они опубликовали декларацию, в которой публично признали, что они воюют не с Францией, а только с одним Наполеоном».

То есть тайно предлагая Наполеону мир, публично союзники отлучали его от Франции, внушая народу мысль о нелогичности его власти. В противоположность союзным государям император в эти дни сделал практический шаг к примирению, освободив из довольно условного заключения испанского принца Фердинанда.

В начале ноября в Валансейский замок прибыл со срочным поручением от Наполеона граф Лафорест. Его тотчас ввели к Фердинанду. Принц в это время вышивал покров Богоматери, разбрасывая розы из золотой канители по белому шёлковому полю.

Когда Лафорест изложил цель своего приезда, игла выпала из рук Фердинанда. Бонапарт предлагал вернуть ему испанский престол. Император ставил одно лишь условие: по возвращении в Испанию Фердинанд изгонит с полуострова всех англичан.

В связи с освобождением Фердинанда император писал Талейрану: «Моё почтение не позволяет мне думать о верховной власти в какой-то чужой стране. Я буду счастлив, если мне удастся, заключив мир, сохранить Францию в прежних границах. Всё вокруг меня угрожает рухнуть. Мои армии разбиты, потери трудно будет восполнить. Голландия утрачена, Италия колеблется, Бельгия и Рейнские провинции недовольны. Испанская граница во власти врагов. Как можно при таком кризисе думать о чужих тронах!»

Да, армада союзных войск достигла Рейна и хозяйничала во всех германских государствах, но стоила (по потерям людей) дорого. Войска надо было взбадривать, поддерживать моральный дух каждого солдата и офицера. Поэтому практиковались массовые награждения. Около 13 (1) декабря во Франкфурте в русской армии проходило награждение памятной медалью в честь событий Отечественной войны 1812 года. В приказе царя о ней говорилось:

«Она долженствует на голубой ленте украшать непреодолимый щит отечества, грудь вашу. Всяк из вас достоин носить на себе сей достопочтенный знак, сие свидетельство трудов, храбрости и участия в славе, ибо все вы одинакую несли тяготу и единодушным мужеством дышали. Вы по справедливости можете гордиться сим знаком: он являет в вас благословляемых Богом, истинных сынов Отечества. Враги ваши, видя его на груди вашей, да вострепещут, ведая, что под ним пылает храбрость, не на страхе или корыстолюбии основанная, но на любви к Вере и Отечеству и, следовательно, ничем непобедимая».

19 декабря Наполеон выступил на сессии Законодательного собрания. Его основной задачей было обнадёжить всех собравшихся в зале возможностью в ближайшее время заключить мир. Император доложил блюстителям законов следующее:

«Сенаторы, государственные советники, депутаты департаментов законодательного корпуса!

В этой военной кампании блестящие победы прославили французское оружие, но беспримерное предательское отступничество сделало эти победы бесполезными. Всё обернулось против нас. Даже Франция оказалась бы в опасности, если бы не энергия и единство французского народа. В этих весьма важных условиях моей первой мыслью стала необходимость созвать вас всех. Моё сердце нуждается в присутствии и любви моих подданных.

Я никогда не был соблазнён блеском успеха; я не буду доступен атакам превратности судьбы. Я много раз протягивал руку мира нациям, когда они теряли всё. Частью моих завоеваний стало то, что я воздвигнул троны для королей, которые сейчас покинули меня.

Я задумывал и выполнял грандиозные планы для счастья всего мира. Но, являясь монархом и отцом, я чувствую, что мир обеспечивает безопасность тронов и семей. Мы вступили в переговоры с конфедеративными державами. Я придерживался основных принципов, которые они предложили мне. Я тогда надеялся, что, ещё до открытия этой сессии, конгресс в Мангейме будет собран; но повторяемые задержки, которые не могут быть приписаны Франции, отложили начало конгресса, которого с таким нетерпением жаждет весь мир. Я отдал приказ, чтобы все подлинники документов, содержащиеся в портфеле министра иностранных дел, были представлены на ваше рассмотрение. Вы будете ознакомлены с ними через созданную вами комиссию. Представители моего совета информируют вас о моих пожеланиях по этому вопросу.

Ничто с моей стороны не препятствует восстановлению мира; я знаю и разделяю чувства французов, я повторяю, французов, потому что нет из них ни одного, который желал бы получить мир ценой чести. С сожалением я требую от этого благородного народа новых жертв, но эти жертвы необходимы во имя их самых благородных и самых дорогих интересов. Я был принуждён усилить свои армии многочисленными наборами рекрутов, ибо нации обеспечивают свою безопасность только тогда, когда демонстрируют всю свою мощь. Увеличение денежных поступлений стало обязательным. Предложения, которые мой министр финансов представит вам, находятся в полном соответствии с установленной мною финансовой системой. Мы удовлетворим все требования, не прибегая к одалживанию, которое использует ресурсы будущего, и не прибегая к выпуску бумажных денег, которые являются величайшим врагом социального порядка.

Я удовлетворён чувствами, проявленными по отношению ко мне при данных обстоятельствах моим народом Италии.

Только Дания и Неаполь остаются верными их союзническому долгу нам. Республика Соединённых Штатов успешно продолжает свою войну против Англии. Я признал нейтралитет девятнадцати кантонов Швейцарии.

Сенаторы, государственные советники, депутаты департаментов законодательного корпуса! В вашей компетенции находится проявление энергии, которая отстоит нашу страну, к полному восхищению всех будущих поколений. Пусть будущие поколения не скажут о нас: „Они пожертвовали первейшими интересами своей страны; они признали контроль, который Англия тщетно старалась навязать Франции на протяжении четырёх веков“.

Моему народу не следует опасаться, что политика их императора когда-либо предаст величие нации; и, со своей стороны, я убеждён, что французский народ всегда будет доказывать, что он достоин самого себя и меня».

После императора с яркой патриотической речью выступил докладчик от Сенатской комиссии:

«Тридцать шесть миллионов жителей не могут изменить своей славе и собственной участи. Самые знаменитые народы в сей великой распре испытали многочисленные бедствия; несколько раз они были прогнаны с места сражения; из ран их и теперь льётся ручьями кровь. Хотя Франция также претерпела некоторые уроны, она далека от того, чтобы быть поражённою; она может гордиться своими ранами наравне с прежними триумфами. Необходимо, чтобы, трудясь о заключении мира, с величайшей поспешностию повсюду были деланы военные приготовления, которые могли бы поддерживать ход переговоров. Соединимся вокруг сего венца, который, блистая 50 победами, сияет сквозь проходящее облако, и чтобы весь неустрашимый народ наш, после столь продолжительного утомления и толикого количества пролитой крови, нашёл спокойствие под руководством монарха, коему осталось ещё довольно славы и который хочет, чтобы его окружали одни только картины всеобщего благополучия».

Но пока шли разговоры о перемирии, воинские контингенты союзных держав занимали территории и объекты Германии и к северо-западу от неё.

6 декабря в восемь часов утра небольшой отряд генерала А.Х. Бенкендорфа захватил Амстердам. «Тут же было сформировано временное правительство, и в десять часов народу читали акт о восстановлении Голландии», – доносил Александр Христофорович. На следующий день в Голландии была восстановлена власть дома Оранских и на престол взошёл король Виллем I.

Освобождение Голландии явилось мощнейшим доказательством слабости Наполеона. Союзные монархии, жаждавшие мира, заколебались. Александр I и английские представители настаивали на продолжении военных действий и формировании Рейна. Австрия и Пруссия были против. Меттерних писал царю:

«Мощная армия, при помощи которой союзники сражались против Наполеона, сорвала с него маску миролюбия, под которой он делал одно заявление за другим. Теперь мы находимся в том положении, когда рискуем потерять мощное оружие, которым мы пользовались, и даже увидеть его обращённым против нас. Я целиком разделяю точку зрения фельдмаршала [Шварценберга] о возможности прекратить военные операции на той линии, которую мы сейчас занимаем.

На все доводы противной стороны царь твердил:

– Я не заключу мира, пока Наполеон будет находиться на престоле.

В конце концов Меттерних потерял терпение и заявил, что Австрия выйдет из коалиции, если с Францией не будут начаты мирные переговоры. Александр сдался: ослабление союзников не входило в его планы.

На северо-западе Германии после месяца боёв капитулировала Дания. 15 декабря было подписано перемирие, а 14 января 1814 года – договор, по которому Швеции отходила Норвегия, зависевшая от Дании.

В тылу союзников находилось 12 мощных крепостей, удерживаемых французами. В конце декабря капитулировали Штеттин, Поргау, Виттенберг и Данциг. О сдаче последнего рассказывает Лабом:

«По заключённой конвенции между принцем Александром Вюртембергским и губернатором положено, чтобы крепость сдалась 1 января, если до истечения сего времени не прислано будет ей вспомоществования; что артиллерия и обоз останутся при гарнизоне, и что ему позволено будет вступить во Францию, с обещанием не сражаться против союзников год и один день. После подписания сей конвенции баварцы и прочие чужестранцы, коих государи отложились от Франции, расстались с нашими солдатами. Прощаясь, храбрые сии воины поклялись во взаимном уважении, невзирая на перемены и политические несогласия. Все обнимались, многие даже поменялись оружием; но со всем тем пребывая верными воле своих государей, они с покорностью шли сражаться против них, коих ещё недавно почитали своими друзьями»¹⁶.

На Париж!

Мы не забыли наше ремесло!»

1 января 1814 года после чина освящения воды на Рейне и молебна Главная армия союзников форсировала эту реку между Страсбургом и Базелем. Одновременно с ней между Майнцем и Кобленцем через Рейн переправлялась союзная армия Г. Блюхера. В русской армии (она входила в состав Главной) был прочитан манифест царя:

«Воины! Мужество и храбрость ваша привели вас от Оки на Рейн. Они ведут нас далее: мы переходим за оный, вступаем в пределы той земли, с которой ведём кровопролитную, жестокую войну. Мы уже спасли, прославили отечество своё, возвратили Европе свободу и независимость. Остаётся увенчать великий подвиг сей желаемым миром. Да водворится на всём шаре земном спокойствие и тишина! Да будет каждое царство под эгидою собственного правительства своего властию и законами благополучно! Да процветают в каждой земле, ко всеобщему благоденствию народов, вера, язык, науки, художества и торговля! Сие есть намерение наше, а не продолжение брани и разорения. Неприятели, вступая в средину царства нашего, нанесли нам много зла, но и претерпели за оное страшную казнь. Гнев Божий поразил их. Не уподобимся им: человеколюбивому Богу не может быть угодно бесчеловечие и зверства. Забудем дела их; понесём к ним не месть и злобу, но дружелюбие и простёртую для примирения руку!»

Александр призвал воинов к милосердию и выдержке в отношении мирного населения: «Я, несомненно, уверен, что вы кротким поведением своим в земле неприятельской столько же победите её великодушием своим, сколько оружием. Вы ускорите через то достигнуть конца желаний наших, всеобщего мира».

В рядах русской армии находился поэт Константин Николаевич Батюшков. На форсирование Рейна он откликнулся следующими стихами¹⁷:

И час судьбы настал! Мы здесь, сыны снегов,
Под знаменем Москвы, с свободой и с громами!..
Стеклись с морей, покрытых льдами,
От струй полуденных, от Каспия валов,
От волн Улей и Байкала,
От Волги, Дона и Днепра,
От града нашего Петра,
С вершин Кавказа и Урала!..

«С морей, покрытых льдами», «от струй полуденных» – этой географией России поэт подчёркивал необъятность пространств родной стороны, на которые неразумно посягнул Наполеон. Великая армия великого завоевателя столкнулась на этих пространствах с представителями многочисленных народов Российской империи, и вот результат – русские на Рейне, на границе Франции:

Мы здесь, о Рейн, здесь! ты видишь блеск мечей!
Ты слышишь шум полков, и новых коней ржанье,
«Ура» победы и взыванье
Идущих, скачущих к тебе богатырей.
Взвивая к небу прах летучий,
По трупам вражеским летят
И вот – коней лихих поят,
Кругом заставя дол зыбучий.

Какой чудесный пир для слуха и очей!
Здесь пушек светла медь сияет за конями,
И ружья длинными рядами,
И стяги древние средь копий и мечей.
Там шлемы воев оперенны,
Тяжёлой конницы строи,
И лёгких всадников рои —
В текучей влаге отраженны!

Там слышен стук секир, и пал угрюмый лес!
Костры над Рейном дымятся и пылают!
И чаши радости сверкают!
И клики воинов восходят до небес!

Переход реки, представлявшей весьма значительное водное препятствие, осуществлялся в виду крепости Гюнинга, но сопротивления наступающим не последовало. «Построили мост, отслужили молебен со всем корпусом гренадер, закричали „ура“ – и перешли за Рейн, – писал Константин Николаевич Гнедичу. – Эти слова – „мы во Франции“ – взбудоражили в моей голове тысячу мыслей, которых результат есть тот, что я горжусь моей родиной в земле её безрассудных врагов».

Обе армии (Главная и Силезская) начали продвигаться вглубь Франции, не встречая сопротивления. Его и не могло быть из-за подавляющего численного превосходства противника: 46 тысяч человек у четырёх маршалов (И. Мармона, Ж. Макдональда, К. Виктора и М. Нея) против 900 тысяч солдат и 2 тысяч орудий, собранных союзниками против Наполеона, бившегося как рыба об лёд при комплектовании новой армии. Характерен по этому поводу следующий случай. Император как-то спросил у Пакье, префекта полиции: какого решения ждут от него в связи со вторжением союзников во Францию? «Население не сомневается, – ответил Пакье, – что император встанет во главе своих войск и двинется против неприятеля». На что последовало следующее восклицание:

– Мои войска! Разве думают, что я ещё имею армию? Разве та, которую я привёл обратно из Германии, не погибла почти вся от этой ужасной болезни, которая явилась довершить меру моих несчастий? Армия! Я буду очень счастлив, если через три недели от сего дня мне удастся собрать тридцать или сорок тысяч человек.

По Парижу распространились слухи, что слуги в Тюильри в светлую лунную ночь видели тени Генриха IV и Людовика XVI, которые с коронами в руках входили во дворец.

В ночь на Новый год какой-то смельчак пробрался в Тюильри и завесил флаг империи чёрным крепом. Это сильно встревожило Наполеона, который был чрезвычайно восприимчив к различного рода предзнаменованиям. Чтобы снарядить и вооружить новобранцев, начавших уже собираться в рекрутское депо, Наполеон пожертвовал 55 миллионов франков из своего собственного фонда.

Боевые припасы и артиллерийские принадлежности были вывезены в разные укреплённые пункты Средней Европы. В самой Франции остался только хлам, почти негодный к использованию. Новобранцев приходилось зачастую снабжать охотничьими ружьями и ножами или же старинными мушкетами, с которыми они не умели обращаться. Вместо мундиров они в большинстве случаев носили крестьянские блузы с деревянными башмаками и мужицкими штанами.

Набор декабря 1813 года дал наполеону 340 тысяч человек. Требовалось время на то, чтобы новобранцев сделать солдатами. В работе Ж. Тюлара «Наполеон или мир» о «Спасителе» читаем: «Не хватало обмундирования, недополученного из пошивочных мастерских. Кавалерия располагала лишь 900 сёдлами вместо необходимых пяти тысяч. Порции галет, мяса и водки, выдаваемые солдатам, были значительно урезаны. Военные госпитали мгновенно переполнились». Но все сложности в подготовке к отпору противнику только раззадоривали императора, и он говорил:

– Погодите, погодите, вы скоро узнаете, что я и мои солдаты – мы не забыли наше ремесло! Нас победили между Эльбой и Рейном, победили изменой. Но между Рейном и Парижем изменников не будет.

О, как ошибся счастливый воитель!

К середине января Главная армия союзников вышла к Лангрскому плато, откуда был прямой путь к Парижу. Разрозненные и слабые корпуса маршалов Наполеона не могли противостоять силе союзных армий. Император положился на другое оружие – партизанскую войну. В армиях Мармона, Макдональда, Виктора и Нея было выделено по генералу, отвечавшему за вооружённое восстание на определённой территории.

В середине января Наполеон создал сепаратный принцип для жителей оккупированных областей: «Истребляйте всех до последнего солдата армии коалиции – и я обещаю вам счастливое правление».

Приказ строжайше запрещал снабжение противника продовольствием и подчинение его распоряжениям, а также предписывал всем горожанам в возрасте от 16 до 60 лет быть готовыми к 1 марта вступить в армию. За отказ повиноваться ослушникам грозил расстрел.

В высших дипломатических и военных кругах VI антинаполеоновской коалиции очень боялись восстания горожан и крестьян Франции: пламя народной войны могло заполыхать в немецких землях и перекинуться в Австрийскую империю. Чтобы приглушить народные выступления, издавались строгие приказы о недопущении мародёрства и велась пропаганда по разъяснению французам дружеских намерений союзных армий установить в Европе мир и свободу:

– Французы! Не верьте ложным слухам, которые распускают недоброжелатели; расценивайте союзных монархов только как сторонников милосердия, которые сражаются лишь с противниками мира.

Впрочем, приказы и воззвания эффекта не вызывали, русские генералы с беспокойством доносили Барклаю де Толли, что австрийские мародёры шатаются по деревням, а их начальники справиться с ними не могут. Ещё наглее были пруссаки, не отказывавшие себе ни в чём: грабили, ломали, жгли всё, что попадало под руку. Прусский генерал Норк, удручённый такими картинами, с горечью говорил:

– Я думал, что имею честь командовать отрядом прусской армии; теперь я вижу, что командую шайкой разбойников.

От пруссаков не отставали казаки, добавляя Барклаю де Толли головной боли. Но несмотря на все бесчинства союзных солдат, несмотря на призывы Наполеона и французских властей на местах к крестьянам восставать и истреблять противника, полноценной партизанской войны вызвать не удалось. И к середине января стало ясно, что помешать войскам VI коалиции войти в Париж может только армия, причём под командованием самого Наполеона, а не кого-то из его «ближайших» маршалов, показавших своё неумение управлять большими контингентами войск.

На общем желании мира спекулировали обе противостоящие стороны: союзники предлагали Наполеону условия заключения мира, заведомо неприемлемые для него, а он всячески тянул время, формируя армию, чтобы разрешить все проблемы силой. А чтобы поднять настроение народа, напомнил французам кое-что из недалёкого прошлого в славной истории Отечества:

О дети родины, вперёд!
Настал день нашей славы;
На нас тиранов рать идёт,
Поднявши стяг кровавый!

Вам слышны ли среди полей
Солдат свирепых эти крики?
Они сулят, зловеще дики,
Убийства женщин и детей.

Что нужно ей, орде рабов,
И этих королей союзу?
Готовят стыд своих оков
Они давно уже французу!

Да, то для нас! Какой позор!
Великий гнев в сердцах пылает:
Кто это заводить дерзает
О нашем рабстве разговор?

Сам Наполеон прогуливался по Парижу без свиты, и его приветствовали всюду восторженными возгласами. В торжественных случаях показывали публике императрицу и маленького наследного принца, каждый раз с большим сценическим успехом.

Народное остроумие прозвало подростков-новобранцев «Мариями-Луизами». Периодические издания, концерты и танцевальные собрания деятельно эксплуатировались в интересах имперского патриотизма. Императорское правительство расправлялось самым бесцеремонным образом с враждебными или просто подозрительными элементами.

Вообще же, в начале 1814 года громадное большинство как городского, так и сельского населения Франции было на стороне Наполеона. Французы, пламенно желающие мира, хотели, чтобы он был почётным для Франции и оставил её под скипетром императора.

Середина и конец января 1814 года были для членов VI антинаполеоновской коалиции временем бурных споров, интриг и шантажа. Австрия грозила покинуть лагерь союзников, если не примут её условий. Александр I не менее жёстко настаивал на войне с Наполеоном до победного конца. Прибывший наконец в Европу лорд Каслри примкнул к Меттерниху, желая не дать России покончить с правлением Бонапарта. В конце концов царь уступил, союзники выработали единую позицию и согласились вести переговоры с французами. Местом для работы конгресса назначили городок Шатильон-на-Сене.

В инструкции для А. Коленкура, направленного на конгресс, Наполеон подчёркивал, что он не будет подписывать мира на условии возврата Франции к её естественным границам, поскольку «это лишь унизит державу». Свою позицию император обосновал тем, что «Франция без своих естественных границ, без Остенде (Фландрия), без Антверпена не сможет поддерживать отношения с другими государствами Европы». Кроме того, Коленкур должен был отстаивать независимость Италии и требовать вывода войск союзников с территории Франции:

– Необходимо показать союзникам все преимущества вывода их войск с французской территории как единственного средства успокоить готовую восстать нацию, замедлить её вооружение и вооружённую борьбу и избавить этим самым правительство Франции от необходимости отдавать приказ о начале вооружённого восстания.

Восстания народных масс против интервентов не получилось, так как Наполеон сам не желал его, помня Великую революцию. Словом, положиться на какие-то иные силы, кроме самого себя, не приходилось. И хотя Наполеон ещё не был готов к достойному отпору союзной армии, оттягивать решительную схватку было нельзя: враги находились в десяти километрах от столицы империи.

23 января все офицеры Парижской национальной гвардии были потребованы в Тюильрийский дворец. Опасность, которой подвергался при этом Наполеон, удваивалась тем фактом, что им предписывалось явиться при оружии.

Встретившись в большом, так называемом Маршальском, зале, они провели некоторое время в нетерпеливом ожидании. Наконец колоссальная дверь зала распахнулась настежь и к ним вышел император, сопровождаемый своей супругой и сыном, находившимся на руках у его гувернантки, г-жи де Монтескью.

Наполеон сообщил без всяких обиняков, что собирается стоять во главе армии:

– Господа офицеры, этой ночью я выступаю и скоро стану во главе армии. Жену и сына поручаю вашей защите. Может случиться вследствие манёвров, которые я осуществляю, что враг приблизится к городским стенам. Помните, я обязательно приеду на помощь. Советую вам держаться вместе, быть как одно целое и отметать всякую клевету, с помощью которой противник пытается разъединить вас. Враг не преминет воспользоваться моментом, чтобы поколебать вашу верность долгу, но я полагаюсь на вас.

Офицеры молчали. Минуту спустя Наполеон, с трудом сдерживая своё волнение, добавил:

– Вверяю вам свою жену и сына.

Французское великодушие оказалось не в силах противостоять такому призыву. Офицеры, поддавшись внезапно охватившему их порыву, вышли из рядов, устремились к императорской чете, и в стенах Маршальского зала раздались громкие возгласы: «Да здравствует император!»

Многие из офицеров, уходя в почтительном молчании, плакали совершенно искренне. Вечером, накануне своего отъезда, император получил сочувственный адрес, покрытый подписями гвардейцев.

Чтобы обезопасить Париж от заговоров и измен, Наполеон хотел заключить в тюрьму Талейрана, но министры отговорили его от этой меры. Император прислушался к их уверениям и советам. Через пару месяцев Талейран «отблагодарил» его, организовав свержение властелина.

Между тем ситуация для развёртывания борьбы народных масс с союзниками была самая благоприятная. В пути на каждом шагу император сталкивался с ужасными сценами, доказывавшими, что здесь вовсю безобразничал враг. Захватив город или деревню, союзники зачастую вели себя жестоко, как оккупанты. Всё ценное, полезное реквизировали. Впрочем, это больше напоминало натуральный грабёж. Завоеватели отбирали провизию, вино, скот, фураж, арестовывали жителей, нещадно били их безо всякого повода, срывали одежды, порой оставляя несчастных в одном исподнем. Тех же, кого считали мало-мальски полезным, уводили, заставляя идти проводниками вперёд себя. Если обескураженные жители чем-либо не оправдывали надежд, их расстреливали без суда и следствия. Нередко пруссаки, казаки силой врывались в дома, навьючивали свои пахнущие кровью трофеи на лошадей, а что не могли ухватить и унести – разбивали вдребезги.

Иной раз, не найдя чем поживиться, злодеи крушили всё подряд, палили дома, фермы, заставляя объятых страхом жителей без оглядки бежать в леса и поля. Впрочем, люди сами отдавали всё, особенно водку. Крестьян тысячами пустили по миру. Они побирались на больших и просёлочных дорогах. Однако захватчикам этого было мало. Движимые похотью, они под угрозой расстрела спаивали, а потом до бесчувствия насиловали женщин, девушек. Мужей, стариков, пытавшихся защитить их, ждала скорая расправа. Однако среди воинов-союзников находились и совестливые, те, кто осуждал товарищей по оружию за безбожные поступки.

Подняли голову ещё недавно прятавшиеся по углам роялисты. Они публично выражали ненависть к Наполеону и на все лады льстили союзным монархам. В их среде только и было разговоров, что о возведении Бурбонов на прародительский трон. Всюду они водружали белые знамёна. Белые лилии вернулись… Белые роялистские кокарды вновь замелькали на улицах городов. Оккупанты всемерно поддерживали сторонников Бурбонов и строго взыскивали со сторонников императора Франции. Роялисты, как ни выслуживались, оказались в меньшинстве. Население за редким исключением люто ненавидело недобитых в революцию аристократов – и за бурбонизм, и за предательство интересов отчизны.

В Труа император подписал декрет, в соответствии с которым все уличённые в гнусном содействии неприятелю и, соответственно, замеченные в ношении знаков отличия прежней династии приговаривались к смертной казни. Прибытие Наполеона к армии задержало продвижение противника вглубь страны.

Мария-Луиза с сыном

– Друзья, ныне мы сражаемся за наши очаги. Будем же их стойко защищать, и пусть казаки не найдут в них тёплого крова. Эти незваные гости не оставят вам и уголка. Покажем пришельцам, что каждый француз рождён солдатом, и хорошим солдатом! – страстно призывал он сограждан.

* * *

Кампания 1814 года открылась битвой при Бриенне. Этот год, по словам В. Слоона, был наиболее изумительным во всей военной карьере Наполеона. Смелость его планов, быстрота движений; неожиданности, которые он приготовлял неприятелю; поддержка, которую ему удавалось получать от истощённой Франции; преданность, которую он умел внушить своим плохо одетым и переутомлённым войскам, находившимся всё время в самом опасном положении среди союзных армий, многократно превышавших их численностью, – всё это является до такой степени необычайным, что на контрасте действия союзников представляются неуклюжими и бессвязными.

Союзники сосредоточили против Наполеона три армии, и он был вынужден кружиться между ними. Главной задачей полководца было уничтожение их поодиночке. В первой схватке с противником Наполеону надо было не допустить соединения войск Шварценберга и Блюхера. Ближе к французам была Силезская армия.

Хроника батальных деяний

26 января Наполеон прибыл в Шалон, где принял начальство над своей армией, какую он мог составить, соединив войска маршалов Виктора, Мармона, Макдональда и Нея, отступивших с границ. Французская армия до такой степени уменьшилась, что войска этих великих, знаменитых полководцев, из которых каждый в прежние времена имел бы у себя под начальством 60 или 70 тысяч человек, по соединении своём составили всего 52 тысячи, к коим Наполеон мог прибавить только около 20 тысяч, приведённых им из Парижа.

Близ Перта произошла первая стычка с неприятелем. Небольшой отряд противника гнали до старого Дизнера, в котором находился корпус генерала Ланского. Лабом вспоминал: «После сражения, продолжавшегося несколько часов, герцог Беллуно и дивизия Дюэма вступили в сей город. Союзники отступали с такою стремительностью, что не успели взорвать мост, чтобы тем избавиться от преследования наших войск. Жители, освободясь от ужасных войск, бежали навстречу Наполеону. Чистосердечные восклицания: „Да здравствует император!“ – раздавались в воздухе; толпа народа окружила его; каждый хотел его видеть, осязать и говорить с ним; одни целовали ноги его, другие гладили его лошадь. Даже часто толпы женщин и детей становились перед ним на колени. Приведённые в отчаяние чрезмерностью своих страданий, сии несчастные повторяли с рыданиями:

– Здравствуй, избавитель наш, добро пожаловать! Сам Бог тебя послал к нам, спаси нас от казаков!»

29 (17) января с двух часов дня до полуночи проходило сражение у Бриенна. С французской стороны участвовало 18 тысяч человек, с противной – 30 тысяч, в основном русские, командовал ими 70-летний Гебхард Блюхер. Вот как описывал это сражение Лабом:

«В Бриенне не было ограды, и город состоял из одних только деревянных домов; он прикрывался замком, коего крутое местоположение делало приступ весьма затруднительным. В сем замке, бывшем некогда военною школою, Наполеон почерпнул начальные военные правила; там же собрались армии целой Европы, и все полагали, что пришла минута, в которую светильник, озаривший всю вселенную лучами побед, угаснет на том же самом месте, где он возгорелся в первый раз».

Русские и пруссаки защищали город с таким же мужеством, с каким наши войска защищали замок. Сражение столь было яростно, что все улицы, площади, сады и внутренность парка были завалены мёртвыми и ранеными. Со всем тем Наполеон приказал бросать в городе бомбы, от которых он вскоре загорелся. Но несмотря ни на пожар сей, ни на огонь сильный нашей пальбы, ни на усилия молодой гвардии, неприятель удерживался в Бриенне и выдерживал сражение при блеске пламени, посреди коего видны были женщины, дети и старики, оставившие свои жилища и посреди дыма стремящиеся отыскать убежище в лесах поблизости.

Упорное сражение окончилось вничью; ни одна из сторон не уступила своей позиции, да и потери были почти равными: 3 тысячи человек у французов, 4 тысячи у союзников.

И император с досадой писал военному министру: «Если бы у меня были опытные войска, можно было бы достичь большего».

Но в ночь на 30 января Блюхер, не желая рисковать, отошёл к Ла-Ротьеру. Это позволило Наполеону объявить сражение при Бриенне своей победой, хотя он сам чудом избежал смерти, о чём так рассказывал доктору О’Мира на острове Святой Елены:

– В сражении при Бриенне около двадцати или двадцати пяти уланов, но не казаков, обошли фланги моей армии и попытались атаковать артиллерийскую часть. День подходил к концу, и уже начало темнеть. Каким-то образом они случайно наткнулись на меня и членов моего генерального штаба. Увидев нас, они порядком растерялись и не знали, что делать. Они, однако, не знали, кто был я, но и я, в свою очередь, какое-то время не отдавал себе отчёта в том, кто эти люди. Я посчитал, что это отряд из моих войск. Однако Коленкур понял, кто именно эти всадники, и крикнул мне, что мы среди врагов.

В этот момент наткнувшиеся на нас уланы, видимо, настолько перепугались, что, не зная, что им делать, бросились врассыпную в разных направлениях, спасая свою жизнь. Офицеры моего штаба стали стрелять вдогонку им. Один из уланов промчался галопом так близко от меня (не узнав меня), что сильно задел своим копьём моё колено. В своей руке он держал наготове копьё, но задел им моё колено не остриём, а противоположным концом. В суматохе, да ещё в наступавших вечерних сумерках, я решил, что это один из офицеров моего штаба мчался мимо меня, но, присмотревшись, понял, что это вражеский всадник. Я опустил руку, чтобы выхватить пистолет и выстрелить в улана, но тот уже умчался. Не знаю, был он убит или спасся. В этот день я выхватил мою шпагу из ножен, что случалось довольно редко, так как я выигрывал сражения, в которых моим главным оружием был мой глаз, а не шпага с пистолетом.

Первая победа над союзниками пришлась очень вовремя: в их рядах намечался раскол. 26 января Меттерних писал Александру I:

«Мощная армия, при помощи которой союзники сражались против Наполеона, сорвала с него маску миролюбия, под которой он делал одно завоевание за другим. Теперь мы находимся в том положении, когда мы рискуем потерять мощное оружие, которым мы пользовались, и даже увидеть его обращённым против нас. Я целиком разделяю точку зрения фельдмаршала [Шварценберга] о возможности прекратить военные операции на той линии, которую мы сейчас занимаем».

Для разрешения разногласий среди союзных монархов министр иностранных дел Австрии предлагал царю обсудить следующие вопросы: 1. Достигнуты ли цели, сформированные в союзных договорах, и согласны ли союзники подписать с Наполеоном мир на согласованных между ними условиях? 2. Согласны ли союзники, чтобы переговоры с Францией велись от имени «Европы, представляющей единое целое»? 3. Если эти переговоры затянутся, готовы ли будут союзники сообщить французской нации условия мира?

То есть, минуя главу государства, напрямую обратиться к нации, подтвердив тем самым свое заявление от 1 декабря 1813 года о том, что воюют не с Францией, а с Наполеоном.

Что же касается вопросов Меттерниха, то они выявили два полюса среди союзников: на одном оказались Австрия, Англия и Пруссия, на другом – Россия. Причём «линия водораздела» прошла по всем болевым точкам. Особенно недовольны были Александр I и министр иностранных дел Великобритании Роберт Каслри, второй премьер-министр лорд Ливерпуль:

«По моему мнению, в настоящее время нам всего опаснее рыцарское настроение императора Александра. В отношении к Парижу его личные взгляды не сходятся ни с политическими, ни с военными соображениями. Русский император, кажется, только ищет случай вступить во главе своей блестящей армии в Париж, по всей вероятности, для того, чтобы противопоставить своё великодушие опустошению собственной его столицы».

Но с грехом пополам враждующие стороны всё же договорились об открытии 5 февраля в Шатильоне мирного конгресса, а пока с переменным успехом воевали. 1 февраля Наполеон настиг отступившую союзную армию у Ла-Ротьера. Блюхер успел получить пополнение и имел двукратное преимущество над французами (90 тысяч человек против 42 тысяч). Сражение продолжалось весь день и закончилось глубокой ночью. В семь часов вечера союзникам удалось прорвать центр французской позиции, и Наполеон скомандовал отступление. Французы потеряли 6 тысяч человек и 43 орудия, союзники – 4 600. Из отступившей армии дезертировало 20 тысяч солдат, то есть половина её личного состава.

Эффект от поражения был велик – был сломлен моральный дух французской армии, состоявшей из новобранцев. Голодные солдаты (четыре дня не было подвоза провианта) в отчаянии ломали ружья или бросали их. Лошади в кавалерии и под артиллерией были изнурены. В рядах французов царили уныние и отчаяние.

В Силезской армии ликовали, ещё бы – первая победа над Наполеоном! Союзные офицеры назначали друг другу встречи в парижском саду Пале-Рояль. До столицы Франции было шесть переходов. Наполеон писал в эти дни брату Жозефу:

«Мужественно защищайте ворота города! Прикажите подкатить туда по два орудия и проследить, чтобы солдаты национальной гвардии заняли там позиции. У каждых ворот должны находиться 50 солдат с армейскими ружьями, 100 – с охотничьими ружьями и 100 с палками, то есть у каждых ворот по 250 человек».

Кстати. С продовольственным снабжением французской армии (о чём Наполеон всегда заботился в первую очередь) было плохо по следующим причинам. Первая: крестьяне были очень бедны, взять у них было почти нечего. Вторая: они были разорены мародёрством союзных войск и вообще военными действиями. Третья: Наполеон спешил, и снабженцы не успевали за передвижениями армии.

Что касается положения французских крестьян, приводим свидетельство современника, рукопись Н.Н. Муравьёва:

«Жители были бедны, необходительны, ленивы и в особенности неприятны. Француз в состоянии просидеть целые сутки у окна без всякого занятия и за работу вяло принимается. Едят они весьма дурно, как поселяне, так и жители городов; скряжничество их доходит до крайней степени; нечистота их отвратительна, как у богатых, так и у бедных людей.

Народ вообще малообразован, немногие знают грамоту, и то нетвёрдо и неправильно пишут, даже городские жители. Они, кроме своего селения, ничего не знают и не знают местности и дорог далее пяти вёрст от своего жилища. Дома поселян выстроены мазанками и без полов. Я спрашивал, где та очаровательная Франция, о которой нам гувернёры говорили, и меня обнадёживали тем, что впереди будет, но мы двигались вперёд и везде видели то же самое».

Крестьяне оккупированных территорий страдали от мародёров, при этом не только противника. В одном из приказов Наполеона читаем: «Жители бегут при появлении своих соотечественников, и та армия, которая должна защитить родную страну, сделалась язвою Отечества».

Разбой прусских частей мог сравниться только с неистовым грабежом казаков (регулярные русские части соблюдали строгую дисциплину). «Пруссак» и «казак» сделались самыми ненавистными словами во Франции. Казалось, что они не просто ищут добычу, а им по душе сеять скорбь, отчаяние и разорение. Не довольствуясь тем, что их карманы, походные сумки и телеги ломились от всякого добра (на трупе одного казака нашли пять пар часов), они уничтожали всё, что не могли увезти с собой: разбивали двери, зеркала, окна, рубили мебель, рвали обои, поджигали дома и скирды, вырубали сады и виноградники, выбивали днища у бочек с вином и затопляли подвалы.

Зарево пожаров озаряло дикие сцены, не поддающиеся описанию. Мужчин рубили саблями и кололи штыками или, раздетых догола и привязанных к ножкам кровати, заставляли смотреть, как насилуют их жён и дочерей; других истязали, выпытывая, где они спрятали ценности и деньги. В Бюси-ле-Лон казаки сожгли ноги слуге, охранявшему господский дом, а так как и после этого он упорно молчал, сунули ему в рот охапку сена и подожгли. В Ножане пруссаки едва не разорвали суконщика, растягивая его за руки и за ноги, и только благодетельная пуля прекратила его мучения. В Провене бросили на угли младенца, чтобы заставить его мать указать место, где спрятаны драгоценности. В одном только округе Вандёвр насчитывалось 550 человек, умерших от истязаний и побоев.

Французские крестьяне составляли партизанские отряды, правда, немногочисленные, которые не менее зверски расправлялись с захваченными союзниками. Особенно прославился отряд отставного офицера Брисса, действовавший в Вогезских горах. Однажды он появился из леса на виду у Александра и обстрелял русский авангард, ранив одного гусара. Впрочем, широкой поддержки у местных жителей партизаны не получили. Что касается местных властей, то они всегда проявляли лояльность к союзникам. Так, мэр города Бламона уведомил Александра письмом, что шайка злоумышленников намеревается посягнуть на его жизнь.

5 февраля (24 января) в Шатильоне открылся Мирный конгресс. В лагере союзников был разработан проект мирного договора, по которому Франция отстранялась от решения судьбы тех территорий, которые будут от неё отторгнуты, а Альпы, Пиренеи и Рейн рассматривались как основа границ Франции. Но перед началом работы конгресса французы потерпели поражение под Ла-Ротьером. И перепуганный Коленкур, только что назначенный министром иностранных дел, с тревогой пытал начальника штаба армии Бертье:

– Скажите мне правду, существует ли у нас армия? Можно попытаться выговорить лучшие мирные условия или следует тотчас же принять условия союзников?

После беседы с Бертье Коленкур обратился к императору с письмом, в котором просил о предоставлении ему полномочий для заключения мира. Маре, передавая это письмо Наполеону, просил его уступить и покориться судьбе. Наполеон, очевидно не расположенный к уступкам, как раз читал в это время сочинение Монтескьё «О причинах величия и упадка римлян» и указал там на следующую фразу: «Наиболее поразительный известный мне случай величия духа проявился в решении современного нам монарха скорее погибнуть под развалинами своего трона, чем согласиться на предложения, унизительные для его царственного сана. Он обладал слишком возвышенной душой, для того чтобы спуститься ниже того уровня, на который его оттеснила неприязненная воля рока».

– Мне лично, государь, – возразил Маре, – известна ещё более грандиозная комбинация. Вам представляется теперь возможность пожертвовать своей славой, дабы закрыть бездну, угрожающую в противном случае поглотить не только вас самих, но и Францию.

– Ну что же, господа, если вы пришли к такому убеждению, заключайте мир, – ответил на это Наполеон. – Пусть Коленкур устраивается, как хочет, и подписывает, что ему заблагорассудится. Я могу вынести всякое бедствие, какое на меня обрушится, но, разумеется, не стану диктовать унизительные для себя условия мирного договора.

Маре сообщил Коленкуру о согласии императора, но министр иностранных дел не пожелал принять на себя тяжкую ответственность, налагавшуюся на него этим согласием, и требовал обстоятельных инструкций. Император упорно отказывал в них, но взамен того дал Коленкуру письменное разрешение принять все меры, какие покажутся необходимыми, для спасения столицы. Коленкур начал тогда снова просить обстоятельных инструкций, в которых Наполеон опять-таки ему отказал, но затем, уступая настояниям Бертрана и Маре, изъявил наконец согласие отказаться от Бельгии и даже всего левого берега Рейна.

Внешний вид императора, спокойного и деятельного, внушал окружавшим его уверенность в завтрашнем дне, но на душе у Наполеона, как говорится, кошки скребли. И это отчётливо видно из его письма, отправленного брату Жозефу сразу после проигранного сражения:

«Если по непредвиденным обстоятельствам мне придётся отойти к Луаре, я не оставляю императрицу и сына вдали от меня, поскольку может случиться так, что их обоих заберут и отправят в Вену, это может произойти с ещё большей вероятностью в случае моей смерти. Если придёт известие о проигранной битве и о моей смерти, вы узнаете об этом раньше министров. Отправите императрицу и короля Римского в Рамбуйе; отдайте приказ Сенату, Совету и всем войскам собраться на Луаре; в Париже оставьте префекта, или имперского комиссара, или же мэра… Но не дайте императрице и королю Римскому попасть в руки неприятеля. Будьте уверены в том, что начиная с этого момента Австрия потеряет к событиям всякий интерес и что она возьмёт императрицу себе с богатой добычей под предлогом того, что отец хочет видеть дочь счастливой, а французам навяжут всё, что пожелают регент Англии и русский царь.

В интересах самого же Парижа, чтобы императрица и король Римский покинули город, поскольку интерес этот не может быть отделён от их особ. Со времён основания мира я не видел примера того, чтобы монарх позволял пленить себя в открытом городе. Итак, если я останусь в живых, мне должны подчиняться и выполнять мои распоряжения; если же я погибну, то мой сын и наследник короны и императрица-регентша должны во славу французов не дать неприятелю взять себя в плен и отступать до последней деревни с последним из своих солдат… Действительно, что люди скажут об императрице? Что она бросила трон своего сына и мужа; союзникам лучше поскорее всё закончить и отправить их пленниками в Вену. Я удивлён, как вы этого не поймёте. Думаю, что от страха в Париже люди могли потерять голову… Что же до моего мнения, я предпочёл бы, чтобы моего сына убили, нежели он оказался бы вывезенным в Вену в качестве австрийского принца. Я достаточно хорошего мнения об императрице, чтобы быть уверенным в том, что она придерживается такого же мнения, как хорошая мать и верная жена… Всякий раз, когда я видел постановку „Андромахи“, я жалел Астианакта, пережившего свою семью, и не считал, что он счастлив оттого, что не погиб вместе с отцом».

1 февраля противники встретились у Ла-Ротьера. Наполеон смог вывести на поле битвы 42 тысячи человек, Блюхер – в два раза больше (90 тысяч) и выиграл сражение. Император отступил к Труа, где тяжело переживал неудачу. В один из моментов тягостных раздумий он вдруг заявил:

– Возможно, у меня ещё есть средства спасти Францию… Что, если я сам призову Бурбонов?! Союзники тогда будут вынуждены приостановить своё наступление под угрозой оказаться опозоренными, под угрозой быть обвинёнными в двуличии, под угрозой быть вынужденными признать, что их планы были направлены против Франции, а не против моей особы. Я пожертвую всем ради моей страны. Я стану посредником между французским народом и Бурбонами. Я заставлю последних признать национальные законы и поклясться в верности существующим договорам. Моя слава и моё имя будут гарантией французскому народу; что касается меня, то я правил достаточно долго. В моей карьере много славных поступков, и этот последний поступок не будет считаться самым ничтожным. Я поднимусь в своей славе ещё выше благодаря тому, что упаду так низко.

Но император недолго пребывал в отчаянии, свидетельством чего стали названия объектов его побед, ошеломивших современников: Шампобер, Шато-Тьерри, Вошан, Нанжис, Монтро, Краон.

После отступления от Ла-Ротьера Наполеон вернулся в Труа. Там за неделю он привёл в порядок потрёпанную армию, доведя её численность до 70 тысяч человек. К 8 февраля французская разведка установила, что союзные войска разделились, и Наполеон решил немедленно напасть на соединение Блюхера.

В этом решении император ещё больше утвердился, получив письмо от Коленкура с условиями мирного договора с союзниками. Его ярости не было предела. Бертье и Маре, уговаривавшим его, он заявил:

– Никогда не нарушу я клятвы, данной мною при моём короновании: блюсти целость пределов Республики, и никогда не потерплю, чтобы Франция осталась меньшею, чем какою я получил её, никогда. Если мы откажемся от границ Рейна, то не только Франция отступит назад, но Австрия и Пруссия подвинутся вперёд. Франция, конечно, имеет нужду в мире, но тот, который хотят предписать ей, причинил бы более бедствий, чем самая жестокая война. Что я буду отвечать республиканцам в Сенате, когда они потребуют от меня границ Рейна? Боже меня избави от такой обиды! Напишите Коленкуру, что я отвергаю этот договор и скорее готов подвергнуться всем жесточайшим случайностям войны.

9 февраля (28 января) Наполеон начал действовать. После полудня, выступая из Ножана в Сезанн, император писал брату Жозефу, что у него имеется уже от 60 до 70 тысяч человек, принимая в расчёт инженерные войска и артиллерию. Он полагал, что в Силезской армии под командой Блюхера найдётся только 45 тысяч, а в главной армии князя Шварценберга – не более 100 тысяч человек.

«Если мне удастся разбить Силезскую армию так, чтобы парализовать её хотя бы на несколько дней, то я обеспечу себе возможность ударить на князя Шварценберга. С подкреплениями, которые вы мне пришлёте к тому времени, я буду располагать 70 или 80 тысячами человек. Не думаю, чтобы он мог противопоставить мне в первый момент более 110 или 120 тысяч. Впрочем, если у меня окажется слишком мало войска для нападения на Шварценберга, то я всё-таки сумею задержать его недели на две или три, а тем временем могут представиться новые комбинации».

Это был последний из грандиозных стратегических планов Наполеона, которому было суждено увенчаться успехом.

10 февраля Наполеон очутился во фланге Силезской армии. Она шла вперёд, вовсе не ожидая такого нападения. Сакен предводительствовал авангардом, за ним следовал генерал Олсуфьев, а сам Блюхер заключал шествие с главным отрядом. Все они, думая только о том, чтобы поспешить к Парижу, шли без всяких предосторожностей и оставили между своими дивизиями такие промежутки, что на них можно было напасть поодиночке.

Бонапарт атаковал в Шамбойре средний отряд Олсуфьева, окружил оный, разбил и совершенно рассеял, взяв артиллерию и 2 тысячи пленных.

Победа, да ещё после вчерашнего поражения, необычайно воодушевила Наполеона, и, отобедав с пленным Олсуфьевым, он воскликнул:

– Если завтра мы одержим над Сакеном победу, похожую на ту, что мы одержали, неприятель отступит за Рейн быстрее, чем его переходил, и я снова окажусь на Висле.

11 февраля (30 января) в сражении у Монмираля французы одержали победу над корпусом Сакена. Бой начался за час до полудня. Развлекая неприятеля канонадой, Наполеон маневрировал так, чтобы сосредоточить свои главные силы против русских и отделить их от Норка и других русских корпусов. В два часа дня он сам повёл решительную атаку. В сумерках неприятель находился уже в полном отступлении к Шато-Тьерри. Союзники беспощадно разграбили город и ушли за Марну, разрушив за собой мост.

12 февраля Сакен, узнав о сражении при Шампобере, тотчас воротился в свою дивизию, дабы подкрепить Олсуфьева или по крайней мере присоединиться к Блюхеру; но он был опрокинут превосходными силами французов и, потеряв четвёртую часть своего отряда, около 5 тысяч человек, вынужден был сойти с большой дороги, по которой шёл Блюхер, и отступить по Шато-Тьеррийской.

Между тем Блюхер, не зная о числе войск, которыми авангард его был атакован, поспешил вперёд к нему на помощь и на открытой, ничем не защищённой равнине вдруг очутился перед всей наполеоновской армией, одушевлённой одержанной ею двукратной победой и столь многочисленной, что отступление сделалось для пруссаков неизбежным. Блюхер, хотя изумлённый, не лишился, однако же, своего мужества. Имея только три полка кавалерии, он возлагал всю надежду на твёрдость своей пехоты. Построив её в каре и подкрепив артиллерией, он начал отступать батальонами, сменяя их и подкрепляя. Французская кавалерия не могла разбить ни одного каре.

В. Скотт писал об итоге сражения: «Эта Маркская экспедиция, как её назвали, считается образцовым военным подвигом Наполеона; ибо такому фланговому маршу через такую трудную местность и столь успешно совершённому, может статься, нет примера в истории».

Высоко оценил победу над корпусом Сакена и сам Наполеон, заявив, что в нём была сосредоточена «вся мощь русской армии».

13 (1) февраля французы освободили Шато-Тьерри. «На рассвете, – вспоминал Лабом, – когда город был очищен, мужчины, женщины, дети, старцы, богатые и бедные толпами прибегают к берегам Марны и простирают руки к своим избавителям. В эту минуту Бонапарт подъезжает к разрушенному каменному мосту. Увидя его, злополучные жители, желая изобразить радость свою, наполняют воздух громкими восклицаниями; все стремились исправить мост, невзирая на выстрелы Козаков, которые, быв оставлены вместо стрелков, не допускали его починивать. Неутомимое усердие жителей Шампании вскоре сделало свободную переправу. Тогда многочисленное собрание народа смешивается с воинами и представляет трогательное зрелище.

Жители Шато-Тьерри были так «признательны» союзникам за их благородную миссию освобождения от Наполеона, что раненых прусских солдат побросали в Марну. «Больные, оставшиеся в домах, были уже влекомы по улицам и, несомненно, претерпели бы равную участь, если бы передовые наши войска, достигнув города, не прекратили всех бесчеловечных действий».

В этот же день Блюхер получил подкрепление и стал теснить корпус Мармона, оставленный Наполеоном для свободы своих манёвров. Мармон отступил к Вошану, туда и подошёл император, разобравшись с Олсуфьевым. Вместе с корпусом Мармона у него стало 23 тысячи бойцов (из них 8 тысяч кавалерии).

Ранним утром 14 февраля французские войска стремительно опрокинули авангард Блюхера у Вошана и прижали его к Этожскому лесу. Сражение было упорным с обеих сторон: французские кавалеристы буквально врубились в ряды прусских пехотинцев, производя в них страшные опустошения; союзники гасили наступательный порыв кавалерии артиллерийским огнём. К концу дня войскам Блюхера удалось вырваться из тисков, в которые загонял их Наполеон. С потрёпанными войсками он отступил к Шалону. Ночная мгла спасла его от пленения.

Упорные бои, проходившие с 10 по 14 февраля, получили название «Сражение при Монмирале». Со стороны французов в нём участвовало 4 500 человек, со стороны союзников – 80 тысяч, из них они потеряли 16 тысяч человек и 50 орудий. Желая напомнить французам о славных победах прошлого, Наполеон отправил в Париж колонну с 8 тысячами пленных русских и прусских солдат.

Победы над отдельными корпусами Силезской армии имели серьёзные психологические последствия. Наполеон воспарил духом и вновь уверовал в свою непобедимость. Но общее положение отнюдь не изменилось в пользу императора. Главная армия союзников сохраняла боеспособность. Силезская армия, потерявшая около трети своего состава, полностью восстановилась к концу февраля. Париж находился в двух переходах от союзников, которые посеяли в нём панику дерзкими налётами на Фонтенбло с целью похищения папы Пия VII, находившегося в плену у Наполеона.

Но пока нерешительность Шварценберга позволила Наполеону повернуть ситуацию в свою пользу. Совершив за два дня марш от Монмираля к Сене, 15 февраля император разгромил авангард корпуса Витгенштейна, а 16 февраля соединился с войсками Виктора и Удино, прикрыв Париж.

18 февраля Наполеон обрушился под Монтро на корпус принца Евгения Вюртембергского и разгромил его, хотя неприятель превосходил его по численности в два раза (40 тысяч на 20 тысяч). Победа французов над одним из корпусов Витгенштейна привела к отступлению всей главной армии. Это вскружило Наполеону голову; он вновь почувствовал упоение от благосклонности Фортуны. «Шесть боёв за 9 дней, – писал Людвиг, – от Шампобера до Монтро, напоминают своим стремительным темпом генерала Бонапарта. Только названия населённых пунктов теперь французские, и это всё меняет».

Никакие победы уже не шли на пользу вчерашнему властелину Европы: геополитическая обстановка кардинально изменилась, хотя на данный момент Шварценберг панически отступал, увлекая за собой Блюхера. Обе армии, Главная и Силезская, отходили к Труа, напуганные слухами о том, что Наполеон приказал маршалу Ожеро отрезать союзников от Рейна. Ожеро находился в Лионе; он действительно получил приказ, соответствовавший слухам, но не мог выполнить его из-за недостатка сил.

18 февраля Коленкур получил от Наполеона депешу, которой отменялись данные ему полномочия заключить мир на таких условиях, на каких это ему заблагорассудится.

В тот же самый день прибыл к Наполеону ультиматум конгресса. Союзные монархи требовали, чтобы Франция отказалась от всех её приобретений с 1792 года и чтобы сам Наполеон не принимал никакого участия в международных соглашениях, которые могут иметь место по заключении мира. В этой последней оговорке был намёк на уместность для французского императора отречься от престола.

Понятно, что этот намёк вызвал у Наполеона бурное раздражение. Он составил контрпроект, который адресовал непосредственно императору Францу. Отказываясь уступать Антверпен и Бельгию, Наполеон демонстративно ссылался на франкфуртские предложения самих союзных государей. В заключение он заявлял:

– Если нам нельзя будет положить оружие иначе, как на оскорбительных условиях, предлагаемых конгрессом, то гений Францис и Провидение, без сомнения, окажутся на нашей стороне.

Военные действия между тем продолжались всё по тому же сценарию: объединённые силы союзников, обладавшие трёхкратным превосходством в людях, пятились перед Наполеоном, который изо всех сил искал генерального сражения.

21 февраля, заслонившись от армии Блюхера, Наполеон с главными силами двинулся к Труа, рассчитывая ударить там по армии князя Шварценберга. Французские войска подошли поздно вечером к этому городу, и император отложил сражение до утра. У князя Шварценберга имелось под ружьём до 70 тысяч человек, но он не осмелился принять бой, и в четыре утра, на рассвете 22 февраля, ушёл с главными силами за реку Об.

Оправдывая этот шаг, Шварценберг заявлял, что поражение при Труа повлекло бы за собой для союзников отступление уже не за Об, а за Рейн: «Одна лишь крайняя необходимость могла бы побудить меня дать решительный бой армии, расположенной сражаться с самоотверженностью, приобретённой успехами, одержанными ею в нескольких предшествовавших менее крупных битвах, особенно же когда эта армия маневрирует на собственной своей территории, имея возможность во всякое время пополнять запасы продовольствия и боевых принадлежностей и, сверх того, опираясь на содействие вооружённых крестьян».

Отступлением 22 февраля от Труа Шварценберг избегнул решительного сражения, спас Главную армию и заставил Наполеона истратить свои силы в погоне за Силезской армией.

Союзники заговорили о перемирии. Наполеон согласился, но, посылая генерала Ш.-Ж. Флао на переговоры, предупредил его:

– Я могу подписать перемирие лишь тогда, когда буду уверен в подписании мира.

Император требовал, чтобы союзники покинули все захваченные ими территории Франции, а также Бельгию. Конечно, ультиматум Наполеона не был принят, его расценили как издёвку.

25 февраля в Бар-сюр-Об собрался военный совет союзников, чтобы принять стратегическое решение по дальнейшему ведению боевых действий. На этом совете присутствовали монархи Австрии, России и Пруссии. Блюхер умолял Александра I дать ему свободу действий и разрешить «сделать наступательные движения». Царь поддержал его, но Шварценберг был против.

Назревал конфликт. Александр заявил о желании отделиться с русскими войсками и корпусом Витгенштейна от Главной армии и вместе с Блюхером идти на Париж. Прусский король Фридрих Вильгельм III выразил готовность присоединиться к царю.

Австрийцам пришлось пойти на компромисс. Франц I и Шварценберг согласились на то, чтобы Главная и Силезская армии разъединились. Силезская вдоль Марны и Мо должна была идти на Париж. Шварценбергу разрешили всячески уклоняться от генерального сражения и продолжать наступление к Лангру. Против корпуса Ожеро создавалась Южная армия под началом наследного принца Гессен-Гомбургского.

В целом стратегическая доктрина союзников определялась следующим образом: Главная армия страховала остальные три (Испанскую Веллингтона, Силезскую Блюхера и Южную). Эти армии должны были смыкать кольцо окружения, продвигаясь к Парижу. По замечанию В.М. Безотосного, «армия Шварценберга фактически являлась лишь пугалом, а ставка делалась на активность Блюхера».

Наполеон ничего не знал о решениях военного совета в Бар-сюр-Об и, отчаявшись вовлечь Шварценберга в генеральное сражение, отправил Удино и Макдональда с сорокатысячной армией преследовать австрийского фельдмаршала, а сам с тридцатью пятью тысячами солдат двинулся против Блюхера, наступавшего на Париж. 27 (15) февраля у Бар-сюр-Об произошло ожесточённое сражение, в котором были ранены Шварценберг и Витгенштейн. Потеряв около двух тысяч человек, союзники одержали победу, но главной своей цели – отразить Удино – не добились. В дальнейшем же Макдональду без особых усилий удавалось сдерживать Шварценберга, который уклонялся от активных действий.

Блюхер, получив разрешение действовать на свой страх и риск, рвался к Парижу, имея в своём распоряжении армию в 105 тысяч человек. По решению военного совета 25 февраля Блюхеру передавались корпуса Ф.В. Бюлова и Ф.Ф. Винцингероде, их отделяли от Силезской армии река Эна и город Суассон, в котором находился французский гарнизон в 1 600 человек во главе с генералом Моро.

Подойдя 2 марта к городу союзники обстреляли его, а затем потребовали сдаться на почётных условиях. Генерал Моро решительно отказался это сделать, но вскоре передумал. Блюхер спокойно переправился на другой берег и соединился с корпусами Бюлова и Винцингероде. По мнению многих историков, началом падения великого полководца стала утрата этого города, сдавшегося неприятелю без настоятельной необходимости в такую минуту, когда с сохранением этого города в руках французов Силезская армия оказывалась обречённой на неизбежную гибель.

Если бы суассонский комендант не принял предложенной ему капитуляции, война совершенно изменила бы свой характер, ибо князь Шварценберг окончательно уже решился отступить за Рейн, как только получит известие о поражении Блюхера. При существующих же условиях Наполеон, видя, что счастье отворачивается от него с таким упорством, утратил веру в себя и сделался болезненно раздражительным, что ещё более усиливало недовольство его маршалов.

Благодаря этой совершенно непредвиденной удаче Блюхер получил возможность укрыться в Суассоне и дать там отдых своим утомлённым и расстроенным войскам. Наполеон, которому и в голову не приходила возможность сдачи Суассона, не выказал никакими внешними проявлениями отчаяния, которое он, без сомнения, испытал, видя, что от него ускользнула Силезская армия, казавшаяся уже осуждённой на окончательную гибель.

По мнению Слоона, «при таких обстоятельствах великий полководец перестал под конец вести войну сколько-нибудь правильным и рациональным образом. Подобно утомлённому бойцу на шпагах, он делал от времени до времени грозные выпады, но голова его была уже отуманена и сама шпага надломлена. Можно было, разумеется, отыскать во Франции ещё некоторые уцелевшие хранилища энергии и употребить в дело кое-какие не использованные ещё стратегические приёмы, но, в конце концов, предстояла всё-таки неизбежная гибель. Движение на Рейне являлось со стороны Наполеона грозным судорожным ударом умирающего гладиатора».

Лишившись Суассона, Наполеон потерял возможность прижать Силезскую армию к реке и разгромить её. Тогда император решил обойти Блюхера и отрезать его от Бельгии. Но фельдмаршал отошёл на выгодную позицию у Краона и оставил на ней пятнадцатитысячный отряд С.М. Воронцова, который должен был сдерживать атаки французов.

6 марта две бригады Воронцова вступили в схватку с двумя дивизиями противника. Завязалось сражение, имевшее в первый день нерешительный характер. 7 марта к Краону подошёл Наполеон, который приказал атаковать русские части. Ожесточённое сражение продолжалось весь день, мощнейшие лобовые приступы чередовались с попытками охватить фланги Воронцова пехотным корпусом под командованием Нея. Русские солдаты держались стойко, и неприятель был «прогнан с большим уроном».

Отступление отряда Воронцова было показательным: не оставив неприятелю ни одного орудия и подобрав всех раненых, русские солдаты медленно, шаг за шагом отходили к основным силам, время от времени переходя в контратаки. К вечеру они оторвались от преследователей и вошли в Лаон. Потери сражавшихся были серьёзными: около 5 тысяч у Воронцова и 8 тысяч у французов. В рядах последних были ранены маршал Виктор, генералы Груши и Нансути. Секретарь Наполеона барон Фэн записал в этот день: «Победа при Краоне не дала нам иных трофеев, кроме неприятельских трупов».

Ночь с 7 на 8 марта Наполеон провёл на постоялом дворе под вывеской «Ангел-хранитель». Туда прибыл к нему курьер из Шатильона. Конгресс ещё продолжал свои заседания, но великому полководцу это было совершенно безразлично. Он знал, что союзники увеличивали свои требования с каждой одержанной ими победой, а между тем, потерпев поражение, не считали нужным сокращать таковые.

Наполеон не дал никакого ответа на присланное ему извещение и провёл всю ночь, вырабатывая диспозицию к сражению под Лаоном.

Сражение под Краоном было для французов равносильно поражению: Силезскую армию, которую Наполеон считал опаснее Главной, разгромить и даже существенно расстроить не удалось. Удар по ней следовало повторить, и Блюхер ждал этого на очень выгодной позиции у Лаона. Наполеон понимал позиционные преимущества противника, но надеялся на то, что предшествующие поражения остерегут фельдмаршала и он отступит. Не отступил.

Блюхер сосредоточил у Лаона армию в 110 тысяч человек и жаждал генерального сражения. У Наполеона было их в три (!) раза меньше, и всё же он решился атаковать. Туманным утром 9 марта французы начали наступление на позиции русских и пруссаков. Ожесточённое сражение продолжалось до пяти вечера, не принеся ни одной из сторон решительного превосходства. В этот момент восточнее Лаона появился корпус Мармона. Солдаты были измотаны трудными переходами и потеряли воинский дух. Воспользовавшись этим, Блюхер атаковал подкрепление Наполеона и разметал его.

На следующий день прусский фельдмаршал планировал обход войск Наполеона, но неожиданно заболел. День прошёл в незначительных стычках, и после захода солнца император начал отводить свои малочисленные войска, потеряв за два дня 8 тысяч человек. Сражения с Силезской армией дали успех под Краоном и поражение под Лаоном, а общие потери составили 16 тысяч человек (целый корпус).

Между этими сражениями Россия, Австрия и Пруссия 9 марта подписали договор с Англией, помеченный первым числом. Они обязались за ежегодную субсидию в 5 миллионов фунтов стерлингов, которая будет делиться между ними поровну, держать на театре войны по 150 тысяч человек хотя бы даже в продолжение 20 лет, если Наполеон не захочет удовлетвориться для Франции теми границами, которые она имела при королях.

Союзники просто не знали даже приблизительно, когда и как им удастся сломить отчаянное сопротивление Наполеона, не желавшего и слышать о границах империи, которые ему предлагали. Между тем его маршалы терпели неудачу за неудачей. На юге Веллингтон с англичанами, перейдя Пиренеи, шёл на Бордо, отбросив маршалов Сульта и Сюше. Шварценберг развивал свои успехи против маршалов Макдональда и Удино. Пятидесятисемилетний П. Ожеро стенает, ссылаясь на старость. Наполеон напомнил ему:

– Что? Шесть часов отдыха вам мало? Какие грустные причины приводите вы мне, Ожеро! У вас нет денег, нет лошадей?

Приказываю вам через двенадцать часов по получении этого письма выступить на поле боя. Ведь вы всё ещё тот прежний Ожеро, каким были в Кастельоне, так что сохраняйте за собой командование. Если же шестьдесят прожитых лет таким тяжёлым грузом легли на ваши плечи, то передайте командование старшему из ваших генералов! Отечество в опасности! Будьте же первым под градом пуль! Теперь нужно шагать широко! Когда французы увидят ваш плюмаж в авангарде, вы сможете их повести куда захотите!

С другим маршалом (Мармоном) ещё хуже. Вот что писал о нём В. Людвиг: «Теперь, в начале марта, когда Наполеон вновь выступает против Блюхера, ему нужно найти наилучшего командира для сковывания других армий противника. И он в решающий момент выбирает старейшего сподвижника Мармона.

Однако Мармон, начавший служить ему первым, теперь первым же его предаёт. Мармон ведёт боевые действия лишь для виду, оставляет свою артиллерию на месте, тем самым лишает патрона победы и даже позволяет противнику напасть на него на биваке.

– Император мог бы пронзить его шпагой, – говорил Бертье, – но он так его любит, что, закатив ему бурную сцену, оставляет командование за ним.

13 марта Мармон первым повёл атаку на Реймс, который защищал французский генерал Э.Ф. Сен-При, некогда бежавший из Франции. Наполеон прибыл к началу сражения, но войска подходили медленно и постепенно. Особенно чувствовался недостаток артиллерии.

Борьба велась с обеих сторон с величайшим мужеством и храбростью. Генерал Сен-При был убит ядром из той самой пушки, которая смертельно ранила Моро. Наполеон писал своему брату по этому поводу: «Поневоле приходится воскликнуть: „О Провидение!“»

К десяти часам вечера войска, оборонявшие Реймс, начали постепенно отступать оттуда. Наполеон встал тогда с медвежьей шкуры, на которой отдыхал перед бивачным костром, и, опасаясь, что добыча от него ускользнёт, приказал только что прибывшей артиллерии немедленно разбить ворота. Вслед за тем французы ринулись на штурм и взяли город после кровопролитного боя, в котором союзники потеряли три тысячи человек убитыми и столько же пленными. Урон французов не превышал одной тысячи. При въезде императора в Реймс население встретило его с величайшим восторгом.

Взятие Наполеоном Реймса заставило и австрийцев, и пруссаков приостановиться. В обеих армиях обнаружился упадок духа, и они принялись отходить назад. Граф А.Ф. Ланжерон писал по этому поводу: «Наполеон был каким-то пугалом для наших командиров. Он мерещился им всюду. Действительно, он колотил нас всех поочерёдно. Смелость его предприятий, быстрота движений и замечательное искусство комбинаций держали нас в постоянном страхе. Едва лишь мы успевали выработать какой-либо план действий, как он уже оказывался расстроенным».

Вместе с тем, повинуясь призыву Наполеона, французские крестьяне вели против союзников организованную народную войну и отплачивали за грабежи, поджоги и военные экзекуции жестокими репрессиями, при мысли о которых мороз подирал по коже солдат, отправлявшихся на фуражировку.

Шварценберг приказал отступать на Труа, находившийся в глубоком тылу союзников. Это привело в бешенство Александра I, уже давно твердившего австрийскому главнокомандующему, что необходимо соединить Главную и Силезскую армии у Арси и двигаться в тыл Наполеону.

17 марта в лагерь союзников прибыл и был принят царём граф Витроль, агент Бурбонов и эмиссар от Талейрана. Он принёс известие, что, по мнению Талейрана, союзникам надо спешить в Париж, а не гоняться за Наполеоном, что в Париже их ждут и что, едва они явятся туда, можно будет провозгласить низложение Наполеона и восстановление Бурбонов в лице Людовика XVIII (так заблаговременно стал называть себя граф Прованский, брат казнённого Людовика XVI). Талейран настойчиво советовал царю и союзникам идти прямо на Париж, даже оставляя у себя в тылу и на фланге не разбитого ещё Наполеона. Риск был несвойствен Талейрану, осторожному и лукавому, но он хорошо знал, до какой степени в Париже и за Парижем, в городе и в войсках царят растерянность и неуверенность.

Александр медлить не стал, а сразу направился в Арси к Шварценбергу прямо на дом (фельдмаршал мучился подагрой) и отдал распоряжение о сосредоточении всех союзных войск у Арси. Уговоры союзников кончились.

18 марта Наполеоном были получены весьма неприятные известия из Южной Франции. Город Бордо отворил свои ворота небольшому английскому отряду под начальством Билля, причём народ восторженно приветствовал герцога Ангулемского, который публично объявил о вступлении французского короля Людовика XVIII на престол своих предков.

Днём раньше решительный шаг в отношении Шатильонского мирного конгресса сделал Наполеон. По его приказу Коленкур на заседании конгресса объявил представителям Англии, России, Пруссии и Австрии, что Наполеон окончательно отвергает их условия о мире и требует, чтобы в его империю входили левый берег Рейна, города Кёльн и Майнц, Антверпен и Фландрия, Савойя и Ницца. 19 марта Шатильонский мирный конгресс прекратил свою работу.

Позднее, в ссылке на острове Святой Елены, Наполеона много раз спрашивали, почему он не захотел подписать мирное соглашение в Шатильоне, ведь ему оставляли власть и Францию. И каждый раз император отвечал:

– Я не мог согласиться на то, чтобы оставить империю меньше той, какой она была, когда я вступил на престол; я поклялся сохранить её. Более того, союзные державы каждый день предъявляли на переговорах новое условие, которое было ещё более неприемлемым, чем предыдущее. Вам может показаться странным, но я заверяю вас, что я не подписал бы тот договор и сейчас.

«Европа должна ныне же ночевать в Париже»

20 марта произошло сражение при Арси-сюр-Об. У Наполеона на этот момент было под ружьём около 30 тысяч человек, у союзников – до 40 тысяч в начале битвы и 100 тысяч к концу её. Обе армии задействовали лишь небольшую часть своих сил. У французов сражение велось кавалерией генерала Себастьяни и корпусом Нея, а у союзников сражались баварцы Вреде и казаки генерала П.С. Кайсарова. В разгар сражения тысяча драгун не выдержала натиска казаков и обратилась в бегство. Наполеон ворвался в ряды отступавших с криком:

– Драгуны, назад! Вы бежите, а я стою!

Выхватив шпагу, он бросился в гущу врагов, увлекая за собой штаб и эскадрон лейб-гвардейцев. Казаки обратились в бегство. За много лет это была первая кавалерийская атака, которую возглавил император. Начальник штаба Бертье говорил по этому поводу:

– Видно было, что в этот день император искал смерти.

К вечеру противник отступил на нескольких пунктах, а ночью французская кавалерия отбила у баварцев несколько орудий и серьёзно переполошила лагерь союзников.

Вечером Наполеон писал жене: «Друг мой, я сегодня целый день не слезал с коня. 20-го числа я взял город Арси на реке Об. Неприятель атаковал нас в восемь часов вечера, но был разбит, причём потерял 4 000 человек и четыре пушки».

Ожеро в этот день сдал Лион, крупнейший город Франции после Парижа.

Утром 21 марта Шварценберг приготовился к отступлению. Наполеон, увидев выстроенную в полной боевой готовности всю Главную армию противника, решил не испытывать судьбу и приказал отступать. Переведя свои войска через реку Об и взорвав за собой мосты, император взял курс на восток.

Себастьяни с конницей и конной артиллерией был оставлен на высотах, чтобы маскировать отступление. Военная хитрость Наполеона удалась до такой степени хорошо, что союзники, встревоженные и испуганные демонстрацией Себастьяни, были поражены паническим страхом. Даже Александр I отвергал всякую мысль о переходе в наступление.

«Таким образом, – писал Слоон, – превосходство в силах оказалось и на этот раз парализованным мощью гения».

Ночью, по отступлении своём из-под Арси, Наполеон отправил сильный отряд к Витри. Город оказался занятым пруссаками, а потому французская армия повернула к Сен-Дизье, куда вступила 23 марта после жаркого боя. Она оказалась, таким образом, как раз посередине между неприятельскими сообщениями со Страсбургом и Базелем.

Наполеон отправил свою кавалерию действовать в тылу у союзников. Разъезды её захватили нескольких дипломатов, участвовавших в шатильонском конгрессе. Сам австрийский император чуть не попал в плен к своему зятю и едва успел спастись бегством из Бара.

Союзники два дня не знали, куда делся их враг. Обеспокоенный Шварценберг писал императору Францу: «Я до сих пор не имею точного рапорта о движении неприятельских частей. Я жду его всякую минуту». Наполеон шёл в долину Марны, чтобы отвлечь союзников от Парижа и приблизиться к восточным крепостям.

Это стало известно из содержания писем министра полиции Савари и Наполеона. В первом сообщалось, что брожение в народе достигло наивысшей точки и что, если союзники достаточно приблизятся к Парижу, вспыхнет революция. Второе из перехваченных писем было обращено к Марии-Луизе. Наполеон сообщал супруге о своём маршруте к восточным крепостям и о том, что вечером 22 марта будет в Сен-Дизье. «Этот манёвр, – писал император, – или спасёт меня, или же погубит».

Ф.Т. Шелминский «Погоня за курьером»

Сняв копию со второго письма, Блюхер вернул оригинал, снабдив гонца свободным пропуском и букетом цветов для супруги противника. В сопроводительной записке обязался и впредь доставлять Марии-Луизе письма её супруга.

Союзные генералы не верили своей удаче: вопреки всякому здравому смыслу, Наполеон от Арси-сюр-Об пошёл не к Парижу, а от него! Более того, он приказал Мармону и Мортье, сдерживавшим Силезскую армию, следовать на соединение с основными силами, оставив кавалерию прикрывать столицу. Император полагал, что этим манёвром он отвлечёт за собой неприятеля, отрежет его от Рейна, освободит осаждённые гарнизоны крепостей и пополнит свою армию, после чего даст генеральное сражение.

План Наполеона чуть не увенчался успехом. 23 марта в Пужи состоялось экстренное заседание военного совета союзников. На нём присутствовали: Александр I, Фридрих Вильгельм, Шварценберг, граф Радецкий, князь Волконский и несколько генералов австрийского штаба. Решили собрать все силы и двинуться навстречу Наполеону к Витри и Шалону. Но утром следующего дня Александру принесли упоминавшееся выше письмо Савари Наполеону, и царь решил изменить план действий.

Прямо на дороге у городка Соммепюи царь устроил совещание, на которое пригласил своих военных советников: Барклая де Толли, Волконского, Дибича и Толя. Указав им на карте расположение войск, он спросил:

– Что выгоднее в данном случае: преследовать Наполеона или же идти на Париж?

Барклай высказался в пользу первой альтернативы. Дибич посоветовал разделить армию на две части и пуститься в погоню одновременно за обоими зайцами. Толь энергично настаивал на желательности безотлагательно устремиться со всей армией на беззащитную французскую столицу.

Ночью разосланы были всем корпусам, шедшим уже к французской границе, приказания возвращаться назад.

Предпочтение Александром совета Толя объясняется тем, что так же мыслили Талейран и Поццо ди Борго. Последний был корсиканцем, давним и смертельным врагом Наполеона. Российскому монарху Поццо ди Борго говорил:

– Цель войны – в Париже. Пока вы будете думать о сражениях, вы рискуете быть разбитыми, потому что Наполеон всегда будет давать битвы лучше, чем вы, и потому что его армия, поддерживаемая чувством чести, даст себя перебить до последнего человека, пока Наполеон около неё. Как бы ни было потрясено его военное могущество, оно ещё велико, очень велико, больше вашего могущества. Но его политическое могущество уничтожено. Времена изменились. Военный деспотизм был принят как благодеяние на другой день после революции, но погиб теперь в общественном мнении. Нужно стремиться кончить войну не военным способом, а политическим. Коснитесь Парижа только пальцем – и колосс Наполеона будет низвергнут, вы этим сломаете его меч, который вы не в состоянии вырвать у него.

…25 марта союзная кавалерия наткнулась у Фер-Шампенуаза на 4 300 новобранцев, шедших на соединение с Наполеоном. Французы построились в шесть каре и упрямо двигались вперёд. Они прошли семь миль, отбиваясь вначале от 5 тысяч, потом от 10 тысяч и, наконец, от 20 тысяч всадников. Три каре так поредели, что вынуждены были сомкнуться в одно.

Александр лично руководил боем. Видя ожесточение, с каким русские и прусские драгуны и гусары, ворвавшиеся в одно из каре, рубили несчастных «сыновей Марии-Луизы»¹⁸, царь устремился туда с лейб-казачьим полком и въехал прямо в середину каре. На все уговоры не подвергать свою жизнь опасности он отвечал:

– Я хочу спасти их.

В этот же день корпусам маршалов Мармона и Мортье удалось соединиться друг с другом, но и тогда маленькая их армия имела под ружьём не более 16 тысяч. Союзники, имевшие в восемь раз больше войск, оттеснили её через Фер-Шампенуаз и Шарантон к Парижу. Во время этого отступления Мармон не выказал ни энергии, ни здравого смысла. Он дал союзникам отрезать войска, находившиеся у него на флангах, и занять стратегические пункты, которые можно было бы удержать за собой.

26 (14) марта вечером союзники разбили лагерь у города Мо, который обороняла дивизия Компана. В полночь в городе раздался чудовищной силы взрыв, страшные громовые удары потрясли воздух, земля заколебалась, над городом пролился огненный дождь. В союзном лагере взрыв вызвал переполох.

На другой день, когда союзники вошли в Мо, они увидели, что город превращён в груду развалин. Это был единственный случай «сопротивления» на подходе к Парижу.

27 марта у Сен-Дизье Наполеон разгромил десятитысячный корпус Винцингероде. Из допроса пленного император узнал, что это был всего лишь заслон, а не главные силы союзников.

– Это прекрасный шахматный ход! – мгновенно оценил воитель действия противника. – Я никогда бы не поверил, что генералы коалиции способны сделать это!

С приближением союзников к Парижу Мария-Луиза оставила столицу Все сколько-нибудь знакомые с общим положением дел понимали, что отъезд императрицы и её сына из Парижа неизбежно повлечёт за собой падение империи. Депутация национальных гвардейцев тщетно старалась отговорить Марию-Луизу от принятого ею решения.

Неудачная попытка депутации и отдалённый грохот пушечных выстрелов подействовали самым подавляющим образом на парижское население. Хлёсткая прокламация Жозефа, уверявшая, будто августейший его брат гонится по пятам за армией союзников, с отчаяния устремившейся к Парижу, оказалась не в силах рассеять это впечатление.

Правительственные должностные лица казались парализованными. Всем было известно, что столица не подготовлена к сопротивлению. Если бы народ захотел вооружиться, то для него не оказалось бы оружия.

Один только военный министр Кларк начал под конец обнаруживать должную энергию. Из имевшихся налицо новобранцев сформировали шесть рот. Национальная гвардия была поставлена под ружьё, а воспитанники политехнической школы призваны под знамёна. Сообщение с маршалом Мармоном было обеспечено, а к вечеру Монмартр, Бельвиль и Сен-Дени оказались уже до некоторой степени укреплёнными.

Рано утром французская армия двинулась к Парижу. Она шла туда несколько кружным путём через Бар-сюр-Об и Фонтенбло. Одним этим маршрутом уже доказывается замечательная ясность суждения и тонкость расчёта, какими отличались все стратегические планы Наполеона.

В Дульване Наполеон получил шифрованную депешу от верного своего сторонника Ла-Валетта, директора почтового департамента. Он просил императора спешить как можно скорее в Париж, так как в противном случае предстоит неизбежная катастрофа. Эта депеша придала крылья нетерпению Наполеона.

В Дуланкуре встретили его курьеры с письмами подобного же содержания, а потому войскам отдано было приказание идти с удвоенной скоростью, и к ночи 29 марта они прибыли в Труа.

Союзники в этот день подошли к Парижу. Александр, Толь и Шварценберг сразу направились на рекогносцировку, после которой состоялся военный совет: царь, прусский король, Шварценберг, Блюхер, Барклай де Толли и Нессельроде. Было решено штурмовать город 30 марта с пяти часов утра. Для штурма союзники сосредоточили 100 тысяч солдат (из них 63 400 русских). Защитой столицы руководили маршалы Монсей (герцог де Конельяно), Мармон (герцог Рагузский) и Мортье (герцог де Тревизо). Под их командованием находилось 25 тысяч человек (ветераны, пожарные, жандармы и только 1 200 солдат Старой гвардии). Несмотря на приказы Наполеона, Париж не был укреплён, то есть был практически беззащитен. Ф.Н. Глинка вспоминал:

«Между 5-м и 6-м часом утра раздалась пушечная пальба, и сражение загорелось. На твёрдые позиции: Бельвиль, Роменвиль и Бют-Шомон – напали прежде всего. Генерал Раевский выбил из Пантеня неприятеля штыками. Другие высоты старались обходить. Множество стрелков распущено было по садам и перелескам. Ружейная пальба гремела беспрерывно».

Ночью, перед началом сражения, царю донесли, что пруссаки собираются не оставить в Париже камня на камне. Царь поспешил к Фридриху Вильгельму, но с удивлением услышал, что тот «никак не берётся воспретить такого удобного и долгожданного случая для прусских войск» – отомстить за все несчастья их родины.

– Если можете, ваше величество, – добавил король, – возьмитесь сами удержать мои войска.

– За моих русских я ручаюсь, – ответил Александр. – Надеюсь сдержать и ваших солдат. (Как известно, занятие Парижа обошлось без эксцессов.)

Был тихий рассвет над замком Бельвиль, здесь стояла наша штаб-квартира. Батарея из двадцати четырёх орудий, повернув жерла орудий к Парижу, расположилась на высотах Бельвиля. Но орудия молчали.

Париж просыпался за золотой завесой наступающего утра. Кровли его домов, шпили соборов, тихая река загорались пламенем зари. Офицеры наши глядели в зрительную трубу и показывали один другому купол Дома инвалидов. Он отливал чистым золотом – Наполеон, восхищённый сиянием куполов московских, приказал его вызолотить.

Величав и прекрасен был город утром 30 марта. Но к вечеру французы утратили все укреплённые позиции, кроме Монмартрского холма. Граф Ланжерон приказал взять его штурмом. Прямой удар стоил жизни шести тысячам русских воинов.

С самой зари и до полудня шёл под Парижем почти непрерывный бой. Нападавшие обнаруживали уверенность в победе, а защитники – мужество отчаяния. Войска Мармона и Мортье выказывали блестящую храбрость, ополченцы и воспитанники политехнической школы соперничали в стойкости друг с другом.

Вскоре после полудня сделалось, однако, очевидным, что Парижу не устоять. Жозеф, именем императора, уполномочил Мармона вступить в переговоры и уехал вслед за императрицей. В четыре часа пополудни пруссаки овладели Монмартрским холмом и приготовились бомбардировать город. Одновременно с этим подошёл к главным силам союзников их арьергард. При таких обстоятельствах Мармон счёл дальнейшее сопротивление бесцельным.

Маршал Мармон

Столичное население не обнаружило недостатка в мужестве. Громадные толпы стояли у ворот за баррикадами, с громкими криками требуя себе оружия. Примчавшийся гонец сообщил, что Наполеон едет и находится всего лишь в сотне вёрст от столицы. Часовые, выставленные на возвышенных пунктах, завидев где-нибудь вдали генерала на белой лошади, кричали:

«Это он!» Восторженные ожидания, однако, раз за разом оказывались тщетными.

Когда Мармон вступил со своими войсками в город, его встретили там как человека, сделавшего всё, что было возможно. Упорные бои шли по всему северо-восточному периметру города. Ряд предместий много раз переходил из рук в руки. Но уже в 11 часов Мармон известил Жозефа Бонапарта: «Я не могу продолжать оборону более двух часов и предупредить несчастье насильственного взятия Парижа».

В течение последующих двух часов только артиллерия противников поддерживала вялую перестрелку. В полдень показались колонны Силезской армии, охватывающие город с севера. Жозеф, потрясённый этим зрелищем, послал записку Мармо-ну о том, что уполномочивает его вести переговоры о сдаче столицы, после чего последовал за Марией-Луизой в Блуа.

Около трёх часов русские войска овладели Бельвильскими высотами. Французы отходили к предместью. В городе началась паника.

После полудня Александр I направил пленного генерала Пейри к Мармону с требованием сдачи Парижа. Вместе с Пейри на переговоры шёл русский парламентёр флигель-адъютант царя М.Ф. Орлов.

– Разрешаю вам прекращать огонь повсюду, где вы найдёте это нужным, – напутствовал его Александр. – Бог ниспослал мне власть и победу лишь для того, чтобы я доставил вселенный мир и спокойствие. Если мы можем достичь этого мира без борьбы, тем лучше. В противном же случае уступим необходимости и будем сражаться, потому что с бою или церемониальным маршем, на развалинах или в пышных палатах, но Европа должна ныне же ночевать в Париже.

В пять часов союзники овладели высотами Монмартра и Бельвиля. Когда стемнело, на этих высотах запылали их костры. Ранним вечером город мира капитулировал. Стендаль вспоминал об этом моменте жизни города:

– Париж, фактически уже взятый, являл полнейшее и омерзительнейшее спокойствие. Солдаты Старой гвардии, всю ночь проходившие через город, плакали.

С полудня дом Мармона служил сборным пунктом для уполномоченных (им было поручено ведение переговоров) и для немногих политических деятелей, оставшихся в столице. Там совершенно свободно толковали, что роль Бонапарта сыграна и что на французский престол вступит опять династия Бурбонов. Все называли Мармона превосходнейшим и драгоценнейшим человеком.

Поздно вечером Талейран явился к Мармону в качестве уполномоченного от Бурбонов с предложением перейти на их сторону. Свидание его с маршалом было непродолжительно и, казалось, не привело ни к каким результатам. В действительности, однако, Мармон почувствовал, что судьбы Франции зависят теперь от него одного.

Проходя по коридорам дома Мармона, хитрый дипломат приветствовал встретившегося с ним князя Орлова и просил, чтобы ему было разрешено поднести глубочайшее своё уважение к стопам русского государя.

– Не премину предъявить этот банковский чек его величеству, – колко ответил Орлов.

Узнав про этот инцидент, император Александр сказал:

– Пока это лишь анекдот, но он может с течением времени попасть в историю.

Царь и его союзники очень опасались «революционных» импровизаций со стороны французских маршалов: вооружения рабочих из предместий, сооружения баррикад и других методов борьбы, проверенных опытом ведения уличных боёв. К удивлению М.Ф. Орлова, в городе «не слышно было криков, не видно ни малейшего движения, никаких необыкновенных приготовлений, одним словом, это была защита спокойная, обдуманная, устроенная чисто в военном смысле, без сильного энтузиазма со стороны народа».

Михаил Фёдорович спокойно доехал до центра города, где провёл переговоры с Мармоном и Мортье, получившим к тому времени разрешение начать переговоры. Сначала Орлов настаивал на сдаче в плен всех французских войск, но Мармон и Мортье это решительно отклонили. Тогда было предложено уйти с войсками из города по дороге, которую им укажут. Маршалы отвергли и это предложение.

Переговоры зашли в тупик, а промедление было для союзников чрезвычайно опасно: Наполеон находился уже недалеко от Фонтенбло. В конце концов царь разрешил Орлову подписать акт о капитуляции Парижа с условием, что французы будут отступать куда захотят. По условиям сдачи войска Мармона и Мортье покидали город 31 марта в семь утра, беря с собой всё вооружение. Для выхода из города им давалось два часа, после этого срока все оставшиеся в городе раненые и мародёры считались военнопленными. Акт о капитуляции подписали полковники Ш.Н. Фавье, Дени, Орлов и Парр.

Огонь постепенно прекратился по всей линии. Последние выстрелы раздались на Монмартре – приказ о прекращении огня пришёл к Блюхеру уже после того, как он направил на высоты дивизию генерала Ланжерона. Поэтому прусский фельдмаршал выполнил приказ не ранее, как взял последний оплот обороны. Вместе со штабом он поднялся на Монмартр, чтобы осмотреть Париж.

– Накажи меня Бог, – проворчал он сердито, – но я охотнее направил бы на это революционное гнездо мои пушки, нежели мою зрительную трубу!

Александр объехал войска и поздравил их с победой. Тут же, перед строем, был зачитан приказ о присвоении Барклаю де Толли звания фельдмаршала.

Сражение под Парижем имело больше политическое, чем военное значение. Тем не менее по числу потерь оно было самым кровопролитным за всю кампанию 1814 года. Париж стоил союзникам 8 400 человеческих жизней (французы потеряли 4 тысячи). И это в подавляющем численном превосходстве против малобоеспособных защитников (отставники, пожарные, полицейские, подростки из военного училища)!¹⁹

Лауре д’Абрантес Мармон говорил:

– Сделав всё, что было в моих силах, ради чести Франции и французского оружия, я вынужден подписать капитуляцию, которая позволит иностранным войскам завтра войти в нашу столицу! Все мои усилия напрасны. Я был вынужден сдаться численно превосходящему противнику, какое бы сожаление я при этом ни испытывал. Но моим долгом было сохранить жизнь солдатам, за которых я несу ответственность. Я не мог поступить иначе и надеюсь, что моя страна будет судить обо мне справедливо. Моя совесть чиста перед этим судом.

Да, защита не подготовленного к обороне города была организована на достаточно высоком уровне, и парижане показали себя достойными сынами своего Отечества.

«Перестаньте меня унижать!»

30 марта Наполеон достиг Труа (150 миль от столицы). К концу дня расстояние сократилось почти наполовину, но здесь измученная гвардия оказалась не в состоянии двигаться дальше. Наполеон продолжил путь всего с несколькими эскадронами, надеясь хотя бы личным присутствием поправить дело.

Вскоре он бросил и этот конвой и отправился в Париж на почтовых. В двадцати милях от столицы он столкнулся с кавалерийским отрядом. В одном из всадников Наполеон узнал генерала Бельяра и, полный дурных предчувствий, схватил его за рукав.

– Где армия? – спросил император дрожащим голосом.

– Она следует за мной, сир, – был ответ.

– А неприятель?

– Он стоит у ворот Парижа. Ах, сир, – с горечью воскликнул Бельяр, – если бы у нас было десять тысяч человек резерва и если бы вы были с нами – мы бы спасли Париж и отстояли честь нашей армии!

– Безусловно, – с раздражением сказал Наполеон, – но я не могу быть везде.

Несколько минут он стоял полностью уничтоженный. Затем на него напал припадок бешенства. Он метался из стороны в сторону и кричал, как безумный, осыпая ругательствами и проклятиями Жозефа и Мармона и обещая пойти на Париж, призвать к оружию народ и либо вышвырнуть союзников вон из столицы, либо похоронить себя под её развалинами.

Прошло не менее получаса, прежде чем Наполеон вновь заговорил. Казалось, он обрёл былую энергию: потребовал стол, свечи, карты. Получив их, он уединился с Бертье и Коленкуром на ближайшей почтовой станции.

– Ах, если бы моя армия была здесь, я мог бы всё поправить! – с сожалением воскликнул император, изучив карту. – Александр завтра устроит парад в Париже; одна часть его солдат будет на правом берегу Сены, другая – на левом; одна половина в Париже, другая – за городом. В таком положении я легко истребил бы их всех, будь у меня моя армия! Но она явится сюда не раньше чем через три-четыре дня… За это время сколько интриг будет сплетено против меня!..

Затем он изложил свой план. Коленкур должен был немедленно отправиться в Париж к Александру, чтобы предупредить низложение Наполеона и предложить мир на условиях Шатильонского конгресса. Пока тянутся переговоры, к императору подойдут подкрепления и Париж будет освобождён.

Коленкур выслушал эти фантазии безо всякого воодушевления. Он попытался образумить Наполеона, предложив вступить с Александром в честные переговоры и покориться – не людям, а всесильным обстоятельствам.

– Нет, нет, – резко оборвал его император. – Прекратите унижать меня! Пока ещё можно спасти величие Франции. Наши шансы будут прекрасны, если только вы выиграете мне три-четыре дня.

С этими словами он отпустил Коленкура, решив дожидаться результатов его посольства в Фонтенбло.

Царь ночевал в Бонди. Коленкур приехал туда утром 31 марта. В окрестных селениях хозяйничали солдаты союзной армии. Всюду были видны последствия грабежа и убийств: выбитые двери и окна, мёртвые тела людей и животных… Возле самого Бонди наполеоновский посол столкнулся с роскошными придворными экипажами, заготовленными Наполеоном для особо торжественных случаев, – это уезжала депутация парижских властей. Сквозь хрустальные стёкла карет виднелись довольные лица, на которых не было ни тени патриотического горя.

До начала торжественного въезда в Париж оставалось не более часа; тем не менее Александр принял Коленкура. Посол был встречен как добрый друг: царь обнял его и усадил рядом с собой.

– Я чужд всякого чувства мести, – начал разговор Александр, – я хочу только мира. Не найдя его в Шатильоне, я пришёл искать его в Париже. Я хочу мира, почётного для Франции, но прочного для Европы, а посему ни я, ни мои союзники не соглашаемся вести переговоры с Наполеоном. У нас не будет затруднения найти того, с кем можно будет прийти к соглашению, ибо отовсюду мы получаем известия, что Франция тяготится Наполеоном не менее остальной Европы, что она стремится лишь освободиться от его деспотизма. Союзники не питают никаких враждебных намерений по отношению к Франции, они относятся к ней с подобающим уважением, предоставляя ей свободный выбор своего государя, и подпишут мирный договор только с таковым. Вступив в Париж, союзники соберут совет из выдающихся лиц, выбранных из всех партий, из всех оттенков общественного мнения. Лицо, указанное наиболее сведущими представителями нации, будет принято союзниками, и Европа освятит его избрание своим согласием.

Александр говорил тихим спокойным голосом, в котором, однако, звучала непоколебимая решимость. Коленкур попытался возразить:

– Союзники, выставляющие себя поборниками социального порядка и монархизма в Европе, явятся поборниками революции, низвергая с престола государя, давно уже признанного всеми дворами, бывшего союзника некоторых и зятя одного из них. В таком важном вопросе не следует доверять голосам недовольных, говорящих под влиянием страстей. Французская нация тяготится, правда, постоянными войнами Наполеона, но она признательна ему за славу, которой он покрыл её знамёна, за прочный внутренний мир, которым наслаждалась она под его управлением. Франция не согласится променять его могущество и славу на дряхлых и забытых Бурбонов. Наконец, союзники не должны доводить до отчаяния Наполеона и его армию…

– Союзники вовсе не желают никого доводить до отчаяния, – так же спокойно отвечал Александр. – Но они твёрдо намерены довести борьбу до конца, дабы не быть вынужденными начинать её вновь. Рассчитывать же на прочный мир с человеком, опустошившим всю Европу, от Кадикса до Москвы, союзные государи считают невозможным.

С этими словами Александр подал Коленкуру руку и вышел.

Первый крепостник России хотел выглядеть в Европе чуть ли не Робеспьером. В беседе с госпожой де Сталь он с красноречием революционного трибуна громил реакционеров всех мастей и рангов. Он с негодованием отзывался о короле Фердинанде VII, который сразу после своего возвращения в Испанию уничтожил конституцию. Клеймил презрением раболепство французской прессы, которая 18 марта клялась в преданности Наполеону, 19-го хранила глубокое молчание, а 20-го разразилась проклятиями в адрес «тирана». Жаловался, что его политические намерения не поняты и не поддержаны французами.

– Бурбоны, – говорил Александр, – неисправившиеся и неисправимые, полны предрассудков старого режима.

Он обещал мадам де Сталь, что на предстоящем конгрессе потребует уничтожения рабства в Америке и торговли невольниками. Лафайету говорил:

– Я знаю, за главой страны, в которой существует крепостничество, не признают права явиться посредником в деле освобождения невольников. Но каждый день я получаю хорошие вести о внутреннем состоянии моей империи, и, с Божьей помощью, крепостное право будет уничтожено ещё в моё царствование.

…С рассветом союзные войска, которым предстояло войти в Париж, начали строиться в походный порядок. Честь вступления во французскую столицу выпала не всем, а только русско-прусской гвардейской пехоте, кавалерии и артиллерии, шести батальонам австрийских гренадер и одному вюртембергскому полку – всего примерно 35 тысяч человек. Дело в том, что во всей союзной армии не осталось ни одной целой пары сапог и ни одного целого мундира. Многие солдаты были одеты во французские крестьянские блузы, женские кофты и даже капуцинские рясы. Большинство щеголяло во французских мундирах, снятых с убитых при Арси, Фер-Шампенуазе и под Парижем.

Только белые повязки на рукавах и сосновые ветки, воткнутые в кивера, свидетельствовали о принадлежности этих солдат к одной армии. Гвардия же находилась в резерве и хотя тоже поистрепалась в боях, но походно-бивачная жизнь не оставила на ней таких разрушительных следов. По замыслу Александра, «людоеды и татары», которыми пугал французов Наполеон, должны были покорить парижан не только воинственным видом, но и элегантностью.

В восемь часов утра Александр выехал из Бонди в сопровождении небольшой свиты. По пути к нему присоединились прусский король, Шварценберг и более тысячи генералов и офицеров союзной армии (император Франц и Меттерних отсутствовали из соображений приличия).

С 10 часов утра до 3 часов пополудни 31 марта союзные войска торжественно вступали в Париж. Александр I был в тёмно-зелёном кавалергардском мундире с тремя крестиками орденов российского Св. Георгия, австрийского Марии-Терезии и прусского Красного орла, в чёрной шляпе с белым султаном. Царь ехал впереди своей свиты и гвардии на белоснежном коне Маре, подаренном Наполеоном. Слева и справа от российского Агамемнона гарцевали Фридрих Вильгельм III и князь Шварценберг, представлявший Франца I.

Вступление союзников в Париж

В то утро Александр I переживал свой звёздный час, апогей величия, славы и счастья. Было отомщено: позор и слёзы Аустерлица, страшные уроки Фридланда, унижения Тильзита и Эрфурта, пожар Москвы, горести Лютцена, Бауцена, Дрездена, Шампобера, Краона, Реймса… От полноты чувств царь даже кольнул А.П. Ермолова, а в его лице – всех злоязычных:

– Ну, Алексей Петрович, что теперь скажут в Петербурге? Ведь, право же, было время, когда у нас, величая Наполеона, меня считали за простачка?

Префект Парижа Паскье так записал речь Александра I, с которой он обратился к представителям столицы перед вступлением в неё союзников:

– У меня во Франции только один враг, и враг этот – человек, обманувший меня самым недостойным образом, злоупотребивший моим доверием, изменивший всем данным им мне клятвам, принёсший в мою страну самую несправедливую, самую гнусную войну. Никакого примирения между ним и мной отныне невозможно, но я повторяю, что во Франции у меня один только этот враг. Все французы, кроме него, у меня на хорошем счету. Я уважаю Францию и французов и желаю, чтобы они позволили помочь им. Скажите же, господа, чтобы они позволили мне помочь им. Скажите же, господа, парижанам, что я вхожу в их город не как враг и только от них зависит, чтобы я стал их другом. Но скажите также, что у меня во Франции есть один-единственный враг и что по отношению к нему я непримирим.

Весна была в полном разгаре, утро – превосходное. Город обливали лучи солнца, Александр и прусский король в сопровождении гвардии и блестящей многочисленной свиты имели парадный въезд в Париж. Граф де Ларошфуко встретил их с белым знаменем, предлагая себя в проводники. Александр, принимая ключи от города, сказал:

– Тяжба человечества выиграна!

Роялисты и мэры города, обратившись к нему, воскликнули:

– Позвольте нам, ваше величество, водрузить белое знамя на Тюильрийский дворец!

Александр I принимает ключи от Парижа

Народ кишмя кишел на улицах. Он стоял шпалерами, с обнажёнными, наклонёнными головами. Он бежал за государями, называл Александра избавителем. Все окна домов были отворены, тысячи рук махали оттуда белыми платками. Балконы и даже крыши домов наполнены были восторженными зрителями. Все надевали белые банты, везде слышались восклицания: «Мир! Мир! Да здравствует император Александр! Да здравствует король Людовик XVIII!»

Проезжая мимо Вандомской колонны со статуей Наполеона, царь сказал:

– Если бы я стоял так высоко, то у меня закружилась бы голова.

Народ собирался накинуть петлю на этого истукана, чтобы свергнуть его на землю, но Александр не допустил этого:

– Я пришёл сюда не разорять.

На остриях казацких пик, на саблях, на крестах и медалях горел отблеск вешнего солнца. Ветерок шевелил белые султаны на казацких шапках. Но больше всего дивились парижане русым бородам, украшавшим мужественные лица лейб-казаков. Борода была в этой стране редкостью. Дети Дона ехали по парижским бульварам.

Вслед за полусотней казаков, георгиевских кавалеров, ехали три всадника, а чуть поодаль от них – едва ли не тысяча генералов, осыпанных звёздами и крестами. Император Александр Павлович ехал на светло-сером коне, по правую руку от него – король прусский, по левую – князь Шварценберг.

Александр был в тёмно-зелёном кавалергардском мундире. Только боевые награды – георгиевский крест и шведский орден Меча – украшали его грудь. Он беспрестанно улыбался и прикладывал руку к шляпе. О! Насмешка судьбы! – царь восседал на красивой серой лошади по кличке Эклипс, подаренной ему в Эрфурте Наполеоном.

Вначале вид Парижа внушал победителям только отвращение: тянулось Сен-Мартенское предместье – один из грязнейших рабочих кварталов старого Парижа. Дома здесь были старинные, закоптелые, с облупившейся штукатуркой, улицы – тесные и вонючие, под ногами чавкала грязь, перемешанная с помоями и падалью. В глазах толпившихся здесь людей (блузники с жёнами, нахальные мальчишки) читалось враждебное отчуждение, несколько смягчённое любопытством. Повсюду раздавался лишь один вопрос: где император Александр? Один из русских офицеров, ехавший с лейб-казаками впереди царя, автоматически отвечал: «Cheval blanc, panache Ыапс»²⁰.

Стоило вдали показаться генералу на белой лошади, как толпа начинала вопить: «Вот он! Вот он!» Любопытство, однако, не перерастало в симпатию и энтузиазм. Кое-где в толпе даже мелькали плакаты с призывом к сопротивлению и слышались возгласы: «Да здравствует император Наполеон!»

Со вступлением на Северный бульвар всё вокруг приобрело праздничный вид. По обеим сторонам улицы потянулись дома, один роскошнее другого. «При всех почти домах находятся богатые лавки с различными товарами, – пишет очевидец. – Серебряные и галантерейные ряды блестят на каждой улице. Художники и разного рода промышленники означаются бесчисленными вывесками, пестреющими на всех домах. Все улицы… вымощены камнем». За неимением роялистских флагов из окон свешивались белые скатерти, женщины с балконов махали белыми платками – повязки на рукавах союзников и тут ввели в заблуждение парижан. Нарядные зрители заполонили улицы. Все женщины, как мещанки, так и аристократки, держали себя одинаково свободно, даже вызывающе, теснились вперёд и увлекали за собой мужчин.

Публика ликовала. На союзников сыпались цветы и белые ленты. Александр кричал в обе стороны:

– Я не являюсь врагом! Я приношу мир и торговлю!

– Да здравствует мир! – неслось в ответ. – Мы давно ждали прибытия вашего величества!

– Я пришёл бы к вам раньше, но меня задержала храбрость ваших войск, – с любезной улыбкой отвечал царь.

Кстати. Торжество победителей чуть не испортил следующий случай. Был момент, когда какой-то молодой человек, находившийся в толпе рядом с царём, внезапно поднял над головами ружьё. Михайловский-Данилевский ринулся на него, сшиб с ног, вырвал оружие и, схватив за шиворот, стал звать жандармов. Возникла сумятица. Парижане, не менее русских изумлённые появлением в своих рядах вооружённого человека, растерянно повторяли: «Он пьян». Александр, раздосадованный этим неприятным инцидентом, настойчиво повторял:

– Оставь его, Данилевский, оставь его!

Наконец Михайловский-Данилевский разжал руку. Молодой человек скрылся в толпе.

* * *

Парадное прохождение войск закончилось в пять часов пополудни. Царь хотел обосноваться в Елисейском дворце, но доложили, что он заминирован. Тогда Талейран предложил Александру поселиться у него. Царь с немногими лицами направился на Сен-Флорентенскую улицу. Позже предполагали, что слух о минировании Елисейского дворца пустил сам Талейран, чтобы иметь Александра всегда «под рукой» и не допустить на него посторонних влияний.

В доме Талейрана царя уже ожидали граф Нессельроде, генерал на русской службе корсиканец Поццо ди Борго и обычные гости вице-электора: Дальберг, аббат де Прадт, финансист барон Луи и генерал Дессоль. Александр поговорил с гостями и прошёл в кабинет хозяина. Спустя полчаса приехали король прусский, Шварценберг и князь Лихтенштейн. Талейран проводил их в кабинет вместе с Нессельроде и Поццо ди Борго и попросил дозволения пригласить «своего единственного соучастника» Дальберга.

Разговор шёл о том, что сейчас волновало всех, – о будущности Наполеона и Франции. Александр открыл собрание краткой речью, в которой заявил, что союзники преследуют лишь одну цель – мир – и готовы заключить его с теми лицами, которые могут считать себя представителями французской нации:

– Ни я, ни союзники не имеем ни малейшего притязания вмешиваться во внутренние дела Франции, давать ей то или другое правительство. Мы готовы признать какое угодно правительство, только бы оно было признано всеми французами и дало бы нам гарантию прочного мира.

Александру I было безразлично, кого выберут новым властелином, поэтому он спросил:

– А чего хочет Франция?

Талейран ответил вопросом на вопрос: кого бы хотел предложить царь? Александр произнёс имя Бернадота. Талейран улыбнулся:

– Франция больше не хочет солдата. А если бы хотела, то мы сохранили бы того, кого имеем, он как-никак лучший в мире. После него за другим солдатом не пошло бы и сотни²¹.

И это Талейран высказал в лицо царю-победителю: большего восхищения, высказанного этими устами и в такой ситуации, пожалуй, не мог бы себе представить побеждённый император.

Отречение Наполеона от престола

После этой филиппики Талейран заявил:

– Раз мы согласны в том, что республика невозможна для поколения, пережившего ужасы 1793 года, раз мы считаем монархию единственной формой правления, то нам придётся согласиться, что фамилия Бурбонов одна способна занять трон Франции, ибо мы не можем произвольно и искусственно создать условия, которые придали бы такую способность другой фамилии. Гений, игра революции могут возвысить на некоторое время человека, но подобный феномен исчезает быстро, как видим мы тому доказательство, и народы вновь возвращаются к порядкам, освящённым веками и долгими национальными симпатиями. К тому же я глубоко убеждён, что и в настоящую минуту большинство французов предпочитают восстановление древней законной династии всему остальному.

Итак, республика невозможна, регентство и Бернадот не что иное, как интриги, одни лишь Бурбоны – принцип.

Лихтенштейн возразил, что ни в одном городе Франции союзники не видели и «тени подобного желания», напротив, все поголовно проявляли безусловную преданность императору. Александр поспешил подтвердить это мнение. Он напомнил о битве при Фер-Шампенуазе, где только что набранные рекруты не принимали предлагаемой им пощады и умирали с криком: «Да здравствует император!»

Талейран стоял на своём, обращаясь, конечно, к царю. В доказательство своего мнения он попросил разрешения ввести в кабинет нескольких лиц, которые «лучше кого-либо другого знают Францию и настроение общественного мнения». Приглашённые им аббат де Прадт, барон Луи и генерал Дессоль – церковь, экономика, армия – высказались за реставрацию Бурбонов. Суть их речей сводилась к одному: ни один здравомыслящий человек во Франции не желает возвращения этого бешеного, готового растерзать Францию и Европу в погоне за своими кровавыми химерами, что в его жене и сыне все будут усматривать его самого, что, наконец, французский народ не имеет другого выбора, кроме Бурбонов, о которых, правда, «не думали до сих пор, но лишь потому, что для этого не было времени».

– Мы все роялисты, все французы – роялисты, – сказал в заключение своей речи аббат де Прадт.

– Да, вся Франция – роялисты! – поддержал его барон Луи. – Она отталкивает от себя Бонапарта, она не хочет больше его знать. Этот человек – труп, хотя пока ещё от него нет смрада.

Это циничное заявление вызвало гримасу отвращения на лице Александра. Он снова обратился к Талейрану:

– Хорошо, если все такого мнения, то решено. Мы не будем вести переговоров с Наполеоном и противиться восстановлению Бурбонов. Но не нам, чужеземцам, подобает провозглашать низложение Наполеона, ещё менее мы можем призывать Бурбонов на престол Франции. Кто же возьмёт на себя почин в этих двух великих актах?

– Я беру на себя подвигнуть на это дело Сенат, – обнадёжил царя Талейран.

Здесь же, во дворце Талейрана, поздним вечером 31 марта была сформулирована и принята декларация о том, что союзники не станут вести никаких переговоров ни с Наполеоном, ни с его семьёй и признают любое общественное устройство, которое предпочтёт французский народ. От имени всех союзников Александр I скрепил своей подписью этот документ. Судьба Наполеона была отделена от судьбы Франции.

Кстати, и до совещания монархов царь знал о настроении «народа». Днём, после триумфального шествия, он встречался с мэрами Парижа, которым заявил:

– «Ваш император», быв моим союзником, три раза учинился против меня вероломным; он даже в сердце моего государства внёс бедствия, которых следы долго не изгладятся. Справедливая защита заставила меня предпринять сюда поход. Ни Франции, ни французам не воздам злом за зло; один Наполеон мой враг. Обещаю особенное моё покровительство городу Парижу. Я сохраню все его общественные заведения; в стенах будет только некоторая часть войск. Я сохраню вашу народную гвардию, составленную из избранных граждан; вы сами должны утвердить будущее ваше счастие. Вам нужно правление, которое бы вам и Европе доставило спокойствие. Вы сами должны предъявить ваше желание, а я готов подкреплять ваши усилия.

В этот же день «народ» (собрание знатнейших дворян) поднёс союзным монархам на Елисейских полях следующее прошение:

«Государи!

Париж занят победоносными войсками вашими. Примите лестную жертву для великодушных победителей, награду сладчайшую и драгоценнейшую, даруемую победой, примите благословение побеждённых.

Побеждённых!.. Ах! сие наименование, не изменяющее, однако, совершенного напоминания о славе, не может нам принадлежать.

Сердца наши вас призывали; они вспомоществовали священному вашему походу против изверга, чуждаго нашему отечеству, вознесённаго счастием на первую степень в государстве, растерзанном крамолою; против изверга, искажавшаго силу народа великодушнаго, употребив во зло сию самую силу, для объявления войны вселенной и всему роду человеческому; против сего изверга, рождённого губить людей и опустошать царства! От берегов Балтийского моря до вершин гор Пиренейских, отнимая сынов у отцов, он обрекал их в жертву своего алчнаго мучительства и заставлял отцов не желать побед сынам своим.

Провидение исполнило сии обеты: они осуществились подвигами храбрых ваших войск.

Вы торжествуете, государи! Но мы не побеждены: мы избавлены, и торжество ваше будет предметом вечной нашей благодарности.

Избавители злополучнаго нашего отечества! довершите дело своё: увенчайте благодеяние своё.

Франция не отдохнёт, не возвратится на чреду держав европейских, и, говорим откровенно, она не может внушить никакой доверенности к договорам, доколе не перейдёт под отеческий покров законной власти».

1.Мягко говоря, Александр I недолюбливал Кутузова, завидовал ему. Характерна в этом плане его беседа с британским представителем в армии генералом Вильсоном. Царь объявил ему, что фельдмаршал ничего не сделал, но он вынужден наградить его Георгиевской лентой. «Московское дворянство, – говорил Александр, – и поддерживает его, и настаивает на том, что он первенствует в национальной славе этой войны».

2.Великий князь Николай Михайлович. Император Александр I. М., 2010.

3.По прошествии какого-то времени Екатерина Ильинична, вдова Кутузова, обратилась к Александру I с просьбой о материальной помощи. Царь приказал оставить письмо вдовы без ответа.

4.Лабом Э. История о низвержении Наполеона Бонапарта. Ч. 1. М., 1821. С. 185.

5.Дефиле – узкий проход.

6.Ф.Ф. Довре (1766–1846).

7.По старому стилю.

8.Милорадович и Витгенштейн были равны в чинах, но Милорадович был старше по службе в чине генерала от инфантерии.

9.Император Франц.

10.Людвиг. С. 380–383.

11.После ранения Остерман-Толстой сдал командование корпусом А.П. Ермолову.

12.Железный крест – высшая награда Пруссии.

13.Г. Штейн – немецкий государственный деятель.

14.Публикация оперативного бюллетеня, содержавшего сведения о потерях, вызванных взрывом моста через Эльстер, вызвала в Париже гневный протест всех недовольных политикой Наполеона. Утверждалось, что император сам отдал приказ о взрыве моста, чтобы обеспечить собственную безопасность при отступлении к Рейну (Лас Каз, 2,416).

15.Леви А. Наполеон Бонапарт. М., 1912. С. 156–157.

16.Лабом Э. История о низвержении Наполеона. Ч. 3. М., 1822. С. 101.

17.Батюшков К.Н. «Переход через Рейн».

18.«Сыновья Марии-Луизы» – новобранцы, призванные в армию в январе 1814 года, во время регентства императрицы.

19.У Мармона было всего 9 тысяч кадровых солдат против 50 тысяч у противника.

20.Белая лошадь, белый султан.

21.Знал негодяй, кого предавал.

Бесплатный фрагмент закончился.