Читать книгу: «Отпуск»

© А.Н. Красильников, 2002

Часть первая

Глава первая

1

Давно он не видел такого широкого небосвода, не разорванного по краям силуэтами домов, лесов, гор и прочих творений природы либо рук человеческих. Со всех сторон его окружили стенки перевёрнутой полой чаши чистейшей голубизны с маленькой круглой прорехой наверху, похожей на яичный желток, откуда исходили свет и жар. Под ногами один песок, белёсый, блестящий иногда кристалликами кварца и очень горячий. Водная гладь, мелькнувшая между лысых холмов с чудом зацепившимися за их края пучками занесённых ветром трав, подёрнута лёгкой изумрудной рябью. До холма ещё идти и идти, выдёргивая ноги из зыбучей россыпи, аккуратно обходя торчащие куски металла. Даже здесь, в этом райском уголке, земля щетинилась толстой проволокой, усищами арматуры, ржавыми штырями и скрученными обломками труб. Нет, живи ещё хоть четверть века, хоть четверть тысячелетия и даже дольше, ничего другого тут не увидишь. Не в силах изгадить небесную высь, слепящий солнечный диск и мировой океан, человек обрушит свою злобу и ненависть на красоты природы и постепенно превратит всю Богом данную планету в одну смрадную помойку с небольшими оазисами для избранных. Будут летать межгалактические звездолёты и персональные компактные аэропланы, наручные часы вберут в себя компьютер, телефон, телевизор и ещё невесть что, генная инженерия, ремонтируя клетки, продлит на века жизнь мозга и тела, но под ногами всё так же будет сплошная грязь, использованная тара и ненужные вещи.

Вокруг никого. Лишь птичий базар, перемещающийся с одного песчаного хребта на другой. Но и он далеко. Только одинокие чайки кружат над водой, высматривая пропитание.

Он не был здесь семнадцать лет, но ничего не изменилось в знакомом пейзаже. Перекроилась карта мира, исчезли апартеид и ленинизм, появились компьютеры, факсы и сотовые телефоны, всю землю опутал незримой паутиной интернет, наступило новое тысячелетие, а вырытый несколько десятилетий назад и заполненный прозрачной водой песчаный карьер нисколько не утратил свой облик и словно не заметил случившихся перемен. Те же отмели, те же дюны, тот же птичий гомон, то же ощущение центра мироздания, та же картина опоясывающего горизонта, та же раскалённая сковородка под ногами и то же жалящее лучами светило над головой.

Помимо мусора попадаются и крупные голыши, обломки твёрдых пород, причудливые окаменелости. В некоторых – вкрапление бирюзовых блёсток, иногда – следы чьих-то лап и клешней. И вся цветовая гамма как на ладони.

Земснаряд продолжает намывать песок. Кто управляет им – Бог весть, этого никогда не видно. Вдруг что-то начинает урчать, потом журчать, сверху вниз устремляется пенистый поток, потом всё внезапно затихает, словно в чертогах Черномора. Кому это нужно теперь? Впрочем, видно вдалеке, как гружёные составы увозят по одноколейке сероватые пирамиды. Значит, теплится ещё какая-то жизнь на стройках, значит, бетон не тащат пока из Новой Зеландии, как сливочное масло, или с Кубы, как картофель.

Он должен был добраться сюда. Хотя бы один раз. Именно это место вырисовывалось отчётливей всех в дымке воспоминаний детства, юношества. Исколесив полсвета, он часто видел его во сне и не мог не взглянуть наяву. Хотя и понимал: вернуться – значит потерпеть полный крах, значит признать конец чудесного плавания по иным далям. Любимое место, став символом нелюбимой эпохи, и манило и пугало. Посетить его мимоходом нельзя, сюда можно прийти только насовсем, а та, другая жизнь, как дикий скакун: если сбросит, то навсегда, больше не даст себя оседлать. Хорошо, когда есть где утешиться, но лучше не испытывать чувств, требующих утешения.

Впереди последний холм. Подножье, похоже, сдалось залётным семенам и усеяно разнотравьем. Даже цветы какие-то растут. Верно: и ромашки тут, и фиалки.

За холмом раньше была небольшая излучина. Неужели земснаряд её не уничтожил? Откуда же тогда сосёт он свою пульпу? Да, цела. Ну и чудеса!

Ещё совсем недавно он одним росчерком пера мог остановить, вышвырнуть отсюда вон бессмысленную дедовскую машину и прибрать к рукам эти просторы. К своим рукам, к которым и так прилипло немало, в сто, тысячу раз больше. Но то ли забыл, то ли не решился… Сейчас уже всё равно.

Теперь можно бросить велосипед, нет-нет да и бьющий педалями по ногам, можно скинуть с себя всё, абсолютно всё, плюхнуться навзничь в песок и принять в бледную плоть несмываемую бронзовую краску. Полежишь так дня два-три – станешь ходячим памятником.

Очень хочется пить, но позволять себе такие слабости нельзя. Лишь перед обратной дорогой. Иначе вся бутылка уйдёт в считанные минуты. Терпеть, терпеть и не думать о жажде!

Кажется, маленькая точка на воде движется именно сюда. Для рыбы или нутрии великовата. Опытный глаз ищет вокруг следы присутствия подобного себе существа. Так и есть: метрах в двухстах валяется велосипед. Складной, дорожный, без верхней рамы. И лежат какие-то тряпки, а из-под них торчат носки не то вьетнамок, не то сандалий – поди разбери на таком расстоянии.

Нужно подождать, пока точка превратится хотя бы в пятно, и будет понятно, кто осмелился нарушить его одиночество. Планы он менять, конечно, не будет, но и место под солнцем выбрать не спешит.

Да, ничто не изменилось с тех пор. Плывёт, несомненно, девица. Вдруг опять хорошенькая? Нужно подойти ближе. Это только большое видится на расстоянии, а красивое – лишь вблизи.

Он продолжает свой путь. Уже без велосипеда в руках. И без футболки. Они остались на песке. И вот вода у самых ног. Он присаживается на корточки и пробует её рукой. Тёплая. Ласковая. Чистая. Видно дно, ракушек, снующих мальков. Это явно лишнее: значит, скоро жди здесь рыбаков.

Девица приближается к берегу. Она может отклониться правее, в сторону своей поклажи. Но её почему-то тянет прямо на него. Место тут глубокое, встать на ноги до последнего гребка не удастся.

И вот она выходит. Между ними метров двадцать, не больше. Юная, загорелая, особенно руки, плечи и ноги.

Господи, неужели она?! Нет, такого быть не может. Небо, солнце, вода, песок не меняются годами, веками, эпохами, а человек обязательно постареет за семнадцать лет.

– Здравствуйте, – слышится над головой.

– Люба? – неуверенно спрашивает он, понимая глупость вопроса.

– Вы, наверное, знаете мою маму? – удивляется девица. Она не торопится вытереться и одеться. Впрочем, в такую жару это совсем не обязательно, а последний стыдливый покров был при ней и в воде.

Вот в чём загадка! Она похожа на мать и понимает это. Семнадцать лет назад так выглядела другая девушка, а сейчас перед ним её дочь. Не дочь даже, а точная копия.

– Меня Мирра зовут. Я в Московском живу. И на улице Московской.

Всё правильно – она. Почти соседка. А познакомились в шести километрах от дома.

– Вадим Сергеевич. Между прочим, у меня дача тоже в Московском и тоже на Московской.

И посёлок и улицу давно переименовали, но особым шиком у местных считается пользоваться старой топонимикой. Так в России принято почти везде. Коренные вятские никогда не назовут свой город Кировом. И для истинного москвича Немецкая, на которой родился Пушкин, связанная с историей Петра, никогда не будет носить имя ветеринара, случайно убитого в уличной драке.

Девушка удивлена:

– Почему же я вас раньше не встречала?

– Наверняка встречала, только внимания на старика не обратила.

– Да будет вам! Какой же вы старик? Мне вообще солидные мужчины больше нравятся, – кокетливо отвечает она напрашивающемуся на комплимент незнакомцу. – Наверное, вы недавно дачу купили? У нас теперь часто продают.

– Я здесь с самого рождения. Но давно не приезжал. Целых семнадцать лет некогда было отдохнуть.

– Семнадцать лет! – восклицает она. – Тогда понятно. Мне только шестнадцать на Троицу исполнилось.

А не скажешь. Выглядит намного старше. На девятнадцать уж точно. Впрочем, в сорок пять такая разница не кажется существенной.

– Как поживает мама? – не задать такой вопрос невежливо, раз открылось, что они знакомы.

– Хорошо. Недавно уехала на юг. В отпуск. Я одна осталась.

– Значит, и отец вместе с ней?

– Отец нас давно бросил. Я его совсем не помню. Бабушка только изредка заезжает. Она в Москве живёт.

– Учишься или работаешь? – с дочерью старой знакомой незачем церемониться: обращаться к ней, конечно же, надо на ты.

– В одиннадцатый класс перешла. Скука жуткая!

Откровенный ребёнок. Во всём. И стоять перед ним в одних трусиках не стесняется. Впрочем, мы всё-таки Европа, а не Азия. Хорошо, что молодёжь это понимает. Да и он ведёт себя как европеец и не очень-то разглядывает её тело. Оно ведь, как у матери. Он его наизусть помнит.

2

Она давно мечтала о такой романтической встрече.

Не знала только, с кем она произойдёт. Обычно ей рисовался в воображении высокий статный джентльмен лет тридцати – тридцати пяти, пытающийся подъехать к пляжу на «Мерседесе» и застревающий в песках. Одному ему машину не вытолкнуть, рядом ни души. Он начинает звонить по сотовому в сервис, но не может объяснить дороги: сам здесь в первый раз. И тут появляется она. Притаскивает две доски, оставленные рыбаками в камышах: ему бы ввек не найти. Подкладывает под колёса. Он садится за руль, она толкает машину. С десятого, нет, с двадцатого раза «Мерс» сдвигается с места. Они на радостях лезут вместе в воду. И там он начинает её целовать.

Всё прошлое лето рвалась она на пляж, но лишь в середине июля распогодилось настолько, что можно было на что-то рассчитывать. Ни единого погожего денёчка не пропустила. Увы, ни одна рыбка не клюнула. И даже рядом не проплыла.

Этой весной она стала встречаться с мальчиком. Он ей нравится, он умный, обходительный, с ним хорошо и спокойно, и всё же солидный мужчина не выходит из головы.

Днём кавалеру не до неё. Решает задачки, готовится к поступлению в институт. Свидания у них по вечерам. Прогулки в лес. Как у старушек: на сон грядущий, чтобы пилюлю лишнюю не принимать. Она, конечно, всё понимает: у человека судьба решается. Из Толика может получиться хороший муж. Но под венец ей ещё рановато. Жизнью хочется насладиться. Сполна насладиться. Пока есть ещё свободное время. Пока никому ничем не обязана. Вот и тянет опять на пустынный пляж, где можно ни души за день не встретить. Зато если встретишь – совсем другая картина, чем в толчее у соседнего озера, где друг через друга перешагиваешь, чтобы до воды добраться.

Уже целую неделю стоит жара, иногда приманивающая сюда людей. За год она поумнела и понимает, что на «Мерседесе» и метра по здешнему песку не проедешь. Коль и найдётся такой сорвиголова, то застрянет на дальних подступах к карьеру. Тут и джипу не пройти. Высматривать нужно дорогой маунтинбайк. И не придумывать заранее никаких сюжетов. А он пусть будет просто симпатичный, не молодой, но и не очень старый, главное, из другого мира, куда самой ей просто так не попасть. Есть же этот другой мир, где люди не так едят, не так пьют, не так одеваются, не так говорят и даже любят не так, как окружающая её серость. Толик обязательно в этот мир прорвётся и её с собой возьмёт. Но ему ещё надо в университет поступить, выучиться, себе дорогу проторить. Сколько же ждать придётся? Годы! Да она уже через несколько месяцев с ума сойдёт, если ни разу не побывает, хотя бы недолго, в том заманчивом зазеркалье, которое показывают каждый день по телику, расписывают во всех красках в книгах и журналах! Тогда уж лучше совсем не жить. Войти в воду и не выходить. Хоть рыбкам удовольствие доставить.

Но, кажется, сегодня её терпение и упорство вознаграждены. Это несомненно он. И велик классный. И сам такой энергичный, подтянутый. С виду не меньше сорока. Это даже лучше. Наверняка, положения хорошего достиг, хозяин, а не менеджер какой-нибудь. Позволить себе в четверг в середине дня не спеша вышагивать по дикому пляжу может либо хозяин, либо бездельник. На бездельника явно не похож: выправка не та. Бездельника издалека видно: разгильдяйская у него походка. А тут – пружинистая, уверенная, сосредоточенная.

Надо действовать. Лучше заговорить первой. С чего начать? Да чего тут мудрить! Поздороваться, а после ответа представиться, адрес свой сразу назвать. Мужчины, хоть и наивные существа, такие намёки хорошо понимают.

– Здравствуйте.

– Люба?

Ну и дела! За мать её принял. Она действительно на неё очень похожа. И всё-таки не очень приятно, когда тебя путают с женщиной, которая старше на двадцать лет.

– Вы, наверное, знаете мою маму?

Молчит. Может, ещё на кого-нибудь подумал.

– Меня Мирра зовут. Я в Московском живу. И на улице Московской.

– Вадим Сергеевич. Между прочим, у меня дача тоже в Московском и тоже на Московской.

Похоже, клюнул. Уже проводить собрался. Как же он там отвертится? Не надо ставить его в глупое положение. Мужчины такого не прощают. Расставим сразу все точки над i:

– Почему же я вас раньше не встречала?

– Наверняка встречала, только внимания на старика не обратила. Прекрасно! Теперь можно выдать главную тираду:

– Да будет вам! Какой же вы старик? Мне вообще солидные мужчины больше нравятся.

Но надо вернуться и к главному вопросу, не давая сменить тему:

– Наверное, вы недавно дачу купили? У нас теперь часто продают.

Мяч на его стороне. Пусть отбивается.

– Я здесь с самого рождения. Но давно не приезжал. Целых семнадцать лет некогда было отдохнуть.

Ничего себе поворотик!

– Семнадцать лет! Тогда понятно. Мне только шестнадцать на Троицу исполнилось.

Значит, действительно с мамой спутал. Небось, за ней в молодости приударял.

– Как поживает мама?

Так и есть. Иначе зачем бы спрашивал.

– Хорошо. Недавно уехала на юг. В отпуск. Я одна осталась.

Теперь-то поймёт, наконец, куда она клонит?

– Значит, и отец вместе с ней?

Всё ясно: мать не может забыть. Выясняет, есть ли кто у неё.

– Отец нас давно бросил. Я его совсем не помню. Бабушка только изредка заезжает. Она в Москве живёт.

Нет, нет никого во всём доме. Заходи когда захочешь. Делай что хочешь.

– Учишься или работаешь?

Ну ты даёшь! Про отметки ещё спроси.

– В одиннадцатый класс перешла. Скука жуткая!

Вот так! Нечего больше об этой дурацкой школе говорить.

Молчит. И смотрит куда-то в сторону. Может, смущается.

– Ничего, что я в таком виде?

Наконец на грудь взгляд уронил. Но недолгий. Неужели не нравится?

– Я уже привык. Там, где мы обычно отдыхаем, все женщины ходят topless.

Значит, из загранки не вылезает. Ценный кадр! И каким ветром его сюда задуло? Что ж, наглеть так наглеть!

– А загораю я вообще-то без трусиков. Купаться в них приходится: вдруг какой-нибудь маньяк пройдёт по берегу и утащит, пока я в воде.

– Сегодня можешь не бояться: я покараулю.

Класс! Надо сразу же ловить на слове.

– Вот спасибо. Держите.

Раз, два и готово! Сначала нужно их отжать, потом сложить. И протянуть с улыбкой, на ладошке. Ну а дальше – снова в воду. Пусть сам теперь решает, что делать.

3

Девятнадцать было той девушке, когда они расстались. Собственно, и расставанием это трудно назвать: кончилось лето, он вернулся в Москву, закрутился, завертелся, а потом как закружила его карусель: перестройка, гласность, демократизация, выборы, путч, приватизация… И пошло-поехало. Какая там дача!

Нет, без дачи не обошлось. Но этим словом назывался дворец, с прислугой, правительственной связью, огромным садом, высоченным забором, охраной. Там романы заводить не с кем. Там и мать родную забудешь.

Теперь он снова здесь. Очередной зигзаг судьбы оказался круче обычного. Раньше его тоже сбрасывали с парохода. Но он выплывал, догонял и залезал опять на борт как ни в чём не бывало. Не утонул и сейчас. Только быстроходное судно уже далеко. Приходится причаливать к старому берегу.

Дожил, что оказался в отпуске. Не в краткосрочном, среди коллег и соратников, в центре всеобщего внимания, с ежедневными докладами помощников и совещаниями, коллективными развлечениями и приездами разных делегаций, а в самом заурядном, обывательском. В старом родительском доме, где уже не понятно, кто хозяин.

Раньше ему здесь нравилось, было очень интересно. Он долго испытывал тягу к этому странному местечку, где спокойно уживались учёные и торговки, отставники-офицеры и водопроводчики, писатели и безработные алкоголики, где о людях судили не по званиям и профессиям (их редко кто знал), тем более не по доходам, а по умению ладить с соседями, воспитывать детей, чинить изгородь, ухаживать за зеленью между дорогой и участком, не отлынивать от всеобщей добровольной повинности сдавать сухое сено местному колхозу. Хочешь не хочешь, а десять килограммов накоси, профессор ты или лауреат. И ведь косили! Те из школьных товарищей, кто имел свои дачи, жили, как правило, в кругу равных себе по социальному положению, за большим общим забором, со сторожем и широченными воротами, куда не только автомобили чужие не пропускали, но и пешему не пройти. Он же оказался в чудно́м посёлке, где селились все кому не лень. Большинство жило здесь постоянно и косо смотрело на летние наезды из столицы благополучных с виду людей, пользовавшихся невиданной по тем временам роскошью иметь две жилплощади. Понятия о справедливости были тогда совсем пещерными: если у соседа на шкуру больше, чем у меня, значит, он плохой человек. Взрослые, особенно женщины, не отказывали себе в удовольствии поворчать на тему избыточных привилегий. Чаще всего это происходило в часовых очередях за продуктами в местном подобии гастронома с неизменным портретом вождя мирового пролетариата в окружении липучек, усеянных навсегда завязшими на их коварной поверхности мухами. Всегда находилась баба, начинавшая причитать: «Понаехали из Москвы, вот и стой теперь за молоком до вечера. Надо им совсем запретить в наш магазин ходить». Переждав длительный гул одобрения, какая-нибудь невоздержанная гражданка интеллигентного вида обязательно подливала масла в огонь: «А вы тогда в наши не ездите. Там тоже очереди большие из-за приезжих». Тут и возникало противостояние стенка на стенку. К домовладельцам присоединялись дачники, то есть сезонные арендаторы, на которых неплохо наживались постоянные жители, их же и ненавидевшие. Общий контингент москвичей имел летом изрядное преимущество над местными. Кончалось тем, что от тех и от других доставалось нерадивой власти: ведь по её вине прилавки пусты и за всем приходится мотаться в столицу. То ли дело при прежних правителях: в любом магазине мясо лежало. В толпе ни разу не обходилось без провокатора, уточнявшего: по карточкам. Начинали выяснять, сколько лет длилась карточная система, кто её ввёл и кто отменил. Более смелые, достигшие почтенного возраста и имевшие моральное право на такую крамолу, вспоминали, что при царе и продуктов на всех хватало, и деньги у каждого водились, и карточек никто отродясь не видал. Тут все смолкали, потому что упоминать в ответ Гришку Распутина, Ленский расстрел и Кровавое воскресенье вроде бы не к месту, а других аргументов ни у кого обычно не находилось.

Стоя с мамой в очереди, можно было изучить новейшую историю без всякого учебника.

Но самым колоритным местом считалась керосиновая лавка, как называли по старинке поселковый хозяйственный магазин.

В правом дальнем углу, не защищённый никакими средствами противопожарной безопасности, стоял огромный открытый чан, откуда мерным литровым черпаком (был ещё и пол-литровый), приговаривая вслух количество налитого, продавец наполнял канистры и прочие ёмкости покупателей. Две стены, отделённые от посетителей углообразным прилавком, снизу доверху ломились от разного товара. Вперемежку со скобяными изделиями стояли и электроутюги, и транзисторные радиоприёмники, и изысканный фарфор, и дорогой хрусталь. Красивая подарочная чашка упаковывалась теми же руками, которые только что разливали керосин.

От одного окурка всю эту постройку вместе с людьми и утварью разметало бы на сотни метров, но народ терпеливо дышал ядовитыми парами, выстаивая очередь за дверным засовом или черенком для лопаты, и не боялся ни взрыва ни пожара. Здесь вспоминать о чужой прописке было не принято.

Несколько лет назад магазинчик снесли и на его месте построили новую школу. Говорят, самая лучшая во всей области. Даже губернатор открывать приезжал. И его на торжества приглашал. Но он не поехал. Не любил он прежнего губернатора: вечно тот напивался как свинья и с всякими просьбами приставал.

Магазин утратил своё главное предназначение ещё в семьдесят первом году, когда керосиновому веку настал конец, а в сознании местных наметился небольшой перелом. В посёлок собирались проводить магистральный газ. Депутаты поссовета, привыкшие к дефициту, разнарядкам и разным ограничениям, хотели запретить врезаться в вожделенную трубу ненавистным владельцам альтернативной жилплощади и подали проект без учёта домов москвичей. В областном тресте всё скрупулёзно обсчитали и выставили каждому хозяину счёт в кругленькую сумму. Но пояснили: если расходы разложить на большее число плательщиков, цена резко упадёт. Природная жадность, как водится испокон веков на Руси, взяла верх: газопроводом милостиво разрешили пользоваться и социально чуждым москвичам. Паевые взносы уменьшились вдвое. Не погнушались даже уговаривать наименее сознательных: мол, присоединяйтесь, пока общую траншею не закопали, потом дороже встанет, потому что улицу рыть за свой счёт придётся.

Раньше говорили: дружба дружбой, а денежки врозь. Острословы переиначили народную мудрость, придав зеркальное отражение каждому слову: вражда враждой, а денежки вместе.

С телефонами оказалось проще: окончательное решение принимал районный узел, не особо вникавший в подробности социального состава очередников, а в очередь вставали без предъявления паспорта. Связисты любили порядок и подключали всех по списку. Ещё больше любили ходатайства на красивых бланках, но возможностей такого подспорья у влиятельных москвичей существовало гораздо больше. Поэтому уже в семьдесят втором на некоторых дачах стал раздаваться непривычный для загородной тишины прерывистый зуммер.

Если антагонизм взрослых находил выход в язвительных словопрениях и спорах в различных инстанциях, то у детворы всё обстояло куда проще: по шее – и весь разговор. Дружба местных с москвичами почти исключалась и случалась лишь с непосредственными соседями, и то изредка. Везло тому, у кого через забор жил какой-нибудь заводила или парень постарше. К его знакомым обычно не приставали. Остальные рисковали получить фингал под глаз просто так, ни за что, по факту имущественного положения, как кулаки или середняки свои девять граммов в период массовой коллективизации.

Казалось бы, попробуй отними у такого народа в свою личную собственность природные богатства, содержимое недр, газ, нефть, золото, лес, алюминий, алмазы! А ведь приватизировали всё в два счёта. И никто даже не пикнул. Мелковат у нас народец, всё-таки мелковат! Квартире московской завидует, а на виллы средиземноморские и особняки в лучших местах Европы ему наплевать: их из окошка не видно. Акции для него – пустые бумажки. Бери их сколько хочешь, только забор каменный не строй и ближе метра к моему участку сарай свой не ставь. Правильно тогда они придумали надуть всех с этими ваучерами-фантиками. Редко кто их на бутылку водки не променял. И ведь каждому хорошо: один напился на халяву, другой – нефтяную скважину прикарманил. Каждый получил что хотел. Не это ли основа социального благополучия! Только из скважины как текло, так и течёт, и течь будет ещё долго, а бутылка давно порожняя валяется, и за рубль её теперь не сдашь.

Нет, даже если это конец – не зря он жизнь прожил. Эх, не зря! И правильно, что вовремя смылся с этой дачи, окунулся в водоворот событий. Не водоворот даже, а в водопад. И невредим остался. Засидись он здесь, как иные, сосал бы сейчас лапу и проклинал судьбу. А так – ничего можно больше до старости не делать и жить в своё удовольствие. Смирить бы только гордыню, каждый день, каждый час напоминающую о единственной и безвозвратной утрате – власти.

Лучше б никогда не пить из этой чаши! Привыкаешь хуже, чем к наркотику. Года, месяца, недели этой отравы достаточно, чтобы вожделеть её потом всю жизнь. Без неё такая ломка наступает – хоть в петлю лезь. Одного старика недавно прямо в собесе кондрашка хватила, когда ему, привыкшему всеми командовать, на очередь указали. Говорят, даже у актёров, игравших царей и прочих правителей, не всегда получается из роли этой выйти. А ведь, может быть, полжизни ещё впереди – живут же некоторые по девяносто лет и больше.

Но беда не приходит одна. Лариса куда тяжелее пережила его потерю. Как муж, он просто перестал для неё существовать. Их супружеское благополучие всегда поддерживалось карьерными взлётами. Падения, даже недолгие, вызывали у неё одну и ту же реакцию: почти физически ощущаемый холод. Однажды он хлебнул его сполна, пытаясь вторгнуться ночью на её половину кровати. Аж в сторону отбросило после лёгкого прикосновения: плоть показалась ледяной, как у покойника.

Не отпуск получается, а испытание. Побудут врозь, каждый для себя решит, продлевать ли дальше иллюзию семейного единства. Терпеть ещё лет десять ради спокойствия дочери, её учёбы и устройства в жизни или пуститься каждому в отдельное плавание уже сейчас, пока шансов на новую удачу гораздо больше.

Обмозговать бы всё это прямо здесь, в уединении, на песочке, в полной тишине и отрешённости от мирских треволнений. Но не получается: тени прошлого преследуют. Опять в воду полезла. Похоже, домой не спешит. А ведь назовись она Любой – поверил бы. Говорят, в районе Курской магнитной аномалии можно увидеть сражения последней войны. Какой-то фокус с материей и временем. Почему бы такому миражу не случиться и здесь? Вот было бы здорово: скольких старых подруг можно перевидать!

Надо тоже пойти поплавать. Всё равно загорать по полной программе не получится: неудобно как-то при девчонке возлегать с неприкрытым задом.

Да, поплаваешь тут! Оставила свои плавки и не собирается выходить. А он – сторожи. Вот ещё интересное занятие! Всю жизнь о нём мечтал!

4

Хватит туда-сюда шнырять. Пора бы и передохнуть немного. Лечь на спину, раскинуть руки и ноги и полюбоваться солнцем. Отсюда, из воды, оно кажется совсем другим, не таким беспощадным. Если б можно было, дотемна бы в воде просидела.

А что там папик поделывает? Растерялся. И загорать не ложится и купаться не собирается. Хотя как же он может покинуть боевой пост? Придётся трусы назад напяливать, чтобы его от сторожевой службы избавить.

Из какого же он, интересно, дома? На улице не так много богатых особняков. Неужели?..

Нет, так и захлебнуться недолго и действительно на корм рыбкам уйти. Как же она раньше не догадалась? И старухи об этом на улице шептались, и мама не раз вспоминала. Но где же машина, охрана?

Ах да, ему ведь тоже недавно дали под зад коленом. Теперь у нас новая власть.

Ну и прикол!

Тогда это круто меняет дело. Какая она всё-таки умница, что не уехала с матерью на юг! Ловила бы сейчас брюхатых дилеров и отбивалась бы от провинциальных киллеров.

Хватить разлёживаться. Пора за дело приниматься.

Кажется, вылезает.

Пусть сама караулит свои шмотки, а он наконец окунётся. На этом солнце, наверное, все пятьдесят, если не больше. Уже не только пот выступает, но и содержимое жировой прослойки.

Мать, вылитая мать! Даже ниже талии. Со всеми достоинствами и дефектами. А что, если выбросить ко всем чертям из памяти эти семнадцать лет? Есть исходная точка, куда можно вернуться. И быть самим собой довольным.

Конечно, он никогда не женился бы на Любе. Но отношения их могли бы длиться и поныне: ей-то всего тридцать шесть. Самый сочный возраст. Надо, обязательно надо иметь такую Любу, для которой ты всегда будешь героем, завоевателем, победителем, самым главным, самым желанным мужчиной. Ну почему он не навёл с ней вовремя мосты, пока ещё был в силе? Казалось, мелочь, когда весь мир лежит у твоих ног. Нет, в жизни мелочей не бывает.

– Спасибо, Вадим Сергеевич. Советую и вам обмакнуться.

Похожа да не во всём. Мать всё-таки была гораздо более скромной, зажатой. Советов никаких не давала.

– Я уже и сам об этом подумываю. Но обременять тебя просьбами не стану. Вдруг захочешь присоединиться.

Конечно, хорошо бы оставить эту тряпку на берегу. Однако нельзя сокращать дистанцию.

– Скажите, вы недалеко от Пушкинской живёте?

Пушкинская – очень странная улица. Если судить по почтовому адресу, то на ней нет ни одного дома, но она – самая длинная в посёлке, прорезает его вдоль насквозь, деля на две половины.

– Да, третий дом от угла. Можешь зайти в гости.

Он! Тот самый! Легенда их улицы.

– И вы ко мне заходите. Я ведь совсем одна.

Хоть это уже и говорила, но такую важную деталь можно и повторить.

– Ты уже уезжаешь?

Ещё чего! Теперь только вместе.

– Нет, мне спешить некуда.

Маслом кашу не испортишь.

– Мне тоже.

Произнеся эту загадочную фразу, он разбегается, явно стараясь выглядеть моложе и спортивней, чем есть на самом деле, ныряет, проплывает несколько метров под водой и, вернувшись на поверхность, начинает ритмичными быстрыми гребками удаляться от берега. Плывёт баттерфляем. В былые времена этот стиль всегда эпатирующе действовал на девиц, привыкших только к брассу и кролю.

Ладно, пусть повыпендривается. Пока надо что-нибудь придумать. Притворно тонуть – старо как мир. Умный такую инсценировку сразу раскусит. Нарочно распороть ногу о стекляшку? Больно и глупо. Всё равно домой на велосипедах возвращаться.

Как же заставить его прикоснуться к себе? Но так прикоснуться, чтобы коготок увяз. Ага, есть идея. Значит, пока нужно лежать на спине.

Всего шестнадцать лет! Неужели через три года и его Сашка будет так же клеиться к мужчинам, которые её почти на три десятка старше? Нет, слава Богу, он обеспечил ей другую судьбу. Щеголять перед стариками в костюме Евы – удел неимущих. Такие рано или поздно телом своим торговать начинают. Мораль, говорят, расшаталась. Нет, господа, это и есть тот самый рынок, которого вы так хотели. Вот и получайте. При чём здесь мораль? Простейший экономический закон: если есть товар – его надо непременно продать. У кого тело нетоварное – толкует о нравственности. А любая видная деваха инстинктивно тянется на сцену, в шоу-бизнес, в модели. Больше-то у неё ничего ликвидного нет. Если рылом не вышла – на панель. Так же в науке, так же в искусстве. Талантливый человек всегда найдёт, что можно продать. Недавно одного знакомого драматурга встретил. Да, пьесы не идут, не нужны они сейчас никому. Да и сам он не Шекспир. Пишет сценарии для ток-шоу на телевидении. Нашёл, как говорится, свою нишу. И неплохо зарабатывает. Это только обывателю кажется, что в эфире сплошной экспромт. Всё теперь до мелочей продумано. Всюду свой сценарий имеется.

Ладно, пора и меру знать. Для первого раза хватит. Простудиться и в жару можно.

Лежит. Раскинулась. Глаза закрыты. Но естества больше, чем бесстыдства. И всё-таки дух захватывает. Давно не было у него такого соблазна.

– Ты не уснула? Спать на солнце вредно.

И соски, как у матери. Дерзкие. Манящие. У иных женщин их в упор не видно, а эти издалека в глаза впиваются.

– Да, прикорнула чуток. Вы не поможете мне, Вадим Сергеевич?

– Если смогу.

Что ещё она придумала?

– Хочу на живот лечь, а спину защитным кремом помазать руки не достают. Помогите мне, пожалуйста.

Мирра поворачивается на бок, достаёт из сумочки тюбик, протягивает ему.

– Погуще или поэкономней?

– Поэкономней. Жару надолго обещают, надо на несколько дней растянуть. Понятно, куда клонит.

– Тебе мама денег на жизнь оставила?

– Оставила. На хлеб, молоко, овощи. Картошка у нас в подвале ещё с осени лежит. Варенье яблочное с прошлого года. Мне много не надо.

Эх, а кому надо много? И всё-таки каждый из кожи вон лезет, чтобы мошну побольше набить.

– Попку мазать?

– Спасибо, там я и сама могу.

– Да ладно, мне не трудно.

Руки его скользят вниз.

Ну, уж совсем-то вниз не нужно. По крайней мере сейчас. Нечего туда раньше времени пальцами лазить, секреты девичьи раскрывать.

– Ой, мне щекотно.

– Хорошо, больше не буду.

– Спасибо вам, Вадим Сергеевич.

Кажется, рыбка насаживается на крючок. Но такую крупную сразу дёргать опасно. Пусть зацепится понадёжней.

– Извините за любопытство: вы на выходные приехали?

Вопрос, конечно, глупый: сегодня только четверг. Но надо же выяснить его планы.

– Нет, в отпуск. На целый месяц.

Вот это удача!

– С семьёй?

– Жена на юге отдыхает. Как твоя мама.

– Не боитесь её одну отпускать?

– Она не одна. С ней дочка.

– Взрослая?

– Нет, моложе тебя. В восьмой класс перешла.

Клёво! Недельки три им гарантированы.

А вдруг у него есть подружка, и он нарочно услал жену подальше? Не может у такого мужчины никого не быть.

И пускай! Где она сейчас? Пасёт козла в огороде. Значит, не шибко умная. Главное – иметь простор для честной конкуренции.

Домой их заставили собираться рыбаки, ближе к закату притопавшие в своих болотных сапожищах за ночным уловом.

Глава вторая

1

Александр Ланской с годами привык к летнему зною и июльские жары переносил довольно легко. А чего бы и не привыкнуть человеку свободной профессии! На работу ходить не надо, в город ездить не обязательно – сиди себе в тенёчке в одних трусах да радуйся несомненной Божьей благодати: животворящему теплу, наполняющему соками тянущуюся к солнцу флору, умиротворяющему фауну и только у человека вызывающему эгоистическую неприязнь. Вот вам и высшее творение Господа: его же дары отвергает, поносит, выказывая не только полное невежество, но и вопиющую неблагодарность.

Так думал уже тронутой сединой мудрец сорока пяти лет, величественно восседая под тентом на собственном участке. Этот прямоугольный лоскуток с неполную осьмушку гектара удовлетворял всю его безмерную ностальгию по былым временам, когда самого его ещё не предвиделось на белом свете. Ностальгию, понятно, генетическую, подсознательную. Но мало кому в наши дни удаётся погружаться в глубины этого бездонного колодца человеческого интеллекта с пользой для окружающих. Именно такая способность и составляла суть литературного таланта Ланского, не блиставшего мастерством стилиста, имевшего весьма скудную изобразительную палитру, но неизменно удивлявшего своей виртуозной способностью извлекать из заветных закоулков души персонажей, чаще исторических, тайны их труднообъяснимых поступков.

Начало положило недоумение, с которым маленький Алик, чьё детство пришлось на первые попытки освоения космоса, наблюдал за радостью взрослых от запуска очередного пилотируемого корабля, тогда как к гораздо более близкой нам оси Земли почему-то не стремилась ни одна живая душа. Ведь не от веры же в фольклорное описание местоположения рая и ада тянулись учёные ввысь, совсем забывая земную твердь. В запредельных скоростях и бесконечной синеве виделась романтика, а борьба за каждый метр геологических наслоений казалась малоинтересной рутиной. Любознательный ребёнок, наоборот, безразлично относился к неподвластным уму миллиардам километров и миллионам световых лет, зато живо интересовался тем, что лежит у него под ногами на глубине всего-то шесть с небольшим километров – пешком за день одолеешь. Но вот уж тайна из тайн! От желания её разгадать и специальность он выбрал себе самую заурядную – геофизика, а точнее – геоакустика, пытающегося по распространению упругих волн в земной коре исследовать её строение.

Но увлечение структурой недр оказалось недолгим. В научно-исследовательском институте, куда Ланской попал не столько по распределению, сколько по блату (хотя всё было оформлено должным образом), профессиональные знания ценились не очень высоко. Они подразумевались a priopi: не будет же непосвящённый служить в храме науки с его вековыми ритуалами, нарочитой церемонностью и неизменными канонами. Трудолюбивый сотрудник, досконально владеющий теорией и умеющий применять её на практике, личностью здесь не считался. Куда важнее ценилось знание таких туманных и малонаучных, на взгляд любого естественника, предметов, как любомудрствование и изящная словесность. Разумеется, не в тех проявлениях, что были доступны всем, а скрытых глазу, существовавших латентно по причине расхождения с некоей генеральной линией.

Привыкший заглядывать в потаённые глубины, повзрослевший Алик нашёл для себя удовольствие в открытии и этих кладовых, манивших тайной катакомбного существования. Монбланы марксизма-ленинизма, подавлявшие размерами, обязательностью изучения и цитирования, скукожились в его сознании до размера песчаного кулича из детского ведёрка, стоило ему познать прозорливость истинных философов, отплывших от родных берегов не по своей воле. Одна маленькая книжечка о нищете учения, которое «всесильно, потому что верно», затмила десятки томов, нудно излагавших существо этой набившей оскомину доктрины. Так же и в литературе. Добротно изученные произведения школьной программы – основные и по внеклассному чтению – померкли в одно мгновенье перед «Собачьим сердцем», «Доктором Живаго», «Даром» и «Котлованом». А всенародно оплёванный и изгнанный Солженицын моментально вознёсся над всеми своими хулителями, слепо верившими в бессмертие идей человека, разоблачённого им с железобетонной логикой истинного мыслителя и с особым изяществом стиля.

Вскоре молодой эмэнэс стал достойным собеседником более старших коллег, уже защитившихся и тративших свободное и почти всё рабочее время на дискуссии философской и беллетристической направленности. Помимо удовольствия от гармоничности целого он получал наслаждение и от раскрепощённого слога, и от вольности суждений, и от смелого полёта фантазии, немыслимых им раньше в сочетании с картинами окружающей действительности. Ему казалось, что так писать можно только о днях давно минувших. Опыт малоизвестных доселе писателей настойчиво толкал на новую стезю.

Он пошёл в аспирантуру. Этот шаг, такой естественный и необходимый в его положении, таил особый смысл. Сдать за три года три экзамена и обобщить собственную работу было для способного человека плёвым делом. Положение аспиранта давало несравнимо более важное – свободу для исследования других толщ, не менее заманчивых. Так новая страсть притягивала к себе и незаметно стала всепоглощающей.

За время Аликова аспирантства в стране сменилось четыре правителя. Первый унёс в могилу тайну сокрушения своего предшественника, второй – тайну наглых вторжений кованого сапога в чужие пределы, третий – тайну превращения молчалиных не только в фамусовых, но и в романовых. Четвёртый едва заступил на вахту и пока эпатировал всех своей открытостью, способностью к человеческой речи и далеко идущими обещаниями.

Молодости свойственно верить. Не проживший на земле и трёх десятков лет Ланской поверил этим обещаниям и понял: пора менять кожу. Предчувствие подсказывало: наступает новая эра, но недолгая, как и всё хорошее в российской истории. Земная кора пока подождёт. К ней можно вернуться и в шестьдесят, при очередном вожде. Сейчас же надо пробовать своё перо.

2

Жара к вечеру не спадала, а только переходила в духоту: так двояко воспринимает человеческий индивид одно и то же погодное явление в разное время суток.

Ланской после обеда (если можно назвать им запивание полутора литрами домашнего кваса салата из огурцов, помидоров и редиски) натянул зачем-то шорты и занял прежнее место в саду. Работать он не хотел и не мог, хотя тешил себя иллюзией, будто всё-таки трудится над новой рукописью, придумывая хитросплетения сюжета. Он действительно погружался в фантазии, сидя в шезлонге, но потом, оставаясь наедине с листом чистой бумаги, выводил подчас совсем другое. Впрочем, какая-то польза от такой подготовительной работы всё же была.

Сейчас он вынашивал повесть о своём дальнем родственнике, жившем в восемнадцатом веке. Этот молодой человек не совершил ничего геройского, не написал ни строчки, даже не продлил свой род. И всё же оставил неизгладимый след в истории государства российского.

А всё потому, что его любила сама императрица.

Любила в числе многих, но каждый из обласканных ею мужчин, по неумолимой логике филистеров всех времён и народов, становился частью вечности, достойной сохранению в памяти народа. Увы, мещанская страсть к вуайаризму приняла в наши дни гипертрофированные размеры. Не умеешь подглядывать в замочные скважины – лучше не берись за перо. Скоро эту науку в Литинституте преподавать придётся. Судите сами: роман хороший едва ли издашь тысяч в пять экземпляров, а тираж мемуаров вздорной девицы, якобы спавшей с всенародно почитаемым актёром, достиг шестизначной величины. У бедняги, погибшего совсем молодым, остались жена, дочь, тоже прекрасные актрисы, для них эти откровения свалились как снег на голову, разбередили едва затянувшуюся рану, но толпа, всех их по-своему любившая, упивалась бульварным чтивом, вынуждая предприимчивого издателя выпускать один завод за другим. Ланской знал эту особу, безуспешно пытавшуюся писать. Препротивная и вульгарная, с отталкивающей внешностью и сиплым голосом, склонная к алкоголю и истерикам, она могла вызвать у любого нормального мужчины только рвотную реакцию. Он и в страшном сне представить себе не мог красавца и любимца женщин рядом с ней. Да ничего и не было, просто с лёгкой руки некой скандальной журналистки в моду вошёл новый жанр – самооговор. Борцы за равноправие прекрасного пола даже не заметили весьма существенный нюанс: оглашение мужчиной мнимого адюльтера – возмутительная клевета, взывающая к незамедлительному отмщению. Облыжный поклёп, возведённый дамой на отца семейства – всего лишь милая шутка, способная только возвысить, а не унизить жертву навета. Так где же равенство, господа?

Всеядное бюргерство не щадило и теней прошлого, подходя к ним тоже разными мерками. Но акценты здесь были иными, смещёнными в противоположную сторону. Оказаться фавориткой коронованной особы почиталось высокой честью. Это считалось не клеймом позора, а знаком высшего достоинства, сопряжённого либо с неземной красотой, либо с ангельским обаянием, либо с недюжинным умом. Ошибочно причисленные к числу избранных могли только благодарить судьбу, посмертно пославшую им счастье стоять в одном ряду с первыми дамами государства.

Любимцев же цариц и королев ненавидели все и всегда. Даже несомненные качества этих несчастных, приведшие к несмываемому позору, с годами отрицались, карьера их объявлялась незаслуженной, подвиги – приписанными, таланты – ничтожными. Все скопом наделялись они свойствами трусов, интриганов, своекорыстных искателей лёгкой жизни и губителей государства, словно влезли в августейшие альковы исключительно по собственной злой воле, пользуясь природной женской слабостью.

К соблазнённым высочайшими ловеласами и покинутым затем женщинам относились с жалостью, особенно если ломалась их судьба, семейная жизнь или общественная репутация. К брошенным фаворитам человечество издревле испытывает нескрываемое злорадство, и даже бессудные и беспричинные казни их почитает за проявление высшей справедливости. Ни к кому и никогда не была так сильна неприязнь, как к красавцу, перед чарами которого не смогла устоять венценосная дурнушка.

И в отечественной истории далеко за примерами ходить не надо. О любовницах царей вспоминают с почитанием и придыханием. Имя Анны Монс окружено ореолом романтики. Историки ищут её домик, рестораторы называют в её честь свои заведения. Даже Натали Гончарову возвышает в глазах невежественного мещанства не то, что она была музой величайшего из русских, а то, что на неё положил глаз государь. Что уж говорить о Катеньке Долгоруковой, обманывавшей умирающую императрицу прямо в Зимнем дворце. Умница, красавица, душенька, ангел небесный! Матильду Кшесинскую поставил в один ряд с великой Анной Павловой отнюдь не талант танцовщицы (способности были весьма скромны), а блуд с двумя царевичами сразу, один из которых стал впоследствии императором.

Напротив, великий государственный ум князя Василия Голицына, передовой даже для тогдашней Европы, напрочь перечёркнут его любовной связью с правительницей Софьей. Почти все реформы содрал Пётр у невенчанного мужа сестры и его же сослал в северную глушь, лишив не только прижизненных, но и посмертных почестей. А фельдмаршал Потёмкин? Все его успехи приписаны Суворову, имевшему осторожность не засветиться в державной опочивальне. И уж полным кретином остался в обывательском сознании другой фельдмаршал – Алексей Разумовский, морганатический супруг бедняжки Елизаветы, которая не могла выйти замуж в другую страну, а увлечь иноземного принца не сумела: полюбила лихого малоросса, чем открыла дорогу к российскому престолу голштейн-готторнской династии прямых потомков герцога Карла Фридриха. Ещё меньше повезло Бирону.

Несть числа таким примерам.

Вот и Александр Дмитриевич Ланской, его полный тёзка и однофамилец, из того же ряда.

Июльский зной заставлял невольно думать о тяготах светской жизни эпохи классицизма, когда солнце вряд ли палило слабее, но ни дамы ни кавалеры и помыслить не смели даже в укромном уголке собственного сада подставить светилу хотя бы маленькую толику белёсой плоти. Да и спать ложились в рубашках до пят и колпаках на голове. Каким же раскрепощением должна была казаться греховная интрижка, хоть со старухой! Не тяга ли к избавлению от тиранящих тело одежд толкала в их объятия? Куда угодно, лишь бы сбросить последние покровы! Вот почему сильна в русском народе любовь к баням, месту, где можно прилюдно щеголять в чём мать родила.

Ланской понимал, что лишь малая толика рассуждений о наготе войдёт затем в повесть о целомудренных временах Екатерины, возможно, одна только мысль, часть фразы, причастный или деепричастный оборот, но прежде чем положить её на бумагу, надо прочувствовать тему, пропустить через капилляры сознания тактильные ощущения, смоделировать гипотетические ситуации. И это тоже работа, а для неё годится и шезлонг в саду.

Вот только никак не втолкуешь этого Наташе. Наташа – настоящая соратница, верная подруга, терпеливая жена, замечательная хозяйка, но не дано ей понять тонкостей таинства, являющего на свет чудо из чудес: новое, оригинальное, неповторимое даже своим создателем сочинение. Всегда ей хочется приспособить сидящего с отрешённым видом или закрытыми глазами (о нет, это не сон, всего лишь погружение в другую реальность) мужа к какой-нибудь бестолковой хозяйственной повинности, давно уже механизированной в цивилизованном мире.

– Всё равно сидишь, полил бы огурцы, – слышится с крыльца.

Господи, везде это делают распылители, вращающиеся над грядками и нежно обрызгивающие их искусственным дождём, стоит лишь включить систему, подсоединённую к обыкновенному водопроводу. У нас, по старинке, тянется дырявый шланг или берётся в руки дедовская лейка, содержимое которой попадает обычно не столько на посадки, сколько на обувь поливальщика. Да и зачем их поливать, если ночью обещают дождь. И вообще не стоило сажать ради копеечного урожая: больше двух вёдер вряд ли наберётся, а соседка ведро за десятку продаёт. Может ещё дешевле уступить, чтобы не стоять полдня возле шоссе на пекле и не дышать выхлопными газами.

3

С Наташей познакомились они случайно. Про всех своих предыдущих дам сердца Ланской такого сказать не мог: с одной учился в школе, с другой – в институте, с третьей жил по соседству, с четвёртой, ставшей на короткое время женой, занимался вместе в спортивной секции, пятая была дочерью маминой подруги, а шестая – папиного начальника. И лишь седьмая оказалась той самой таинственной незнакомкой, с которой дело быстро пошло на лад: через месяц – предложение, через два – свадьба.

Столкнулись они в январское утро на шумном и многолюдном митинге. Москва негодовала из-за убийства ни в чём не повинных людей у вильнюсского телецентра. Алик решил впервые в жизни присоединиться к протестующим. У него были на то свои основания: в Таллине родилась его бабушка, оставившая на память коллекцию эстонских марок, и он считал этот город почти родным. А где Вильнюс – там и Таллин.

Не с пустыми руками направился он на манифестацию: сочинил четверостишие, начертал его на ватмане и приладил самодельный плакат к выменянной у дворника за водочный талон деревянной лопате для очистки снега.

Метро работало только на выход. Каждый из эскалаторов был набит радостно возбуждённой публикой. Ланской впервые увидел столько единомышленников в одном месте. Все улыбались друг другу, даже если взгляд останавливался на незнакомом лице. Но одна девушка улыбнулась ему как-то по-особому. Он отметил это, постарался ответить максимально искренно и пошёл искать своих – группу бывших сослуживцев по институту. Собственно говоря, бывшим стал он сам, а они продолжали измерять земную толщу, посылая упругие волны то ли в ад, то ли в Америку.

Путь манифестантов оказался не коротким и витиеватым. Полумиллионная людская масса могла уже не считаться ни с каким порядком, но никому и в голову не приходило его нарушать, бравируя рекордной для московских улиц численностью. По широким магистралям шли все вместе, соблюдая первоначальное построение по колоннам: партийным, корпоративным, территориальным. Растянулись на добрый километр. Но к Новому Арбату пришлось выходит ручейками, по разным переулкам. Конечно, каждому хотелось пройти по Борисоглебскому и выразить собственное соболезнование литовскому представительству, однако тогда бы последние рисковали не успеть не только к началу митинга, но и к его концу.

Ланскому удалось попасть в заветный поток. Его поразили наглухо зашторенные окна дипломатического учреждения и отсутствие какой бы то ни было реакции балтийских соседей на тёплые проявления дружественных чувств к их не вполне ещё самостоятельному государству. Писательская интуиция предсказывала недобрые отношения в будущем.

Зато пациентки родильного дома имени Грауэрмана облепили все подоконники. Им не разрешалось открывать даже форточки, поэтому приветствовать молодых мам пришлось громким и дружным скандированием. В головной части многотысячного серпантина мгновенно сочинили экспромт, и всем остальным не оставалось ничего иного как подхватить его. «Не ро-жай-те ком-му-нис-тов!» – голосил Алик вместе со всеми в сторону здания, откуда три с половиной десятка лет назад и его выносили в такой же взбудораженный свежими политическими событиями мир.

Наконец добрались до Манежной площади. Заняли её всю: от гостиницы «Москва», где установили трибуну, до входа в Центральный выставочный зал. Теперь даже трудно себе представить, какой огромной и красивой, спланированной с истинно европейским размахом была эта главная площадь недолгой российской демократии, пока дорвавшийся до власти «эстет» с профилем и повадками основоположника фашизма не надругался над ней и не превратил её в жалкое посмешище в отместку за приверженность чуждым ему идеалам.

Здесь Александр во второй раз столкнулся с той девушкой, которая по-особому улыбнулась ему в самом начале пути.

Митинг подходил к концу, выступали уже незапланированные ораторы. Их мало кто слушал: народ расходился, не соблюдая больше никаких колонн. Лопата Ланскому изрядно поднадоела, да и таскать её несколько часов на вытянутой руке оказалось не таким уж лёгким занятием. Но куда девать? Выбросить – грех. Снять ватман, скатать, а дворницкое орудие воткнуть в сугроб в Александровском садике? Но как сделать это незаметно?

Пока он обдумывал, по обыкновению, не спеша, возникшую трудность, перед ним опять возникло то же девичье лицо и снова одарило улыбкой. Если бы только улыбкой! Как из ночного костра вылетает огонёк и, пролетев через темноту, тает у вас на груди, так и от этого взгляда на Александра перекинулась маленькая искорка. Но не погасла. Её горение он отчётливо ощутил с первой минуты. Плакат вмиг показался пушинкой, а ноги сами понеслись вслед за незнакомкой.

Ланскому удалось скрыть свои истинные намерения, поскольку объект его внимания присоединился к небольшой, но достаточно организованной группе, увлекаемой одним из ораторов в сторону Старой площади. Наиболее убеждённые противники правящей партии решили призвать её к самоубийству, для чего двинулись в сторону одного из древних московских холмов, где располагалась партийная канцелярия. Путь по столичным меркам небольшой: два-три промежутка между троллейбусными остановками, втрое короче расстояния от сборного пункта у метро. Но большинство собравшихся он испугал. Да и с городскими властями не согласован. Одни побоялись провокаций, другие – угодить в каталажку, откуда, конечно, выпустят, но сначала побьют и облегчат карманы. Полумиллионная толпа съёжилась до полутысячной.

Уже при повороте от «Метрополя» на Охотный ряд Александр с ужасом заметил, что с плакатом остался он один. Остальные либо отбросили свою ношу, либо явились на манифестацию вовсе с пустыми руками. Его дружно начали подталкивать вперёд как знаменосца, хотя запрещённый триколор также сопровождал процессию, но в самой её середине, словно спрятанный от враждебных посягательств. Ланского такая диспозиция не устраивала: она не позволяла следить за перемещениями каракулевого полушубка, ради чего он и ввязался в эту авантюру. Но дружелюбие окружающих лишало его воли к сопротивлению. Насилие с открытой душой и улыбкой на лице – тоже насилие. Однако понимаешь это не сразу. По врождённой привычке Алик противился только грубости и глупости.

Логика в действиях демонстрантов была. Так они – простой сброд бунтарей, шествующих по проезжей части крупной городской магистрали, почему-то перекрытой со всех сторон. С транспарантом впереди – совсем другое дело. Почему-то вспомнился стих из Главной книги: «В начале было Слово». Да, без слова мы – обычные белковые организмы. Если говорить по-научному. А так – просто твари.

Во главе колонны его всё-таки не поставили. Там шагали люди со значками-флажками, приколотыми прямо на пальто. Народные депутаты. Личности неприкосновенные. На них наброситься, как в Вильнюсе, не решатся. Во всяком случае, сами они рассуждали именно так и продвигались с нарочитым спокойствием граждан Кале. А чуть сзади, поверх их голов плыл плакат:

 
Опять им нужен Сталин,
Необходим им Берия,
Чтоб покорился Таллин,
Не рухнула империя!
 

Возле Лубянской площади стало ясно, что экспромт с незапланированным марш-броском удался. Благостное равнодушие блюстителей порядка сменилось тревогой и волнением. Они ничего не говорили, но суетливо сновали вокруг, словно не верили своим глазам. На стороне «Детского мира» уже восстановилось движение транспорта, правда, проехало лишь несколько одиноких машин, половина из которых – из КГБ в мэрию.

Едва митингующие миновали последний поворот, со стороны Ильинки наперерез им выскочили солдаты и выстроились в каре аж до Варварки, перекрывая подходы к мрачному зданию Центрального комитета. Ланскому вдруг померещилась тень одного известного писателя. Будучи лишь исключённым из ВКП (б) во времена, когда самым мягким наказанием считалась многолетняя каторга, он в начале войны после долгих стараний добился реабилитации. Счастливый, отправился за партийным билетом. Получил его назад, но при выходе из подъезда угодил под бомбёжку. Всего один раз и попали немцы в здание ЦК, всего один человек при этом погиб, но им оказался именно нетерпеливый и простодушный писатель, чьи пьесы уже пережили автора на полвека и до сих пор идут в театрах.

«Неужели и мне, – мелькнуло в голове, – так же обойдётся этот визит». На мгновенье чёрный полушубок выпал не только из поля зрения, но и из памяти.

Но лишь на мгновенье. Потому что сразу попался на глаза. Холодный пот прошиб Александра – именно так и представлял он себе приход смерти: явится красавица, заворожит, уведёт куда-нибудь, скинет свои одежды, и окажется под ними чёрный скелет, а в руках – коса.

Но солдаты вели себя спокойно. Сделать шагу к серому строению не давали, но и сами никаких действий не предпринимали. Стояли как скала.

Колонне не оставалось ничего иного, как свернуть в скверик. Обогнули с обеих сторон памятник-часовню в честь героев Шипки и Плевны и растянулись в цепочку. Между манифестантами и охранниками – лишь низкий заборчик да сугробы.

Из толпы посыпались упрёки и угрозы. Кому они адресовались, понять было трудно: в субботний день обитатели презренных кабинетов сидели дома и поездкой на работу себя не утруждали. Но громкоголосые ораторы распаляли себя и окружающих:

– Долой преступную шайку!

– Партия, верни награбленное!

– У-би-рай-тесь! У-би-рай-тесь!

Про вильнюсскую кровь не вспоминали. То ли понимали, что проливали её сотрудники совсем других учреждений, то ли забыли повод, собравший их ранним утром.

Присоединиться к бранному словоизвержению Алику не позволяло строгое домашнее воспитание, ни разу не давшее сбоя на протяжении всей жизни, хотя он тоже хотел, чтобы ненавистная партия вернула народу всё своё золото и канула в вечность. Положение его становилось двусмысленным: стоять молча среди разъярённых единомышленников – бессмысленная трата времени, уйти – оставить людей без важной для них поддержки – плаката на дворницкой лопате.

Для начала он опустил его, прикрыв им лицо. Теперь не видно, скандирует он лозунги или нет.

Но и ему ничего не видно, кроме ног. А желанные для себя сапожки заприметить не успел: привык оценивать женщин не снизу, как на вошедших в моду конкурсах красоты, а по старинке, сверху. Да и наблюдать за кем-либо теперь невозможно: все стоят почти в ряд. Впрочем, самые непримиримые, проваливаясь по щиколотку, штурмуют сугробы.

– Сейчас мы им покажем! – слышит Ланской зычный бас почти в ухо. – Господин поэт, не дадите ли свой транспарант?

Вот это сюрприз! Наконец-то долгожданное избавление.

Александр протянул осточертевшую ношу неведомо кому, на звук. Этот посланный свыше спаситель мигом содрал ватман, сунул его хозяину и вернул лопате изначальную функцию: принялся с остервенением загребать слежавшийся снег и бросать его с размаху в роту оцепления. Стоявшие вокруг так и ахнули. Некоторым такая шутка понравилась, и они поддержали её возгласами одобрения. Но их оказалось меньшинство. Большинство же предпочло отвернуться или сделать вид, будто не видят, как двадцатилетних мальчишек обсыпают с ног до головы рыхлым снегом вперемешку с почерневшими кусками наста.

Солдаты оставались недвижимыми под лихой атакой, только зажмуривали глаза, если летела крупная льдинка. Экзекуция коснулась немногих: трёх-четырёх, стоявших напротив. До остальных ретивому ниспровергателю коммунизма добрасывать не удавалось. Да он и не старался охватить всех, намереваясь выбить из цепи хотя бы несколько звеньев. Но военные проявляли недюжинное терпение. Ланской мысленно сравнил их с первыми христианами на арене римского цирка.

Он машинально начал складывать ватманский лист. Перегнул вдвое. Но тут же услышал другой голос:

– Ой, не надо так! Лучше в трубочку.

Александр обернулся и остолбенел. Из каракулевого полушубка к нему тянулись две ладони, словно пытаясь защитить плакат от грубого обхождения.

От неожиданности Ланской проглотил язык, что было воспринято как осуждение.

– Такие хорошие стихи. Можно использовать ещё раз, если не помять. У нас же не последний митинг, – извиняющимся тоном пролепетала незнакомка.

«У кого как», – подумал он про себя, а вслух изрёк:

– Лучше бы не отдавал.

И кивнул в сторону всё ещё орудовавшего лопатой демонстранта. Но вся эта диковатая история мгновенно отошла на второй план. Тлевшая в нём от Манежной площади искорка вспыхнула обжигающим костром.

– Да, правильно сказал недавно кто-то, что хуже коммунистов могут быть только антикоммунисты, – услышал он в ответ. – Ребята-то эти чем виноваты?

Ланской понял, что настал решающий момент. Сама судьба подготовила его как нельзя удачно.

– Пойдёмте отсюда, – уверенно сказал он. – Нам здесь больше делать нечего.

И он подал даме руку. По-иному истинный джентльмен поступить и не мог, поскольку леди, пытаясь спасти плакат, одной ногой увязла в снегу. Жест его приняли с благодарностью:

– Большое спасибо.

Александр посчитал почему-то уместным привести одно авторитетное высказывание:

– Ивану Алексеевичу Бунину однажды ответили так же. Он возразил: «Спасибо – это: спаси, Бог. Оно не может быть ни большим, ни маленьким».

– Боль… Ой, спасибо, что поправили. Больше так не буду, – без тени обиды отозвалась незнакомка.

И действительно, за прошедшие десять лет она ни разу не повторила этого нелепого словосочетания, хотя нередко и запиналась.

4

На поливку огурцов ушли три лейки. Воду приходилось черпать в огромных пластмассовых бочках, стоявших, как доисторические изваяния, на всех четырёх углах дома. До настоящих водостоков не доходили руки, поэтому дождевые потоки хлестали с шестиметровой высоты гиперболическими струями, далеко не всегда попадая в предназначенную им огромную ёмкость. Использовать куда-то эти буквально падавшие с неба дары природы всё равно было необходимо, поэтому Ланской давно смирился с рутинным способом поливки бессмысленной огуречной рассады, которую приезжавшая по весне тёща заботливо высаживала в грунт, зная, что молодые никогда не исполнят сей непременный ритуал истинного дачника. Потом она забывала о своих грядках да и вообще о существовании благополучной семьи дочери, поскольку оба сына и их потомство требовали большего внимания. Наташа из уважения к матери пропалывала огород, а зятю доставалось изредка окроплять его водой, что частенько сопровождалось ворчанием: «Лучше уж переливать из пустого в порожнее: результат тот же, но усилий меньше».

Огуречный сезон нынче начался раньше обычного и грозил побить все рекорды скоротечности из-за небывало стойкой жары и достаточно высокой влажности. Ещё неделька-другая – можно выщипывать всю ботву и ставить на это место летний обеденный гарнитур: лёгкий пластмассовый столик с шестью стульями. Впрочем, к чёрту пластмассу! Нанять заезжих молдаван, и они смастерят настоящий, деревянный, вгонят ножки в землю, на века, чтобы этих проклятых огурцов больше никогда здесь не видеть.

Огородная плантация занимала заднюю часть участка, где сохранился чугунный межевой столб, служивший основой всех заборов: Ланских, их соседей по улице и с тыла, а также расположившегося наискосок участка Крутилиных. В этом общем для всех углу стояли четыре одинаковые деревянные сооружения недвусмысленного назначения. В полагающемся по санитарным нормам метровом коридоре густо росла крапива. Но ни она, ни жуткое зловоние, ни полчища мух не мешали общению сверстников Алика Ланского и Лёни Крутилина, ленившихся обогнуть две улицы, чтобы попасть друг к другу. Со временем надворные постройки разобрали за ненадобностью, и приятелям стало куда комфортнее переговариваться через забор. Но если одному вольная профессия позволяла безвыездно сидеть за городом, то второго жизнь понемногу отучила от поездок на природу, заставляя каждую свободную минуту рыскать в поисках хлеба насущного. У друзей существовал уговор: как только Лёня выбирается на дачу, он первым делом стучит по гулкому чугуну.

В последнее время такой сигнал звучал всё реже и реже. Особенно в будни.

На сей раз колотить по столбу не пришлось: Леонид появился к самому концу огуречного полива, и они столкнулись на границе своих владений нос к носу.

– Привет огороднику! – обидно подразнил свежеприехавший дачного завсегдатая.

– От золотаря слышу, – отозвался тот в таком же тоне. Не так давно Крутилин честно признался, что ради денег приходится не брезговать ничем. За откровенность тут же получил крепко приклеившийся ярлык от язвительного товарища.

– Что новенького?

Вопрос относился не к рукописям Ланского, а к событиям местного быта, каковыми периодически становились введение платы за вывоз мусора с поселковой помойки, увеличение тарифа на газ и электроэнергию, очередная вырубка соседнего леса под новые участки и прочие неприятности, сменившие недолгую эпоху добрых новостей конца восьмидесятых.

Ответ чуть не свалил с ног благодушного соседа своей сенсационностью:

– Вадик приехал. Три дня назад. Отпуск тут проводить собрался.

В былые времена они дружили втроём. Одногодки, дети из приблизительно одинаковых семей, связанных длительным знакомством, не могли не сблизиться на почве летних забав. Их даже звали «три мушкетёра» за преданность друг другу. Жестокая жизнь разрушила идиллию юных лет. Первым отпал тот, кого за повышенный интерес к противоположному полу сравнивали с Арамисом.

– Ты его видел?

– Нет ещё. Мама к ним заходила. Ей Вера Николаевна сказала. А сам он ко мне носу не кажет.

Крутилин, не успевший ещё переодеться и переобуться, быстро просчитал в голове все ходы. Разговор явно требовал другой обстановки.

– Я сейчас разберу сумку, перекушу и приду, – пообещал он и торопливо засеменил в сторону дома.

Глава третья

1

Моложавая дама лет шестидесяти (на самом деле – шестидесяти шести) грациозно выплыла на открытую террасу. Она не шла, она несла себя, и ей это удавалось в любой обстановке, при любых обстоятельствах, даже при пустяковом перемещении внутри собственного дома без всяких свидетелей. В руках у неё был фарфоровый кофейник.

– Дима! За стол! – скомандовала она, как и прежде, когда сын, послушный мальчуган, мгновенно откликался на её голос.

Но сейчас никто не отозвался.

– Что за безобразие? Всё остынет, – с наигранным апломбом произнесла недовольная мать, выдержав минутную паузу.

Солнце ещё и не думало садиться, но отблески его лучей уже никак не могли попасть на восточную сторону, где Вера Николаевна любила пить вечерний кофе. Этим её ежедневный рацион, по традиции, завершался, хотя впереди оставалась немалая часть активного дня: прогулка, смотрение телевизора, рукоделие, беседы с домашними, чтение.

Вера Николаевна не относила себя к кругу пенсионерок, потому что не работала никогда. Пенсию ей, разумеется, платили: за потерю кормильца, случившуюся приблизительно в том же возрасте, когда её ровесницам одноимённое пособие начисляли за многолетние труды на подневольной службе. И тут выяснилась любопытная деталь: уход с работы объективно старит человека, совершая психологический слом в его сознании, выводя на иной жизненный виток, для многих последний. Не служившая домохозяйка не испытывает таких эмоций и остаётся в прежней возрастной категории: ведь пятьдесят пять для женщины – пора расцвета, а не заката.

Никольская овдовела семь лет назад и два года носила траур по своему единственному мужу в признательность хотя бы за то, что избавил её от необходимости спешить по утрам в казённое заведение, высиживать там по восемь часов с мыслью о домашних делах, а потом тратить столько же времени на приобретение продуктов, приготовление пищи, ремонт одежды, стирку, уборку квартиры, воспитание детей и исполнение супружеских обязанностей, чем занималась после работы лучшая половина населения лучшей на земном шаре страны. И если уж от чего приходилось отказываться, то только от последнего.

Вера Николаевна не посещала присутственное место, хотя и имела диплом экономиста. От этого её семья теряла ежемесячно рублей сто – сто пятьдесят (на самом деле, меньше, учитывая транспортные расходы и изнашивание одежды с обувью), но приобретала неизмеримо большее. Во-первых, в доме всегда царил уют, во-вторых, питались Никольские только изысканными блюдами, не повторявшимися в течение целого месяца, в-третьих, сын постоянно был под присмотром, в-четвёртых, супруги вели светский образ жизни, посещая театры, концерты, выставки, просто знакомых, в-пятых, они сполна испытывали все радости, дарованные природой, которые не в силах отнять даже ханжествующая советская власть. Согласитесь, потерять это ради десяти – пятнадцати красных купюр с изображением основоположника всех бед и несчастий можно лишь по великой нужде. Но её в доме не испытывали, поскольку глава семейства получал аж пятьсот рублей, а зарабатывал ещё больше. (Великий и могучий русский язык своеобразно отреагировал на двоякую сущность оплаты труда при социализме.) Дополнительную прибыль составляли вполне легальные доходы в виде гонораров за статьи и книги, почасовой платы за чтение лекций, вознаграждения за опеку своих аспирантов и выступления на защите чужих… Всего теперь и не упомнишь. При этом Сергей Данилович специально себя не утруждал и особого рвения не выказывал, но мелкие ручейки, как водится, тянулись к полноводной реке и пополняли её хоть скудными, но всё же заметными потоками.

Конечно, так было не всегда. Начинали молодожёны с заискивающих намёков в адрес его родителей. Однако старики без жалости расставались с излишками, чтобы единственный внук оставался под надзором родной матери, а не деревенской девки, коих в конце пятидесятых несть числа было в хороших московских домах, даже при неработающей хозяйке. К уходу на покой отца-профессора сам Сергей защитил уже докторскую и вполне крепко встал на ноги. Жестоко преследуя инакомыслие, государство щедро поощряло мысль, не догадываясь о взаимосвязи этих двух понятий.

Вера Николаевна рано вышла замуж – в двадцать лет, ещё студенткой. Получилось всё как в сказке. Будучи дочерью врагов народа, она вообще не надеялась попасть в приличную семью: таких невест тогда чурались, словно прокажённых. Её подруги по несчастью, отчаявшись, выскакивали за представителей класса, не ведавшего карьерных притязаний. И в самом деле, не понизишь же в должности шофёра или токаря, если у него тесть расстрелян за шпионаж в пользу Тувы, а тёща мотает срок в казахских степях! Но красавица Верочка, ловившая на себе сотни оценивающих взглядов мужчин своего круга, даже думать не желала о мезальянсе.

И вдруг произошло чудо: её пригласили в военную прокуратуру, выдали справку о реабилитации родителей (оказалось – посмертно) и вернули кое-какие вещи, отобранные у них при аресте. Горе сиротства (давно пережитое de facto, она не очень болезненно восприняла de jure) тут же затмилось радостью восстановления в правах. Конечно, случись такое событие года на четыре раньше, она поступила бы в университет, тогда ещё квартировавший на Моховой, а не в какой-то там институт для двоечников. Но надо ковать железо, пока горячо. К прокурору могут вызвать и вторично, совсем по другому поводу. Наша власть проделывала и не такое. Ухажёров у неё хватало всегда. Так получилось, что первым радостную весть она поведала розовощёкому блондину Серёже Никольскому из соседнего подъезда. И он тут же, не задав никаких лишних вопросов, сделал ей предложение.

Наверное, в этом знак судьбы, подумала про себя Верочка и тут же согласилась. Буквально за один день туман вокруг её судьбы рассеялся, свинцовые тучи над головой сменились голубым безоблачным небосклоном. Ещё неизвестно, кто испытал большее счастье, потому что Серёжа был страстно влюблён в неё со школьной скамьи, но робкий характер не позволял ему признаться в этом даже самому себе. На решительный шаг его подвигло невероятное, фантастическое известие: он и представить не мог, что в эпоху диктатуры пролетариата реабилитируют интеллигентов. Ещё больше оказались растроганы его родители, испытывавшие угрызения совести при каждой встрече с бабушкой Веры за своё благополучное существование на воле.

Рождение маленького Вадима совпало с написанием диплома. Молодая мать решила отказаться от полагавшегося ей академического отпуска и взять свободное распределение. Защита успешно прошла через полгода после родов, и грудной Дима избавил Верочку сначала от необходимости отрабатывать диплом под страхом тюрьмы где-нибудь в Каракалпакии, а потом, под нажимом свекрови, и вообще от трудовой повинности. Сама же профессорша Никольская в духе революционных настроений молодости продолжала участвовать в построении социализма, преподавая школьникам иностранный язык, считавшийся в разное время языком то союзника, то врага, то младшего брата по общему лагерю, и не собиралась бросать работу, чтобы нянчить внука.

Тридцать восемь лет прожила Вера Николаевна как за каменной стеной. Её абсолютная неготовность к вдовству выразилась в особо тщательном уходе за собой во время двухлетнего траура и в последующем принятии правил поведения великовозрастных невест, предполагавшем полное забвение детей и внуков ради будущего супруга.

Кандидат в очередные мужья проклюнулся не сразу. Им стал франтоватый господин на пять моложе её самой, занимавшийся бизнесом на базе руководимого им некогда государственного предприятия. Конечно, такой кавалер, тоже овдовевший, мог соблазнить и юную красотку. Этим он тоже занимался, но, как оправдывался в случае разоблачения, факультативно. Сексуально полноценного мужчину, безусловно, не могли прельстить внешние достоинства шестидесятилетней дамы, но в её колоде всегда имелся козырной туз – сын, занимавший столь высокий пост, что судьбоносной аудиенции с ним рядовой предприниматель мог добиться только в силу родственных связей. Ради избавления от одиночества Вера Николаевна прощала новому избраннику и карьеризм, и адюльтер, и массу других недостатков, моля Бога не прибирать его раньше неё, дабы в третий раз не оказаться перед проблемой выбора.

С помощью пасынка пронырливый Станислав Игнатьевич быстро пошёл в гору, но, из чувства благодарности, не огорчал супругу, не любившую оставаться в пустом доме, долгими отлучками. Правда, снижение Вадимом высоты своего полёта позволило отчиму почувствовать себя самостоятельнее и наглее. И вот – отъезды в город на всю неделю. Вера Николаевна не стала выявлять объект его внимания, – не всё ли равно – однако решила примерно наказать сына как виновника своих бед, заточив его на даче вместе с собой.

Неожиданно тот согласился. Хотя долгие годы отчуждения от матери не могли не сказаться на их отношениях. Приехать-то приехал, но жить по её законам не желал. Вот и сейчас не вышел к вечернему кофе.

– Будешь подогревать сам, – вещает Вера Николаевна в пустоту и наливает себе чашку из кофейника. Ей ещё нужно убрать посуду до вечернего показа бразильского телесериала, пройтись до леса и обратно (компанию обычно составляет соседская невестка), немного повязать, дочитать очередную главу из Шеллер-Михайлова и постараться уснуть до наступления рассвета, иначе будет разбит весь следующий день.

2

Дожидаясь друга, Ланской снова устроился под тентом. Этот жест означал к тому же окончание огородной повинности.

– Боль… Спасибо, – услышал он от проходившей мимо жены.

«Боль… Больше так не буду».

– Куда теперь? – задал Александр довольно странный вопрос для первых минут знакомства. Он умел ловко перевести утвердительную интонацию в вопросительную, выдать своё желание за желание собеседника и вообще повернуть диалог в нужную сторону деликатным, но не предполагающим возражений образом.

Обычно новые знакомые в таких случаях проявляли неуверенность, даже растерянность. Ничего подобного на сей раз не случилось.

– Конечно, в храм. Сегодня же Богоявление. Или Крещение. Как вам угодно.

Ланской считал себя верующим человеком, но отношения его с церковью складывались весьма сложно. Официальное духовенство он не признавал, памятуя о политическом мародёрстве семнадцатого года и предательстве ещё живого главы русского православия, но старался хотя бы изредка причащаться, за неимением других, у этих пастырей.

Ведомый своей попутчицей, он поднялся на Ивановскую горку и вскоре очутился в крошечном приделе, где сразу приметил ящичек для пожертвований на благоустройство храма сего. Народа впереди было немного, очевидно, одни прихожане. Только что закончилась литургия, и они заботливо разливали освящённую воду в принесённые загодя банки и бидоны, обсуждая обычные мирские дела. Всё тут дышало домашним уютом и спокойствием. Появление незнакомцев не осталось незамеченным. Говорившие вдруг почему-то перешли на шёпот и стали сворачивать свои беседы. Незваная гостья мгновенно оценила обстановку и тут же попыталась разрядить её:

– Простите нас, мы только что с митинга.

– С какого митинга? – насторожённо полюбопытствовала крупная женщина в пёстром платке.

Казалось бы, вся Москва знала о манифестации, но у этих людей один из важнейших обрядов христианства занимал всё сознание без остатка, не оставляя места мирскому суемудрию. Первым это понял Ланской и поспешил встрять в диалог:

– Против безбожной власти.

Одна из прихожанок, помоложе и поприветливее, отреагировала мгновенно:

– Ой, молодцы какие! Только у вас посуды никакой нет. Куда же вам водички-то налить?

– Не беспокойтесь, – виновато ответил Александр, – мы как-нибудь обойдёмся.

– Нет, так не годится. Сегодня праздник. Большой праздник. Вы сами-то крещёные? – поинтересовался седобородый старик, видимо, приходский староста.

– Конечно! – в один голос заверили вошедшие.

– Значит, и ваш праздник тоже, – заключил староста. – Мы вас с пустыми руками не отпустим.

Приняв их, очевидно, за мужа и жену, гостеприимная община налила одну литровую банку на двоих:

– Это от всех напастей и болезней. И если дом освящать надумаете.

Ланскому пришлось подыграть добрым дарителям. Он с поклоном принял сосуд, как подобает главе семейства. Его мнимая половина тем временем произнесла:

– Спаси, Господи.

Уходя, Александр пошарил в кармане, извлёк оттуда первую попавшуюся купюру, оказавшуюся десятирублёвой, и опустил в прорезь ящичка. Его напарница хотела сделать то же, но он ей шепнул:

– Не надо. Они приняли нас за супругов. Пусть так и думают.

На улице, осеняя себя крестным знамением у порога церкви, Ланской явственно почувствовал, что в его жизни произошло что-то важное, обязывающее, будто неведомая сила накрепко притянула его к стоявшему рядом нежному и доверчивому созданию, имя которого он до сих пор не знал.

3

Не успел Крутилин ступить на порог своего дома, как перед ним вырос сын, находившийся в явно дурном настроении.

– Каким ветром принесло? – неприветливо поинтересовался Толик.

– Раньше ты был рад моим неурочным визитам, – ответил ему отец. Он сразу догадался, что дело тут не чисто. – Какая шлея под хвост попала?

Восемнадцатилетний Анатолий готовился к поступлению в университет. Годом раньше он недобрал балла для зачисления на государственный кошт, получив четвёрки за сочинение и математику. Несколько товарищей по несчастью, несмотря на такой исход экзаменов, стали студентами с помощью родительского кошелька, способного оплачивать их образование. Крутилины и мыслить не смели обучать ребёнка за деньги. Глава семейства, служивший верой и правдой в одном из муниципальных департаментов, зарабатывал сущие гроши, а его учительствующая супруга и того меньше. Толику, надеявшемуся на чудо, объяснили горькую правду: не на кого ему рассчитывать, кроме самого себя. Прокормить родители худо-бедно могут, прикрыть наготу самым дешёвым образом – тоже, но учить за свой счёт – абсолютно исключено. Нет у них тайных вкладов, левых доходов, богатых родственников и излишков недвижимости для сдачи внаём. За дачу в зимний период много не выручишь, а перебираться туда на круглый год и таскаться в переполненных электричках на работу ради двухсот пятидесяти долларов месячного дохода от московской квартиры они не согласны.

Юноша умом всё понимал и не требовал таких жертв. Но внутри что-то надломилось: впервые принял он удар судьбы, разящий без промаха по самому больному месту. Толик не видел себя вне студенчества, он стремился в эту среду с её буднями и праздниками всеми силами разума и души и, потерпев неудачу, причинявшую чуть ли не физическую боль, стал винить в случившемся не собственную нерадивость, не строгих экзаменаторов, не бедствующих отца с матерью, а некую абстрактную систему, выталкивающую ему подобных за борт жизни в клокочущий волнами тревог, кишащий акулами океан действительности. Он часто слышал воспоминания взрослых о других временах, когда учёба не стоила ни рубля, когда не пускали за границу, сажали за крамольные книги и писателей и читателей, но не разводили по шеренгам в зависимости от семейной мощны: одних – в свет учения, других – во тьму необразованности. Кроме того, грозила армия навевающими ужас «горячими» точками, дедовщиной, Чечнёй, психопатами-сослуживцами, разряжающими автоматы в рядом стоящих и ударяющимися затем в бега, мужеложествующими унтер-офицерами, недокормом и прочими кошмарами.

Уже в сентябре Толю определили на службу. Нашлось тёплое местечко в дочерней фирме крупного концерна, присосавшегося к исправно фонтанирующей нефтяной скважине. Для одних из недр земли била чёрная жижа, для других – чистое золото. Первые ходили чумазыми и пропахшими бензином, вторые лоснились от дорогой косметики и благоухали лучшими европейскими духами и одеколонами. Первые делали всё своими руками, вторые нуждались в девочках-служанках и мальчиках на побегушках. Зная, какая ему уготована роль, юный Крутилин было возмутился, но отец спокойно разъяснил ему один из непоколебимых веками законов российской карьеры: способному человеку важно зацепиться за любое место в солидной организации, хоть дворником. Внутри всегда предпочитают двигать своих, и на приличную должность легче угодить из примелькавшихся и отмеченных талантами сотрудников, чем из аутсайдеров.

Восхождение по иерархической лестнице Крутилина-младшего длилось недолго. Его действительно заметили, и уже через два месяца он сидел за компьютером, а к Рождеству стал даже начальником группы. С этого момента вклад сына в семейный бюджет превысил совокупную зарплату обоих родителей. Но в мае Толик объявил, что не желает больше тратить время впустую, что ему нужно освежать в памяти школьные знания, затуманенные безграмотностью коллег по работе, что он увольняется, перебирается за город и начинает интенсивно готовиться ко второму штурму Воробьёвых гор. Все эти аргументы весомо подкреплялись заначкой в тысячу долларов, составленной из премиальных выплат и свидетельствовавшей не только о продуманности финансовых последствий дезертирства, но и об аскетизме ярого ревнителя наук и его неподверженности мирским соблазнам.

Отговаривать Анатолия было бесполезно. Сошлись на компромиссе: он оформляет отпуск за свой счёт на время призыва, плавно переходящее в период экзаменов (с первым на работе моментально согласились, признав такое решение мудрым, о втором завгруппой решил до поры до времени умолчать), и исчезает из Москвы сразу после дня рождения. Впрочем, само совершеннолетие отмечалось уже на даче, где виновник торжества остался вдвоём с бабушкой. Веря в свою силу воли, он планировал безвылазно сидеть за учебниками. Так и происходило в первые две недели. Но потом не ко времени вызывающе ему улыбнулась расцветшая за зиму Мирра.

Девочка и раньше нравилась Толику. Он находил несомненный шарм в её угловатости, вечной припухлости верхней губы и независимом поведении. Она словно бросала вызов природе, сотворившей её не по идеальному лекалу женского совершенства, но не убившей проклятый Евин ген сознания собственной исключительности. Не привыкшая сдаваться ни в чём, девушка научилась затушёвывать шероховатости своего внешнего облика тем особым внутренним светом, который изливается из глубин естества, высвечивая выигрышные детали и затеняя остальные. Толик и Мирра сызмальства вместе играли в невинные детские игры. Разница в два года дала себя знать, когда ему стукнуло шестнадцать. Горизонты вмиг расширились, он, всегда выглядевший старше своих лет, стал вхож в компанию более взрослых ребят, где познакомился с голенастыми и грудастыми девицами весьма фривольного поведения, и на их фоне старая подружка осталась в сознании партнёршей по пинг-понгу и бадминтону. Сейчас же в её дерзкой улыбке он увидел претензию на более серьёзную игру, для которой она, теперь уже тоже достигшая шестнадцати, вполне созрела.

К удивлению, Толя не обнаружил соперников, хотя посёлок жил полной жизнью круглый год, и школа, куда ещё ходила его пассия, кишела претендентами на её благосклонность. Но сверстники не привлекали юную сердцеедку. Существа, заикавшись отвечавшие у доски, казались ей абсолютно бесполыми, мужчинами представлялись лишь солидные и самостоятельные особи противоположного пола, а нравились из них лишь те, кто не утратил при всей респектабельности способности к безрассудству.

В маленьком посёлке ничто ни от кого не утаишь. У Извековых быстро стало известно: молодой Крутилин за зиму так преуспел в крупной фирме, что стал кормильцем неудачника-отца и несчастной матери и, шагая такими темпами, годам к двадцати пяти превратится в миллионера и усвистит в Америку. Иного продолжения удачливой судьбы молва не ведала, уже имея аналогичные примеры перед глазами (двое соседей по улице отправили своих отпрысков за океан и морально готовились кончать свой век на чужбине). А где два – там и три.

Роковая улыбка затормозила темп Толиных занятий. Будучи по природе рационалистом, он счёл более экономным со всех точек зрения форсировать события. Подкараулить Мирру оказалось несложно. Тут же было назначено свидание, затем второе, и прогулки под луной вскоре сделались составной частью режима дня. Теперь учёба не страдала: делу – время, потехе – час. Правда, ночные рейды в лесные гущи кончались щекочущим эротическим возбуждением, нараставшим с неотвратимостью девятого вала. Но более опытный кавалер умело удерживал его до поры до времени, давая понять своей барышне, что процесс идёт в нужном направлении, плод зреет, а срывать его приятней полностью спелым: тогда он приносит большее наслаждение. Таким образом он предполагал дотянуть до отъезда Мирры на юг, откуда та планировала вернуться к концу его вступительных экзаменов. А там – либо пан, либо пропал.

Отъезд намечался на первые числа июля. И вдруг всё мигом изменилось. Взбалмошная девчонка распаковала уже собранный чемодан и осталась дома.

– У меня нет хвоста, – недобрым голосом огрызнулся Анатолий. – У меня есть только жёсткий график, в который внеочередной родительский день не вписывается.

Крутилин понимал состояние человека, только что сдававшего непростой письменный экзамен по математике и до сих пор не знавшего результата (хотя сам Толик в своей пятёрке не сомневался):

– Хорошо, я сейчас уйду.

– Куда?

– К дяде Алику. Пообещал заглянуть к нему сразу после ужина.

– Ужин будет через десять минут. Бабушка уже пошла его разогревать. На том диалог прервался. Леонид отправился к матери на кухню, а Толя побрёл в летний душ: эта процедура предшествовала каждому приёму пищи.

За столом они встретились вновь. Но разговор явно не клеился.

– Всё же ты не в своей тарелке, сынок, – заключил Крутилин.

– Это субъективное суждение.

– Суждение отца о собственном ребёнке всегда объективно. Даже когда оно субъективно. Таков вот силлогизм.

– Кто автор?

– Да любой. Самому неграмотному человеку сие становится абсолютно понятным с появлением родительского инстинкта. И ты когда-нибудь поймёшь.

– Не пришлось бы понять очень скоро, – вставила своё слово Надежда Кузьминична, намекая на известное обстоятельство.

– Всё это чушь, отдающая нарциссизмом, – витийствовал юноша, ковыряя вилкой котлету. – У женщин он, может быть, и есть. Но у мужчин-то откуда?

– Оттуда же. Рано или поздно попомнишь мои слова, – не сдавался отец.

– Ох, только, пожалуйста, без этого стариковского пафоса! Тебе пока рано. Ещё пятидесяти нет.

Слова, брошенные всуе, не на шутку задели Крутилина. Впервые он отчётливо почувствовал переход того условного рубежа, за которым лежит вторая половина жизни. Ему сорок пять. Даже при самом оптимистичном раскладе большая часть земных дней позади. Тот пустяковый отрезок, что он мимолётно преодолел в тщетной попытке самоутвердиться, заведомо больше, намного больше оставшегося до той роковой минуты, когда взгляд погаснет, дыхание остановится, руки повиснут как плети, а язык онемеет. Уже навсегда.

Раздумья прервал голос матери:

– Слыхал новость: Вадик Никольский приехал. Несколько дней тут живёт и уезжать не собирается.

Не успел Леонид открыть рот, чтобы ответить, как сын озадачил его неожиданным вопросом:

– Разгуливает один, без охраны. Скажи, папа, если я врежу ему по морде, что мне за это будет?

Бабушка ойкнула и смерила внука неодобрительным взглядом, а Крутилин спокойно сказал:

– Для начала получишь сдачи. Потом от меня – ремня.

Ремень последний раз употреблялся в доме лет семь назад и вспомнился скорее как присловье, но провокатор Толик этого и добивался.

– Не аргумент. За моим будущим рукоприкладством стоит естественное желание обманутого расквитаться с обидчиком. Хотя бы символически. Сильно бить не буду. Просто дам публичную пощёчину.

– На дуэль его лучше вызови. Из детского пробкового ружья стреляться, – по-свойски эмоционально отреагировала Надежда Кузьминична.

– Чем это он тебя обманул? – удивился Крутилин.

– Тем же, чем и тебя, – мгновенно отозвался юный бунтарь.

Леонид понял, что спор может принять опасный для душевного спокойствия сына характер, встал, вышел из-за стола, обнял Толю за плечи и спокойно сказал:

– Меня он действительно обманул. И не раз. Но я ему давно всё простил. Через пять минут он уже стучался в дверь Ланского. Хозяин открыл ему сам. – Чем живёшь, раб Божий Александр?

– Страданиями, мой друг, страданиями, – с тяжёлым вздохом ответил тот, по привычке провожая гостя к камельку, хотя принимать впору было в холодном подвале.

4

– Раб Божий Александр, – представился он. – Крещён в честь защитника земли русской, благоверного князя Александра Ярославовича Невского.

– Раба Божья Наталия, – прозвучало в ответ. – У нас, как водится у женщин, одна небесная заступница на всех тёзок.

Теперь ведомой оказалась она, а он шёл и шёл, вперёд и вверх, бережно прижимая к сердцу сосуд с целебной водицей. Ей же достался свёрнутый в трубочку лист ватмана.

При пересечении Покровского бульвара безмолвная спутница робко поинтересовалась:

– Мы на метро?

– Нет, на электричку, – последовал твёрдый, мужской, не терпящий возражений ответ.

– На вокзал? Но мне надо домой, в Бибирево.

Ланского вела сама судьба. Он чувствовал это, поэтому диктовал уверенным голосом:

– Сегодня полагается окунаться в прорубь. В Бибиреве есть прорубь?

– Нет… Не знаю… – пролепетала Наташа.

– А я знаю: нет там никакой проруби. Мы едем на реку Иордан.

Светофор загадочно мигнул жёлтым глазом и включил зелёную лампу. Спор на перекрёстке на том завершился. Воронцово поле они прошагали молча, думая каждый о своём, хотя, скорее всего, об одном и том же.

В полупустой электричке состоялось более обстоятельное знакомство. Алику удалось узнать, что его компаньонке двадцать семь лет, что она никогда не была замужем, живёт с родителями в двухкомнатной малогабаритной квартире, работает инженером в конструкторском бюро, занимается машинами для пищевой промышленности, увлекается классической музыкой, много читает, мечтает о демократии в стране, неплохо поёт, ходит с друзьями в походы, играет в волейбол, бегает на лыжах, отдыхает летом в живописных местах средней русской полосы, изучает старинные иконы, ездит на экскурсии в города «Золотого кольца», коллекционирует открытки с видами церквей, помогает своему районному депутату разносить гуманитарную помощь, шьёт сама себе платья и сарафаны, не признаёт несерьёзных фильмов, новые студии любит больше профессиональных театров, особенно студию на Юго-Западе, знает наизусть все песни Окуджавы.

Она же узнала о нём лишь то, что он разведён, детей не имеет, родители есть, но живут отдельно, зарабатывает на жизнь литературным трудом и очень любит вкусно поесть.

Дорога до «Иордана» оказалась слишком короткой.

Когда они добрались до воды, уже смеркалось.

– Я боюсь, – призналась Наташа и инстинктивно, как ребёнок к матери в минуту опасности, прижалась к Алику.

– Мы сделаем так, что страшно не будет, – сказал он, нежно гладя по загривку. – Пошли.

Он повёл её в сторону посёлка. Следы к его даче давно занесло, дорожку после празднования старого Нового года никто не чистил, и ему не удалось избежать полных ботинок снега при попытке пробиться к калитке.

Дома они оделись в тёплые обноски, сосланные на дачу за ненадобностью в городе, напялили родительские валенки, взяли по большому банному полотенцу (в своё Алик незаметно завернул бутылку самогона) и отправились впервые в жизни совершать старинный обряд.

Прорубь искать долго не пришлось: видимо, они оказались не первыми. Уже совершенно стемнело, и полезший в воду Ланской, ничуть не стесняясь новой знакомой, скинул с себя всё до нитки. Ледяная купель обожгла не только тело, но и дыхание. Он мгновенно выскочил обратно, накинул дублёнку, залез в валенки и начал растирать оставшиеся неприкрытыми колени. Ничто не располагало к повторению его подвига, но Наташа решительно разделась, правда, оставив последние покровы, и направилась к развёрзнутому водоёму.

– Снимайте всё! – закричал Александр, стуча зубами. – От мокрого белья легче простудиться.

Но девушка поступила по-своему. Она прыгнула в воду, тут же выбралась назад, оделась, обулась и только после этого вытащила из-под шубы трусики и лифчик.

Алик не ожидал такой стыдливости. В его кругу она не приветствовалась и даже осуждалась как пережиток прошлого, как кондовое мещанство. Но в этот день, особый для себя, он безоговорочно признал правоту Наташи, сохранившей маленькую тайну и не разрушившей важного барьера.

От самогона она решительно отказалась. Пришлось нести его назад неоткупоренным: не пить же одному. В ответ возникла провокационная мысль: использовать народное зелье для растирки. Тут Наташа согласилась. Когда они вернулись домой, Ланской предложил ей первым делом лечь на диван в гостиной и предоставить себя согревающей процедуре. Гостья попросила для начала сухое бельё. На это бывалый массажист резонно заметил, что растирают кожу, а не ткань. На мгновенье произошла заминка, но тут же шуба упала к ногам победителя, а обнажённая красавица рухнула животом на диван.

Алик начал с плеч, потом долго тёр спину, затем решительно опустился к талии, пошёл ниже, испытал упругость ягодиц и хотел уж было перевернуть податливое тело, но услышал жалостливый голосок:

– Ноги, ноги…

Он продолжил движение вниз, но чем дальше, тем холоднее была шелковистая плоть. Лодыжки же вовсе оказались, как ледышки.

При обработке ступней пациентка начала похихикивать и дёргаться. Значит, не настолько занемела, чтобы не испытывать щекотки. Закончив с конечностями, Александр решил поднырнуть ладонями под бёдра для важного манёвра. Но Наташа упредила его и перевернулась на спину сама.

– Ноги, ноги, – продолжала просить она.

Оставалось меньше трети бутылки, а самозванный эскулап, естественно, хотел сэкономить побольше на верхнюю половину. Но просьба дамы закон. И, действительно, ноги её холодны, как у покойницы.

За второй бутылкой нужно лезть в погреб: за эти три-четыре минуты красавица успеет полностью одеться. И правильно сделает. Схалтурить и ограничиться несколькими каплями? Мешали три обстоятельства: природная честность, врождённое честолюбие, не позволявшее делать плохо даже второстепенное дело, желание по-настоящему согреть несчастную жертву своего экспромта. Пришлось потратить почти всё до донышка на неподдающиеся ступни и голени. Для бедёр осталась самая малость, а на остальное не хватило и вовсе.

Но природа без всяких вспомогательных снадобий распалила такое пламя, которое, загоревшись внутри каждого, соединило обоих в один пылающий костёр. Искорка, зажёгшаяся ещё на Манежной площади, привела к настоящему пожару: его не залить потоком целомудрия, не засыпать семенами разума, не затоптать каблуками ханжества. Алик и Наташа и не заметили, как перешли от одной согревающей процедуры к другой. Привыкшие сдерживать стремления своего естества, они не устояли перед ним в этот чудный день, повинуясь не столько инстинкту, сколько высшей воле, настойчиво тянувшей их к такой красивой развязке. Начинать с банального блуда им не давала внутренняя чистота, с долгого романа-прелюдии – быстротекущая жизнь, пытавшаяся ускорить неторопливую поступь Истории. Оставался единственный шанс: найти друг друга в толпе, вместе прикоснуться к таинству вечного, рука об руку устремиться к высокому и прекрасному и сдаться неизбежному в кульминационный момент своего полёта над серой обыденностью. И всё это – за одни сутки, в считанные часы.

Не только окоченевшие ноги отогрел он в тот день. Открытое, доброе, искреннее, но словно укутанное ледяным панцирем, никогда не любившее с исступлённым женским бесстыдством, с безумием всепоглощающего желания сердце Наташи оттаяло, раскрылось и вобрало заряд утончённой нежности, направленный точно в цель. Ещё у проруби ею руководил разум, заставивший на всякий случай принять хотя бы такую ванну в сугубо гигиенических целях. Даже скидывая шубу и подставляя тело коварным мужским ладоням, она думала только о последствиях непривычного купания. А вот последствия другого действия уже не возникли в её сознании: оно утонуло во внезапно и впервые нахлынувшем приливе чувственности.

Получив от Провидения такой подарок, Ланской больше не искушал судьбу и ни разу не ходил на митинги, манифестации и в другие шумливые места. Августовские события семью месяцами позже коснулись Александра самым страшным образом: в ночь намечавшегося штурма здания российского парламента у Наташи на почве нервного напряжения начались преждевременные роды, и они с трудом пробились к Грауэрману через спешившую положить себя на жертвенный алтарь толпу. Оставив жену в родильном доме, Ланской не стал к ним присоединяться: ему было теперь кого защищать и без забаррикадировавшихся на Краснопресненской набережной слуг народа.

Глава четвёртая

1

Очередная порция слащавой бразильской бурды подействовала, как всегда, успокоительно. Вере Николаевне, воспитывавшейся в духе то атеизма, то умеренного православия, казался абсолютно чуждым наивный католицизм действующих лиц телесериала. Тем меньше было переживаний: относиться всерьёз к беспрерывно тараторящим персонажам с их убогим языком и примитивным мировоззрением она не могла, но всё-таки хоть какие-то чувства к этим ходульным героям испытывала. Не очень глубокие, чтобы расходовать на них свои эмоции, зато вполне достаточные для развлечения и забвения забот насущных, ибо ни один кадр, ни одна фраза графоманского текста не напоминала ровным счётом ничего из реальной человеческой жизни.

Молодая соседка (молодая не по возрасту, а по положению в семье) тоже регулярно смотрит этот фильм, и сразу после демонстрации они обычно прогуливаются до леса и обратно, успевая за полчаса обсудить бесхитростные сюжетные перипетии. Вера Николаевна настроена более критично, чем Лиза, склонная к восторгам по поводу актёрской игры (для Никольской же, видевшей на сцене Москвина и Алису Коонен, всё это сущая фальшь).

Вот и сегодня пятидесятилетняя Елизавета умиляется благородству экранного мужа, прощающего неверную жену. Правда, он пока не знает, что через полгода ему доведётся растить чужого ребёнка. Интересно, как воспримет супруг такое известие, не нарушит ли оно душевное равновесие? И ведь не поздно ещё пойти на спасительную операцию.

Вера Николаевна не без примеси цинизма объясняет соседке непреложную истину католической идеологии: положительный герой не сделает аборта и не склонит к такому богопротивному преступлению другого, даже врага. Поэтому за беременность доньи Паскудо можно быть совершенно спокойным.

За содержательным разговором дамы не заметили, как не только дошли до окраины посёлка, но и вступили в лесополосу, отделявшую его от садоводческого товарищества, нагло вторгшегося на ближайшую опушку лет десять назад, в эпоху новых земельных завоеваний в ближнем Подмосковье. Ещё бы годочек, и Никольская несомненно воспользовалась бы высоким положением сына для пресечения такого безобразия. Но к моменту его возвышения захватчики успели обнести свои незаконные владения каменными заборами и заложить фундаменты будущих небоскрёбов, из окон которых можно сверху вниз смотреть на макушки вековых елей.

Уже смеркалось, и над лесом нависала темнота, но зато веяло долгожданной прохладой. Обилие бразильских страстей тоже вынуждало продлить маршрут.

Потом Вера Николаевна пожалеет о лишних минутах прогулки. При входе на свою улицу она заметит сына в женском обществе. Пробудет он в нём недолго, но достаточно продолжительное время, чтобы считать это случайным. Прощание, хоть без объятий и поцелуев, длилось не одно мгновенье, как обычно у попутчиков, а намного дольше, интригующе долго. И при расставании просто знакомых так близко друг к другу, к тому же лицом к лицу не стоят. Разумеется, рассмотреть второе лицо на расстоянии в двести метров невозможно, но фигура выглядит вполне юной.

Остаток пути Лиза будет щебетать о мыльной опере, а Никольская думать о своём. Конечно, отшельничество Вадима больше трёх дней продолжаться не может. Конечно, хоть он не говорит об этом вслух, в их отношениях с Ларисой наметился явный кризис. Такое уже бывало раза два или три, но всегда кончалось благополучно. Правда, тогда положение Димы казалось незыблемым. Сейчас он никто, практически никто, и неизвестно, когда сможет подняться вновь. Стерва Ларка чувствует это своим собачьим нутром. Может теперь и выкинуть какие-нибудь коленца.

Неожиданно всё вспыхнуло у неё внутри. А вдруг покорность, с которой сын внял её призыву и приехал – предвестие окончательного разрыва с женой? Этого ещё не хватало! На невестку, насколько она знала, записаны все источники их материального благополучия. Пока Вадим занимался делами, она вершила делишки. Отсуживать же имущество Дима побоится и правильно сделает.

Так они и брели: Елизавета лепетала о драмах надуманных и абсолютно нежизненных, а в воспалённой фантазии Веры Николаевны возникали вполне осязаемые сюжеты судьбы её собственной семьи, не менее драматические. И силуэт девицы неспроста. Зная влюбчивость сына и принимая в расчёт его долгое вынужденное воздержание, тут нужно готовиться к худшему. С отчаяния в любую местную девицу может втюриться. Случилось же такое однажды – еле спасла. Но тогда он ещё комсомольский значок носил, в аспирантуре учился, полностью от родителей зависел, с авторитетным словом отца считался. Нынче на него вообще никакой управы нет. Даже не скажет ничего, если в лоб спросить.

Вот вам и наши русские страсти! Погорячее латиноамериканских. Писать о них только некому.

Сына она застала у телевизора, смотрящим выпуск последних известий. Нудно, как в программе «Время» лапинских времён, какой-то шепелявый корреспондент рассказывал о новом слове в животноводстве, основанном на замене кур страусами.

– Да-а, – покачал головой Вадим, завидев мать, – если ещё вместо осетров разводить акул, то будет больше рыбы. А взамен огурцов для веса и вкуса нужно сажать арбузы.

– Ты давно вернулся? – ласково, насколько сумела, спросила Вера Николаевна.

– Минут двадцать назад.

Врёт. Не прошло и десяти. Значит, тоже заметил её и хитрит, чтобы избегнуть дальнейших вопросов.

Показывают беспорядки в Москве. Народ протестует против нового Трудового кодекса с квазилиберальной начинкой и призывает думских депутатов его не принимать. Перекрыв Охотный Ряд, люди скандируют: «Банду Путина – под суд!» Впервые президента открыто поносит тысячная толпа. На витрине шикарного бутика транспарант: «Победили гитлеризм, победим и путинизм». Милиция теснит демонстрантов на обочину.

– Перед прогулкой я заварила кофе на двоих. Теперь уж, верно, он простыл.

– Ничего, выпью после ужина, – ответил сын, давая понять, что основная кормёжка впереди.

Что ж, придётся опять ломать свой режим и в ущерб не то вязанию, не то чтению готовить еду, мыть посуду и, самое главное, удерживаться от соблазна ещё одной чашки любимого напитка. Нет, в этот раз можно уступить. Завтра нагрянет муж, обстановка изменится, для доверительных бесед не выкроить и минутки. А сейчас за внеплановой трапезой можно что-то разведать. Если вести беседу с умом. Боже, как мало они успели поговорить за целых четыре дня! Раньше она и мечтать не могла о таком подарке судьбы: почти неделю наедине с собственным взрослым ребёнком. Как ни внушай себе, что он отрезанный ломоть – не ломоть он, а плоть, собственная отрезанная плоть, кровоточащая каждую минуту. Вот сын дома. И что же? Словом толком не перемолвились.

Умерла жена бывшего канцлера Германии. Минуты полторы рассказывают трогательную историю знакомства юных Гельмута и Ханнелоре, показывают фотографии фрау Коль в молодости. Мартиролог дня продолжает леденящий душу рассказ об известном хоккеисте, которого насмерть забила московская шпана. На экране архивные кадры победной для него Олимпиады. Скончался вице-президент одной из африканских стран. Об этом народу сообщает сам президент. Люди плачут. Наиболее лаконичное сообщение посвящено памяти академика Басова. Нобелевскому лауреату повезло уйти из жизни вместе с такими знаменитостями.

Когда Вера Николаевна принесла ужин, длинноногая фотомодель без запинки перечисляла города и завтрашнюю температуру воздуха в каждом из них. Перед упоминанием Москвы она выдержала кокетливую паузу, погрозила кому-то пальчиком, прорекламировала не то шило не то мыло и безапелляционным тоном пообещала жителям столицы, что ни завтра ни в последующие выходные дни их не оставит запредельная жара, при которой метеочувствительным гражданам нужно остерегаться и не выходить на открытое солнце, как Снегурочке. Впрочем, возможны и дожди.

По тому, как Вадим жадно рассматривал теледиву-синоптика вместо содержимого тарелки и не спешил взять в руки вилку, мать окончательно убедилась в правомерности своих догадок. Пока только в их правомерности. Теперь предстояло проверить и правоту.

2

– Страданиями, одними страданиями, – снова повторил Ланской, усаживая гостя в кресло.

– И из-за чего же ты так страдаешь, если не секрет? – поинтересовался Крутилин.

– «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвленна стала…» Да, недопонимали мы Радищева. Идиоты восторгались: всё у него есть, а он за мужиков душой болеет, голову за них на плаху готов положить. Циники возмущались: сидел бы себе спокойно и не совал бы нос куда не просят. На самом деле всё гораздо сложнее: не может разумный человек, особенно писатель, спокойно взирать на любую дисгармонию. Думаешь, крепостных ему жалко было? Не их одних: себя он не меньше жалел, детей своих, потомков. Ведь каждый перекос боком потом выходит. Всего полтора десятка лет после Емельки Пугачёва миновало, и всё начисто забыто. Урок не впрок. А тут французы со своей революцией. Пока ещё топорами головы сносят, но чуткой душе не может гильотина не мерещиться. К нам ведь из Парижа не только куплеты и фасоны текут. Понимал чертяка в свои сорок с небольшим, что надо уметь упреждать всякие катаклизмы, а не только преодолевать их.

Радищев неспроста в последнее время всплывал в памяти Александра. Он был современником Екатерины Великой и её фаворита Ланского. Уж не под влиянием ли молодого любовника смягчила императрица участь автора «Путешествия из Петербурга в Москву»? Поначалу, возмущенная крамольным сочинением, она чуть не отправила писателя на эшафот, однако потом передумала и заменила казнь ссылкой. А, может, наоборот: неприятности на амурном поприще разгневали государыню, но альковные дела вскоре устроились лучшим образом, и она проявила милость?

Нет, так уж искажать историю не годится: ведь молодой Ланской умер за шесть лет до скандала вокруг Радищева. С другой стороны, почему бы не соединить их, людей практически одного поколения, но столь разной судьбы?

Не решив для себя окончательно этот мучительный вопрос, Александр не выпускал из головы знаменитого тёзку, думая, как лучше использовать его образ и его мысли в будущей книге. Он находил их вполне созвучными своим. Не здесь ли истоки такого русского и такого непонятного самим русским понятия интеллигент? Каждый трактует его на свой лад или на злобу дня. Стыдиться того, в чём сам не виноват. Переживать за тех, кого все забыли и забросили. Портить всем настроение на весёлой пирушке напоминанием об алчущих и жаждущих. Конечно, подобное поведение смешно и нелепо. Но есть же на Руси такие, кто не может по-иному. Ещё несколько лет назад, когда политическая оппозиция была близка если не к смещению бездумного старца, то к сильному влиянию на него (подумать только: кандидатуру в премьеры поменять заставила), Ланской, полагаясь на предначертанность исторических событий, гораздо меньше переживал за малых сих. Но опытные кукловоды, манипулируя массовым сознанием (если дремучесть можно назвать сознанием) и бросаясь направо и налево огромными деньгами, разгромили трусливую на поверку оппозицию в пух и прах. Только мокрое место осталось! Александру не были близки эти суетливые и своекорыстные политиканы. Но их поражение, их позор он принял близко к сердцу. Рухнула последняя надежда смягчить тяготы большинства простых людей. Таких, как кристально чистый идеалист Лёня и его трудяга жена. Что касается левых, то на них он никогда не рассчитывал, никогда не принимал красную риторику всерьёз. Дураками были – дураками и остались. Держат как шутов при дворе. Раньше потешали Балакирев с Голицыным, сейчас – бритоголовый и косноязычный рабочий из Брянских лесов.

И кому теперь защищать обиженных и обездоленных? Кому – грудью на амбразуру?

Испокон веков на Руси это считалось заботой писателя. Не просто слагателя умных слов в красивые фразы, не беллетриста в европейском понимании этого замысловатого термина, а труженика и мыслителя, олицетворявшего совесть нации.

Есть ли у нас такие сейчас? Есть. Один даже на века. Но они стареют, умирают, многим уже физически непосильно тянуть тяжеленный воз. Что поделаешь, если самому молодому уже за шестьдесят перевалило! С кем мы скоро останемся? Из юнцов в одночасье народным заступником не станешь. Значит, среднему поколению пора на вахту заступать, принимать на плечи небесный свод и стоять, подобно Атлантам, не смея и думать о собственных удовольствиях. Если же никто на себя жертвенную миссию не возложит – порвётся цепь: потом её не сомкнуть.

Но если не я, то кто же?

Да, тяжела не только шапка Мономаха. Посох странника тоже бывает неподъёмным. Не в весе дело – в ответственности.

Конечно, развлекать проще. Ещё одна вещичка о царях, фаворитах, придворных интригах. Гонорары, тиражи, встречи с читателями, телеинтервью, радиопостановки, киноэкранизации. А дальше? Премия, орден к семидесятилетию, венок от правительства, три строчки в энциклопедии. И полное забвение после столетнего юбилея в малом зале ЦДЛ, куда придут дети, внуки, последние из живых знакомых да два-три завсегдатая Пёстрого зала. А уже сто пятьдесят отмечают лишь тем, кто не просто водил пёрышком по бумаге – миссию выполнял.

Впрочем, времена такие настали, что и великих не вспоминают. Двухсотлетие того же Радищева вообще не отпраздновали. Где уж там: власть делили. Как раз в эти дни всё и решалось. И решилось самым подлым образом.

Куда ни кинь – всюду «первый русский революционер» на перепутье…

Леонид знал: если приятеля вовремя не остановить – в такие дебри его занесёт, что и к утру назад не вернёшь. Улучив небольшую паузу, он попытался перевести беседу в актуальное русло:

– Как сердце чуяло: возьму, думаю, отгул, прихвачу ещё один денёк к выходным.

– Правильно, – отозвался Алик, думавший о своём. – Жарища-то какая! Недельку постоит, а потом мёрзни целый год. Такая уж у нас, у русских, планида. Махнём-ка завтра вместе на пляж!

– Втроём? – поинтересовался Леонид.

Ланской не понял вопроса:

– Хочешь, втроём, хочешь, вчетвером, с отпрыском твоим. А можем и впятером, если Наташа стряпню свою бессмысленную бросит: все равно в рот ничего не лезет.

Крутилин недоумённо развёл руками:

– Ты же самого главного не посчитал.

– Кого? – удивлённо спросил Александр. – Неужто и твоя половина здесь?

Евгения, жена Крутилина, давно могла бы перебраться на дачу: как учитель она уже вторую неделю пребывала в заслуженном отпуске. Но решила немного подработать репетиторством и осталась в Москве.

– Женя приедет только в субботу. Но наш «Арамис» здесь. Ты же сам мне сказал.

Ланской, отягощённый мыслями о персонажах века осьмнадцатого, о героях века двадцать первого, действительно, умудрился подзабыть. Лёня, знавший друга как свои пять пальцев, нисколько в том не усомнился.

– Ах, ты о Вадьке! Да, он тут, но мне на глаза ещё не попадался. Я не уверен, захочет ли он с нами встречаться.

Леонид так и ахнул:

– Ну ты даёшь! Разве мы ему что-нибудь плохое сделали?

Александр усмехнулся:

– Мы и не могли. При всём большом желании, которое, не знаю, как тебя, но меня частенько посещало.

Вот тут он явно сфальшивил, и чуткий Лёня сразу почувствовал нотку неискренности.

– Зачем ты наговариваешь на себя? Никогда не поверю. Наша дружба – это святое.

– И кто же попрал святыню первым?

Диалог друзей, как частенько бывало, стал превращаться в подобие шахматной партии – их любимой с юных лет забавы. Выигрывал обычно тот, кто тратил меньше времени на обдумывание. Вот и сейчас ответный ход Алика оказался молниеносным. По опыту каиссовой битвы, сопернику надлежало провести быструю внутреннюю перегруппировку и заставить оппонента размышлять над продолжением в счёт собственного времени.

– Поясни, пожалуйста. Я тебя не очень понимаю.

Расчёт оказался точным. Претензий к выпавшему из гнезда другу накопилось столько, что Ланской несколько раз запнулся, пытаясь начать их перечислять:

– Ну, во-первых… да нет, чего тут объяснять… в общем, и так всё ясно…

– Кому как, – возразил Леонид.

На чёрно-белых клетках такая атака означала вечный шах. Выпутаться Алик из неё не мог. Сколько уж раз он, считавший себя мудрецом, пасовал перед простой логикой старого друга: прощать людей во всех случаях, когда их поступки предопределены неисповедимым ходом независящих от них события, когда всевидящая судьба ведёт то на Голгофу, то на Олимп, то в пропасть, то на пьедестал.

3

Ужин подходил к концу. Шансов начать доверительный разговор на этой неделе оставалось всё меньше. А как сложится следующая, лишь Ты, Господи, веди!

Раньше она завела бы беседу издалека и по реакции сына, чаще всего раздражительной, пыталась подойти кружными тропами к главному, сущему, выясняя постепенно детали, иногда немаловажные. Теперь тактику надо было менять: он бы сразу разгадал манёвр и уклонился от продолжения не только темы, но и всего диалога. Встанет и уйдёт – что с ним нынче поделаешь!

Идти нужно напролом, ва-банк, но всё же не слишком грубо, с хитринкой.

– И с кем же, Димочка, останется после всего этого Сашенька?

Вопрос касался дочери Вадима и Ларисы, единственной и любимой внучки.

– Чего этого, мама?

Вера Николаевна выставила вперёд руку и театральным жестом помахала несколько раз кистью направо и налево, чётко выговаривая в такт:

– Это меня не касается. Меня волнует судьба ребёнка.

Вадим пожал плечами:

– Даже в твоих любимых сериалах изъясняются определённей. Этого, это… Ты что, слова русские забывать стала?

Ах, хочешь услышать слова? Русские. Будут тебе слова! И не два и не три.

– С памятью у меня пока всё в порядке. Твоё самолюбие щажу. И со зрением тоже. Прекрасно вижу финты некоторых экзальтированных особ, пренебрегающих семейным долгом. Где полагается находиться жене в трудную для мужа минуту? Рядом. Жена – это не партнёр по развлечениям, по красивой жизни, по проматыванию легко доставшихся денег. Это первый диагностик и врачеватель любой хвори. Муж ещё толком не почувствовал, как сердечко покалывать начало, а жена уже должна догадаться, где у него болит. Ты же всё прекрасно понимаешь и, конечно же, переходить с ней рука об руку через опасную черту старости побоишься. А черта не за горами.

Вера Николаевна почувствовала себя в ударе. Двух зайцев сразу убила: невестку облыжно обвинила и сыну руки развязала.

Конечно, Вадим ждал такого разговора. Конечно, он хотел его либо избежать, либо смягчить. Материнский напор застал врасплох. Но многолетний политический опыт выручил и здесь: прежде всего, спокойствие и уверенность.

– Ты волнуешься за Сашу. Вполне естественно. Но ей уже тринадцать. Она обеспечена по гроб жизни. Учиться может в любой стране. Да, будут проблемы с замужеством. Но только лет через пять, не раньше.

– Какие ещё проблемы? Откуда им взяться?

Никольский перевёл дух. Первая волна отражена, а вторую он к себе не подпустит.

– Фигурка подкачала. В мамашину породу пошла. Да и мордашка отнюдь не высшего сорта. Тут уж мои гены сказались.

Девочка ничем не отличалась от своих сверстниц. В устах отца звучала явная провокация, рассчитанная отвести удар от собственной персоны.

– Фигурка подкачала? Ещё чего скажешь! Да она, как статуэтка.

– Это сейчас. С возрастом потеряет талию, как её родительница, а потом вообще в свиноматку превратится, как бабка.

Речь шла о тёще, которую равно ненавидели оба собеседника.

– Но это когда будет. Лет через двадцать.

– Гораздо раньше. А где гарантия, что при её запросах и капризах она не просидит в девках годочков до тридцати?

Продолжать спор на подобную тему Вера Николаевна совершенно не собиралась и попыталась пресечь его самым простым способом:

– Нечего было такую мать для своего ребёнка подбирать, – резюмировала она.

– Во-первых, мог бы родиться мальчик, которому на талию плевать. Во-вторых, существовала точно такая же вероятность преобладания твоей крови. Тогда бы получилась писаная красавица.

Кому из дочерей Евы не приятна подобная лесть? Госпожа Никольская исключения не составляла. Похоже, сын припечатал родительницу на обе лопатки. Во всяком случае, возражения не последовало, что позволило Вадиму перехватить инициативу:

– Да ты вообще-то права: мать для дочери я подобрал неудачно.

А если так, то что горевать о возможном разводе! И о чём дальше говорить.

Но Вера Николаевна не сдавалась. Её интересовала подноготная. Ей хотелось заглянуть за кулисы начинавшейся драмы. Её тянуло увидеть подводную часть семейного айсберга. Поэтому новый ход также оказался атакующим:

– Я так и знала, что она тебя бросит. После того, как выудит последнюю монету.

И снова несколько ударов сразу. Во-первых, не вопрос, а утверждение. Не опровергая его, собеседник невольно соглашается с говорящим. Во-вторых, очередная попытка возложить всю вину на невестку. В-третьих, обвинение не только в измене, но и в грабеже.

Последнее Никольская считала главным. В способности сына устроить заново личную жизнь она не сомневалась и за будущее его не переживала. А вот львиная доля средств, неосмотрительно отданных под контроль неверной жены, могла уплыть безвозвратно.

– Тебе не стоит беспокоиться, – хладнокровно ответил Вадим с нарочитым ударением на первом слове. – Твоё благополучие обеспечит Станислав Игнатьевич, которому я помог стать миллионером. Если со мной что-нибудь случится, имей в виду: половина его активов – твоя. Имущество, нажитое в браке, принадлежит супругам поровну, даже заводы и банки. Никуда не денешься – пережиток социализма. Но для тебя – очень полезный.

Тоже тройной удар, но куда более сильный! Напомнил о своей протекции – раз. Высказал серьёзные подозрения в честности и порядочности мужа – два. Наконец, намекнул на гипотетическую опасность. Какая же мать не забудет обо всём, если её ребёнку угрожает гибель!

– А что может с тобой случиться, сынок?

Тон гораздо мягче. С неподдельной тревогой в голосе. Стрела попала в цель.

– Всё что угодно, – тяжело вздохнув, выдавил из себя Никольский. – И не будем больше об этом.

Сказал как отрезал. Значит, продолжать бесполезно. В таких случаях, Вера Николаевна хорошо знала характер сына, слова из него не вытащишь. Встанет, поцелует в щёку, повернётся и отчалит к себе в комнату.

Да, поздно ей, видать, тягаться со своим Димой на поприще словесных баталий. Поднаторел за годы хождения во власть.

– Хорошо, – сдалась мать. – Об этом не будем.

О другом она уже просто не могла. Ничто не лезло больше в голову. Чёрт с ними с деньгами, с жёнами и прочей преходящей ерундой, если дело настолько серьёзно.

Выдержав приличествующую паузу, Вадим отправился на второй этаж. Вера Николаевна достала вязание, машинально набрала несколько рядов, но желанное успокоение не приходило. Пришлось принять на ночь валерьянки и отложить до лучших времён томик Шеллер-Михайлова.

4

Разговор друзей затянулся за полночь. Пытались разложить по полочкам все события последних лет двадцати. Но концы с концами явно не сходились.

Вспомнили и последнее лето Никольского на даче. Страной тогда управлял невежественный старик со странной биографией. В тридцать лет его, не имевшего никакого образования, избрали секретарём обезлюдевшего в годы большого террора крупного сибирского крайкома. Началась война. Новоиспечённого функционера два года не трогали, а потом послали не на фронт, а на учёбу – в школу парторганизаторов. После неё определили на ту же должность, но только в заурядную область срединной России, выпускавшую велосипеды и пианино. Через три года бездарный секретарь скатывается и того ниже – заведующим отделом в самую захудалую республику европейской части, где, без отрыва от производства входящих и исходящих номеров на чужих письмах, получает в сорок два года высшее педагогическое образование. И гнить бы ему там до пенсии, но бывший шеф оказывается в столице и, карабкаясь к вершинам власти, тянет за собой личного канцеляриста. Наконец пик взят, и король обряжает блоху в золото и бархат. Под началом насекомого теперь главная из канцелярий. После смерти благодетеля он даже претендует на освободившиеся за тем посты, но нельзя же смешить весь мир. Тем более, что блоха дышит на ладан.

Вскоре новый венценосец тоже отправляется в небесную обитель. И тут происходит несусветное: оказывается, смешить мир уже можно. В знаковом, фантасмагорическом восемьдесят четвёртом случается событие, смешнее описанного Джорджем Оруэллом и страшнее предсказанного Андреем Амальриком. На кремлёвский трон впервые вползает семидесятидвухлетняя немощь, абсолютный бездарь и невежа, едва ли сознающий случившуюся с ним метаморфозу. Это вызывает гомерический хохот даже у конформистов. Жутко другое: все принимают как должное насмешку судьбы, всегда жестокой к народу, давшему миру Пушкина и Толстого, Достоевского и Чайковского, Лобачевского и Менделеева. Но в золотой и серебряный век управляли три Александра и два Николая, люди молодые, энергичные и образованные, а не их письмоводители. Господи, за что же сейчас такая немилость?

В первый раз после зимы друзья съехались в канун Первомая. Старик царствовал уже третий месяц. Начал с совещания по сельскому хозяйству. Пока аграрных начальников уговаривали накормить народ мясом, молоком, плодами и овощами, американский президент уведомил Конгресс, что начинает программу «звёздных войн», плюя на главного стратегического противника и даже не желая заключать с ним какого-либо договора.

Такую оплеуху ещё никто у нас не получал. Мир замер в тревожном ожидании.

Старик, не стирая плевка с физиономии, ответил по-свойски: призвал своих парламентариев… учинить очередную школьную реформу – совместить учебные занятия с работой на производстве. Наверное, вспомнил собственный опыт.

Особенно неистово крыл нового правителя Крутилин, чья жена, любя детей и свой предмет, после декретного отпуска собиралась возвращаться в школу и работать там до самой пенсии:

– Совсем одурел старый чёрт! Мы, говорит, для старшеклассников несколько миллионов рабочих мест создадим и современным оборудованием оснастим. Это что же получается: день за партой – день за станком? Они и сегодня программу еле-еле усваивать успевают.

– Значит, все программы сократят, – авторитетно комментировал Ланской. – Ограничатся, как в тупоголовой Америке, таблицей умножения и чтением по складам.

– Значит, нас с вами просто так сажать не будут, – успокаивал Никольский. – Раньше расширение рабочих мест шло за счёт зэков, а теперь детвору приспособят.

Вадик служил в институте юридического профиля, и его реплика означала не просто научный прогноз: он, несомненно, был посвящён в важные державные планы, никогда не оглашавшиеся открыто, но легко читаемые меж строк официальных речей, докладов и сообщений.

– Выходит, альтернативы нет: либо школьники, либо арестанты? – не унимался охочий до таких споров Александр.

– Другим надо платить, – спокойно объяснял знаток политической закулисы.

– Мы при каком строе живём: социалистическом или рабовладельческом, если без дармовых работников обходиться не научились? – с вызывающей интонацией вопрошал Алик.

Конечно, друзья одинаково относились к глупостям коммунистического политпросвета. Но в диалоге на манеже один из клоунов всегда должен быть рыжим, хотя все знают, что он в парике.

– Социалистическая формация отличается от всех остальных не классовым составом. Она допускает расслоение на рабов, крепостных, господ. Только средства производства при этом – общественные. Или государственные, что одно и то же.

Леониду обычно принадлежала роль отзывчивого слушателя. Он оценивал остроумие собеседников по гамбургскому счёту, стараясь реагировать на каждую удачу. Здесь промолчать было невозможно:

– Точно подмечено! Сильный продолжает дубасить слабого той же дубинкой, зато добро – общее.

«Мушкетёры» частенько подкапывались под корни древа, сгубившего прародителей, но такой обнажающей формулы ещё не выводили. Бессмысленность социального урода, воплощаемого в их стране, при их участии, била прямо в глаза и не видеть её мог только слепой.

Удачная реплика оппонента лишь придала новые силы заядлому спорщику:

– Вот и выяснили: корни репрессивной политики – в естественном инстинкте собственника. Ведь высшее право владельца – уничтожить своё имущество. Распоряжаться имением может и управляющий, а снести его – только сам помещик. Разрушение – это латентная форма утверждения частной собственности при социализме: иметь ничего не могу, зато сгною – в одну минуту. Вот почему всё у нас разваливается. Вот откуда и страсть к террору: купить и продать живой товар нельзя, а убить – слова никто не скажет.

– И вывод? – потребовал «глас народа».

Резюмировать, по закону жанра, надлежало главному закопёрщику:

– Вывод простой: уйдут кровожадные разрушители – кончится весь социализм. Их алчная смена хочет быть в гареме не евнухом, а султаном. Им нужно обладание – не власть. У них мальчишки пойдут к станку не после уроков, а вместо них. Пойдут, потому что родители не смогут их прокормить. Да и учёбы никакой бесплатной не будет. За всё придётся платить.

На время повисло тяжёлое молчание.

– Такого нет даже при капитализме, – прорезался после паузы всё тот же «vox populi».

– Кто вам сказал, что социализм сменится капитализмом? Одно чудовище породит другое, не менее уродливое. К старым порокам прибавятся новые. Плюс частная собственность на всё.

– И на тяжёлую промышленность? – недоверчиво переспросил Ланской.

– И на тяжёлую промышленность, и на землю, и на недра, и на космические станции, и на арктические льды. Третий закон механики в политике не действует. Здесь за всякой дурью грядёт ещё большая дурь, разумеется, с обратным знаком. Не было собственности частной – скоро не будет общественной. Нельзя без цензуры сказать ни слова – можно будет свободно материться в прямом эфире. Нужно исповедовать атеизм и везде цитировать Ленина – все ринутся в церковь, а высказывания лысого Священным Писанием заменят, где надо и где не надо.

Как в воду смотрел!

– Он ведь нас обо всём предупреждал, – защищал своего «Арамиса» Крутилин, наречённый Портосом не столько за силу и рост, сколько за отсутствие оригинального мнения.

– Он нас как кроликов подопытных использовал. Реакцию нашу проверял.

Ланской не был злопамятным по природе, но компромиссов в вопросах чести не признавал. Битый час доказывал он простодушному Леониду: их товарищ детства, охотно деливший с ними всё нематериальное, неосязаемое, отгородился семью заборами, как только получил возможность делить вполне реальное и земное. Глупо повторять фольклорную несуразицу, что друг познаётся в беде. В беде отыскать друзей гораздо легче, чем в радости и сытости. Несчастье всегда объединяет, а вот благополучие – лучшая лакмусовая бумажка для самой испытанной дружбы.

Лёня упорно не хотел этого понимать. Логика его сводилась к банальной формуле:

– Наверное, он не мог по-иному.

Не мог. В том-то всё и дело! Только это не извиняет, а наоборот – усугубляет вину.

Тёплая летняя ночь недолго заслоняла дневное светило: время стремительно приближало восход и новые заботы. Но спор не кончался. Воистину – вечный шах!

Спасительная мысль пришла под утро. Ланской сам удивился её простоте:

– Давай завтра навестим его и выложим всё начистоту. Не захочет объяснять – повернёмся и уйдём. Мы ничем не рискуем. Не травить же теперь душу каждый день.

На том и разошлись, умиротворённые предрассветной тишиной, кривой улыбкой луны и кокетливым подмигиванием звёзд, мерцавших через редкие облака, так и не принёсшие обещанную влагу.

Один уснул мгновенно, утомлённый многодневным городским зноем и опьянённый ароматом жасмина, проникавшим через распахнутую форточку. Он не увидел никаких сновидений, кроме обозрения с высоты птичьего полёта безлюдных лесов, лугов и берегов. Другой, сомкнув очи, плавно погрузился в золотой век. Пока его плоть, его внутренние органы отдыхали и набирались сил, сознание продолжало рождать причудливые картины чужой, очень далёкой и по времени и по укладу жизни. Днём в голову едва ли придёт то, что может посетить её ночью – дивную пору, когда раздвигаются все границы и ангелы познания спускаются на землю.

Глава пятая

1

Они должны были встретиться в одиннадцать, как бы невзначай, на развилке у входа в лес.

Толик рос прирождённым конспиратором. Поэтому на свидание шёл окольными путями, с обратной стороны, пробираясь не по тропинке, а петляя напролом, раздвигая побеги рябинового подлеска, перешагивая через валежник, но старательно обходя кустики спелой земляники и двулистники отцветшего ландыша, едва заметные в нависшей темноте.

До второго экзамена оставался всего один полный день. В его планы не входило распыление сил перед погружением в стихию борьбы: иначе он и не представлял себе вступительный конкурс. Наблюдая по телевидению соревнования автогонщиков, юноша неспроста вживался в роль спортсмена, бросающего машину в крутой поворот перед носом у соперника. Ему предстоял такой же заезд, где решения надо принимать не только правильно, но и быстро, иначе недолго оказаться на обочине. Ум и память тренировать мало – нужно и волю закалять, не то растеряются все знания – глазом моргнуть не успеешь. По неопытности он потерял в прошлом году один балл, всего один балл, но его-то и не хватило при подведении итогов.

Сейчас он не может позволить себе никаких осечек, никаких четвёрок, хотя с одной-единственной можно и проскочить. И всё-таки нельзя играть на ничью – обязательно проиграешь. Надо настроиться на победу, на самый высший результат. Именно настроиться, потому что от собственной психологической готовности зависит половина успеха.

Завтра думать только о главном. Никакой лирики. Да и основная цель сегодняшнего свидания – подготовить Мирру к небольшой разлуке. Можно, конечно, напоследок пройти по старой орбите, но лучше взять курс на снижение. И ей будет легче спуститься на время на землю, и самому неплохо бы проверить надёжность тормозов. Эх, и почему она не укатила вместе с матерью на юг! Насколько было бы проще.

Стрелка часов и Толик описали круг одновременно. Мирра опаздывала. Такое уже случалось. Великий конспиратор обычно устраивался поодаль на пенёчке, где его в сумерках невозможно рассмотреть с дороги.

Ещё и отец некстати нагрянул. Хорошо, вовремя ушёл в гости. Придётся осторожней пробираться домой: вдруг он со своих посиделок вернётся в то же время. Впрочем, вряд ли: они наверняка до петухов досидят – этот сосед никого от себя быстро не отпускает, говорлив, как все писатели. Лунная прогулка со всеми остановками занимает часа полтора. С учётом опоздания подружки, возможно, более долгого прощания и прочих непредвиденных обстоятельств – два часа. В начале второго он будет уже в постели. Ну а в восемь – подъём.

И зачем только затеял этот разговор? Пощёчина Никольскому в первоочередной план не входила. Сначала – главное дело. А потом – почему бы и нет. Своё отношение к вещам принципиальным нужно выражать поступками, а не словами. Тогда все будут тебя уважать. Тогда ты будешь уважать себя сам. Разве не принципиально для человека понятие Родины? Ты уже ходишь в школу, тебе уже внушили, что твоя Родина – самая большая, самая лучшая, самая справедливая. И вдруг: раз – и её больше нет. Собрались какие-то дяди, выпили как следует, закусили, а потом решили расчленить эту самую большую страну, величиной с одну шестую суши, на маленькие кусочки. Так им удобнее, так проще набивать свои карманы. Нет, никогда не забыть тот зимний день, плачущую учительницу и её слова: «Дети, у вас отныне нет Родины. Государство, в котором вы родились, больше не существует. Вы теперь живёте в другом. Оно в два раза меньше. До ближайшей границы можно добраться на мопеде всего за день».

У всех тогда глаза были на мокром месте. А потом старые карты и глобусы выбросили на помойку. И крысы с наслаждением грызли прибалтийское взморье, украинские степи, белорусские леса, крымские и кавказские горы, среднеазиатские пески. Не ломали зубы даже о Памир. Как хотелось их поубивать!

И вот – один из героев беловежского застолья совсем рядом. Доступней презренных грызунов.

Чем дольше Толя думал об отцовом приятеле, тем больше утверждался в решении осуществить акт мести. Кто-то же должен это рано или поздно сделать. Почему не он? Никогда не надо полагаться на других, если что-то под силу тебе самому. Пусть этого никто не увидит и не оценит (хотя хорошо бы публично), но сам пройдёшь такое очищение, которое зарядит энергией на всю оставшуюся жизнь. Всего один миг, одна вспышка эмоций, а облегчит годы страданий: ни за что так не болит душа, как за потерянную Родину.

За раздумьями не заметил приближение Мирры. Увидел её в самый последний момент.

Даже сумерки не сумели скрыть перемены в облике девушки. Нет, внешне она абсолютно не изменилась: те же угловатые движения, тот же маленький ротик, та же пунцовая припухлость, такая же мальчишечья стрижка. Но в каждой детали, в каждой складочке, каждой волосинке проступали едва уловимые чёрточки чего-то нового, прежде потаённого, пробуждённого к другой жизни. Плоть, ещё не вкушавшая тайн первородного греха, словно излучала особенный внутренний свет, выражавший ожидание того сладостного, но короткого мига, за которым очень часто следует горечь разочарования. Конечно, неопытному Анатолию не дано было понять и объяснить причину случившего превращения, но не заметить его не мог даже он.

– Что с тобой? – невольно сорвалось у него с языка.

– Немного перегрелась сегодня на пляже, – нашлась Мирра. – И выразила этим довольно точно всё, что с ней произошло. Но задававший вопрос воспринял только буквальную часть ответа.

Она пришла на свидание потому, что обещала, потому, что надо куда-то идти в такую минуту, потому, что хочется с кем-нибудь поделиться переполняющим тебя чувством. Можно даже с посторонним. Ну а Толик – самая подходящая фигура: чуткий, свой, почти домашний и, конечно же, по-своему её любящий. Именно по-своему, ибо любить так, как могла она сама и хотела, он, наверняка, не в состоянии.

Первые шаги, по обыкновению, они сделали не касаясь друг друга. Потом, когда лесная тропинка стала уже, случилось неизбежное столкновение бёдрами, кавалер правой рукой подхватил барышню за выступ ниже талии, в какой-то момент нажал ладонью чуть сильнее, заставив свою спутницу невольно остановиться и слегка развернуться в его сторону. В этот миг вошли в соприкосновение щёки, губы сами потянулись друг к другу, раскрылись в немом выдохе, освобождая путь тому нежному творению природы, без участия которого немыслимо ни одно из наших наслаждений, будь то вкусная еда, приятная беседа или страстная любовь.

Мирра проделывала всё это не в первый раз, не с первым партнёром, но впервые сполох удовольствия молнией пронзил её всю, с головы до пят, и какое-то новое, прежде не испытанное блаженство искрой пробежало по телу и отозвалось возгласом восторга, вырвавшемся совершенно непроизвольно.

Толик испугался, отпустил её, сделал шаг в сторону, потом вперёд, и они двинулись дальше, молча, думая каждый о своём.

Разумеется, юный соблазнитель понимал, что пробил час, когда тот самый пресловутый плод созрел, скопил все возможные соки и даже начал их выпускать. Он был готов их испить, он жаждал эту сладость, но давно внушённый modus vivendi не позволял утолить своё и чужое желание, заставлял отвергнуть самым бесчеловечным образом вожделённую спелость высшего из дарованных нам чувств.

В одном только он заблуждался. К порыву страсти, охватившей Мирру, сам он не имел никакого отношения. Порыв этот возник не оттого, что в их встречах намечался перерыв и девушка хотела напоследок решиться на отчаянный шаг, чтобы расчётливый юноша изменил свои планы. Но Анатолий рассуждал именно так, а рассудительность не всегда надёжный союзник в делах тонких и чувственных, где логика не раз была посрамлена. Вот и сейчас всё происходило наперекор ей.

Не Толик теперь для Мирры герой романа. Не он всколыхнул её душу, вызвал это чудесное свечение изнутри. И хотя целовалась она с ним, воображала себя в объятиях другого. И этот другой мог воплотиться в кого угодно – всё зависело лишь от силы воображения.

Они шли и шли. Позади осталось брёвнышко, на котором обычно творились самые отчаянные их вольности. Она боялась присесть, опасаясь доверить чашу удовольствия рукам, показавшимся ей теперь неумелыми: разобьёт, расплескает, сделает что-нибудь не так. Он не ручался за свою сдержанность: некоторые части его естества, казалось, начинали жить самостоятельной жизнью и не вполне подчинялись голосу разума.

Пыл охладить мог только разговор. Ничто так не опускает с небес на землю, как вовремя сказанное слово. Ничто не убивает поэзию чувств быстрее прозы жизни. И Анатолий решил прибегнуть к этому испытанному средству:

– Завтра отправляюсь ночевать в Москву. Не хочется ломать режим, а здесь пришлось бы вставать на час раньше.

– Не боишься?

Вопрос относился не только к экзамену. Но мышление Толика перешло лишь в одну плоскость.

– Нет, не боюсь. Я теперь так заматерел, что никто мне не страшен.

Ответ оказался на редкость универсальным. Мирре он понравился, хотя она и восприняла его как вызов её новому чувству.

Больше в эту ночь их руки не сплетались, губы не смыкались, кончики языков не касались друг друга. К вящей радости Толи они разошлись даже раньше, чем он предполагал, договорившись встретиться на том же месте в субботу.

Само собой разумеется, сын намного опередил отца, так и не заподозрившего его в отсутствии.

Уснул он мгновенно, спал как убитый и не видел никаких снов.

2

День был нестерпимо жарким. Слепни и оводы так и норовили забраться под мундир и ужалить побольнее. Дамам проще: они отмахивались веером.

Императрица сразу заметила нового караульного. Молодой офицер выделялся исполинским ростом. Государыня подошла вплотную и спросила:

– Как величать?

– Поручик Ланской, ваше императорское величество!

– Это он тебя так звать будет, – сказала Екатерина, показывая на сопровождавшего её князя Потёмкина. – Ты мне имя своё назови.

– Раб Божий Александр, ваше императорское величество!

– Красивое имя, гордое и такое же длинное, как и ты.

– Крещён в честь защитника земли русской благоверного князя Александра Невского.

– Что ж, хорошо. Старайся так же землю русскую защищать. А то врагов у неё слишком много развелось. Там, глядишь, и генералом станешь, как он.

И она снова ткнула царственным перстом в своего морганатического супруга.

Светлейший князь Григорий Александрович с полуслова понимал бывшую возлюбленную. «Станешь, как он». Ясно, что не на военную доблесть намекала. Хоть ей уже и пятьдесят, а на уме только одно. Противно даже! Но ничего не поделаешь.

Чехарда с фаворитами началась, когда случился разрыв Екатерины с Потёмкиным. Двор был уверен, что именно она охладела к нему, но всё обстояло куда сложнее. Стареющее дряблое тело владычицы империи после очередных родов (в сорок шесть лет!) перестало возбуждать бравого генерала. Будучи на десять лет моложе своей августейшей любезницы, он сам отверг её, достигнув возраста, требующего в определённой ситуации свежести и новизны. Безжалостное время лишило их радости совместных плотских утех. Они отнеслись к этому с философским пониманием и превратились просто в супружескую пару. Но не в обычных старичков, обитающих в разных спальнях и обеспокоенных лишь судьбами детей и внуков, ведением хозяйства, выездами да приёмами гостей. Для них брак стал не только таинством, но и тайной. Конечно, он больше смахивал на секрет полишинеля, однако опыт предшественницы, chére tanté, оставлял надежды на добропорядочность придворных и неведение большинства подданных.

Всё у них было по-особому. Даже забота об общей дочери ничуть не походила на привычную родительскую опеку. Дитя, рождённое могущественной матерью, самой могущественной женщиной на земле, от венчанного мужа, владевшего наивысшим титулом после венценосцев и их прямых потомков, оказывалось абсолютно бесправным в стране, где родительница могла казнить и миловать кого хотела. В девочке не текло ни капли династической крови, титул отца не переходил по женской линии, права матери, фактически узурпированные, держались лишь на силе её авторитета, безропотности народа (впрочем, один бунтарь нашёлся, много кровушки пролил) и молчаливом послушании законного наследника, не выдвигавшего претензий на трон даже после совершеннолетия, женитьбы, недолгого вдовства, повторного брака и появления двух сыновей-погодков. Павел не интриговал, не пытался свергнуть убийцу отца, но и не жаловал её своей любовью. Что уж там говорить о сводной сестре, прижитой от худородного солдафона! После коронации призвал к себе и приголубил ублюдка от Орлова, братом назвал, в графское достоинство возвёл, на службу определил. С чего это он так расчувствовался! Может быть, потому, что сам доподлинно не ведал, от кого родился. А о Лизаньке Тёмкиной, в происхождении которой ни одного тёмного пятнышка, и не вспомнил. Хорошо ещё, нашёлся добрый человек, в жёны взял, по любви, совершенно бескорыстно.

И хозяйство у них – не какая-нибудь деревенька с тысячью-другой душ, а вся Россия. Необъятная империя от Балтийского моря до Тихого океана, от нехоженой тундры до киргиз-кайсацких степей. Землица-то женина, а мужу главная работа – охранять её да преумножать. И сохранил. И преумножил. Один Крым чего стоит! За это и титул: светлейший князь Потёмкин-Таврический.

Душа в душу жили. Каждый своим занимался. Матушка не только делами хозяйственными (сиречь, государственными) пробавлялась, но и литературу любила. Сама пьески сочиняла, в журнал пописывала, полемику с вольномыслием вела. В этом увлечении Григорий Александрович ничего не смыслил и помогать не пытался. Зато другое хорошо понимал и поощрял.

Суди её не суди – не могла, знать, сохранять она интерес к жизни, живость ума, отменное здоровье (никто на престоле ни до ни после неё не разменял две трети века) без альковных увеселений. Зная каждую пядь её плоти, чувствуя каждый её нерв как свой и изучив все повадки, особенно любовные, он понял, что такой кобыле нужен только молодой и резвый жеребец. Да и того хватит ненадолго. Значит, запасайся целой конюшней. Блеск золота, придворная карьера, военные чины если и возбуждают, то лишь тщеславие, эгоизм и нарциссизм, а вовсе не то орудие, с помощью которого все они достигаются. Он знал секреты поддержания этого важнейшего из возбуждений в своих жеребцах и умело их использовал. Но знал и другое: менять их надо чаще, чем почтовых. Однако выдающиеся самцы родятся не каждый год, а кобылка стареет и каждому последующему достаётся всё более дряхлой и заезженной. И нужен ей не абы кто: ростом поболее, возрастом помоложе, лет этак чуть больше двадцати. А залезь-ка ты на бабу, которая уже нянчит внуков! У большинства ни за миллион, ни за княжеский титул, ни за фельдмаршальские эполеты ничего не шевельнётся. Недаром в народе говорят: елда – самая тяжёлая вещь на земле, иной раз никакая сила её не поднимет.

Непростая задача стояла перед державным мужем.

Пока с ролью царицыного «воспитанника» с грехом пополам справлялся конногвардеец Иван Римский-Корсаков, увлекавшийся музицированием. Но силы его таяли вместе со льдом на Неве: только на одну зиму и хватило. Снова замаячил на горизонте наглец Завадовский, единственный обитатель соседних с царицей покоев, появившийся там без ведома Потёмкина. Два года назад светлейший, вернувшись из очередного похода, взашей выставил этого румянцевского протеже. Мало натерпелся он унижений от графа Задунайского, высмеивавшего с высоты своего фельдмаршальства тактику его операций, так тот ещё и на другом поприще решил потягаться!

Нет, не бывать возврата к прошлому. Двигаться только вперёд! И срочно заменить певчего Ванюшу.

Пришлось Григорию Александровичу постараться. Он перебрал в памяти всех молодых офицеров. Вспомнил Сашу Ланского, служившего в Измайловском полку.

Летом 1779 года на караул в Царском Селе заступил новый поручик. Он и так наголову выше всех, но Потёмкин решил усилить достоинство своего избранника, определив ему низкорослых напарников.

Императрица клюнула на приманку сразу. Оставалась малость: удалить Римского-Корсакова. Помог случай: Екатерина застукала фаворита в собственных покоях с подругой юности Прасковьей Брюс. Гнев превзошёл все ожидания. Был изгнан с позором не только похотливый музыкант, но и его любовница, которую не спасли долгие годы дружбы. Царицу взбесил не сам факт измены, а возраст соперницы: сопляк предпочёл не молоденькую красотку, а пятидесятилетнюю развратницу, её одногодку. Разумеется, подстроил всё тот же Григорий Александрович, отомстивший заодно и Румянцеву, приходившемуся родным братом провинившейся.

Путь Ланскому оказался расчищен.

Но существовала одна инстанция, над которой не имел власти даже всесильный Потёмкин. Поверенная в самые интимные секреты государыни, недвусмысленно именовавшаяся «мадам пробир», должна была оценить мужские способности претендента. Делала она это не спеша, продлевая собственное удовольствие и испытывая выносливость кандидата (на одну-две недели кого не хватит!). Будучи практически незаменимой, ибо являла собой точный физиологический слепок своей хозяйки, мадам сохраняла твёрдость характера и абсолютную неподкупность. Редко ошибавшаяся в людях, самодержица и здесь не промахнулась: ни одна из её интимных тайн не просочилась через единственную поверенную, что потом удручало историков и радовало беллетристов, получивших широчайшее поле для разнообразных домыслов и фантазий. «Мадам пробир» пережила свою доверительницу и была уволена за штат Павлом, заявившим, что дама на таком месте больше не нужна, и вообще с подобной работой он справится и сам.

Проверка явно затягивалась. Потёмкин нервничал: больше в запасе он никого не держал. Выражала нетерпение и императрица. С темпераментом нимфоманки пустилась даже во все тяжкие, сама перепробовав с полдюжины здоровяков. Слава Богу, дело происходило летом, в Царском, и особой огласки не получило. Чтобы ускорить ход событий, светлейший князь назначил высоченного красавца себе в адъютанты, чем породил массу сплетен. Но вскоре испытуемый получил необходимую оценку и был официально представлен её величеству. Дальше всё пошло как по маслу: переезд во дворец, производство во флигель-адъютанты и получение из казны ста тысяч рублей на пополнение гардероба.

Во сне Ланской видел своего тёзку и однофамильца подъезжающим к Зимнему почему-то в красном «Феррари», а себя – в роли придворного, помогающего ему выйти и произносящего при этом такую фразу:

– Хватит, батюшка, гонять на этой мальчишечьей тачке. Посмотри, что тебе государыня пожаловала.

Вдалеке стоял новенький чёрный «Роллс-Ройс».

3

Сон не приходил совсем.

А всё из-за этой девчонки. Боже, как похожа на мать! И фигура, и манеры, и этот чувственный ротик. Поворот головы, косой взгляд исподлобья, походка, особенно лёгкое приседание при первом шаге – вылитая Люба.

Конечно, она втрескалась в него с первого взгляда. Ничего удивительного: так случалось не один раз. Что поделать, если внешние данные выдают природную склонность к противоположному полу и умение удовлетворять все его желания! Никольский сознавал свою принадлежность к такому типу мужчины, которому по силам соблазнить любую даму и почти любую девицу. С возрастом этот дар не терялся, а, наоборот, усиливался. Помани он сегодня эту девчушку – куда угодно и на что угодно пошла бы.

Но не для этого приехал он провести отпуск в места, где каждый кустик, каждая травинка напоминают о безмятежных днях детства, юности, молодости, где можно побыть самим собой, стряхнуть тяжесть последних полутора десятков лет, начать новую жизнь.

И тут встают два серьёзных вопроса.

Первый задала мать. Если он собирается и дальше оставаться с Ларисой, коротать с ней безрадостные дни служебного позора, а затем доживать век на пенсии, кефире и ночной вазе – это одно. Если их отношения уже не исправить и разрыв неизбежен – совсем другое.

Второй вопрос возник сегодня и совершенно случайно. Впрочем, случайно ли? Можно ли назвать случайностью эту встречу за несколько километров от дома на пустынном пляже? У них было гораздо больше шансов столкнуться на своей улице. Но тогда знакомство протекало бы по-иному. Да и состоялось бы вообще? Так: здравствуйте – до свидания; ах, как вы похоже на маму – правда, вы помните маму в шестнадцать лет?

Конечно, всё управил Господь. Вот и столкнулись они в подходящее время, в подходящем месте, в подходящем состоянии души. Религиозность Вадима оставляла желать лучшего, но при таких совпадениях она намертво завладевала сознанием. Он вообще считал, что Провидение за руку ведёт его по жизни, и многое из случившегося за последние полтора десятка лет – результат вмешательства Всевышнего.

Итак, второй вопрос, вставший ребром: не его ли это дочь?

Самое ужасное, что мучиться ему над ним в одиночку. Люба только-только укатила на юг и вернётся через три с половиной недели. Больше никто его сомнения не разрешит. Да не факт, что сумеет и она.

Если плод выношен по всем законам природы, то процентов на девяносто – отец он. Десять остаётся на женское коварство или уступчивость назойливым притязаниям неизвестного соперника.

Если ребёнок поспешил покинуть материнское чрево до срока, то он обязан жизнью другому мужчине.

Но на такой вопрос вряд ли сегодня кто-нибудь ответит. Могла бы Любина бабка, но её уже нет в живых, а шалавая мать наверняка ничего не знает и шатается до сих пор неизвестно где.

Разыскивать номинального отца смешно. Его тоже могли обвести вокруг пальца.

Искать у девушки внешние черты, намекающие на родство? Во-первых, она – копия мать, и кто бы ни участвовать в её создании на вспомогательной роли – своих видимых следов явно не оставил. Во-вторых, будь хоть малейшее подозрение на его отцовство – об этом давно бы говорили в посёлке, это бы знала его мать и уж, конечно, позлословила бы не раз.

Да, всё покрыто мраком тайны. И здесь не обошлось без высшей силы, которая в иных случаях так явственно выставляет напоказ деяние мужчины, что никакой экспертизы проводить не надо. А тут – всё наоборот.

Значит, в ближайшие дней двадцать ответа он не получит. Как же быть? Игнорировать её? Но она ему тоже понравилась. Разница в возрасте? Вполне подходящая для курортного романа. И не только для курортного: если жениться ещё раз, то уж, конечно, не на ровеснице. А шестнадцать или двадцать шесть – не столь важно: обе в дочери годятся. Зато в семьдесят будет на кого посмотреть.

Но сколько бы он ни пытался рассудочно разобраться в своих чувствах, напор скопившейся страсти ломал всю его замысловатую алгебру с одним неизвестным и вынуждал разум отступать всё дальше, дальше и дальше, словно приговаривая: «Не твоё это дело, предоставь событиям развиваться самим, не мешай, займись другим, благо, тебе есть чем».

И тут Вадим признался самому себе, что есть третий, более важный и сложный из мучащих его вопросов, который он гонит от себя, но безуспешно, потому что от него зависит всё остальное.

Быть или не быть?

Конечно, он не Гамлет. Но и у него есть sea of troubles. Так покориться или сопротивляться? Нет, датскому страдальцу куда проще: либо принц, либо король, либо труп. Ничего не делаешь – остаёшься при своих, борешься и побеждаешь – получаешь трон, проигрываешь – становишься мертвецом. Здесь намного сложнее. Покориться и продолжить служить – могут топтать и дальше, но могут в конце концов и поощрить за терпение. Служить и не покоряться, становясь костью в чужом горле – подсунут компромат, уволят с лишением последних льгот или, наоборот, зауважают. Тут тоже развилка: либо станут бояться и предложат сотрудничество, либо начнут активно нейтрализовывать. Бросить служить и покориться: преподавать, писать книги, консультировать бизнес? Трусовато, но вариант: с голоду не помрёшь. Зато пинать начнёт даже ленивый, от работника жэка до ректора и издателя. Да, стать партикулярным человечком в нашей стране опасно – задавят насмерть. Бросить службу и объявить им войну? Привлекательно, живо, интересно, но опасно для жизни.

Разумеется, для обдумывания именно этих ходов и комбинаций вырвался он в отпуск, приехал в родные места, где завеса воспоминаний должна отсечь всякую суетность. Здесь всё и всегда решалось спокойно и основательно. Именно здесь ржавеют в каком-нибудь потаённом уголке те старенькие весы, на которых можно взвесить все pro и contra. Не в правительственном же санатории обдумывать собственную судьбу. Пусть там прохлаждаются Лариса с Сашкой, счастливые от комфорта, сервиса и многозначительных знакомств. Он строго-настрого наказал им отвечать всем, что у Вадима Сергеевича плоха мама, и он как примерный сын вынужден проводить отпуск рядом с ней. Госпитализация добила бы старушку морально, а так есть ещё шанс выкрутиться. Лариса не подведёт, она понимает, что укрепление его репутации (что может быть лучше такой жертвы) косвенно поможет и ей.

Да, трудности в их отношениях есть, и немалые. Прежде всего, они охладели друг к другу. Нет больше желания закрыться на целый день в комнате и дурачиться как маленькие. Раньше любая минутка наедине завершалась какой-нибудь интимной проказой, теперь – скандалом на ровном месте. Когда между людьми пробежал холодок и пошла трещина – жди её неизбежного расширения, как в случаях со льдом и металлом.

Образ Ларисы всегда ассоциировался с преуспеванием. Появилась она в предрассветной дымке нового для него дня. И это не поэтическая метафора. Поехали они всей компанией молодых ниспровергателей на week-end в дом творчества одного из «перестроечных» союзов. Пошли вечером к реке, развели костёр да и засиделись до утра. А как только стало светать, решил Вадим искупаться. Отошёл в сторонку, залез в воду, нырнул, выплыл в нескольких метрах, перевернулся, глянул в сторону берега и чуть не пошёл ко дну от изумления: прямо на него из серой дымки двигалась настоящая нимфа с распущенными волосами, бесстыже покачивая бёдрами и раскрывая объятия, вроде бы не ему, а водной глади, но вскоре оказалось, что и ему тоже.

С этого дня Никольскому дьявольски везло. Ниспровергатели дружно признали за ним приоритет в понимании ближайших задач. А дальше пошло-покатилось: процветающий кооператив, свобода от финансовых проблем, выход на международную арену, крупное совместное предприятие, плавный переход в политику, успех на выборах, важный пост в правительстве… Чем выше взбирался он по причудливой лестнице удачи, тем больше пьянила близость любимой женщины. Во время остановок и временных отступлений чувства притуплялись, но потом возвращались, как отлив и прилив, с очередным карьерным взлётом. Однако стоило ему на сей раз безнадёжно покатиться вниз – исчезло острое желание продлить буйство того утра.

Интересное совпадение: ведь Мирра тоже появилась возле воды. Только со стороны суши находился теперь он. И случилось это не перед восходом, а на закате.

Лара, Мирра, служебные невзгоды – всё смешалось в утомлённом сознании, уже готовом ко сну. Наконец вихрь раздумий превратился в смерч и унёс его в другую реальность.

Снился ему лифт в Доме правительства. Он надавливает на кнопку своего этажа, а машина едет вниз. И так несколько раз, пока не вошёл маленький человечек, ростом с карлика:

– Хочешь наверх – жми сюда, – сказал карлик и повернул какой-то неприметный рычаг, даже не вставая на цыпочки.

Лифт взмыл ввысь, зарычал, как ракета, пробил крышу и, описав дугу, плюхнулся в Москва-реку. Выбравшись из кабины, Вадим увидел двух соблазнительных красоток, манивших его с разных сторон. На одном берегу стояла Лариса, на другом – Мирра.

4

Уснуть она так и не смогла.

Встала, оделась и вышла на улицу. Дошла до его дома. Присмотрелась. Вроде все спят. Марля, защищающая от комаров, слегка зыбилась в форточке спальни. Можно перелезть через забор, сорвать её, просунуть руку, осторожно отодвинуть щеколду, бесшумно открыть окошко, тихонько влезть в него, а остальное свершится само собой.

Уже светало. Ранние пташки лениво перепархивали с ветки на ветку. По дороге важно вышагивал соседский кот Бальтазар, соизмеряя свой прыжок с высотой до ближайшей добычи. Но вдалеке уже маячил силуэт бродячего пса. Охотнику пришлось сигать на первое попавшееся дерево, не по своей воле и без всякой радужной перспективы.

Так и у людей: пока ты кого-то караулишь – могут сцапнуть тебя.

Показались прохожие, спешившие на первую электричку. Ещё годик, и ей тоже придётся вставать ни свет ни заря и двигать в Москву. Учиться ли, работать – какая разница! Важно, что будет совсем другая жизнь.

Конечно, появятся новые знакомства. Кто-то влюбится в неё, в кого-то она. Хорошо, если это совпадёт, но чаще всего бывает наоборот.

Нет, не нужно больше никого. И так уже есть двое. С ними бы разобраться.

Надо сделать вид, будто идёшь в сторону леса. Иначе сплетен не оберёшься. Через пять минут вокруг снова опустеет: служивый люд на поезд не опаздывает, а праздному выползать ещё рано.

Знакомая дорожка. Совсем недавно, часа два назад, возвращалась по ней со свидания. А как всё переменилось!

С Толиком спокойно и интересно. Он и историю любопытную расскажет, и в события столичные посвятит, и предупредит об интересных передачах и фильмах по телевизору. Но в остальном – сухарь и зануда. Безусловно, он лучше местных парней, от которых вечно несёт то пивом, то луком, то дешёвой сивухой, прокуренных, немытых, с сальными волосами и улыбками. После него ни с одним таким она уже целоваться не станет.

Но Толик осенью уедет. Её с собой не увезёт. По разным причинам. Хоть он в семье и кормилец, но решения за него до сих пор принимают родители. Если же поступит в университет – снова сядет им на шею, и о самостоятельности придётся ему забыть ещё лет на пять.

Вадима Сергеевича легче подбить на авантюру. Он человек влиятельный, богатый. Может даже квартиру ей снять в городе. Как быть со школой? Надоела эта школа! Теперь разрешается экзамены экстерном сдать или вообще за деньги аттестат купить. Ну а дальше учиться есть смысл только иностранным языкам. Всё остальное в жизни никогда не пригодится. Можно на курсы какие-нибудь устроиться. Пять лет киснуть в институте тоже не хочется. В армию не заберут – не в Израиле живём.

И всё-таки женская доля зависит исключительно от замужества. Взять, к примеру, мать. Ей всего-то тридцать шесть. А выглядит даже на тридцать. Ещё вокруг шеста вертеться может. Но не сложилась судьба. А лишь потому, что муж бросил. Да и остался бы – какой толк от неудачника! Шоферит где-то на европейских просторах. Болтается как дерьмо в проруби. На неё каждый месяц аккуратно тысячу рублей присылает. Это теперь меньше сорока баксов. С ними в ресторан уже не сходишь. Девчонки из параллельного класса в час больше берут. Гадостью, конечно, занимаются, тянут в рот всякую заразу. Некоторые даже невинными умудряются остаться. Главное, говорят, глаза зажмурить и «Рондо» затем пососать.

А мать крутится как белка в колесе и получает всего три тысячи. Ей бы замуж по второму кругу, да дочь взрослая мешает. Поэтому Мирра в последний момент и отказалась отправляться на курорт. Внезапно осенило: у Любы же последний шанс. Годы идут, денег каждый раз на поездку не накопишь. Кому она будет нужна на юге с таким хвостом? Ходил один хлыщ, увивался. Однажды заявился раньше времени, попросил впустить, а потом начал руки распускать. Оказывается, мать для него – ширма, а метил он совсем в другом направлении. Клялся в любви, обещал златые горы. Пришлось огреть сотейником по башке. До сих пор, наверное, пенталгин принимает. И к их калитке больше не приближается.

Уезжать надо отсюда, непременно уезжать. Глядишь, и Люба жизнь свою устроит.

Дошла до леса. Повернула обратно. На дороге больше никого: ни спешащих людей, ни хитрого кота, ни шелудивой собачонки.

Что, рискнуть? Останавливаться больше нельзя. На новый заход духа не хватит. Если решаться, то сразу, с разбега.

Толик поймёт. До конца экзаменов не надо говорить ни слова. А потом ему всё равно будет. Либо от радости, либо от горя.

Вадим Сергеевич – настоящий мужчина. Такие и безо всякой любви вызывают желание. Но она-то влюбилась. По-настоящему. С первого взгляда. Как и бывает при большом чувстве. Про их отношения с Анатолием такого не скажешь. Он рядом с Никольским – размазня. И эгоист порядочный: думает лишь о своём поступлении. Ни на какие безумства не способен. А Вадима та-а-ак можно раскрутить! Это видно невооружённым глазом. В нём – ни одного изъяна, на маленькой червоточинки: и внешность, и положение, и отзывчивость на женские чары. Не как у похотливого кота или застенчивого юнца, а как у настоящего ценителя.

Надо, надо в окошко прыгать. А то низ живота уже так ноет, что сил нет терпеть. И трусики хоть отжимай. Не тащиться же полтора часа на пляж, чтобы заманить в камыши какого-нибудь удилу.

Ох, не дураки придумали за деньги этим заниматься. И со здоровьем порядок, и копейки считать не надо. Стыд кому сказать: на губную помаду сдачу с хлеба откладывать приходится. Не в магазин, а в пекарню на край посёлка топать, где на полтора рубля батон дешевле.

Вот уже и их забор. Эх, надо решаться. Сейчас или никогда. Он же сам, прощаясь, пригласил: «Будешь свободна – заходи в гости».

Свободна! Ещё как свободна!

Глава шестая

1

Утром, как всегда, Ланской принял холодный душ, сделал зарядку, выпил кофе со сдобной булочкой и сел за работу.

Этот ритуал повторялся изо дня в день. Только по очень большим праздникам или при необходимости раннего выхода из дома он сокращался на последнее действие. Но водные процедуры, уносящие в маленькое отверстие на дне ванны вместе с леденящим подошвы потоком остатки сна, как и гимнастические наклоны и взмахи, оставались неизменным стартом в неизведанную стихию грядущего дня. Всё это скреплялось кофейной церемонией, состоявшей из трёх частей: пропускания жареных зёрен через миниатюрную ручную мельницу, доставшуюся от бабушки (электрическим кофемолкам гурман не доверял: помол слишком крупный и брак попадается), заваривания её содержимого в медной турке и поглощения приготовленного напитка из маленькой серебряной чашечки с вензелем прадеда.

Потом следовала работа. На бумагу извергался поток мыслей, не всегда уложенных в удобочитаемые фразы, подчас противоречивых или тавтологичных, иногда и сомнительных. Написанное называлось дневной заготовкой. Она очерчивала некий магический круг, за пределы которого фантазия не устремлялась до тех пор, пока утренние задумки не обретали вид скелета, костлявого, тонкого, скуластого, но логически соединённого в единое целое.

Корпение над скелетом происходило после второго завтрака, состоявшего из того же кофе, но послабее (мерилом порции становилась довольно большая и аляповатая кружка, подаренная кем-то на именины), тонких ломтиков белого хлеба с толстыми кусками сыра или брынзы и шоколадной конфеты на заедку.

Иногда после второго завтрака приходилось куда-нибудь уезжать или кого-то принимать (тогда и гость принимал участие в трапезе). Такие повороты Александр не любил: они выбивали из рабочего ритма. Выезды он предпочитал делать потом, когда сложившийся скелет мог уже и подождать.

Идеальным считался день, позволявший между вторым и третьим приёмами пищи (режим в доме соблюдался неукоснительно) придать смысловому каркасу стройные очертания, нарастив на скелет мышцы, мускулы, нервы, кровеносные сосуды, вложить в него сердце и обтянуть кожей. Так рождался черновик.

После обеда голыша предстояло одеть. Схематичный текст превращался в художественный, украшенный эпитетами, сравнениями, метафорами и другими тропами. Обряжение сопровождалось переносом с бумаги в бездонное и вечное хранилище, именуемое компьютером. Но и на этом рабочий день не кончался. Оставалось последнее и самое главное – вдохнуть в Галатею бессмертную душу. Набранное извлекалось из электронного чрева назад, на бумагу, тщательно переписывалось и перекраивалось, будто принадлежало перу другого человека. Раз в неделю по субботам (да не сочтут некоторые читатели за кощунство!) правка аккуратно вводилась в память машины, и плод безудержной фантазии обретал окончательный, канонический вид, в котором не стыдно и к столу подавать.

Сегодня предстоял укороченный день, но с соблюдением всех утренних традиций: душ, физкультура, кофе, работа. Визит планировался аж после второго завтрака, поскольку раньше их превосходительство могли ещё не соизволить пробудиться: кто знает замашки этих вельмож на вакациях!

Всё, пора гнать от себя мысли о встрече с бывшим другом. Век двадцать первый подождёт: в сознании пульсирует век восемнадцатый.

Седьмого августа 1782 года весь двор, весь свет, весь столичный люд собрался на Сенатской площади. Наконец должен был открыться взору величественный монумент, изображавший основателя города.

Его создатель Этьен Морис Фальконе уже без малого пять лет как отбыл домой во Францию. Но не он же, в самом деле, ставит статую, а она. Посему и надпись, лапидарная до предела, гласит: Petro Primo Catharina Secunda.

Да, Пётр был первый, Екатерина – вторая. Больше великих правителей российская история не знала. Ни сын, ни оба внука на такой титул не потянут. Правнук окажется ближе других, но в день своего главного триумфа падёт от рук неловкого бомбометателя, и венец его правления – манифест, дарующий народу избирательное право, станет третьей после палача и казнимого жертвой взрыва на набережной Обводного канала. Наследник убиенного запрячет документ под сукно, куда его отпрыск заглянет слишком поздно да и воплотит задуманное дедом не слишком умело, за что поплатится сначала короной, а потом и головой. И покатится по дорогам российской истории красное колесо – до сих пор без остановки, а на нём в великие никак не въедешь.

Павел тоже увековечит Петра. Назло покойной матери вытащит старую скульптуру Бартоломео Растрелли, отца придворного архитектора родителей, и установит на площади Коннетабля, перед южным фасадом своего любимого Михайловского замка, где потом и найдёт смерть от удара табакеркой. В одном он точно переплюнет Екатерину: его посвящение окажется ещё лапидарнее – Прадеду Правнук. Кто прадед, объяснять не надо: каждый русский узнает по облику создателя империи. Кто правнук – тоже. Детей у царя-преобразователя было много, внуков – всего два (оба тёзки и оба правили, но очень недолго), а правнук – только один. И не он ли фактический родоначальник династии, общий предок всех умерших и здравствующих великих князей и княжон? Не важно, чей он сын с точки зрения биологии: Салтыкова, Нарышкина или Шлезвиг-Голштинского герцога. О строителе Петербурга тоже говаривали, будто он не из семени Алексея Михайловича. Павел оказался истинным Романовым, хотя и не по мужской линии (она пресеклась со смертью венценосного мальчика Петруши в 1730 году). Напрасно думают, что вся его кровь пролилась на пол спальни в Инженерном замке. Она и ныне течёт в жилах представителей многих царствующих домов Европы. И кто бы когда ни вернулся на российский престол – им может стать только прямой потомок Павла Первого.

Да, очень непохожими были августейшие мать и сын. И памятники их по-разному передают характер Петра. У Catharina Secunda, так и не обуздавшей русскую самобытность и пугавшейся её, он летит не то в Неву, не то куда-то в Тартар, словно дороги не знает и ездить не умеет, того и гляди опрокинется навзничь. У Правнука коронованный наездник величественно и спокойно объезжает свои бескрайние владения.

Но пока, в год столетия воцарения основателя столицы, сооружено лишь творение Фальконе. Сейчас его оценят и царедворцы и зеваки.

Александру Ланскому двадцать четыре. Он уже генерал. И придворный чин немалый – камергер. Поэтому тоже присутствует на торжественной церемонии.

Образования Саша в своё время толком не получил. Как есть недоросль. И фактически и в переносном смысле (все только и обсуждают новую комедию господина Фон-Визина, которую в следующем месяце покажут на театре). Но к литературе и истории потянуло его с неожиданной для всех страстью: не селился ещё в соседних с царицыными покоях столь любознательный юноша.

Высочайшая покровительница такую тягу одобрила, сама помогала изучать тайны Клио. Она как раз в это время писала «Записки касательно российской истории» и «Родословник князей великих и удельных рода Рюрика». В последнем ей сильно помогал князь Михайло Михайлович Щербатов, почётный член Петербургской академии наук. Автор «Истории России от древнейших времён», он составил и «Краткое историческое повествование о начале родов российских, происходящих от великого князя Рюрика». Но Екатерина хода рукописи не дала: очень уж сомнительными показались ей некоторые факты, да и сам Щербатов, получалось, напрямую от Ярослава Мудрого происходил, на Романовых, как и некоторые другие из подданных, мог свысока смотреть. А если случится что непредвиденное? Род Михаила Фёдоровича тоже угаснуть может (дело происходило до рождения внуков-погодков). Решила императрица сама всё проверить. Но разве тут обойдёшься без милого друга Саши!

Литература увлекала Ланского ничуть не меньше. Он много читал. Поскольку большинство отечественных авторов ещё пребывало в полном здравии, стремился к знакомству с ними. Придворная среда его не испортила, а необычное положение не породило ни чванства, ни заносчивости, поэтому с литераторами он держался, как ученик с учителями, справедливо считая людей, одарённых талантом сочинителя, более совершенными созданиями природы, нежели их читатели, какое бы положение те ни занимали в обществе.

Вот и на Сенатской площади предстояло ему новое знакомство: президент коммерц-коллегии граф Александр Романович Воронцов обещал представить одному своему подчинённому, весьма способному стихотворцу, ещё неизвестному публике. Да и в истории смыслящему немало, даром что в иноземном университете обучался.

2

За завтраком Вера Николаевна и виду не подала, что испугана вчерашним разговором.

Благодаря двойной дозе сильного снотворного её оказалось невозможно разбудить даже шарканьем по дому в поисках знаменитого фарфорового кофейника. Лишь громкий голос телевизионной ведущей, напомнивший меццо-сопрано невестки, заставил покинуть объятия Морфея.

Тревожившие слова вспомнились не сразу. Только когда сели за стол. И настроение, слегка приподнятое присутствием сына, тут же упало. Но надо скрывать свои эмоции: этому научила покойная бабушка, стоически перенёсшая арест сына и невестки, как перед этим отца и мужа в кровавом восемнадцатом, дохнувшем звериным апокалиптическим кошмаром. Из всех четверых не вернулся никто, но старушка не унывала, героически неся свой крест, обернувшийся в конце концов заботой о единственной внучке. Умри бабуля раньше усатого людоеда, расти бы Верочке в детском доме, а не под родительским кровом. Понимая это, старушка держалась из последних сил, хотя они иссякали на глазах, буквально с каждым днём. Но и после совершеннолетия девочки, когда главная опасность отпала (к тому же сатанинское отродье, на радость всему человечеству, угодило в пекло почти одновременно), тревожно было ей уходить в мир иной, пока та не повзрослеет и не устроит свою судьбу. Дождалась и этого. Оценив остаток жизненной энергии, решила протянуть ещё немного, чтобы правнуку кое о чём поведать да сохраниться в его памяти. Иначе, как говорил классик, порвётся цепь времён. И здравствовала целых двенадцать лет, умудрившись разменять десятый десяток.

Пример жизнелюбия бабушки навсегда запечатлелся в памяти Веры Николаевны, а её уроки о правилах поведения и выживания стали своеобразным катехизисом. Интересно, воспринял ли что-нибудь от старушки Вадим? Отмахивался, небось, по детскому недомыслию. Сейчас бы ему кое-что пригодилось.

Вечерняя беседа свершила важный поворот в сознании Никольской. Если накануне распирало любопытство и желание лишний раз укусить невестку, то сегодня оно всецело заполнилось тревогой за судьбу сына. Дело не только в возможных угрозах, политических или иных, ещё худших. Разрушение одной семьи и создание другой никогда не проходит безболезненно, особенно на пятом десятке, когда ещё хочется выглядеть юнцом, а стрелки на часах жизни уже отмеряют вторую половину. Такие потрясения не проходят бесследно, даже если человек сохраняет внешнее спокойствие. Лет пять-шесть они крадут, и морщинами о себе напоминают, и седыми волосами. А там через годок-другой какой-нибудь внутренний орган забастовку объявит. И мучайся до конца то ли от болей, то ли от диабета, то ли от скачков давления. Конец при этом, разумеется, не отодвигается, а только приближается.

Ей хотелось повторить подвиг бабушки, и она настраивала себя поднять внучку, понянчить правнука и передать ему хотя бы часть той мудрости, которая составляет несомненную принадлежность их рода и помогает выходить из самых сложных ситуаций. Такой науке не учат нигде, ни в каком университете, и родители, по разным причинам, не самые лучшие наставники. Это – прямая забота бабушек, для неё – забота двойная: и собственную внучку надо просветить и её детей – какая из невестки воспитательница!

Но Сашенька всё реже навещает её, а возможный развод родителей может вообще покончить со всеми визитами.

Для чего же тогда жить? До побития семейного рекорда – целых четверть века. При определённом раскладе можно ещё одно поколение застать – внука внучки.

Болит сердце за сына, безутешно болит! Но больше она в лобовую атаку не пойдёт. Его нервы тоже щадить надо. Вдруг он и сам пока ничего не решил? Пусть лучше отдохнёт и обо всём забудет. Если ему докучать, не ровён час – умчится в город.

Сегодня должен приехать муж. Уж он-то наверняка знает больше. Правда, как и все настоящие мужчины, секреты хранить умеет. Но не в его интересах умалчивать о всяких неприятностях: сообща они смогут повлиять на ход событий, а поодиночке – едва ли.

Так молча, думая каждый о своём, смакуют они утренний кофе на веранде. Веранда выходит на запад, и знойным утром здесь хорошо. Так и тянет предаться воспоминаниям.

Веранда обязана своему появлению надстройке второго этажа, случившейся ровно двадцать лет назад. И тогда стоял такой же жаркий июль.

Смуту в размеренный спокойный быт Никольских внесла Галина, первая жена Вадима. Выросшая в семье с более чем скромным достатком, она оказалась настоящей принцессой на горошине. Традиционный для послевоенного времени столичный уклад, в котором даче отводилось второстепенное место, рождал у неё язвительное неприятие. Галя не признавала двойных стандартов, допускавших полудикарское существование добрую треть года в собственном доме, где как раз можно жить на широкую ногу. У собственных её родителей вообще никакой дачи не было, а тут всё казалось ей убогим и устаревшим. Раздражала ущербная архитектура подмосковных посёлков с единственной террасой и холодной мансардой, тремя-четырьмя комнатёнками внизу, бессмысленной светёлкой наверху, где гостей уложить можно только летом. Особое возмущение вызывала выгребная яма в глубине участка, куда по естественной нужде нужно топать из тёплого дома в любое время года. Новоявленная барыня открыто смеялась над свёкром-профессором, не стыдившимся приглашать зарубежных коллег хлебнуть из чаши этого средневековья.

Целенаправленная ирония невестки, не упускавшей ни единой возможности подчеркнуть, что цивилизованные люди строят спальни со всеми удобствами и кабинеты на втором этаже, а на первом только принимают гостей и держат прислугу, не прошла даром. В один прекрасный день Сергей Данилович дошёл наконец до мысли о реконструкции. Надстройка полноценного второго этажа не требовала особых затрат: две стенки да новая крыша. Зато полезная площадь возрастала почти вдвое. Не слишком обременительно для семейного бюджета, увеличившегося с окончанием сыном института, и расширить дом метра на три. Зато появляется большая веранда и место для тёплой ванной и туалета. Май и июнь ушли на закупку материалов, а в июле начались первые работы: группа студентов, поднаторевших в стройотрядах, за божеские деньги занялась приведением жилища любимого декана в достойный вид. Галина добровольно взяла на себя роль прораба, а двадцатипятилетний наследник будущего особняка использовал творческий отпуск, полученный для написания диссертации (он оканчивал заочную аспирантуру), не в библиотечной тиши, а на пляже, где якобы штудировал необходимую добросовестному учёному теоретическую литературу.

На самом деле, толстый том французского просветителя, настаивавшего на разделении властей, служил надёжной ширмой неутомимому ловеласу, отделяя власть одного желания от всех остальных. Домовитая по природе Галина совершила грубейший просчёт, увлёкшись на хрупкой стадии брака заботами хозяйки-устроительницы при любвеобильном муже, испытывавшем непреодолимое влечение к противоположному полу в редкие месяцы преобладания зелёной краски в палитре природы. За предыдущие годы их супружества, обременённый учёбой или работой, он не стремился искать альтернативу темпераментной подружке, продолжавшей и после свадьбы вносить разнообразие в любимое им занятие. Но фонтан взаимной фантазии сначала ослаб, а потом иссяк. Жена, уверовав в прочность окрепших семейных уз, перенастроила творческую струнку своего естества на иной лад, превратившись из легкомысленной пенорождённой Афродиты в суровую рачительную Геру. С этого момента и начался конец их пятилетней идиллии, отложенный на время Вадимом из прагматических соображений. Фактически заново отстроенный дом в монументальной форме увековечил память о недолгом обитании в нём предприимчивой воительницы с позднесоветской рутиной.

Реконструкция закончилась в первых числах ноября, к очередной годовщине победы зла над добром, а уже следующий всенародный праздник – Первомай новоиспечённый кандидат встречал снова в ранге потенциального жениха, ещё более выгодного: с учёной степенью и настоящим европейским коттеджем, состоявшим из двух спален со всеми удобствами, двух кабинетов и гостевой комнаты наверху, гостиной, столовой, кухни и помещения для домработницы внизу. Плюс старая открытая терраса и новая застеклённая веранда на первом этаже. Гостевая комната легко, при необходимости, превращалась в детскую, а заночевавшему гостю предлагались апартаменты так и не нанятой кухарки.

К разрыву с Галиной подтолкнули и легкомысленные интрижки (сразу три), заменившие Вадиму скучное общение с научным фолиантом. Из всех творений великого француза ему больше пришёлся по душе эпистолярный роман, агитировавший против моногамии. Автор словно намекал, что если властей должно быть три, то сластей уж никак не меньше. Но если следовать учению признанного мыслителя – почему бы не во всём? Посему новоявленный Узбек завёл себе целый гарем, пока законная супруга радела о комфорте его жилища. И поделом ей! Нечего превращаться в бесчувственное бревно, думающее только о пропорции раствора и уклонах отопительной системы. Хорошо, заводить потомство не поторопились, не то бы стало на земле больше одним сиротой при живом отце.

Интересно, как сложилась её судьба? Вышла ли ещё раз замуж? Есть ли дети?

Дух её из дома выветрился, а всё же веранду Вера Николаевна нет-нет да и назовёт Галкиной. Больше никто в семье до такого простого архитектурного решения не додумался. Зато как теперь удобно!

3

Утром Толя не так агрессивен, как накануне. Он продолжает зубрить свою математику, которую завтра сдавать на самом сложном для него экзамене – устном, где заинтересованные в неудаче аутсайдеров (то бишь не имеющих блата) преподаватели могут срезать каверзным вопросом. Так было в прошлом году, когда неопытный абитуриент слегка оробел и честно признался, что не знает ответа, хотя, на самом деле, просто не понял, о чём его спрашивают. Теперь в подобном случае он уже сумеет вывернуться.

Леонид успевает перекинуться с ним несколькими словами за завтраком, убеждается в благодушном настроении сына и отправляется в лес с лукошком. Надо успеть набрать земляники, пока вся она не высохнет от палящего солнца или попросту не осыплется. К тому же неплохо бы и проветриться после ночных бдений и недолгого сна, начинающего с возрастом вызывать какое-то гудение в голове.

Отыскать в траве спелую ягоду не так-то просто. Рвать белобокую не хочется: будет горчить варенье. А зрелый плод попадается только на открытых полянках. Значит, шагать ещё минут двадцать, не соблазняясь на призывный вид придорожных обманщиц, выставляющих напоказ свою пунцовую половину.

Двадцать туда, двадцать обратно, а на всё про всё у него не больше трёх часов. Надо ещё успеть привести себя в порядок перед встречей с давним другом, которого не видел семнадцать лет.

Нет, один раз они всё же повидались. Вадим был уже на недосягаемой высоте, но ещё не настолько заоблачной, чтобы отгородиться от простых смертных секретариатом, охраной и прочими атрибутами высшей власти.

Конечно же, Леонид обратился к нему с просьбой. Но не личной, а служебной и совершенно бескорыстной, если не считать возможного роста в глазах начальников и сослуживцев в случае успеха. Делал он это по собственной инициативе, будучи уверенным в поддержке со стороны друга. Тогда жизнь их учреждения резко пошла бы вверх, на благо десятков тысяч людей. Не имевший привычки давать пустые обещания, Крутилин ничего никому не сказал на работе и позвонил Вадиму по городскому телефону, полученному в справочной Белого дома. Несколько раз не удавалось застать Никольского на рабочем месте, но в один из субботних дней повезло: он сам снял трубку. Сразу узнал Лёнин голос, обрадовался. Минут сорок расспрашивал об общих знакомых, о той стороне дачной жизни, которая оставалась потаённой для его родителей. Леонид не стал излагать суть своей просьбы по телефону и напросился на приём.

Встреча откладывалась пять раз, о чём любезно уведомляли в последний момент помощники. Разгадав их тактику, на шестой раз Крутилин просто не подошёл к телефону и на свой страх и риск отправился на Краснопресненскую набережную. Тогда ещё позорный забор не отгораживал слуг народа от своих господ, и он легко добрался до нужного подъезда. Одна загвоздка: кто выпишет пропуск? Звонить в приёмную – значит сорвать задуманную операцию. В памяти возник случайный попутчик по купе, работавший в том же здании на неприметной должности. На счастье, его визитная карточка сохранилась в маленьком кармашке бумажника, словно и предназначенном для неё. Набрал номер внутреннего телефона, объяснил ситуацию, немного слукавив ради репутации друга. И через пять минут уже шагал по извилистым коридорам власти, разглядывая вывески со знакомыми по газетам фамилиями и сталкиваясь нос к носу с героями телевизионных передач и выпусков новостей.