Читать книгу: «Экскурсовод»

Чем дольше сидишь в бюро находок, тем больше думаешь о том, какие истории у всех тех вещей, что здесь хранятся. Почему этот синий ящик на стеллаже, виднеющемся в дверном проеме, здесь находится? Что в нем? А в том чемодане, полкой выше? Или в коробке на самом верху? Эти вещи сюда как-то попали, и до сих пор никто их не забрал.

А стенд на стойке так и вовсе утверждает, что хранятся вещи тут шесть месяцев. А потом с ними что происходит?

В очереди такие рассуждения занимать могут только праздную и светлую голову, лишенную каких-либо лишних раздумий. Думать о чем-то другом я уже не хочу, не могу и не стараюсь. Я рассуждаю о чужих чемоданах и саквояжах, то и дело ловя себя на странной, почти беспричинной улыбке, которая нет-нет – и прорывается на мое лицо, едва я вспоминаю, почему я здесь, среди этих невостребованных вещей. И покуда пропажу за стойкой еще не нашли(а ищут ее невыносимо долго), у меня есть время чуть дополнить и немного структурировать свои заметки, чтобы восстановить в памяти последние несколько недель моей жизни, да и не только, пожалуй, моей.

Взрослая жизнь, сопряженная с реальностью, не всегда дается так же легко, как это представляется в твоей голове. Поначалу ты ничего не понимаешь в происходящем, выпадаешь из родительского гнезда с определенной долей ускорения, врываешься в житейскую пучину взрослой реальности, несколько раз тонешь в ней, выкарабкиваешься, опять тонешь, опять выплываешь и вот – к началу четвертого десятка вдруг обнаруживаешь себя стоящим на каких-то более менее своих ногах, которые перестало сводить судорогой и страхом, посреди каких-то квадратных метров, пусть и не своих, в компании какого-то человека и собаки, которым почему-то говоришь, что любишь их, и находишь это взаимным. Страх реальности успешно преодолен, как тебе кажется, и ты начинаешь дышать смелее, как вдруг жизнь делает кувырок, и социальный лифт, на котором ты ехал, сначала ощутимо застревает, а потом и вовсе срывается в бездну шахты, из которой почему-то пахнет паленым. И только ты было привык к тому, что твоя жизнь устроилась как следует, как начинают снова трястись колени и подкашиваться ноги. Теперь с удвоенной силой, потому что ты уже большой мальчик, и проблемы у тебя должны быть соразмерные.

Жизнь встряхивает тебя и всё, что вокруг, вещами и обстоятельствами, на которые ты не в силах повлиять, и требует принятия таких решений, по которым и совета-то уже спросить не у кого. Посовещавшись втроем, с кем обменивались признаниями в любви, вы пакуете собачьи миски и зубные щетки и, преисполненные страхом неизвестности, бросаетесь в новую пучину жизни, которая штормовой волной выбрасывает вас почти новорожденными на заморский берег в тридевятое царство тридесятого королевства, куда раньше вы ни за какие деньги бы не купили путевку по собственной воле.

И вот ты, уже взрослый мальчик со взрослыми проблемами, разгребаешь, подобно Гераклу в Авгиевых конюшнях, новую для себя и твоих близких реальность так, как умеешь и как понимаешь. Самоотверженно сражаешься с заграничной бюрократией, правилами, манерами, привычками, культурными особенностями, отсутствием привычных тебе вещей, чтобы через пару лет вдруг ощутить, как земля уходит из-под ног. Не потому, что опять проживаешь пятибалльное землетрясение и даже не потому, взвалил на свои плечи всё, что должен был взвалить, как взрослый мужчина. А потому что вдруг узнаешь, что ценности и стремления у близких могут меняться, как только меняются обстоятельства, в которых нужно быть чем-то большим, чем просто пара любящих друг друга людей. Пока вы существуете вместе, не решая каких-то общих проблем, сложно представить, кто и на что из вас способен и способен ли.

Зыбучие пески в гористой местности Адриатического побережья, в которые я попал несколько месяцев назад, были умозрительны, но эффект производили реальный. Меня начало затягивать в бездну межличностной катастрофы гораздо раньше, чем я смог это понять и что-либо предпринять. Сейчас мне и вовсе кажется, что я ничего и не мог бы предпринять такого, что спасло бы многолетние отношения, но – перефразируя известную поговорку – хорошая мысль приходит достаточно вовремя, чтобы по-настоящему оценить всю глубину её хорошести.

Несколько месяцев назад от меня ушел любимый человек, прихватив с собой жизнерадостного бигля по имени Фокус, оставив посреди полурасчищенных адриатических конюшен внутренне придавленным тем самым валуном, который Сизиф тащил на гору. Резюме почти шестилетних отношений заключалось в том, что я недостаточно старался – мало было просто эмигрировать за границу, нужно было еще позаботиться о том, чтобы за границей было всё, что было раньше, и желательно лучше, ведь мы почти в сердце Европы. «Недостаточно старался». Это резюме, которое подойдет для чего угодно. Завалил экзамен в автошколе? Недостаточно старался. Не взяли на работу? Недостаточно старался. Переварил пельмени? Недостаточно старался. Емко, броско, четко, и главное – совершенно по существу.

Я никогда не был ветреным в плане отношений и как-то с юности стремился к чему-то стабильному и, если быть честным, рассчитывал, что, наладив жизнь в эмиграции, мы с Мариной поженимся. Но она не вынесла тягот и лишений, с которыми пришлось столкнуться, переехав из подмосковной однушки в черногорскую, обвинила меня в эгоизме и слабохарактерности, едко фыркнула и, в своей обычной манере, молча собрала вещи и помахала мне ручкой. У нее, кажется, даже билет был заранее приобретен, потому что вся ругань, предшествующая её уходу, выглядела столь нелепо, что даже у Фокуса на морде можно было разглядеть недоумение.

Ей редко удавалось что-то настолько хорошо спланировать.

Она зацепилась в тот день за грязную посуду, выведя из этого, что я «недостаточно старался», чтобы арендовать квартиру с посудомоечной машиной, и теперь приходится мыть почти всегда холодной водой гору посуды. Затем она это всё раскрутила до невыносимости мыть голову холодной водой три раза в неделю, потому что в стране нет центрального горячего водоснабжения, и бойлера ей не всегда хватает. После чего начала причитать, что счета за электричество здесь куда больше, чем в российской столице, не давая даже возможности мне предметно на это посмотреть, и далее вышла на финишную прямую, заведя уже достаточно приевшуюся пластинку о том, что в российской столице есть все, а тут ничего. Ни доставки одежды на дом, ни нормальных салонов красоты, ни торговых центров, ни сервисов такси, ни онлайн-регистрации на рейс. Когда я спросил, про какой она рейс, она набралась духу и, распаленная трехчасовой подготовкой, порвала со мной, стоя посреди коридора в компании Фокуса, сидящего на её бордовом чемодане, сбивчиво объяснив, что дело, конечно, не во мне и не в ней, просто так сложились обстоятельства, и она больше не хочет и не может.

А затем хлопнула дверью и села в заранее заказанное по телефону такси, которое стояло под окнами в половину пятого вечера.

Тогда сваи моего мироздания стали трястись в унисон с моими ногами, на которые я уже опирался не так охотно. Не буквально, конечно. Я был здоров физически, однако через неделю, как она уехала, я вдруг ощутил, что потерял всякое желание что-либо делать. Как так? Шесть лет я занимался тем, что работал над своими отношениями, как умел и как мог, верил в них и в человека рядом, а сейчас этого нет, и фокус пропал – мне не на что было смотреть, ориентироваться, опираться. Всю ту неделю я еще истязал себя переписками и разбором случившегося до атомов, читал огромные простыни ее выкладок о том, какой я несостоятельный нарцисс и эгоист, как она меня глубоко в душе любит и ценит, и насколько ей противна мысль жить где-то за пределами Садового кольца, до которого она теперь может всего за час доехать из Одинцова на удобной электричке. Но если это все было лишь трещинами в моем основании, то окончательно почва под моими ногами разверзлась, когда я спросил её, почему она не предложила уехать вместе.

Она не захотела.

Оказалось, что для человека шесть лет отношений не всегда воспринимаются так же, как для его партнера. Она что-то там себе осмыслила, подумала, посоветовалась с психологами и подругами и решила, что не хочет предлагать такое решение, потому что это ущемило бы мой эгоизм и стремления, которые я себе там надумал в этой эмиграции. И обсуждать это она со мной не стала, решив, что будет лучше оставить меня наедине со всеми проблемами, которые я решал.

Абсурд, бред, безумие и прочее неописуемое, из чего состоял тогда коктейль моих ощущений – все это кипело у меня внутри очень долго, старательно варя меня в соку собственных мыслей. Квартира быстро стала музеем её привычек, и всё, что она не забрала собой из обиходной утвари, вызывало жжение в глазах и щемящую во всех частях рефлексию. Я слышал, что оставаться тяжелее всего, когда любишь человека, который уезжает, но я подумать не мог, насколько это может быть тяжело, когда уезжает человек, который тебя уже разлюбил, а ты его еще нет. Я переваривал в голове всё, что предшествовало этому разрыву, и находил какие-то умозрительные цепочки событий, которые теперь, по прошествии времени, с наступлением катарсиса, выглядели вполне себе заметными сигналами о том, что корабль скорее тонет, нежели плывет.

Целый месяц я медленно погружался в пучину апатии, свыкаясь с мыслью, что эмиграция в одиночестве – это испытание, от которого, по всей видимости, будет зависеть моя дальнейшая судьба. У меня пропал аппетит, я стал разбираться в сортах пельменей, выучил меню ближайшей забегаловки с доставкой и научился растягивать бутылку ракии на три дня по будням, ровно так, чтобы не мешать работе, которая к тому же осточертела и перестала приносить удовольствие. Да чего уж там, я просто стал буксовать в своих рабочих обязанностях, потому что никак не мог перестать думать о том, как все в один миг поменялось. И вроде бы – все живы, здоровы, жизнь продолжается, но – никакого счастья от этого осознания нет. И что с этим делать – непонятно.

И не было понятно, пока мне не позвонил Шурик, который, в силу обстоятельств, не стал эмигрировать, когда это резко стало модным веянием среди молодежи, а остался в столичной провинции. Шурик был моим университетским другом и на заре нашего знакомства долгое время ухлестывал за моей сестрой, которая его многократно освобождала от повинности быть её суженым, чем впоследствии вызвала грозный гнев Саши и сподвигла его на женитьбу на её лучшей подруге. Брак Шурика просуществовал недолго, несмотря на его залихватские рассказы о том, как прекрасна жизнь мужчины в браке. Не прошло и двух лет, как трехлетняя эпопея Александра и Ларисы схлопнулась в небытие на почве хозяйственно-бытового разлада, концов которому никто до сих пор не смог сыскать.

– Привет, Андрей! – процитировал Аллегрову голос в трубке. – Как оно там, под солнцем?

Иронизирующий и, по-видимому, с толикой белой зависти, Саша частенько звонил от безделья мне и на час занимал меня разного рода болтовней, делясь неважными новостями о столичной жизни и интересуясь прибрежной жизнью экспата. Его восхищала моя самоотверженность, благодаря которой я решился на эмиграцию, и он отказывался верить, что мной двигал лишь стресс и паника.

– Да брось, ты просто воспользовался удачным моментом! Это был элегантный пинок тебе под зад!

Я не сразу сказал Саше, что Марина меня бросила и уехала обратно в Подмосковье – во многом потому, что еще надеялся, что она вернется, ситуация разрулится и все образуется. Первые пару звонков я еще кое-как отмахивался, что мой вялый и поникший голос – признак обычной усталости от непростой эмигрантской жизни, однако на третий раз Саня начал сомневаться в том, что меня заставляют тут валить лес и махать киркой в горах.

– Что-то ты юлишь, мой дорогой дружочек. Уж не хочешь ли ты сыграть в игру с Сан Палычем?

Когда Саша говорил про Сан Палыча, он намекал на своё альтер-эго, которое повелось за ним еще с университетской скамьи. Александром Павловичем он числился и по документам, однако обращался он так к себе в моменты, когда примерял на себя роль мозгоправа, впадая в какую-то театральщину, не лишенную при этом смысла. Им двигала жажда сплетен и драмы, а также странное желание помочь человеку. Шурик не был лишен эмпатии, но она принимала какую-то безудержную форму, когда появлялся Сан Палыч. В этой роли Саша ловко убеждал упертых и докапывался до молчащих, орудуя своей харизмой и парой томиков Юнга, а затем, как палач (этим он якобы оправдывал свое отчество), бесчинствовал над человеческими проблемами, размахивая над ними весьма утонченной логикой, которая сводилась в основном к софистике и подмене понятий. Шурик никогда не лез со своими советами первым, но если его нутро чувствовало запах душевных страданий, он доставал халат Сан Палыча, чтобы сыграть в игру, в которой есть только честные ответы на его любые вопросы. Должны быть, по крайней мере.

– Андрюха. У тебя всё в порядке?

– Да нормально…

– Нормально, как всегда, или нормально, как у всех?

– Как всегда.

– Счастье есть?

– Не знаю.

– А Маринка счастлива?

– Должно быть.

– Ах ты засранец! Что ты натворил, признавайся?

Едва Сан Палыч всковырнул надрыв, который только было намеревался начать заживать, его уже было не остановить. Я вытерпел двадцать минут его приставучих вопросов, безобразно бестактных и совершенно точных, прежде чем сдался перед его проницательностью. Я начал с малого и не заметил, как прошел час, за который выложил ему в деталях весь пережитый месяц назад ужас (да, я оперировал и такими эпитетами, так как в периоды эмоциональной подавленности склонен был к излишнему драматизму), и насколько сейчас моя жизнь выглядит странно и бестолково. Чем больше я ему говорил, тем больше срывал с себя корку собственных ожиданий, оголяя перед самим собой нелепость сложившейся ситуации и открывая страшную суть бессмысленности всех переживаний, которые я в себе взрастил.

– Ну и ну, Эндрю… И что ты думаешь делать теперь? – я очень четко представил, как Сан Палыч театрально на том конце трубки делает удивленное лицо и прикрывает рукой рот на манер старой пуританки, случайно заглянувшую в окно борделя.

Его вопрос поставил меня в тупик. Я, конечно, задавал его себе сам уже неоднократно, но за месяц у меня так и не нашлось ответа. Я принялся разглагольствовать о том, что, возможно, эмиграция – это не мое, что я не знаю, сколько еще тут проживу, и, возможно, вернусь обратно, если на родине перестанут происходить исторические события каждый день. А может, и вовсе пойду и женюсь на первой встречной местной девушке, чтобы ни о чем не думать больше и обо всем случившемся забыть. Сан Палыч закономерно угукнул и предложил дополнить этот список невообразимо нелепых идей по-настоящему бестолковыми вроде устроиться жиголо, полюбить престарелую старушку с хорошим приданым и обратиться к свахам с целью скорейшего поиска местной девушки для женитьбы.

Шурик усердно перемалывал все болезненные для меня аспекты расставания, вытаскивая их клешнями из меня наружу и пережевывая их с ног до головы. Конечно, он подменял какие-то понятия, выдавая в своей манере желаемое за действительное. Шурик утверждал, будто эмиграция – это было испытание для Марины, которое она не прошла, а значит, со мной ей не место, и прочие провинциальные психологические приемы, однако что он точно делал правильно, так это говорил со мной прямо о больном.

За целый месяц вся эта ситуация проросла в меня так глубоко, что никакое море, никакие высоченные горы уже не лечили душу, как это было раньше в трудную минуту. Одиночество настолько больно впилось в меня своими когтями, что я всерьез подумывал о том, чтобы вернуться обратно в Россию и попытаться начать все сначала там. Наверно, горы и море удерживали меня именно от этого решения, но на большее они уже были неспособны. А большее мне было необходимо.

Надо было раньше все Сашке рассказать.

Сашка позвонил еще через несколько дней, и уже с осторожностью поинтересовался, как я, и не хочу ли я знать каких-то новостей. Осторожность вопроса меня насторожила, и я отказался от его предложения, на что мой друг рассмеялся мне в трубку и сказал, что я дурак. Эта манипуляция для меня оказалась новой, и я повелся, задав ему вопрос, с чего бы это вдруг я дурак. На что Шурик еще минут пять поводил меня за нос, прогревая интерес, после чего выдал:

– Так лучше сразу знать все плохое, чтобы потом только хорошее видеть!

Бестолковое ребячество Шурика могло смутить тех, кто знал его не так долго. А я за пятнадцать лет уже перестал относиться к подобным его заявлениям снисходительно. Саня, конечно, и создает иногда впечатление простофили, но все же проницательности и эмпатии ему не занимать, а это, как показывает жизненный опыт, привилегия не лишенных ума людей.

Я попросил его быть осторожным и изложить имеющиеся у него новости как можно более мягче, если он понимает, что они могут меня задеть. Я не был готов к каким-то эмоциональным потрясениям, потому как только свыкся со своей апатией и не хотел её подкармливать новыми переживаниями. На что мой глубоко учтивый, эмпатичный, проницательный и внимательный друг со всей своей обходительностью и манерами сообщил:

– Маринка твоя сейчас отдыхает в обнимку с каким-то франтом под Питером!

Проклятые социальные сети. Не захочешь, а все равно узнаешь. Все в них. Зачем-то.

Я, разумеется, поблагодарил своего товарища за проявленную снисходительность к моему состоянию, на что он ехидно ухмыльнулся в трубку и заговорщически прошипел, что все плохое уже известно, теперь впереди только хорошее. Поддавшись разбушевавшейся в тот момент тоске (если это можно выразить таким словом вообще!) я поспешил закончить разговор и предался экзистенциализму, облачив его в прогулку по ветреной набережной до приглянувшегося давно бара, в котором любезная барменша, завидев мое неизменно горюющее уже месяц лицо, сказала мне «чао» и молча взялась за большой бокал под темный Гиннесс, который я пил в качестве чего-то светлого, что было в моей жизни на тот момент.

Душевные терзания грызли меня изнутри. Я напился в тот вечер до состояния, что не мог вспомнить, где Шурик увидел фотографии Марины с каким-то франтом, и следующий рабочий день просто провалялся в постели, вспоминая, как должно колотиться сердце.

К концу недели я свыкся с мыслью, что жизнь едва ли будет прежней, и вернуть шесть лет отношений в прежнее русло у меня уже не получится – такие вещи не делаются на расстоянии двух тысяч километров. Изможденный воспоминаниями о лучших временах и вкусной еде вместо странных пельменей, которые уже все стали казаться одинаковыми на вкус, я таскался в выходные дни по побережью, пытаясь найти в морском прибое чуть больше причин не уезжать отсюда, а у гор, окружавших черногорскую бухту, чуть больше поводов остаться в их подножьях, смирившись со своей незначительностью в чьей-то жизни, в своей, да и вообще.

Под конец прогулки раздался звонок Сан Палыча.

– Андрюха, голова – два уха! Ты как там, не устал страдать?

– А ты прям ждешь, что я стану героем местных новостных сводок?

– Не могу перестать думать о твоем безобразном поведении по отношению к себе.

– Так оно пройдет. Тебе-то чего, зачем этим голову забивать?

– Пройдет, ага. По тебе катком пройдет. И что мне потом делать с тобой, соплей этакой? Я возражаю!

– Что-то я не понимаю.

– Поехали в отпуск!

Шурик был отчасти лоботрясом, а отчасти – авантюристом. Он работал в рекламе и постоянно пребывал в состоянии голода – финансового или эмоционального, нередко и того и другого вместе, что в сути всегда было его двигательной силой. Он старался как можно меньше работать, и как можно больше получать, но зачастую не денег, а впечатлений. И сколько я его помнил и знал, он всегда мучился оттого, что его желания не совпадали с его возможностями: то денег нет поехать куда-то за впечатлениями, то работа не отпускает. Однако страсти к смене картинки перед глазами ему было не занимать.

– Как-то слишком неожиданно. Куда ты предлагаешь поехать?

– А куда доедем!

– Так это визы надо хотя бы сделать…

– А мы не можем?

– Ну, даты еще какие-то должны быть, удобные…

– Чем раньше мы тебя вывезем куда-то, тем быстрее ты придешь в себя!

– Это еще ж посчитать надо, денег сколько.

– Я слышу в твоем голосе нерешительность. Ты что, хочешь недостаточно постараться?

Друзей, конечно, выбирают, но таких, как Саша, сначала еще найти надо. Его непринужденная прямота оскорбительна для несведущих и целебна в нужный момент для знающих его поближе. Он настолько тонко чувствует других, что вворачивает острые булавки в диалог в такие моменты, в которые тебя они не столько заденут, сколько взбодрят и заставят думать о сказанном в нужном тебе (или ему?) русле. Не понимаю до сих пор, то ли это у него врожденный дар, то ли такая прозорливость жизненная, то ли он просто хорошо разобрался с тем, кто я и как со мной разговаривать.

Он оставил меня с этой информацией на сутки, пообещав позвонить следующим вечером, чтобы услышать мой положительный ответ. По правде сказать, я находил его предложение в тот момент для себя безрассудным, потому что мое эмоциональное состояние больше всего требовало огромного закрытого ото всех дома, без окон и дверей, людей и вообще света, потому как ничего в этом мире не вызывало у меня хоть какой-то реакции и вовлечения. Я делал скидку на то, что Саша хотел просто поддержать, но чувствовал, что занимаюсь самообманом. Шурик действительно был отличным другом и слов на ветер пускать не любил, хотя балабол был знатный. Идея с отпуском откликнулась во мне слабо, потому как я не верил в «целебный эффект» поездки куда-то, о котором распинался Сан Палыч. Любые перемещения (умозрительные, в моей голове) неизбежно ассоциировались у меня с болезненным результатом моей эмиграции, и вызывали достаточный дискомфорт внутри, чтобы противиться самой идее отпуска.

Из плюсов же, которые я видел во всей затее, было только то, что я мог себе позволить небольшой отпуск на работе, у меня теоретически была возможность (или, вернее сказать, не предвиделось ограничений) сделать визу в стране моего пребывания, и я бы провел отпуск в компании хорошего друга, которого не видел уже больше года.

Внутренняя борьба достаточно быстро сменилась очередной волной апатии, и к утру я уже без особого энтузиазма вспоминал о вчерашнем разговоре про отпуск, для себя решив, что затея не стоит свеч и сейчас принесет больше проблем, чем положительного эффекта. Я не чувствовал в себе моральных сил заниматься подачей документов на визу, да и планирование самой поездки со всеми бронированиями и прочим не вызывали у меня должного возбуждения, как это было, увы и ах, в отношениях.

Шурик позвонил сильно позже обещанного времени. Не знаю, почему я тогда обратил на это внимание. Вероятно, подсознательно мне хотелось пообсуждать с ним тему отпуска и отказать ему в столь занятном предприятии, подчеркнув свое разбитое эмоциональное состояние и получив от него толику того самого дружеского сопереживания, которое меня, вероятно, приободрило бы.

– Отказы не принимаются, Андре. Хватит ломаться, – послышался волевой голос мужика на том конце трубки, который заметно поднял планку диалога с мнимо-ребяческого до серьезно-взрослого.

– Слишком заморочено, не хочу сейчас этим заниматься, правда.

– Ты бестолочь. Ты хочешь сидеть потом и осознавать, что Маринка правду сказала? Или все же ты можешь немного напрячься, пошерудить в своих штанах, и отыскать пару увесистых смыслов преодолевать случившееся? Она же не все с собой забрала, когда уезжала?

Сан Палыч был на вершине своего упрямства и не хотел слушать никаких отговорок, которыми я пытался оперировать. Мне казалось, я заготовил достаточно аргументов в пользу того, чтобы никуда не ехать, однако все они посыпались в труху, едва Шурик сменил тон и начал говорить предметнее о своем предложении. Он уже не пытался сделать меня пациентом сего мероприятия, а хотел, чтобы я сам пришел к выводу, что отпуск мне необходим по ряду причин, которые он привел с весьма основательными доводами. Он упирался в неизбежную потребность как-то очертить жизнь до и жизнь после расставания с Мариной и достаточно убедительно объяснял, что делать это с помощью депрессии в одинокой эмиграции не стоит, иначе можно прослыть дураком на родине, а это, как известно, умным людям не к лицу.

Шурик ездил мне по ушам на всевозможных примерах и щебетал о том, как легко дышится тем, кто хотя бы раз в год куда-то выбирается и смотрит новое.

– Когда ты был на море последний раз?

– Да вот утром ходил только…

– Тьфу, Андрейка, я говорю про настоящее море! С запахом приключений! А не на твоем этом, как оно хоть называется…

Справедливости ради стоит сказать, что нормального отпуска у меня не было уже несколько лет. Полноценно я не отдыхал от работы достаточно давно, и если поначалу жизнь на побережье Адриатики выглядела как внезапно свалившийся на голову отпуск, со временем эта картинка приелась. Скудность доступных развлечений в прибрежных деревушках быстро наскучила. Шурик бил в мою упертость с ювелирной точностью, быстро нащупывая болезненные надломы и надавливая на них какими-то своими заигрывающими аргументами, словно пытался меня пригласить на свидание. Последний раз таким активным в уговорах я видел его в период ухаживаний за моей сестрой.

За час ожесточенной болтовни, во время которой я напрочь забыл о своей апатии и подавленности, Шурик примерно описал свое видение задуманных приключений и получил мое нетвердое согласие предметней поразмыслить о его предложении. Под конец, воспаленный разговором, я решил поинтересоваться, какой ему с этого путешествия толк, откуда вдруг такая добродетель и жажда спасения утопающего в болоте собственных страданий.

– У меня виза открытая греческая через месяц. На две недели. И я ой как не хочу её про…

Греки входят в Евросоюз. И у них много античности всякой, и историей они богаты. И островов там много. Да и я там не был никогда. А еще они тоже весьма близкие к Балканам и у них должны быть огромные порции еды. Там же можно попробовать настоящий греческий салат!

Ушлость моего товарища была краеугольным камнем всего разговора, о котором я по своей невнимательности даже не подумал, увлеченный мыслью проявления благодетели и бескорыстной доброты по отношению ко мне. Как же! Встречу ли я в этом мире хоть одного человека, кто будет думать о чужой выгоде вперед своей!

Не виню Шурика, понимаю, почему он поступил именно так. Он увидел в этом возможность провести хорошо время и попытался устроить всё так, чтобы его виза, которую он получил в надежде поехать на какую-то важную рекламную выставку от своей работы, с которой его уже турнули за ошибочную растрату значительной суммы на продвижение товара, которого на складах не водилось, не пропала даром. А раз уж у меня тут подвернулись такие душевные страдания, которые неплохо было бы из меня выветрить, то почему не позвать меня. Все закономерно. Я бы точно не согласился, если бы он изначально сказал, что ему не хватает компании поехать отдохнуть. Естественно, он не мог упустить возможности вытащить куда-то меня, к тому же мы с ним не отдыхали никогда за границей вместе. Да, времена исторические, но мы, по словам Шурика, можем быть не менее историческими персонажами своего времени. К тому же, если не соваться туда, где все точно плохо, то, скорее всего, попадешь туда, где все хорошо, или как минимум – неплохо.

Шурик знал, на что давить.

На следующий день, оправдывая свое безделье в рабочее время сложным эмоциональным состоянием, в котором ни один мужчина не склонен работать, я решил оценить свои перспективы с визой. Маленькая балканская страна, так любезно приютившая в свое время русскоговорящих эмигрантов, шокировала привыкших к современным удобствам электронных сервисов экспатов страшной бумажной бюрократией. Причем это проявлялось на всех уровнях, каких только могла коснуться бумагомарательная проказа. Счета за свет и воду нужно было оплачивать по квитанциям, получить выписку из кадастра можно только в бумажном виде, а документы с электронной подписью никто не принимает, потому что не могут себе представить, что это и как это работает. Карательная бюрократия на уровне европейской страны, которая из-за своей лени и нерасторопности в решении этой проблемы еще не попала в Евросоюз, бесчинствовала и в посольствах различных европейских стран, которых на территории Черногории мне довелось найти аж четыре штуки. Ни в одно из них я не мог подать документы в электронном виде, и хуже всего – ни одно из них не могло гарантировать мне выдачу визы через месяц, к датам, которые были открыты у Шурика. Потребность в синхронизации на таком уровне взывала меня к некоторому авантюризму – я иронично для себя задался вопросом, а получится ли вообще как-то решить эту задачку. Список документов был тривиальным, а с учетом небольших расстояний недостающие выписки из банка (которые, увы, я тоже могу подать только в бумажном виде, с «мокрой» печатью банка) я мог получить достаточно быстро.

Разыгравшееся к вечеру безрассудство вынудило меня позвонить Сан Палычу и поставить его в известность, что его предложение принимается – я поеду с ним в отпуск, если успею получить европейскую визу.

– Я ждал твоего благоразумного решения, Андреище! – заключил Шурик.

Все осложнялось подачей документов в посольства как можно раньше. Чтобы это сделать, нужно было записаться на определенную дату через плохо работающие сайты посольств, что я сразу отмел – так каши не сваришь. Я делал ставку на звонки и письма. И если уж с местным языком (который чертовски похож на русский!) у меня не задалось, инвестированные родителями деньги в мой английский, свои плоды уже успели принести, чем я и воспользовался. Я настрочил на языке Шекспира письма во все четыре посольства ранним утром и отправился в банк добыть выписки со счетов. Черногорцы все ленивые, и наиболее активное время у них между второй и третьей чашкой кофе, которые они пьют где-то между девятью и десятью утра. В этом время, как правило, везде огромные очереди.

Любезная оператор банка, сидя за стойкой, по-современному, на хорошем английском, ловко выудила из меня необходимую информацию и через пять минут отдала мне пару листов с выписками, проштамповав их красивой круглой печатью. Честно признать, не могу до сих пор разгадать, что Маринке тут не нравилось в сервисе – при всей своей простоте в этой стране очень дельное обслуживание в большинстве мест. Черногорцы крайне доброжелательны и всегда стараются помочь, если видят в тебе ту же самую доброжелательность.

По возвращении домой получаю четыре ответа от четырех посольств. Все они одновременно радостные и нет – я прохожу по требуемым условиям получения визы, но записаться на подачу я могу исключительно через неработающие сайты. Только словенцы дали повод думать, что к ним можно записаться по почте. Иду на хитрость, пишу четыре одинаковых письма, в которых слезно объясняюсь в непредвиденных обстоятельствах скорейшего необходимого отъезда, которому мешают неработающие сайты. К обеду получаю ото всех ответы примерного одного содержания с просьбой попробовать позже, так как проблема для всех известная и периодически случается.

Такое положение дел начинает обескураживать. В чем-то Марина была права – тут все как будто двадцатилетней давности, относительно того же подмосковного Одинцова. Слишком все какое-то примитивное, не позволяющее спешить. Я бы даже сказал – противящееся спешке.

Но не сдаваться же прямо сейчас.

Лежащие под носом выписки из банка, так легко полученные утром, внушают немного надежды. Голова начинает думать чуть активнее и достаточно быстро находит нужную мысль. Через полчаса во всех доступных социальных сетях, где были сосредоточены такие же брошенные жизнью эмигранты, любой желающий (и в первую очередь – имеющий такую возможность) мог продать мне за некоторую сумму окошко в любом из посольств на подачу документов. Восхищенный собственной находчивостью, впервые за пару недель доделал какие-то неважные рабочие задачи и заказал нормальной еды.

Вечером со мной связалась некая Светлана, которая предложила уступить свое окно в хорватском посольстве через два дня. Заинтригованный складывающимся положением, судорожно вспоминаю, что у меня есть из документов и успею ли я достать всё недостающее за завтра. По большому счету, за один день нужно было собрать пачку макулатуры, известную всем любителям путешествий из самой большой страны земного шара. Начинаю прикидывать перспективы все успеть сразу же, как выкупил право у Светы на посещение посольства в назначенное ей время.

Апатия? Да некогда мне сидеть киснуть что-то.

Следующий день провожу в тонусе, терроризируя отдел кадров по вопросам страшно важных и бесконечно неотложных бумаг, которые им срочно нужно мне прислать. Начал заниматься этим с самого утра, так как нерасторопность девочек на том конце материка оставляет желать лучшего. Попытался прибегнуть к приемам Сан Палыча, но куда мне до его харизмы – меня хватило на несколько скуляще-жалобных писем с просьбами и мольбами выслать квиточек о том, что я числюсь в компании как сотрудник. Жалкое зрелище рисуется перед глазами, если перечитывать те сообщения. Однако к вечеру провидение сжалилось над моими чаяниями, и по удачному стечению обстоятельств я получил почти все, что мне требовалось.

Оставалось только поставить в известность руководство и каким-то образом сочинить доказательную бумагу о существовании самой компании, которую оперативно мне никто в компании не вышлет.

И если с первым проблем не возникало, то для решения второй задачи пришлось прибегнуть к эмигрантским хитростям, которые довелось узнать за время пребывания в очень маленькой балканской стране и, по сути, сводились к выдумыванию этой самой бумаги. Сам факт авантюры на этом этапе вселял в меня мотивацию и страх – де-юре я занимался негодничеством, де-факто я решал проблему имеющимися у меня ресурсами. Спасибо Шурику за столь неприглядную для порядочного человека идею. Но было интересно, прокатит или нет. Эта бюрократия в двадцать первом веке сильно уступает современным технологиям и сколь-нибудь толковой голове.

Печать оставшихся бумаг была отложена на утро, так как вечером в Черногории работать считается скверным занятием, а окошко на подачу документов все равно было в одиннадцать утра. Я везде успевал. Ну или должен был везде успеть.

Ранний подъем с минимальной надеждой на успех, пешее путешествие до копировального центра в девять утра, скверный жирный завтрак с чаем в одном из прибрежных заведений, и вот я уже в такси за кучу денег по московским меркам еду в столицу страны в хорватское посольство.

Единственное, к чему я, пожалуй, так и не смог привыкнуть в эмиграции, так это к манере вождения местных водителей. Скорость здесь все. После столичных пробок, увешанных камерами шоссе и городских дорог, горные серпантины Балкан кажутся гоночными трассами. Знаки на дорогах стоят номинально, возможно, даже выполняя какую-то особую декоративную роль. Как удалось выяснить у более опытных эмигрантов, манера вождения в Черногории напрямую зависела от нескольких ключевых факторов: скороходности машины, матерости водителя и количества родственников в семье этого самого водителя. Чем новее машина (или чем презентабельней её марка), тем больше матерости у водителя. Матерость в данном случае представляла собой совокупность решительности, агрессии и увлеченности процессом вождения. А вот с родственными связями все куда интереснее. Чем больше у тебя родни в этой крохотной стране, тем выше шанс, что остановивший тебя за трехкратное превышение скорости спрятавшийся в кустах полицейский окажется твоим троюродным деверем, братом сестры бывшего зятя или, на крайний случай, школьным другом жены племянника. А такое родство сразу же снимает почти все санкции с тебя, или, если уж совсем сильно нахулиганил – смягчает наказание.

После аккуратного вождения столичных и подмосковных таксистов езда по серпантинам от побережья в центр страны учит пристегиваться на заднем сиденье, не пить из бутылок в процессе езды и держаться за все, что можно, чтобы тебя не раскидало по салону. Однако и свои плюсы у такого аттракциона есть. Толковые извозчики, коих тут подавляющее большинство, способны сокращать расстояние и время между двумя пунктами, особенно за твердую валюту. В моем случае я оказался у посольства на двадцать минут раньше планируемого времени и потому чуть успел сориентироваться в происходящем.

Расположенное в стороне от оживленного центра здание напоминало небольшой коттедж, который, по сути, являлся обычным домом, переведенным в режимный объект. По крайней мере, я ожидал увидеть некоторый режимный в известном смысле объект. Ну знаете, с колючей проволокой под напряжением, трехметровым частоколом, камерами и вооруженными до носа солдатами по периметру. Ну или как минимум – пары-тройки бугаев втрое шире меня. Но нет. На входе я увидел лишь обыкновенного охранника, не вызывающего никаких ассоциаций с режимностью из-за своего непринужденного вида и умиротворенного балканского лица, а территория здания была огорожена не сложнее обычной подмосковной дачи.

Внутри мне предстояло преодолеть очередь из трех человек. Небольшое помещение напоминало какую-то больничную палату, в которой нельзя было громко говорить (о чем висели соответствующие объявления на стендах) и толпиться. Кажется, тогда я впервые увидел томное ожидание по-черногорски. Всех тянет поговорить, а нельзя. Страдания!

Консул принял меня с опозданием на двадцать минут. И двадцать минут бодался со мной, пытаясь убедить меня, что я не могу получить быстро визу, потому что мне надо донести еще одну бумагу с работы.

Странные нерегламентированные требования, которые способны возникать в этой балканской стране в любой момент времени, уже перестали меня удивлять, и я уперся рогом, что по всем спискам, которые в открытом доступе имеются, в том числе на сайте консульства, у меня документы собраны. Вот паспорт, берите, клейте визу, иначе не попаду на собственную свадьбу через месяц, и жена меня зашибет. Я отказывался уходить, то и дело включал дурака и показывал ему список за списком, по которым я собирал документы и ни в одном из которых не числилось, что нужен еще мой рабочий договор. Поначалу консул и смотрел на меня как на дурака, но балканская натура взяла над ним верх, и он втянулся в демагогию. Я начал насыпать сверху почти не выдуманных фактов о своей предстоящей свадьбе, куда я должен был попасть с этой визой, но быстро увлекся и стал нелепо путаться.

– Почему вообще пришли так не вовремя, если знали, что свадьба будет? Раньше такие вещи делать надо!

– Так ни в одно посольство не записаться!

Я думал, балканец шутит про «вовремя» и «раньше». Мы общались на английском, и я не смог разобрать точных тонов в его речи, но нашел его вопрос забавным. Ты принял меня на двадцать минут позже, о каком «вовремя» ты говоришь!

В конце концов, контакт между нами произошел. Я замучил его своим скулежом про свадьбу и про списки документов, он еще раз взял мои бумаги, перелистал их, и едва заметно вздохнув, попросил мой паспорт.

Забрал.

Сроков мне не обещали никаких конкретных, и зная, как все бывает у балканцев размеренно, я сказал Шурику, что шансы не поехать никуда у меня пока ровно такие же, как и поехать.

– Прекрасно, Андре! Прекрасно! – раздалось на том конце трубки. – Нас ждут приключения!

Ничего нас еще не ждало. У нас не было ничего, кроме моей цидульки о перспективе выдачи визы за несколько дней до предполагаемого вылета. Отчасти это было частью плана – какой бы был смысл заниматься покупками билетов и бронированиями жилья, если мне не удалось податься на саму визу. Но теперь-то мы справились с этой задачей! Значит, можно продумать маршрут.

– Да, Андрюх, все так. Только надо дешево и сердито.

– В каком плане? – я насторожился. Слишком много суеты ради незначительного выхлопа меня не интересовали.

– Я думаю, я приеду к тебе в Монтенегрию, мы там покутим, а потом смотаемся в Грецию.

– Не понял.

Что этот ушлый таракан задумал? Почему сразу-то не сказать, что можно было не суетиться с визой как ошпаренный?

– Ну, греческая виза имеет одну особенность. Я не могу посетить Евросоюз с греческой визой, не въехав изначально в саму Грецию. Понимаешь?

– Так пересадку там сделать можно…

– Не можно. Я должен там пробыть хотя бы сутки. Такие правила, Андреас, такие правила для нас с тобой в этом мире!

Воспаленный недоразумением мозг начал складывать картинку в голове в одно целое и, памятуя о потенциально бедственном положении моего товарища, я задал закономерный вопрос:

– А дальше?

– А дальше все, обратно на лесоповал! С родины Зевеса молниеносного обратно в родимый край, в гущу исторических событий!

Забыв о такте, месячной безэмоциональности и апатии, я скверно выругался на Шурика, доходчиво ему объяснив, насколько нехорошо он поступает, сообщая мне такое после того, как я принял на веру его увещевания о целебности задуманного путешествия и смены картинки перед глазами. Я не так хорош в манипуляциях и логике, как Шурик, но применил все свои возможные доводы в совершенно непечатных дефинициях, чтобы воззвать к его чувству вины и стыда. Попытка пристыдить Сан Палыча успехом не увенчалась. Он ловко парировал мне, будто я выдумал себе евроотпуск и теперь обвиняю его в том, что он не оправдывает мою выдумку.

– Андрон, ты не говорил, что представлял себе этот отпуск как покорение Европы! Мы об этом не говорили!

– Жужжи больше давай!

Я шел по Подгорице и энергично, поддерживаемый Сан Палычем на том конце, говорил в трубку о том, что из-за его замалчивания весь отпуск теперь выглядит, как ерунда какая-то, и никакого счастья он никому, и мне в частности, не принесет. Реальность складывалась таким образом, что Сан Палыч имел ограниченные средства на путешествия, и если бы не я, он просто слетал бы в Грецию и вернулся, однако его задумка заключалась в том, чтобы побывать в стране моей эмиграции, забрать меня и, компенсировав потраченные на дорогу до меня деньги совместной оплатой проживания в Греции, слетать на родину Зевса. Весь его маршрутный лист состоял из полутора стран, в то время как я, уже насмотревшийся на Черногорию, ожидал если не покорения Европы, то как минимум большего количества остановок.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что хочу увидеть как можно больше всего.

Разговор закончился ничем. Мы часто спорили в подобной манере с Сан Палычем по телефону о всякой метафизике и прочей ерунде, но в этот раз спор был предметный. Нам обоим нравилась суть идеи, но мы не нашли контакта в ее реализации. Я сел в такси и отправился по гоночным серпантинам обратно на побережье, погруженный в размышления о том, как скверно пока что все выглядит. У Шурика получилось влезть мне в голову, подвинув своим шалопутством мысли о болезненном расставании, но ожидаемой радости это не принесло. Я все еще не понимал, как будет выглядеть мой отпуск.

Руководство, как я и ожидал, без лишних вопросов одобрило мое двухнедельное отсутствие через месяц, однако в моей голове плотно поселилась мысль, что отпуск будет похож на какой-то больничный. Ну или вроде того. В те дни я почему-то начал думать, что отпуск не удастся вовсе, и никто никуда не сможет поехать, и я проведу две недели на побережье Адриатики, как это делаю каждый день, но без рабочих обязанностей. В моем состоянии такое безделье меня бы убило. Я перебрал все возможные варианты развития событий, в которых итогом было мое страдание: мне откажут в визе, Шурик не сможет ко мне приехать, мне дадут визу с большим опозданием, мы не сможем найти билетов и жилья на нужные даты и прочее, что теми или иными путями приводило к одному и тому же результату.

С момента последнего звонка мы, конечно же, списывались с Шуриком и почти в платоновских диалогах по-дружески перемывали друг другу кости. Моя позиция заключалась в тотальном несогласии с планом «скучного» отпуска, Шурик пытался убедить меня, что других планов просто не может существовать. Я аргументировал свою позицию своим удрученным состоянием, Шурик утверждал, что его появление и путешествие в Грецию залечат мои душевные раны. Я приводил доводы в пользу того, какими мы будем дураками, если не воспользуемся почти назревшим случаем повидать Европу, Шурик цеплялся за мое «почти».

– Я не узнаю тебя, Андре! Откуда такая слепая опрометчивость вдруг?

– Да потому что бесите!

Сан Палыч стоически переносил мою вспыльчивость, в которой я доказывал на каких-то нелепых примерах, почему вокруг меня одни бестолочи, и те бесят. Сейчас-то я понимаю, что это просто был выход пережитого стресса и нервов, но тогда я не стеснялся в выражениях и всячески изрыгал из себя скоромщину, рискуя вовсе отбить у Шурика какое-либо желание меня видеть и куда-то со мной ехать.

Неделю, с момента подачи документов на визу, я проходил как невыключенный на плите чайник – во мне кипело недовольство от скверно складывающегося отпуска и от упертости Шурика рассмотреть вариант более интересной поездки с посещением хотя бы нескольких стран. К выходным я подостыл и в очередной раз от скуки решил подойти к задаче прагматично. Я решил изучить вопрос предметно с точки зрения того, а чего этот отпуск может нам стоить.

– Что ты хочешь взамен, мой дражайший благодетель? Свою душу я и так уже продал твоей сестре несколько лет назад! – не скрывая издевки в голосе, ухмылялся в трубку Шурик.

– Займи немного у кого-нибудь и поедем!

– Андрон, ты ставишь меня в совершенно отвратительное положение!

Я всегда был плох в точных науках, но даже мои захудалые математические способности позволили мне сделать вывод, что если мы не будем обильно тратиться на ерунду, то с учетом наличия дешевых авиакомпаний в Европе и жилья на окраинах столиц мы вполне сможем посетить еще несколько стран помимо Греции. Говоря языком шахмат, я поставил Шурику «шах», когда сказал, что ему нужно будет обеспечить себя только билетами между странами. Проживание я, так и быть, ему прощу, так как одноместных квартир все равно нет, а путешествовать по хостелам я уже вырос. В конце концов, нам с ним начал идти четвертый десяток, и надо уже потихоньку обрастать солидностью.

На вторую неделю ожидания визы я обрисовал Шурику черновой план всего предприятия. Он прилетает ко мне к моменту получения моей визы, мы чуть больше суток гудим на Адриатическом побережье, потом с больной головой летим в Афины, отмечаемся там с его визой в районе Акрополя, через сутки садимся на самолет до Берлина, пару дней смотрим на рассадник европейской непристойности, затем дергаем в Париж, влюбляемся на несколько дней в каких-нибудь парижанок, а оттуда рвем в божественную Италию упиваться вином и красотой архитектурного рая, откуда уже потом отчаливаем кто куда. Везде перемещаемся исключительно общественным транспортом и на своих двоих, а между странами летаем почти на стоячих местах за бесценок.

– Да я посмотрел, Саня, там лоукостеры возят за пятнадцать евро между странами! Билеты вообще день в день можно брать!

Однако дьявол кроется в мелочах. На третью неделю ожидания, или, если точнее сказать, – за пару недель до начала шуриковской визы, мы столкнулись с проблемой стратегического масштаба. Великолепно-возбудительный план путешествия, который идеально выглядел в моей голове и пересказе Шурика, никоим образом не стыковался с реальностью, в которой мы с ним жили на самом деле. Исторические события на родине накладывали ощутимые ограничения на «легкий» выезд Сан Палыча, а состыковать легко и непринужденно все намеченные между собой страны оказалось непосильным трудом в условиях ограниченного бюджета поездки.

– Андрюха, я все понял, мы возвращаемся к плану бэ! – в момент коллективного отчаяния выдал Сан Палыч.

Несмотря на то, что план носил вторую букву алфавита в своем названии, по существу это был изначальный план путешествия. Шурик прилетает ко мне тремя или четырьмя самолетами, мы праздно шалопутничаем некоторое время в Черногории, а потом летим на несколько дней искать Зевса в афинский Акрополь. Иными словами, мы сдались обстоятельствам и условиям, не позволяющим нам спланировать хоть сколь-нибудь интересный отпуск, и выбрали вариант классической поездки за границу.

– Но-но, это для тебя классическая поездка за границу, Андрей. А мне предстоит несколько пересадок сделать, чтобы до тебя добраться!

Мы условились, что Шурик купит билеты до меня и обратно на последний визовый день из Афин, а когда именно мы полетим в эти самые Афины из Черногории, решим по состоянию нашего самочувствия. В целом такое развитие ситуации достаточно быстро примирило меня с мыслью, что не все перемены в жизни всегда кардинальны. Мы попытались, у нас не получилось, но мы нашли подходящий нам сценарий и приняли его. В конце концов, выехать куда-то со старым другом – это уже хорошо.

Хотя, может, я просто опять недостаточно постарался?

В ожидании, пока хорваты одобрят мне визу, а Шурик прилетит аж четырьмя самолетами в Черногорию ради экономии отпускного бюджета, я размышлял о том, как все же сложно жить в историческое время. Или просто – жить. Потому что жизнь неизбежно найдет способ выбить из тебя дурнину, наставить на истинный путь и тыкнуть тебя носом в то, от чего ты пытаешься сбежать. Жизнь придумает тебе самые извращенные испытания, чтобы ты, наконец, понял, как ты заблуждаешься и что-то там себе переосмыслил. Например, что эмиграция – это не просто. С другой стороны, никто и не обещал такого, но все же – попадая в другую социальную среду и структуру, ты неизбежно оказываешься где-то у ее основания, и чтобы получить какие-то примитивные, всем доступные по сути блага, тебе нужно напрячься куда сильнее, чем ты привык. Кто-то из экспатов говорит, что такое закаляет и делает сильнее, но, по правде говоря, это ломает до такого состояния, что напившись, ты дерешься с пластиковой бутылкой газированной воды. Потому что больше не можешь пить эту «другую» воду. Для тебя здесь все другое, да и ты для всех – другой. Ты просто пытаешься устроить свою жизнь где-то подальше от тех мест и событий, которые хотят свернуть тебя в бараний рог своими изощренными методами, далеко не сразу осознавая, что меняешь шило на мыло. До отъезда сюда я слышал, как мне говорили что-то вроде «да кому ты там нужен, тебя же там никто не ждет, ты там ни к чему». А я стоял тогда и думал – так меня и не должны где-то «там» ждать. Да и где меня в таких масштабах могут ждать? Эмиграция – это темный, непроглядный лес, в котором на опушку можно выбраться только при должном понимании, как вообще лес может быть устроен.

С этими размышлениями я не переставал вертеть свой план с евроотпуском в голове, то и дело примеряя его на разные даты и места, в надежде найти золотое руно, которое бы каким-то чудесным образом пронесло нас по задуманному мной маршруту. Однако эта головоломка решалась с большим трудом – чем ближе подступал отпуск, тем меньше надежд было на его желаемую увлекательность. В конце концов, я окончательно сдался перед нашим с Шуриком неумением что-либо планировать по-нормальному.

Впрочем, я неоправданно жесток и драматичен. Справедливости ради стоит признать, что Шурик, без объективно веской на то причины, летел в Черногорию четырьмя самолетами почти сутки ради даже такого «захудалого» (как я выразился в один из тех словоблудных споров) отпуска. При всей его легкомысленности он очень близко воспринял мое расставание с Мариной. Ценное качество.

Не знаю, поступил бы я так же по отношению к нему…

Когда вечером, кажется, среды, Шурик написал мне, что через двадцать пять часов приземлится в Подгорице, потому что уже почти сел в первый самолет из Шереметьево, я предпринял неудачную попытку арендовать машину, чтобы завтрашним вечером его подобрать в аэропорту. Ближайшие конторки уже оказались закрыты, а на телефоны мне не отвечали. Все же национальная идея перманентного отдыха здесь распространяется на всех. Марину этот факт выбесил почти сразу, я же спустя какое-то время привык и даже проникся этой размеренностью. Странное дело после мегаполисов – тут никто никуда не спешил. Если сегодня ты что-то не успел сделать, то мир не рушится, и что нужно – сделается завтра. Любой черногорец знает, что завтра лучше, чем сегодня, в плане продуктивности.

Утром следующего дня, минуя рабочие обязательства, я пошел в ближайшую конторку и выпытал у соотечественника Ивана, что держал заведение, какая из машин наиболее вынослива и наименее затратна для путешествия по стране. Ваня предложил какой-то Пежо и получил от меня залог и точно такую же сумму в качестве оплаты аренды на три дня. За ночь до этого я пораскинул мозгами, что если в пятницу я получу свою визу, как положено, то на выходных уже можно будет рвать когти в сторону Афин, а следовательно, трех дней мне хватит, чтобы показать Шурику прелести этой маленькой балканской страны, в которой, как ни странно, вся красота спрятана далеко от побережья.

Ожидание прилета старого друга было похоже на какое-то ожидание праздника. Всегда становится интереснее жить, когда ждешь чего-то хорошего, что неизбежно настанет. Я без причины суетился и предвкушал предстоящий отпуск, почти игнорируя работу. Чем ближе подступал вечер, тем нетерпеливее я был. Я предусмотрительно запасся какими-то пельменями и выпивкой, чтобы нам было чем скоротать время, но понимал, что, скорее всего, полночи мы проведем где-то в шумном центре старого города на побережье. Мне уже хотелось смены картинки, новых впечатлений и встречи с человеком, который заразил меня всем этим. Не то чтобы он был виновником происходящего, но не ткни бы он меня своими иголками, я и не подумал, что мне надо куда-то выбраться, чтобы перестать думать о расставании с Мариной.

Выехать в аэропорт мне нужно было примерно за полтора часа. Я выехал за два с лишним. Где-то без четверти семь я прыгнул в потасканный Пежо и поехал с побережья по гоночным серпантинам в направлении столичного аэропорта, куда Шурик летел четвертым самолетом из Дубая. Горные пейзажи этой маленькой страны безупречно красивы и совершенно незаметны из окна машины, когда ты сам за рулем. Это в России дороги – больше направления, чем дороги – встал и пятьсот километров едешь по прямой через леса и поля. А здесь совершенно по-другому. За поворотом поворот, за тем поворотом подъем с переворотом, а чуть дальше разворот и резкий съезд к новому повороту. И все это еще в совершенном неведении, где сегодня притаились полицейские, с которыми у меня, увы, никакой родственной связи нет.

Соблюдая скоростной режим (и выслушав в разных тональностях клаксонов проезжавших мимо, какой я чудак), я приехал в аэропорт Подгорицы за полчаса до прилета Шурика. Великолепный закат в непередаваемо душной, несмотря на начавшуюся календарную осень, долине, увлек меня на какое-то время. А потом из-за гор появился самолет. Сделал разворот над Скадарским озером (каждый раз чертовски низко пролетает над ним!) и как нож в масло присел на аэродром. Почти по расписанию.

– Андрюха! – суетясь в авангарде толпы, раскинув вверх руки и пробиваясь сквозь зевающих таксистов, жаждущих отвезти за три цены прилетевших, возопил Саша. Он нарочно протянул «ю» в имени, чтобы привлечь как можно больше внимания к себе.

Мы крепко обнялись.

Шурик почти не изменился за эти пару лет – все так же на голову ниже меня, все так же уплотнен, непомерно лохмат и с тем же ехидным прищуром в момент широкоротой улыбки. Чуть-чуть загара, и почти цыганский барон.

– Но-но, это привилегированная бледность среднерусской полосы, такую носят только достойные из достойных! – воспротивился цыган.

Шурик прилетел с одним рюкзаком и почти сразу повесил его на меня, обосновав это тем, что я на время должен быть его Санчо Пансой, так как за эти четыре самолета и три пересадки он уже не хочет иметь ничего общего с этой авоськой.

– Ты не выглядишь как человек, который сделал три пересадки за двадцать пять часов, – я искренне оценил его состояние после перелета.

– Андре, я тебе потом расскажу одну хитрость, – он стукнул себя двумя пальцами по подбородку. – Главное утолить жажду физическую и жажду душевную! У тебя, кстати, воды не будет?

Пришлось вернуться в здание аэропорта за водой для Дон Кихота.

– Как тебе перелет? – я вырулил со стоянки аэродрома и преисполненный свершившимся чудом (друг приехал!), повез нас навстречу отпуску.

– Баку темный. Но аэропорт красивый. Хотя нет. Просто большой. Стамбул – огроменный муравейник. Ты вообще знал, что там негде выпить? Они не продают! У них банка очень паршивого пива почти две тысячи рублей стоит! Да и дубайский аэропорт не лучше. Везде эти, – он закрыл лицо руками, вытаращив одни глаза. – И шейхи.

– Ну ты хоть скорешился с каким шейхом, хоть самым захудалым? – почти без иронии спросил я.

– Да они какие-то все… Тепленькие.

– Спать не тянет с дороги?

– Хо-хо, Андрес, я полон сил! Я же, черт тебя дери, в Черногории, когда бы я сюда еще приехал!

– Ну да. Какой бы черт тебя дернул еще сюда поехать…

Шурик посмотрел на меня, как на свихнувшегося, и надменно зацокал.

– О, сразу видно, ты понаехавший и не ассимилировавшийся до сих пор! Чем ты тут вообще занимался, Андрюшка?

Из всех выдуманных им мне имен это было самым нелюбимым. Но сказать я ему об этом я не мог, иначе до гробовой доски оно не слетало бы с его уст.

– Ты вот тут два года бездельничал, и видно, что ничего не знаешь о том, где живешь. А я, между прочим, в отпуск поехал подготовленным!

– В каком смысле?

– Да ты рули, я тебе сейчас все расскажу, где мы вообще с тобой отдыхать будем!

Экскурсия Сан Палыча по Черногории

Знаешь, почему эта страна так называется? Хо-хо, не торопись с ответом, я тебя разочарую – здесь нет черных гор! Все серые, обыкновенные, заурядные, цвета камня. Да-да, семантика топонима совершенно иная. Не смотри на меня так! Представь лучше себе, что первые мореплаватели, сбившиеся с пути в Средиземном море или плывшие намеренно в Венецию, видели на эти берегах не столько черные горы, сколько черные ели! Сосны, лесистые черные склоны, которыми был усеян берег этой маленькой страны. Горы упирались в воду не голым камнем, а раскидистыми, пологими, особыми, деревьями. С тех пор, обманутые собственной бестолковостью, эти путешественники стали называть этот берег черногорским. Хотя сами жители называли свое королевство иначе. Знаешь как?

Зета.

Вообще было три таких государства – Гамма, Бета, Альфа – и все они были названы по названию рек, на которых стояли. Но потом эволюция пошла у всех по-разному, и жители одного, еще когда остатки Римской империи тлели вокруг Средиземноморья, поглотили два других государства, образовав огромную Зету.

Так вот.

Эта огромная в своей маленькости балканская страна, несмотря на свои черные берега, одна из первых победила турок. Помнишь, была такая Османская империя? Янычары, ятаганы, еще всякое-разное на Я. Так вот хитрые черногорцы победили целую империю с помощью гор! Из некоторых источников следует, что на этой земле некогда жили настолько крутые черногорцы, что способны были менять горы местами и вообще всячески досаждать разного рода завоевателям своими горными приколами. Вот сейчас ты нас везешь по дороге, которую порабощенные османы прокладывали под присмотром черногорских королей. А знаешь зачем? Чтобы был торговый путь. Да-да. Вот был шелковый путь, Китайская стена и третья по важности торговая артерия была в Черногории – она шла из Рима в Петербург. Да, вон там, слева, есть огромное озеро – ты даже не представляешь, сколько людей полегло у того озера, лишь бы Черногория разрешила заходить кораблям в свои воды, чтобы вести торговлю. Римляне, мавры, османы, пираты – да там такие баталии были, ужас! Да-да, семьсот, а то и тысячу лет назад эти балканцы уже понимали принципы капитализма и делали все, чтобы обеспечить себе безбедное будущее.

А будущее у них и без того безбедное!

Ты в курсе, что Эльдорадо как страна существовала на территории Черногории раньше? Еще в далеком прошлом, когда египтяне свои пирамиды строили. Да-да. Тут жили самые богатые люди планеты, да что там, я думаю, всей Галактики! Я навел справки и выяснил почему. Под этими великолепными горами скрываются такие залежи богатств, что ни у одной страны нет! И они растут там как на дрожжах, под палящим солнцем и тяжестью бесконечно огромных скал. Под нашими ногами – ну ладно, колесами – сейчас томятся триллионы алмазов, изумрудов, лалов и рубинов! Нефти, газа – как грязи в дождь. Золото – под любым камнем, я уверен, можно жилку найти. И это все раньше добывалось тут. Но потом, после всемирного потопа, все шахты затопило, все дороги размыло, все карты растеряло, и начались страшные побоища за право копать тут все заново. Золотая лихорадка похлеще американской была! Ты никогда не задумывался, почему тут на самом деле землетрясения бывают? Хоть одно наверняка уже застал. Так вот это все оттого, что под землей разрастаются алмазы, и из-за того, что их не вытаскивают, они раскурочивают горы и пытаются вылезти наружу. Я думаю, год-другой, и появятся первые алмазные проталины в горах. Не так давно в Черногории вообще запретили какие-либо попытки добычи ископаемых. Ждут, когда само вылезет.

Короче говоря, фундамент у этой страны основательный был изначально.

А развивались они вообще эпично. Ну ты представляешь, там всякие шейхи и султаны туда-сюда по Черногории топчутся со своими караванами, а среди гор – раз – деревушка. А в деревушке кто? Правильно. Неземной красоты женщины, коих природа спрятала для сохранения первозданного великолепия в безвестных складках многочисленных гор. Ну сам посуди – какой шейх, живущий посреди песчаной пустыни, ну или где они там живут, устоит перед статной, черноокой и высокой девой, схожей по изяществу и складности вот с этими живописными горами? Да никакой! Ну и началось – шейхи ездили свататься по всем деревням, делали потомство, собачились с тещами черногорскими – в общем, всячески устраивали тут жизнь. Есть прекрасная история, как один шейх настолько влюбился в черногорку, что, не имея возможности ею овладеть, приказал высечь из гор, что стоят вон там, на том самом озере, где пираты бились с римлянами, две её самые выдающиеся округлости. Историки до сих пор спорят, высек ли он её задницу, или же всё-таки это горы-груди. Сейчас это, между прочим, черногорская гора Рашмор, чтобы ты понимал. Настолько она великолепна. Прекрасный вид с озера должен быть!

В общем, шейхи – шейхами, но черногорцы не дураки были, и пока их женщины были заняты одурачиванием приезжих, мужики подсуетились и выбрали себе толкового короля Петра по фамилии Несгущ. Или это был позывной его… Короче, он навел тут порядков.

Но у этого Пети была проблема – он был такой же романтичный простофиля, как ты, отчего страдал по каждой заезжей юбке, которых возили в Черногорию на выданье. Суть да дело, Коля женился на какой-то мадам голубых кровей и так исстрадался по ней, что не знал уже, чем ее впечатлить, чтобы госпожа не ныла. И горы-груди в её честь назвал, и сосны черные повырубал, чтобы ей не так мрачно было на берегу гулять, и рыбы в море разной навез, чтобы она подводной охотой могла себя развлечь. Но история – вещь непримиримая и свидетельствует нам о совершенно скверных делах, которые настигли Петю.

Представь. Ты король, хочешь свою мадам поразить своими возможностями. И издаешь эдикт – мол, царская особа требует, чтобы для госпожи его величества раздвинули горы и положили там дорогу из пункта А в пункт Б, потому что цесаревна любит там гулять на лошади. Тут же во всем королевстве суета, государь потребовал исполнить поручение. Навезли рабов, рабочих, прораба даже взяли – и принялись строить дорогу. Но утомленная уже по самые бубенцы мужевым балованием мадам влюбляется в простого, рукастого и работящего мужика. Прораба. И так влюбляется, что прорабу от таких подгонов королевских сносит голову. Не физически пока, а как тебе. Но он-то понимал, что головы ему и в самом деле не сносить, если царь-батюшка узнает, что его жена неистово жаждет непотребств с прорабом, который, в общем-то, и не прочь. О, как же жалки… Нет, не жалки. Как же бестолково себя могут вести влюбленные мужики! Прораб, понимая всю патовость ситуации, в которую его затащила судьба, волевым решением отказывается от близости с королевской особой и в знак бесконечной любви к мадам, которую он не может бесстрашно целовать, строит дорогу в виде буквы М. Ну, потому что для Мадам. Дабы мадама, проезжая каждый раз по горам, видела эти изгибы и вспоминала о своем прорабе.

Великолепная и красивая история, почти фольклор. И казалось бы, на этом все могло бы счастливо закончиться. Но нет! Времена были тяжелые, Колумб только-только открыл Америку, весь мир на ушах, все друг другу не доверяют, спрашивают, не индеец ли ты – в общем, тяжело было. И прекрасной мадам, и королю, который принимал дорогу у прораба, и прорабу, которого с тех пор никто не видел. Новостные заголовки того времени свидетельствуют якобы о том, что государь, ошарашенный неутвержденной концепцией построенной дороги, заявил с крейсера во всеуслышание, что эта буква М – тайно спланированный им подарок, символ его безграничной любви к своей супруге. И тайно приказал найти выдумщика, который так креативно подошел к решению простой задачи.

Прорабу по итогу вроде как отделили креативную часть от рукастой, и на том история бы могла уже совсем закончиться. Но эта страна полна невероятных достопримечтальностей, которые мы обязательно должны увидеть и у которых тоже есть своя история!

Так вот. Мадам Несгущ оказалась проворной, ловкой и умелой настолько, что когда прораб насовсем растерял всю свою креативность, смекнула, что ей бы надо держать рот на замке. И причина тому была совершенно проста. Мадам Несгущ носила под сердцем маленького прораба. Но принести в подоле в свой замок внебрачное дитя с некоролевским отчеством она не могла. И она родила дитятку в монастырь. История умалчивает, преставилась ли она в процессе или нет, но так или иначе, в истории Черногории появился сиротка Вася, который не хуже короля навел тут порядков.

Вася изначально рос не как все. С пеленок начал поражать монашек чудесами – то вино в воду превратит, то камни мягкими как зефир сделает, то всех коров заставит шоколадное молоко давать. В общем, чудил как мог. В юношестве, уже когда все прознали, что Вася не от мира сего, к нему стали носить немощных слепоглухонемых, чтобы он их ставил на ноги и на руки. В Александрийской библиотеке хранился задокументированный случай исцеления, когда младенец, месяц от роду, человечьим голосом при огромном скоплении людей сказал в лицо Васе, кто на самом деле убил родителей малютки, чем отвел все подозрения от Васи и подтвердил чудесность черногорского сироты. Как-то так, да.

Слухи о чудесатом Васе, которого за уважение стали называть Василием, облетели мир и попали в уши туркам, которые в то время топтались по соседней Албании и всячески были недовольны наличием такого гордого соседа в виде Черногории, который мешает торговле на озере с грудастыми горами. В общем, время опять настало тяжелое, и по Черногории забегали янычары. С какой целью? Да с простой. Всех обратить в правильную веру. Дело благое, но болезненное, поэтому Вася собрал свои пожитки и дал деру куда подальше. Шутка ли дело, сам подумай, он пешком дошел до Рима, потом до Киево-Печерской лавры, а оттуда до Петергофа, о чем тебе любой искусствовед питерский расскажет. Отсюда прям вот из этих гор дошел!

И обратно вернулся уже умудренным тридцатилетним старцем.

Его не было там, может, месяц-два. Но он вернулся, а тут вообще беда кругом! Турки беснуются, ищут Васю, не могут найти. За чудотворца взялись тогда основательно. А Вася мужик-то не дурак был, ведомый провидением, пришел в горы, огляделся по сторонам, нашел скалу позаковыристей, засучил рукава и разбудил в себе прорабские гены, о коих и не подозревал. Раз-раз-раз – и вымахал в одну каску себе дом в горе. С помощью кирки и чуда. Дом в скале! Не на дереве, в скале! Мужик залез на гору и выкопал себе там дом! Василий настолько за это время преисполнился в своем великолепии и мудрости, что решил дома поставить колокол, чтобы всем туркам показать, как он может. И звонил в него периодически. Но никто к нему не пришел из турок. Не смогли!

Только заблудшие души к нему ходили, хвалили его острог, чествовали его, благодарили за помощь всякую. В общем, паломничали к нему уже тогда. Он там и паству какую-то свою собрал и рассказывал им, чего видел по пути в Рим, Лавру и Петергоф. Известный мужик был. Он когда умер – на его месте виноград вырос. Лоза с тех пор уже четыреста лет там растет и плодоносит. На скале! Нам очень нужно посмотреть на этот дом. Я чувствую, что там мы зарядимся очень правильной энергией. Туда люди забираются по сей день просто переночевать на пороге того дома. Чтобы энергией зарядиться. Упорством. Нам тоже надо.

Но это не все. Таких домов тут на самом деле много. Ты же в курсе, что тут в соседней стране какую-то сотню лет завалили дядьку важного, и на несколько лет весь мир в труху погрузился? Да-да, в соседней стране. Микола Принцип герцога завалил. С тех пор по Черногории поползли упертые австрийцы, которые тут пытались на все положить свою руку. Ну, черногорцы, в целом-то, народ дружелюбный и мирный, они опять раз – в горы ушли и смотрят с гор, чего там австрийцы суетятся, не мешают им. И правильно делали, я думаю. Эти деловые австрийцы тут дорог наделали, домов построили, крепостей. Они столько напрятали крепостей тут, что проиграли первую мировую, потому что сами запутались в своих укреплениях. В итоге тут уйма брошенных заведений, что хоть как в Простоквашино – заезжайте да живите кто хотите. Одна эпичнее другой, но самая эпичная – с подлодками. Где-то там вон в районе залива прячется какая-то дюже тайная крепость, в которой застреленный герцог прятал свои подводные лодки на веслах. Почему на веслах? Потому что иначе бы они выиграли войну.

Вот там крепость так крепость. Они в горе сначала ракетную шахту копали, а потом вдруг решили, что ракеты – не так эффективно, как подлодки, и выкопали гараж. С трубой огромной. И подвели эту трубу к крепости наверху. В общем, монументально. Это им все не помогло, конечно, но мы туда доберемся и обязательно посмотрим, какие их инженерные решения сыграли с ними злую шутку. Возможно, прокатимся даже на весельной подлодке, хотя поговаривают, что там все уже сдали на металлолом, чтобы построить огромный мост в центре страны.

Это просто легендарный мост. Его еще Да Винчи проектировал, когда в отпуск сюда приезжал – он когда каньоны тут увидел, сразу понял, что сможет стать крутым, если забабахает мост между скалами тут. Но Да Винчи слабак – куда ему тягаться с инженерной мыслью черногорцев! Пока он там свои чертежи рисовал и думал, как из дерева собрать мост, предприимчивый черногорец с какой-то заковыристой фамилией, запамятовал, Журчевин, или Джорджевин, собрал его из камней. Получился мост почти полкилометра в высоту, тысячу метров в длину и шириной, как три Пежо. С него первые самолеты черногорские взлетали – настолько он прочный, ровный и замечательный.

А виды там! Вот все известные художники, которых ты можешь вспомнить, в моменты творческих кризисов стремились посетить этот мост. Потому что там сразу в себя приходишь. Сначала от высоты, потом от вида гор, каньона реки, лесов, неба, птиц – да всего. Дух захватывает так, что хочется сразу писать, творить, сочинять, действовать. Даже Шишкин, который трех медведей нарисовал, помнишь? Вот это черногорские медведи, которых он увидел после того, всю ночь стоял на этом мосту. На обратном пути, утром уже, увидал косолапых среди этих горных черных сосен и ничтоже сумняшеся принялся наскоро выпускать из себя музу и вдохновение. Да-да, вот так и появилось известное «Утро в сосновом лесу». А архитекторы – те так вообще, посмотрев с этого моста разок, сразу бежали небоскребы строить. Эйфель, говорят, тут три ночи в палатке ночевал, чтобы придумать свою башню. Её, кстати, хотели сначала поставить тут, в Черногории, но из-за активного цветения полезных ископаемых под землей решили сделать это где-то в европейской провинции.

А последнее желание Петра Несгуща знаешь, какое было? На мосту постоять. Король на старости лет, поминая свою злосчастную мадам, прям как ты, ей-богу, и того прораба, и Василия того, и Шишкина с его медведями, на смертном одре приказал привезти его на этот мост, чтобы насладиться видами напоследок. А его раз – и осенило, и силы появились, и духом воспрял. Петя сказал тогда, чтобы его похоронили на второй самой высокой горе страны, потому что на первой по высоте горе должен будет улечься тот, кто сделает для этой страны что-то лучше этого самого моста. И исходя из беспристрастной истории – пока таких умельцев не возникло, представляешь!

***

Мы приехали к побережью уже в сумерках. Длинные пробки, которые Шурик скрасил своим пересказом прочитанного о стране, которую видел впервые, оказались почти незаметными. Хотя дорожная обстановка в целом оставляет желать лучшего.

– Какая конура у тебя, Андромед. Чур, я сплю здесь! – сказал экскурсовод, бросая свой рюкзак на мою постель. – Тебе нужно избавиться от назойливых запахов прошлого и придать этому месту поистине холостяцкий вид. Подремлешь пока на диване! Или ты сегодня меня ведешь развлекаться?

План был простой и незатейливый для десяти вечера – потеряться в каком-нибудь баре и ночью вернуться живыми домой, чтобы завтра добраться в посольство Хорватии за визой, а оттуда в случае любого развития ситуации уже поехать колесить по стране в рамках начавшегося в пятницу отпуска.

Мы вышли в сторону набережной и под характерные улюлюкивания и заигрывания Шурика с окружающим миром направились в бар. Город еще был полон туристов, и Сан Палыч с большим энтузиазмом рассматривал проходящих мимо людей, пытаясь определить, откуда эти понаехавшие понаехали. Его интересовали самые нетривиальные аспекты городской жизни: где здесь взрослые увеселительные заведения, почему такие узкие дороги, из каких стран бывшего Союза тут таксисты, почему все красивые девушки говорят не по-русски и как тут обстоят дела с регистрацией межнационального брака туристов.

Его никоим образом не смущало то, на что я за два года уже научился не обращать внимания и что Марина называла «разрухой и бедламом». Шурик был увлечен новой для него картинкой. Меня забавляла его разнузданная непринужденность, и вскоре я перестал пытаться показать ему окружающий мусор, перекопанные дороги, толпы людей и излишне душный ветер.

– Ты не был в Казахстане, Андрелло. Вот где настоящая жара!

Я привел его в свой полюбившийся бар. Снующие толпы сгоревших за день лиц заполнили узкие улочки старого города, и мы едва протиснулись к барной стойке. Жизнь вокруг гудела. В гомоне то и дело прорывались неизвестные словечки на неизвестных наречиях, тут же смываемые хохотом или возбужденным криком из другого угла. Туристический сезон был еще в разгаре.

Улыбчивая и знакомая моей апатии барменша почти без слов взялась за кран с темным пивом для нас.

– Никаких заседаний, Андрюха, – Шурик осушил в три глотка почти половину бокала, не отходя от барной стойки. – А ну, пошли выгуливаться!

Мы потащились из бара вместе с бокалами по кипящим узким артериям старого городка в сторону исторической площади с видом на море. Думается, что если бы не громыхающая отовсюду музыка и увлеченность Шурика проплывающими то тут, то там «неземными красотками», то я обязательно услышал бы краткий экскурс в историю этого города по версии Сани. Однако бушующая вокруг жизнь не оставляла шансов услышать даже друг друга, пока мы не выбрались к площади.

– Да-а-а. Почти как в Саратове… – протянул Шурик. – Только лучше.

Шурик в Саратове не был никогда, но ссылался на него всякий раз, когда не мог выразить свое восхищение иначе. Началось это в тот момент, когда я познакомил его с Мариной и сказал, что она родом из Саратова. Тогда Саша моментально пришел к умозаключению, что самые красивые девушки живут только в Саратове, и с тех пор активно использовал это в качестве завязки для знакомств. Но до сих пор ему так и не удалось встретить ни одну саратовчанку таким образом.

За первый бокал пива Шурик пересказал все подробности обстоятельств потери своей работы (сам дурак, на самом деле), за вторым бокалом, который Сан Палыч настоятельно попросил наполнить в другом заведении, чтобы не идти в предыдущее, он поведал мне о своих чаяниях на любовном поприще, а за третьим бокалом попытался влезть мне в душу и «заняться врачеванием» разбитого эмигрантского сердца. Я не стал ему потакать, и разбередить мой очерствелый моторчик у него в тот момент как будто не получилось.

Возбужденный несостоятельностью попытки, Шурик отпросился у меня по нужде в ближайший на площади бар, отправив меня вернуть пустые бокалы в самое первое заведение и принести полные, потому что пиво там оказалось самым вкусным. Возможно потому, что бокалы были девственно чисты.

– Через пять минут встречаемся тут же, Андре.

Я отправился в гущу жизни, чертыхаясь от бесконечных бесцельно снующих людей, стремящихся разбить мои бокалы, и от безумного шума, который вот-вот должен был закончиться. Все же, что ни говори, в Черногории есть правила, которые соблюдаются безукоризненно. В старом городе к полуночи громкая музыка затихает, и остается только гул толпы. Потому как в самом старом городе еще есть жители.

Мой бар кишел людьми. Какие-то англичане бурно обсуждали женщин и футбольный матч одновременно, какие-то женщины поддавались соблазнению настойчивого черногорца, какая-то молодежь, не то испанцы, не то португальцы, громко наперебой о чем-то спорили за столом. На десяти квадратных метрах, которые занимало это аутентичное пивное заведение, можно было почувствовать себя жителем мегаполиса, который выбрался в центр, в национальный праздник. Ощущения потерянности, одиночества и апатии не могли влезть в это забитое людьми пространство.

Из-за этого барменша провозилась с бокалами минут десять. Обратная дорога к старой площади города среди медлительных приезжих заняла еще пару минут. Выбравшись к оговоренному месту, я обнаружил только себя с двумя бокалами пива.

Шурика нигде не было видно.

Я обошел соседние бары, высматривая его почти снежную рубашку в цветастых пальмах с торчащей над ней черными волосами, и нигде не мог найти ничего похожего. Площадь была маленькой и представляла собой пятачок, упиравшийся одной стороной в море, а противоположной – в бары. Потеряться тут нужно еще суметь. Озадаченно вертясь по сторонам, я выискивал своего интуриста, пока не обратил внимание на машущие руки на другой стороне площади, торчавшие из пальмовой рубашки.

– А вот и он! Наш Прометей! – редкий случай, когда он не исковеркал мое имя, а использовал совершенно другое.

Я нашел Шурика в компании девушек, которых уже знал. Катя была официанткой из заведения, в котором неплохо кормили привычной едой и где я часто бывал с Мариной. Жила она через дорогу от нас и часто встречалась мне за пределами заведения. Наше знакомство с ней было скорее приятельским – я мало чего знал о ней, однако спонтанные праздные беседы на улице в рамках эмигрантской коммуникации позволяли мне считать ее знакомой. В небольших деревнях все неизбежно друг друга знают, а когда ты на чужбине, то рад любому свояку. Катя была в компании подруги, чье имя я не помнил, но по лицу припоминал, что она, кажется, тоже работала в том же заведении общепита. Обе были наряжены на выгул и, судя по задорному смеху, пили не первый бокал вина.

Встреча оказалась для меня весьма неожиданной. Странное совпадение сводилось к тому, что Шурик, устав меня ждать, увязался за «неземными красотками», сподвигнув их выпить вместе с ним на берегу моря в ожидании меня. Шурик одарил девушек со своего щедрого плеча, тянущегося из моего кармана (я обменял ему отечественную наличку на заграничную) вином и себя бокалом пива, чем увлек их за собой. После чего включил свою харизму и принялся покорять незнакомок своими увлекательными историями и небылицами.

Катя и Ирина прониклись нашей компанией, едва я вернулся из бара. Слабое знакомство в прошлом стремительно набирало обороты благодаря бескостному языку Сан Палыча.

– Дамы, вы только взгляните на этот экземпляр! – Шурик осушил свой бокал и принялся за принесенный мной. – Это же наш светоч мысли! У него в родственниках дед – писарем у самого Пушкина трудился! Представьте, как он хорош!

– Давно вы знакомы? – поинтересовалась Катя, охотясь на нас глазами.

– С университета… – успел вставить я.

– Я знаю Андре столько, сколько существует этот лучший из миров. Но первый раз мы встретились да, в университете. Я как его кислую мину увидел, так сразу понял, что человек хороший.

– И надолго ты приехал?

– Если за пару недель мы с тобой не женимся, то придется уехать!

Сан Палыч лавировал между грубостью и изяществом в своем общении. Он льстил почти с заискиванием, но прибегал к этому только тогда, когда втирался в доверие своей харизмой. А от такой смелой лести девушки заходились в игривом хохоте и улыбках. Он не лез за словом в карман. Ему было важно, чтобы вокруг все чувствовали себя легко и непринужденно, и всячески старался быть тому причиной. Ира, которая поначалу смущалась и вела себя осторожно, вскоре вовсе подсела к Сан Палычу, увлеченная его болтовней.

А болтал Шурик ловко. Он не преминул похвалиться, что в свое время ушел с факультета филологии (хотя, по правде говоря, он оттуда вылетел), где успел начитаться всего, что в здравом уме никто читать не будет. По большому счету, обвинить его в скудоумии было невозможно – хоть и нес порой явную околесицу, он был начитан. И оттого часто вводил в интеллектуальный ступор собеседника, вкручивая какое-нибудь «аутодафе» или «экспроприацию» в свои монологи. Непринужденность и незаурядность, что усиливал алкоголь, становились его грозным оружием перед противоположным полом, отчего я закономерно занимал позицию слушателя.

– …И с тех пор я отдался всецело творчеству! Вообще в свободное от работы время я пишу песни для очень известных в узких кругах музыкальных групп. И людям нравится! – бравировал Шурик, допивая принесенный мной бокал пива.

– Как вы планируете провести отпуск? – поинтересовалась Ирина.

Наперебой с Сан Палычем мы кратко изложили наше не очень уверенное видение ближайших двух недель. Поначалу объездим все те места, о которых Шурик успел вычитать за время своего перелета сюда (разумеется, мы должны увидеть горы-груди вблизи), а затем будем отталкиваться от визы. Если меня завтра развернут с ней – мы еще немного поколесим по Черногории, а потом скатаемся посмотреть, откуда началась Первая мировая война, в соседнюю Боснию. Благо туда не нужна виза для владельцев паспорта самой большой страны. А если визу все же дадут – мы постараемся посетить пару европейских стран начиная с Греции.

Девушки скептически одобрили наши планы, посетовав на наше никудышное планирование. Их смутил тот факт, что мы собираемся поехать в Европу спонтанно. На что Шурик парировал цитатой из Макиавелли о том, что фортуна благоволит смелым и уверенным в себе. За этим обсуждением у нас опустели бокалы.

Душа требовала продолжения.

Шурик отправил меня вернуть тару в мой бар, сославшись на то, что в полночь мы уже можем наслаждаться жизнью в любом заведении. Я взял слово с Кати и Ирины, что они присмотрят за этим обалдуем, и оставил их. Старый город остывал от суеты. Улочки становились свободнее, люди выглядели добрее, а в моем баре уже появилось место для апатии, одиночества и потерянности. Я оставил бокалы на стойке и поспешил обратно.

Мне пришлось снова обойти прилегающие к площади заведения, чтобы найти Шурика и девушек. В последнем я увидел сидящую за барной стойкой Ирину, которая мне жестом показала местоположение Шурика, который вовсю отплясывал на жарком танцполе в компании Кати. Я почти ничего не слышал из-за музыки в помещении, но Ирина смогла донести до меня, что мой друг – весьма странный. Я заказал нам еще вина и пива, после чего мы молча лицезрели умопомрачительные танцы Сан Палыча.

В какой-то момент он на мгновение подбежал к нам, отхлебнул из моего бокала и, безуспешно пытаясь выманить меня в беснующуюся толпу танцующих, убежал назад. Из нас двоих отпуск был как будто только у него.

Мы вышли из бара на какой-то медленной и скучной мелодии, когда Сан Палыч возжелал потравить себя в компании разошедшейся Катерины табаком. Всем хотелось какого-то буйного продолжения, но заведения медленно подходили к закрытию – бармены по-русски начинали интересоваться, будем ли мы еще что-нибудь заказывать. Запасшись бокалами вина и пива с обещанием вернуть их опустошенными, мы вернулись на площадь и просидели там. Развязанные алкоголем, мы шутили и болтали о совершенно незначительных вещах, о которых может болтать разнузданная компания малознакомых и интересных людей. Сан Палыч, сопротивляясь хмелю, то и дело пытался меня сосватать с девушками.

– Вы же в курсе, да, Андре совершенно один здесь! Его предательски бросили, ради какого-то щегла, который Андрюхе и в подметки не годится!

Девушки внимали, придерживая свои расстрельные взгляды.

– Мы разошлись полюбовно… – я врал напропалую.

– Успешный, высокий, умный! – врал по-своему Шурик.

Мы успели до закрытия бара взять еще по одному напитку. Это окончательно вселило в меня уверенность, что завтра я могу все проспать, и я во всеуслышание заявил, что это мой последний бокал. Ира тоже оказалась не из крепкого десятка и игриво заявила, что больше не выдержит. Сан Палыч возопил, что его бросают на произвол судьбы в его лучшие годы жизни, на что Катерина, чей охотничий взгляд вдруг стал агрессивно-пошлым, сказала, что знает тут круглосуточные заведения, в которых никто никого не осуждает. Она тут уже четыре года, было бы странно, если бы не знала таких мест. Понимая расстановку сил и приоритетов, я предложил немного прогуляться.

Старый город и его окраины после полуночи успокаивались, оставляя на своих улицах самых матерых и крепких. Мы вышли на прибрежный променад, ловко лавируя между закаленных отдыхом туристов. Завидев в какой-то момент, что Катя взяла Шурика под руку, я прибег к мужской хитрости и повел Сашу припудрить нос в попавшийся по дороге бар.

– Тебя, я так понимаю, сегодня стоит оставить на улице?

– Я не могу вести мадмазель в твою конуру, Андрон! Она ждала меня всю жизнь, разве я могу лишить ее счастья?

Пока мы шли в сторону города, Катя удовлетворяла Сан Палыча ответами на все интересующие его вопросы, которые я не мог ему дать. Так, мой друг узнал, что взрослых увеселительных заведений, кроме казино, в Черногории нет, узкие дороги в стране из-за ее маленьких масштабов, таксистов из бывших союзных республик тут не встретить, все самые красивые девушки говорят только по-русски, а брак тут можно заключить при желании кому угодно. Мы остановились на еще оживленной улице.

– Я так понимаю, вы не собираетесь заканчивать? – поинтересовался я у Шурика.

– Ближайшие две недели я совершенно свободен, Дрю, мне обещают показать окрестности!

Я взял слово с Кати, что она хотя бы позвонит мне, если он вздумает потеряться, и по возможности покажет ему направление до моего дома. Если он не явится домой до девяти утра, то до обеда уже не попадет в квартиру, так как я уеду в посольство, а еще одного комплекта ключей у меня для него нет.

Мы распрощались, и еще некоторое время я шел домой в компании малознакомой Ирины, которая неуверенно пыталась описать мне свои впечатления от вечера в компании Сан Палыча и сказать, что редко встретишь интересных личностей. Я не стал ее разубеждать в исключительности своего товарища, который в моменты своих творческих кризисов (да и кризисов вообще) бывает по-всякому невыносим и в конце концов попрощался с ней на перекрестке.

Чем дальше отходишь от шумного побережья, тем острее заметна тишина. Острый пик туристического сезона только-только закончился, наступил бархатный период, и улицы «спальной» части города приобрели свой ночной шарм запустения. Приятно идти в тишине по городу, который еще несколько недель назад едва вмещал в себя желающих опалить свои белесые тельца под невыразимо жестоким адриатическим солнцем.

Я вернулся домой около двух ночи и, совершенно искренне наплевав на желание Шурика занять мою кровать, скинул с нее рюкзак и завалился спать, едва не забыв поставить будильник и включить звук на телефоне. Я надеялся, что Саня не додумается звонить мне ночью. У меня еще был шанс отоспаться до наступления рассвета, и очень не хотелось его упустить.

В половину восьмого меня разбудил пересохший рот, а следом за ним в голову ворвался и звон будильника. Едва придя в себя, я обнаружил, что никаких звонков за ночь мне не поступало. По всей видимости, Шурик остался с разряженным телефоном где-то в пределах побережья этой маленькой страны, и если он не объявится до обеда, то впору будет начинать спасательную операцию. Я не мог позвонить даже Кате – наши с ней приятельские отношения не зашли так далеко, чтобы у меня был какой-либо её контакт, и первая мысль, которая пришла ко мне в голову за перевариванием всего этого и скудного завтрака, что из посольства я должен буду ехать сразу к ней в заведение и выпытывать, куда делся мой интурист.

В девять, не оставляя попыток дозвониться до Саши, я вышел из квартиры и по привычке стал спускаться с шестого этажа по лестнице. Там, на четвертом этаже, я впервые на мгновение очутился в далеком детстве, в моменте, когда, спускаясь один на улицу, вдруг встречал сидящего на ступеньках как пень между этажами какого-нибудь замызганного соседа, пригорюнившегося над приговоренной бутылкой, что, как стражник, преграждал мне дорогу одним своим видом. Совершенно забытое чувство, которое я никогда не думал ощутить в эмиграции – тут просто нет такого формата развлечения! Но в тот момент передо мной на ступеньках, облокотившись на стену, спиной ко мне сидел, обняв колени, крайне знакомый пень, выряженный в непонятного цвета рубашку с цветастыми пальмами.

– Не подскажете, как пройти в библиотеку? – едва сдерживая улыбку от испытанного облегчения и находки, спросил я.

– Андрю-ю-юха… – устало протянул Шурик. – Я забыл, какой этаж!

С его слов, он трижды за утро попал не в ту квартиру и, будучи уверенным, что я должен выйти из лифта на четвертом этаже, уселся ждать меня на лестнице, где неожиданно для себя и задремал.

Я отвел горе-путешественника домой, запретил ему ложиться в мою кровать и, оставив наедине с остатками пельменей, закрыл снаружи. На всякий случай. Он отказался со мной ехать в посольство и предпочел немного отоспаться, не вдаваясь в подробности, что или кто, ему мешал это сделать ночью. Задумка с тем, чтобы сразу из посольства поехать вглубь страны, развалилась, и пока я поднимался по затейливым утренним серпантинам в сторону столицы, я решил, что сегодняшний день мы посвятим исследованию побережья, и проложил мысленный маршрут по жемчужине страны, Которскому заливу. Возможно, мы даже заедем на вторую по высоте гору страны, о которой Шурик где-то вычитал.

Аккуратное вождение и собственная пунктуальность – два редчайших качества в стране – позволили мне приехать к посольству немного заранее. Чем ближе я подбирался к хорватской резиденции, тем сильнее у меня сжимало внутренности. В этот раз все выглядело немного иначе, чем в день подачи документов. У забора толпились какие-то люди с папками и бумагами, ворота были закрыты, на входе стоял весьма внушительный охранник, и сама атмосфера как-то настораживала. Внутренняя уверенность в успешном развитии ситуации, которая на некоторое время поселилась во мне, как-то быстро улетучилась. Строгость происходящего, которую я наблюдал, наводила на мысли, что чуда все же не произойдет. По крайней мере, не сегодня. Двухлетний опыт жизни в этой нерасторопной стране привил мне некоторое смирение к тому, что в срок здесь ничего не происходит. Все «завтра» и «позже». Тебе могут назначить какой угодно срок, ты можешь от этой даты построить себе громадье планов и жизненно важных целей, но потом вдруг окажется, что у бюрократа в этот день родился племянник или окотилась корова, и его на рабочем месте не будет. Или еще какая-нибудь нелепая причина, почему тебе в назначенную дату не окажут запланированную услугу. Здесь это в порядке вещей. И потому, еще не зайдя в здание, смирился с мыслью, что паспорт мне отдадут не сегодня.

Хотя почему-то был уверен, что визу они все же вклеят.

Тревожа себя без причины подобными сомнениями, я просидел в очереди около часа, застав традиционный утренний перерыв на кофе. Если во всем мире кофе просто вреден для здоровья, то в Черногории он способен парализовать экономику страны – не понимаю, почему на Балканах до сих пор законодательно не регламентируется допустимое количество чашек кофе на человека в день.

Пока я сидел в небольшой комнате в ожидании, когда меня позовут, я невольно размышлял о том, как может пройти наш с Шуриком отпуск, если он в первый же день провел ночь – хотелось бы верить, что нет, – но на улице. Он сильно задрал планку безрассудства, и я пытался представить, к чему это может привести еще. Я не имел цели его опекать, но и создавать себе каких-то проблем с его помощью я не хотел. Просто в тот момент немного пугала его страсть к новым впечатлениям, которая во мне пока еще не проснулась. Или уже не проснется.

Мои апатичные размышления прервал голос секретаря, который по фамилии попросил меня пройти в уже знакомый кабинет. Я почти был уверен, что все закончится быстро, но консул был занят беседой с каким-то человеком за соседним столом и совершенно не торопился меня принимать. Здесь так везде.

Я отдал ему свой квиточек и приготовился услышать что-то вроде «приходите потом» или «пока не готово», но консул, не прерывая своей праздной беседы, уставился с моей бумагой в свой монитор. Чем дольше он туда смотрел, тем быстрее начинало колотиться мое сердце. Затем он залез в свой стол, вынул оттуда коробку паспортов и принялся просматривать их и перелистывать. В этот момент я ощутил какую-то непривычную экзальтацию. Внутренний голос завыл, и лицо начало искажаться в улыбке, когда консул протянул мне мой паспорт, в котором на десятой странице красовалась хорватская виза. Двухнедельная, с воскресенья.

У меня получилось.

Я вышел из здания, словно только что забрал лотерейный выигрыш. Прилив собственного великолепия вскружил мне голову и вознес мой взгляд на окружающий меня мир до небес. Я был героем какого-то успешного кинобоевика или эпоса, который только что низверг некое зло и утер нос всему плохому, что ему противостояло. Я ощущал себя избранным, и точнее всего это ощущение можно было описать как «свобода». Я примерял к себе эпитеты со скоростью мысли и ревущего потасканного Пежо, который нес меня обратно в мою конуру. Успешный, умный, высокий – что-то такое говорил Шурик вчера ночью, а к тому же еще хитрый, волевой, великолепный, целеустремленный, крутой, избранный и свободный. Вкус победы был приторно-безупречным: я чувствовал, как преодолел какой-то барьер, решил какую-то проблему, которая казалась поначалу нерешаемой. Удачливый, я удачлив! И безупречен.

И все потому, что у меня паспорт самой большой страны на планете.

Дорога обратно заняла у меня час времени и примерно столько же рассуждений о том, насколько все же бывает необычна жизнь, раз существуют моменты радости вот таким вещам. Чествование собственного успеха в получении разрешения на въезд на какую-то «особенную» территорию (или потому что я сам «особенный»?) – чувство, доступное как будто немногим.

Еще поднимаясь на лифте на свой этаж, я предвкушал, как отреагирует мой друг и, уже шерудя ключом в замочной скважине, подбирал слова, которыми намеревался разбудить этого недотепу. Однако мой дар речи пропал сам собой, едва я попал в квартиру и увидел распластанного на моей кровати Сан Палыча. Спящий гость развалился поперек постели, усыпанной разноцветными купюрами местной валюты. Ошарашенный экспозицией, место которой было разве что в галерее современного искусства, я окончательно забыл о своих рассуждениях и понял, что вряд ли удивлю Шурика так же эффектно своей новостью.

Теряясь в догадках и гадая, каким образом в закрытой квартире появилось за три с небольшим часа столько валюты на моей постели, я выпил несколько кружек чая. К обеду я утомился смотреть на спящего туриста и стал нарочно греметь чем мог, нечаянно помыв за этим двухнедельную посуду.

– Эндрю, а вода у нас есть? – донеслось из моей спальни в два часа дня.

– Есть, но стоить она будет всех этих денег, что здесь лежат. Уж извини, тут в Европе все недешевое.

– Беру.

– Что вообще за…

Ночью Сан Палыч, оставшись наедине с Катериной, продолжили знакомство в каком-то новом заведении, полном таких же экспатов, где они окончательно прониклись друг другом (всему виной были алкоголь и ее загар). Затем, будучи выгнанными оттуда с закрытием, они приговорили еще одну бутылку забродившего виноградного сока на остывшем песке пляжа у старого города, и придумали посетить взрослые увеселительные круглосуточные заведения, о которых до этого рассказывала Катя. К трем часам ночи Сан Палыч оказался впервые в жизни в казино, разочаровался в автоматах (бездушные машины!) и очутился сначала за карточным столом (где оставил почти все имевшиеся у него деньги, так как давно не играл в карты), а потом за рулеточным. И вот здесь фортуна, видимо, в лице Кати, которая уже успела спустить свои сбережения в автоматах, улыбнулась Шурику во все тридцать семь зубов. Обнажив собственную внимательность и расчетливость, Саня, по его словам, взял за узды азарт и, почти отказываясь от совершенно бесплатного алкоголя, за полтора часа в двадцать раз приумножил последние сто евро, которые у него оставались на наши двухнедельные приключения. Что, конечно же, не могло не впечатлить Катю. Потому что Шурик не упустил возможности наречь её своей музой и талисманом, отчего захмелевшая официантка окончательно въелась в заезжего ловеласа и вытащила его из-за стола самыми похабными и неприличными предложениями. Ну, а так как в казино выдают выигрыш сразу на руки наличными, Шурик попросил разменять ему выигрыш как можно более мелкими купюрами, потому что в их, уже совместной, фантазии они должны были встречать рассвет на усыпанной этими самыми купюрами кровати. К пяти или шести утра, когда рассвет освещал уже все, что было можно, они пренебрегли красотой природы и отправились в единственно доступную квартиру, из которой к девяти утра он ушел сам, оставив уснувшую в «безгранично благодарном беспамятстве» Катю спать у себя дома. Чтобы успеть до моего отъезда в посольство.

– То есть ты теперь богатенький Буратино, никто при этом не умер, и ты умудрился даже ни у кого не занимать? – спросил я, не скрывая недоумения.

– Получается, что так. Но с Катей мы пока видеться не будем. Я не взял её номер телефона…

– В этом я не сомневался.

– Ты визу получил?

Я ответил утвердительно, вызвав какие-то странные спазмы на его лице, которое пыталось одновременно кричать глазами и широко улыбаться.

Начавшееся в обед утро (уже второе для меня самого) пробудило в нас две вещи – аппетит и авантюризм. К такому мы не были готовы – визы синхронизированы, а отпускной бюджет раздулся до солидных сумм, которые было бы грешно оставить нетронутыми. Запивая пивом чай и пельмени, мы раскинули ноги на моем балконе и принялись заниматься самым привычным нам занятием – фантазированием. Мы быстро вспомнили все маршруты, которые задумывали посмотреть, и вернулись к самому первому плану с покорением Европы, за который Шурик месяц назад стоически выдерживал мои непечатные дефиниции. В новых условиях этот план выглядел совершенно реальным с той оговоркой, что у нас нет ни одного билета ни в одну запланированную точку. Да и жилья-то у нас тоже никакого не было. Безалаберная неготовность в этот раз нам была простительна – никто не ожидал, что сентябрьская пятница обернется такими победами и выигрышами.

Рассуждая о перспективах поездки, мы сошлись во мнении, что чем быстрее мы свыкнемся с необходимостью импровизации, тем больше сможем охватить. Спонтанность нас не пугала. Нам было важно уложиться в бюджет.

– Да мы шикуем, Андрейло! – восхищался Шурик открывающимися перспективами.

Стараясь держать в узде собственный пыл, я постарался как можно быстрее перейти в предметную плоскость и обозначил главную для нас задачу на ближайшее время – отметиться Шуриком в Греции. Если мы хотим покорить Европу, нам не помешало бы оказаться в Греции как можно раньше, так как нам было необходимо провести там хотя бы сутки. А значит, лучшим решением будет пересечь греческую границу сразу же, как начнет действовать наклейка в паспорте.

Возбужденные задумкой, мы принялись решать эту задачу с голодной страстью. Однако очень скоро реальность свела к мысли, что мы слишком многого хотим от одной пятницы. Спонтанная покупка билетов в Черногории как в стране, еще не попавшей под теплое крыло Евросоюза, оказалась сопряжена с такими тратами, которые ставили под вопрос все предприятие. Прямых рейсов до Афин на выходные не было, а ближайший с пересадкой в Стамбуле стоил столько, что почти ничего не оставил бы от шуриковского выигрыша. К тому же в моем безосновательно идеализированном представлении количество самолетов не должно было превышать количество перелетов между пунктами назначения. В Европе все близко, почему я должен проводить столько времени в самолетах?

– Из Белграда – копейки, Дрон! – Шурик запыхтел над экраном телефона. – И прилетает в Афины в час ночи воскресенья.

– Предлагаешь полететь завтра в Белград?

Мы стали разбирать этот маршрут и встряли на последнем шаге. Билетов на подходящий нам рейс просто не оказалось. По всей видимости, еще не все сербские туристы вернулись домой из Черногории, и самолеты обратно были забиты. Никогда бы не подумал, что столкнусь с подобным в такой маленькой стране. В тот день я вообще со многим бы не подумал, что столкнусь.

Неведомым образом мысль о столкновении с чем-то умозрительным в тот момент навела меня на идею альтернативного транспорта. Из Черногории до Сербии нельзя добраться только по воде. Все остальные дороги открыты. Машина, автобус, поезд. Под требовательными стенаниями Сан Палыча я позвонил Ивану, который владел Пежо, чтобы узнать от него и без того очевидную информацию, что мы не можем покинуть страну на Пежо и оставить машину в аэропорту Белграда на две недели, чтобы потом я ее пригнал обратно. Затем мы с большим трудом (треклятые бюрократы!) выяснили, что есть пара мест в утреннем автобусе до Белграда, который обязуется приехать за час до вылета самолета, что нам подходило с натяжкой. Мало того, что он привез бы нас за тридевять земель от аэропорта, так еще и Шурик скептически относился к путешествию на автобусе по серпантинам ввиду слабого вестибулярного аппарата. Оставался самый непредсказуемый вариант, о котором я знал понаслышке, а Саша и вовсе не подозревал о существовании такого в Черногории – поезд.

Доброе сообщество экспатов весьма однозначно ответило, что «обычно» поезд отправляется из Бара в семь вечера каждый день, в половину восьмого проезжает последнюю остановку на побережье, в четверть девятого проезжает столицу и дальше пропадает в бездне горных складок, а билет на него можно приобрести только в кассе вокзала и никак иначе. Попытки Шурика опровергнуть это утверждение быстро потерпели фиаско и ввергли его почти в кататонический шок – он не мог поверить, что в двадцать первом веке нельзя приобрести билет на поезд, не посетив кассу на вокзале. Тем более в без пяти минут европейской стране.

К пяти вечера мы вышли из Пежо у конторки Ивана.

– …Так я могу вас сейчас рассчитать, вы оставите машину да доедете до станции на такси… – выдвинул, как ему казалось, рациональное предложение пежовладелец.

– Таким образом, лишимся машины и в случае неудачи с билетами вынуждены будем вернуться на такси обратно, – объяснил я. – Я готов пожертвовать частью залога, если ты дашь нам оставить машину у станции.

– Четвертью залога! – засвербил Шурик. – Или поехали с нами!

Прения вышли на уровень, понятный, мне кажется, только экспатам. Я постараюсь объяснить, но, скорее всего, это ощущение какой-то незыблемой, родственной связи на чужбине сложно испытать где-либо еще. Иван держал небольшой бизнес по аренде машин, и во всех смыслах не имел с нами, а, точнее, со мной, ничего общего, кроме договора услуг. Мы же со своей стороны взывали к его человечности и той самой родственности душ, которая раскрывается в совершенно чужой среде между незнакомыми людьми, объединенных в нашем случае одним языком. Я и правда готов был пожертвовать немалыми деньгами, если бы Иван пошел на наши условия. Возможно, такова была плата за возможность провести отпуск так, как я того хотел. Но поскольку со мной был Сан Палыч, весь диалог быстро принял какие-то гротескные оттенки.

– Ты же не знаешь, что там будет с машиной! – Шурик задал приятельскую дистанцию. – Ее там на металлолом пустят же!

– Так это с вас спрос потом будет! – смеялся Иван.

– Ты не понимаешь. Мы же переживаем не за себя, а за то, чтобы тебе проблем не создать! – упорствовал Сан Палыч. – Поехали, развеешься, туда-обратно, пятница.

– Самые клиенты сейчас.

– Да и что те клиенты! Так. Обожди, нам надо с Андрэ посоветоваться.

Шурик вывел меня из душной комнатушки в не менее душную улицу.

– Вот засранец же… – я посмотрел на часы. Половина шестого.

– Делай вид, что активно со мной обсуждаешь что-то.

– Чего?

– Руками помахай, говорю.

Сан Палыч с полминуты терроризировал меня у входа в конторку бессмысленной ерундой, после чего решительно ворвался внутрь и, распаленный жарой и выпитым дома пивом, сел напротив Ивана под вентилятор.

– Весь залог за пыжика твой. Но без претензий к нам. Машину мы бросим на станции, если сядем на поезд, или вернем тебе как полагается – послезавтра. Или завтра. Не знаю. Или едешь с нами до станции и сам ее забираешь, если мы уедем.

– Да вы издеваетесь… – Иван двусмысленно заулыбался.

– Если отвозишь нас, и мы уезжаем – залог тоже весь твой.

Самоуверенное распоряжение Сан Палыча моими деньгами возымело эффект, и в конце концов Иван согласился сделать перерыв в работе, чтобы отвезти нас на своем Пежо до станции за перспективу баснословного барыша. Номинальные полчаса до ближайшей станции на побережье с учетом пятничных пробок (отвратительная дорожная обстановка в стране!) растянулись в час. Сан Палыч отнял какое-то время своей беготней по магазину и вернулся в машину со звенящим пакетом неизвестного содержания. Виноградные амброзии, по словам Шурика, должны были облегчить нашу поездку, если она все же случится. По дороге, оказавшись на заднем сиденье потасканного «пыжика», я слушал, как Сан Палыч объяснял Ивану принципы марксистско-ленинского учения, приемов капитализма в борьбе с бедностью коренных народов Балкан, и его мнение о распаде Югославии, в котором на самом деле были виноваты алеуты. Неподготовленный Иван самозабвенно слушал и поддерживал полемику, искренне веря в серьезность заявлений Сан Палыча.

Пежо остановился у полустанка, который был первой остановкой поезда от пункта отправления и единственной – перед столицей. Станция, напоминавшая забытую богом платформу с почти осыпавшимся зданием вокзала, которое, скорее всего, еще видело австрийские весельные лодки, навевало такую страшную тоску, что хотелось выть. Даже в российских глубинках настолько удручающих вокзалов найти, мне думается, было бы сложно. Изъеденные ржавчиной рельсы и почерневший от дизеля и отходов щебень вызывали вопросы к безопасности этого вида транспорта в стране. На почти утопленном в землю перроне толпились небольшими кучками туристы, обставленные огромными разноцветными чемоданами и авоськами.

Мы вошли в здание вокзала и с большим трудом, без особого понимания, что нам говорят, выяснили, что на ближайший поезд в половину восьмого еще есть места за приемлемые деньги. Так как мы с Шуриком не были сильны в сербском, а кассир – в английском, общались мы преимущественно на русско-иностранном. Женщина по ту сторону окошка, не выпуская изо рта сигарету, что-то говорила о количестве и размерах, когда я прервал ее и попросил Шурика решить вопрос с поездом, а я закрою вопрос аренды Пежо с Ваней.

– Уговор дороже денег, – я пожал Ивану руку. – Кажется, мы все же сможем уехать, поэтому машину можно забирать. Вместе с залогом.

Иван одарил меня своей ухмылкой и, уже явно освободив свою голову от шуриковских россказней, довольный сел в Пежо и уехал. Я до последнего надеялся, что мы-таки смогли достучаться до его человечности, и он не согласится оставить себе мой залог, но – я на Балканах. Наивно думать, что здесь можно вернуть свои деньги, тем более у коммерсанта.

Шурик вышел из здания вокзала, едва не сбив меня дверью. Он удивленно разглядывал бумажные билеты, стараясь хоть что-либо понять. Квиточки напоминали билеты из далеких нулевых, когда в отечественных кассах выдывали на третьесортной бумаге паршиво отпечатанные квитанции и билеты на дальние поезда до Черного моря. Марина в чем-то была права: технологический прогресс на Балканах где-то задержался лет на двадцать.

По словам Сан Палыча, он взял лучшие места. Как он это понял? Места рядом, соседние, даже не в разных купе. Не уверен, что кассирша оперировала именно такими описаниями мест, как Шурик, но у нас было два билета в отпуск, пара полупустых холостяцких рюкзаков, огромный пакет разносортной жидкости и сквозящий из всех щелей дух авантюризма, о потере которого полвека назад убивался небезызвестный Ипполит. Платформа чуть обросла ожидающими, поэтому у нас была стойкая уверенность, что мы пришли по адресу и вовремя.

Шурик начал скрашивать гнетущие декорации станции возлияниями еще до прибытия поезда, в чем я не спешил его поддержать. Мне нужно было убедиться, что мы точно сядем на поезд. К счастью, он не заставил себя ждать. Убитый временем и явно не простой жизнью состав с гулким свистком появился из-за поворота неожиданно по расписанию и поразил нас с Шуриком своим видом. Он приехал откуда-то из Югославии, или из Советского союза, или из исторического фильма, но точно – из другой эпохи. Состав устрашал своей «прошловечностью» – иначе не сказать. Медленно подтягиваясь к платформе, он гремел всеми частями своего угрюмого корпуса, вселяя какой-то тихий ужас. Я ожидал увидеть паровой двигатель на этом чуде инженерной мысли прошлого столетия, но нет – впереди вереницу изуродованных граффити вагонов тянул электровоз. Заскорузлая выставка уличного искусства остановилась перед нами с характерным и противным скрежетом.

Туристы начали осаждать открывающиеся двери вагонов и старых проводников, но Сан Палыч бесцеремонно влез в ближайшую толпу и первым всучил старому черногорцу билеты. Черногорец что-то буркнул и махнул рукой в конец состава.

– Нам в конец, Андрэйка! Шевелись! – и мы зашевелились.

Еще на подходе к хвосту состава я заподозрил неладное. Меня смутил сменившийся в окнах вагонов интерьер. Шурик привел нас к предпоследнему вагону, и, убедившись у проводника, что мы по адресу, втащил себя и пакет жидкостей в смердящий старостью сидячий вагон. В тот момент я не понимал, чем шокироваться больше – интерьером и убранством этого вагона или тем, что придется десять часов ехать, сидя в душном и вонючем пространстве без кондиционера. Наши лучшие места в центре вагона оказались расположены спиной по направлению движения, что окончательно меня сразило. Мой недоумевающий взгляд, перемежающийся с ужасом, вызывал у Шурика истеричную улыбку.

– Ну ты чего, Андрюх, зато не стоячие места!

Мне на секунду захотелось ему врезать, дабы выпустить вскипевшее недовольство, но состав в этот момент резко тронулся и звякнул пакетом с амброзиями. Ладно. Мы все же импровизируем, а импровизация сопряжена с подобными несуразицами. Мы сели в сербский поезд, что уже хорошо. Значит, можно покупать билет до Афин из Белграда, пока есть такая возможность. А свыкнуться с временными лишениями можно по методу Сан Палыча – удовлетворив душевную жажду.

Исходя из информации, которую мы смогли разгадать на билетах, ехать нам предстояло около десяти часов, и в Белград мы прибывали ранним утром, около шести. После чего нам нужно было скоротать время до глубокого вечера и в одиннадцать сесть на самолет до Греции. На который мы едва успели приобрести оставшиеся билеты, отчего полетим в итоге на разных местах – я в середине, а Шурик в хвосте. Заряженные внутренним успехом от «наконец-то» начавшегося и совершенно неординарного отпуска, мы принялись утолять душевную жажду, попутно любуясь пейзажами маленькой балканской страны.

В открытых и шумных окнах, из которых немного тянуло свежестью между туннельными пролетами, можно было увидеть все те же массивные серые горы, но с другого ракурса. Едва миновав гряду побережья и выехав в долину столицы, Шурик принялся высматривать свои непотребные возвышенности, высеченные каким-то там шейхом в знак большой любви к своей возлюбленной. Со стороны того самого озера, на котором пиратские эскадры бились с римскими галерами, мы смогли разглядеть две близстоящие треугольные горы, отдаленно по форме напоминавшие скорее пирамиды, чем какую-либо часть тела, на что Сан Палыч заключил, что мы смотрим с неправильного ракурса, и надо делать скидку на время. Оно беспощадно даже к камню.

Поезд подобрал еще туристов в Подгорице, и вагон стал галдеть на разный лад, но преимущественно на сербском. Состав несло вглубь страны, как хмель вглубь нас. Мы перемыли с Сан Палычем кости вагону за его историчность и пассажирам за их развязность. Мы оба сошлись в впечатлении, будто попали в далекое детство, когда все поезда выглядели примерно так же – граффити, замызганные стены, антисанитарные поверхности, приросшая пыль и грязь, стертые до ниток сиденья, побелевшая желтизна пластиковых перегородок, стертые алюминиевые плинтуса, не закрывающиеся или неоткрывающиеся окна и совершенно типовые пассажиры – работяги, провинциалы, дачники, деревенщины, лишенные чувства прекрасного. Пассажиры-функционалисты, прагматики. Почти идеалисты – для них поезд лишь реализация идеи движения, перемещения. Никакой эстетики, она ни к чему. Тем более им. Для таких пассажиров окружающий их вагон – норма. Для них это лучшее, чем они могут воспользоваться, и судя по всему – они ничего не поменяли бы в нем, потому что главное во всем происходящем – движение вперед.

Поезд нес нас вперед, пока мы несли околесицу, разведенные забродившими виноградными плодами. Ближе к одиннадцати, когда уже состав то и дело вонзался в бесконечные горные тоннели, устав от метафизических споров о значимости внутреннего в достижении внешнего и несколько раз шокировавшись югославской уборной, мы затихли вместе с вагоном. Шурик проворно урвал у меня место у окна, пока я отсутствовал, и, по всей видимости, задремал, оставив меня наедине с собственными рассуждениями. Которые почему-то упорно сводились к рефлексии на тему моего расставания. Я старательно гнал от себя все это, но в итоге почти час провел за самоистязанием воспоминаниями. Несомненно, я был рад вырваться куда-то в путешествие, но все это выглядело как побег от самого себя и от реальности, в которой я остался один.

В чужой стране.

Я никогда не умел спать сидя, и в основном делал вид, что сплю, хотя захмелевшая голова ни под каким предлогом не хотела проваливаться в сон. Даже приятное покачивание старого вагона под ритмичное перестукивание рельсовых стыков не оказало на меня должного эффекта. Казалось бы – в поездах только и спать. Однако в сидячем положении это делать невозможно. Саня искренне (или крайне правдоподобно) дремал, облокотившись на грязное окно, в то время как я пытался развлечь себя разного рода выдумками о предстоящих приключениях. В какой-то момент это все стало меня раздражать, и я вышел в тамбур посмотреть в приоткрытые окна, в которые вовсю задувал свежий ночной воздух. Под сияющим темнотой небом в пролетах между тоннелями открывались неописуемые виды каньонов и горных круч. Поезд несся сквозь величественные, монументальные скалы по какой-то грани, то и дело рискуя свалиться в горную пасть. Взрослеющая луна отражала солнечный свет с такой силой, что можно было разглядеть тени каньона, каменных сводов, одиноких сосен и обрывов. В таком освещении каменная мякоть выглядела упругой и пластилиновой. Увлекательное зрелище, которое хотелось увидеть с такого ракурса засветло.

Я вернулся на свое место и обнаружил хитровыделанного Шурика, который в очередной раз дал волю своей наглости и растянул ноги на мое кресло. Хорошо устроился, зараза. Излишне смелый и вспыльчивый от загустевшего в крови хмеля я достаточно резко скинул его окорока с моего и без того грязного сиденья и уселся. От такой настырности Шурик проснулся,

– Не спится, что ли, Андрюх? – Саня промочил вином горло.

На мой закономерный ответ он многозначительно цокнул, окинул взглядом притихший и потемневший вагон, а затем настойчиво попросился выйти.

И пропал.

Я был уверен, что он отправился по нужде, но полчаса такие походы не могут занимать. Я, конечно же, ему назло, занял свое место у окна обратно и попытался вздремнуть, однако мысль о пропаже Сан Палыча не давала сну ухватиться за мою голову. Видимо, я склонен к какому-то вахтерству, раз как курица-наседка не могу спокойно жить, если что-то мной не контролируется. По расписанию поезд вот-вот должен был подъехать к сербской границе, а значит, будут проверять документы, а следовательно, появляется шанс встрять в какую-нибудь неурядицу, в которой будет замешан Сан Палыч. Под таким грузом размышлений я ощутил, как состав замедлил ход.

Поезд остановился в темном неведении на светлой, просторной и пустой станции, разительно отличной от той, с которой мы уезжали. Все выглядело чистым, ухоженным, новым. По тихой платформе лениво топтались полицейские, сотрудники станции и пара ночных продавцов с сумками наперевес, предлагающие людям через окна купить у них воду, закуску и пиво. Я высунулся в открытую форточку и огляделся. Холодный и чистый ночной воздух, ворвавшийся в легкие, кажется, впервые за лето, отрезвил меня. Из вагона стали выходить проводники и редкие пассажиры на перекур. Стоянка должна была быть продолжительной, так как здесь проходила железнодорожная граница. Я видел, как полицейские вошли в начале состава, и вскоре после этого – в следующий за нами вагон. Шурика все еще не было.

Связь в горах работает с перебоями, но попытка дозвониться до своего интуриста не увенчалась успехом – он не поднимал трубку. Минут через десять в вагоне появились пограничники и методично, от сиденья к сиденью, стали ходить и проверять документы. Самих проблем с пересечением границы между Сербией и Черногорией для владельцев паспорта самой большой страны нет – за это я не переживал. Но я не знал, взял ли пропавший товарищ этот паспорт с собой. Меня проштамповали в общей очереди и без лишних вопросов вернули документ обратно. Пограничники вышли из вагона, и я снова высунулся в форточку, надеясь увидеть высаженного с поезда Сан Палыча на платформе.

Однако его нигде не было видно.

Я начал бороться с надвигающимся стрессом нелепой ситуации с помощью умозрительного согласия с происходящим. Ну потерялся и потерялся. Сам же встал и пошел. Что только с его рюкзаком делать? Не повезу же я его по Европе с собой. Интересно, как он без языка сейчас с этими полицейскими справится. Не должны же они его высадить. А если и высадят – не страшно. Денег на обратную дорогу у него точно найдется, а язык его и до Кейптауна доведет. В конце концов, я от всего этого пока никак не страдаю. Рюкзак разве что этот…

Двери вагона со скрипом открылись, и в них появился Шурик под конвоем двух таможенников. Он уверенно зашагал вперед, они последовали за ним. Он что-то невнятно бормотал себе под нос, закопался в своем рюкзаке и протянул им свой паспорт.

– Гуд? Поверили? – улыбнулся конвоирам Шурик. Те, полистав его больше для проформы, шлепнули штампик, вернули документ и молча ушли оттуда, откуда вернулись.

– Собирай манатки, Андрюваль, идем. Нам надо успеть выспаться! – подбирая остатки недопитых жидкостей в пакет, сказал Сан Палыч.

– Чего?

– Пошли, говорю, в нумера! – и не менее уверенным шагом направился в следующий вагон. Я поспешил за ним. Вдруг опять потеряется.

Шурик вел меня вперед, в голову состава, и я смог посмотреть «настоящее» прошлое. Столь раритетные вагоны должны стоять в музеях. Приглушенный свет, истертые шторки, запах дизеля и миниатюрные двухместные купе поражали меня своей стариной, если можно так выразиться. Я почти уверен, что эти вагоны эксплуатировались еще до первого полета человека в космос. Все было настолько самобытно, что почти теряло функциональную ценность – тот факт, что это все еще ехало, было каким-то чудом.

Мы прошли половину состава, прежде чем Сан Палыч остановился и сказал «хеллоу, это я» старому проводнику, ровеснику вагона. Старик неторопливо вылез из своего закутка и провел нас в свободный двухместный «нумер», в котором и одному-то было тесно. Кабинка состояла из двух спальных полок, умывальника, зеркальца, лестницы, закрепленной на стене, и половины квадратного метра свободной площади. Я не смог вспомнить, чтобы мне когда-либо доводилось ездить на Черное море в купе с рабочим умывальником и тем более целым зеркалом. Весьма неплохо с учетом того, что в сидячем вагоне таких удобств мы были лишены. Шурик на правах организатора тут же занял нижнюю койку и, наскоро расстелив накрахмаленное пылью белье, улегся спать. Я забрался наверх и, приоткрыв окно, чтобы разбавить духоту, вскоре задремал, убаюканный шумом движения, ухватившись за настенный поручень во избежание падения.

Сон был прерывистым, то и дело нарушаемый увлекательным шумом колесных пар и калейдоскопом пролетающих мимо фонарных столбов. Возможно, из-за разницы в росте, а, может потому, что я не привык спать в шуме, утро для меня наступило чуть раньше, чем для Шурика, и с полчаса я лежал, пережевывая прошедшие сутки и вспоминая, как я оказался на верхней полке этой сухопутной каюты. Каморки. Конурки. Да по сути – шкафчика.

Без четверти шести в дверь постучали и сообщили что-то про Белград, тем самым разбудив Сан Палыча. Его утренняя нерасторопность чуть было не стоила нам остановки. Совершенно не торопясь, Шурик принялся «раскачивать свою жизненную энергию» и не мог упустить возможности воспользоваться купейным умывальником. Чистка зубов, сопряженная с дифирамбами гению инженерной мысли, додумавшемуся встроить столь необходимый предмет обихода внутрь купе, затянулась настолько, что на платформу Сан Палыч выбегал со щеткой во вспененном рту. Все наши немногочисленные авоськи я, как Санчо Панса, вынес самостоятельно. Только выбравшись на платформу в холодное сербское утро, я ощутил, как ноет тело и как тяжело дались ночные возлияния невыспавшемуся организму. Саня, приведя себя в состояние какой-то вялой готовности, определил наш маршрут в центр города, до ближайшего «понятного» заведения общепита, в котором не нужно будет платить за чашку кофе три билета на поезд. Мол, и так уже из Черногории выбраться обошлось в копеечку.

– Просыпайся, Андрос. Просыпайся. Нам надо пройти от вокзала всего пару километров, – бодрился заезжий турист.

Утренняя экскурсия Сан Палыча по Белграду.

Такая мерзопакостная пасмурная погода – совершенно обычное тут дело, хочу тебе сказать. Все из-за Дуная. Да, самая длинная река Европы наводит тут свои порядки с погодой. Летом сербы мучаются от невозможности дышать, потому что течение Дуная встает и не приносит свежей прохлады, а солнце сжигает все, что можно. Осенью рыбный нерест на юг меняет течение реки так, что ветра начинают дуть в противоположную сторону и приносят вот такую серость. Зимой тут вообще невесть что творится – прозябший за осень климат сковывает реку льдом так, что замороженную рыбу (которая опоздала на юг) прямо так из реки на прилавки относят, окоченевшую. А весной все по новой – рыбы с югов возвращаются, перезимовав это безумие, и опять меняют течение Дуная, выталкивая все айсберги в Атлантику, через, кажется, нашу Балтику. В прошлом буквально году случай тут был, во всех новостях гремело – рыбаков отсюда на льдине по весне до Гренландии унесло. Заснули в Белграде, проснулись – уже эскимосы их вылавливают. Не поедем сюда зимой, в общем.

А город – да, вырос тут как раз из-за рыбного промысла. Еще при Навуходоносоре тут дети карасей с тебя ростом таскали. А потом началось, придумали экономику, торговлю, рыбные бутики, роллы с суши. И все – вторая Венеция. Никто другой рыбы-то и не знал, кроме дунайской. Вся Европа ею кормилась. А с таких инвестиций поди не выстрой город. Вот и вырос Белый Град. Он так раньше назывался, потому что весь из белого золота был. Я тебе точно говорю, мы потом дойдем после завтрака до местных раскопок, сам убедишься. Богатые все тут жили. Князья лошадей рыбой кормили дунайской, так те на любую гору могли взобраться, не опрокинув рюмки ракии с гривы.

А потом пришел, как обычно, один толковый мужик, по фамилии Душный. Или Духан. Душистый, скорее всего, да. Пришел, и объявил это все дело страной, и сказал, что абы кому тут просто так находиться не положено, и теперь все будет по уму. Благое начало да кислый конец! Душистый славно командовал «надцать» лет, а потом ушел в мир иной, чем породил смуту. А как ее было не породить – среди Европы город из белого золота. Начались заварушки, суета, и в итоге пришли огорченные османы. Огорченные, ну ты помнишь, потому что в Черногории им вообще ничего не перепало толком. Пришли сюда и начали свои порядки наводить, мирить поссорившихся под своим флагом.

Но извини меня. Рыбе ты свои порядки же не навяжешь. Хоть каким ты не будь султаном и шейхом, дунайской рыбе все одно. А именно это то и сыграло решающую роль в появлении страны, по которой нам сегодня предстоит потоптаться.

Да, говорю, дунайская рыба сыграла свою роль в становлении Сербии как самостоятельной государственной единицы. Таких случаев в истории мира было всего три, и вот Сербия – один из этих случаев! Значится, коренные по духу сербы (кстати, наши братья-славяне), уставшие четыреста лет есть одну пахлаву и рахат-лукум, вернулись к рыбачеству. И стали есть дунайскую рыбу, преимущественно весной и осенью, когда была возможность ее поймать. А рыба-то принадлежности своей духовной не меняла. Она как плыла вот тут по Сербии миллионы лет, по Дунаю, так и плывет. Ей что турецкие флаги, что африканские – без разницы. Рыба – серб! И, значится, потреблявшие её сербы, тоже – сербы! Понимаешь? В рыбе сохранился настоящий сербский дух еще тех бородатых времен, когда Вавилон был деревней на две улицы. И сербы этот дух в себя впустили в какой-то момент, и навыделывались на падишахов. Про битву на Косовом поле я тебе даже говорить не буду, это тебе тут любой младенец перескажет. Но – факт остается фактом. Турки пали под напором воспрявших рыбьим духом сербов и уступили им земли, что в итоге породило великое сербское княжество. До сих пор сербы в отместку за столь долгие угнетения не пьют чай, как то любят делать турки. А у светила нашего, А Эс Пушкина, этим событиям даже рассказ был посвящен про золотую рыбку. Да, ты не углублялся, и в школах такое не рассказывают, но корни написанной им истории ведут именно к дунайской рыбе и освобождению сербов от турецкого ига. Сам убедишься, когда даты этих событий изучишь.

Потом началась какая-то возня очередная по Европе, чума, остеохондроз, грипп, голод, радио изобрели, чтобы об этом всем по-быстрому рассказывать, в общем – от золотого города ничего толком не осталось, начали все заменять обычным кирпичом и строить, ну, по-обычному, без выкрутасов. Пришли австрийцы, принесли технологий сначала, потом гнета, затем сигарет, чем подпортили стране статистику по курящим, и в итоге Первую мировую, в которой сербы участвовать не хотели, поэтому выступили на стороне решал.

Но друг мой, это все лирика. Потому что настоящая магия тут началась в начале двадцатого века, когда всемогущее провидение даровало этой земле гения, который мог швырять метеоры! И сегодня нам еще предстоит увидеть не раз имя этого светилы прикладных наук – настолько культ его личности аккумулирован здесь, и особенно в Белграде. Ты же понимаешь, да, что речь о бесподобном отце молний и волшебства Коле Тесле? Я не знаю, как тебя впечатлить его гением, но если ты когда нибудь вставлял вилку в розетку, то вот знай – это все благодаря Тесле. Этот дядька вообще в начале века тут такие фокусы творил, что никто до сих пор разгадать не может. В его честь даже аэропорт назван, из которого мы с тобой вечером улетим. Настолько он был крутой. Ну ты представь – он брал молнию во время грозы и сажал её в батарейку, от которой потом город светом питался. Или объяснял электричеству в проводах, когда быть а когда не быть. Он же башню тут электрическую строил лет десять, специальную, по чертежам далеких инопланетных цивилизаций, чтобы всем дать бесплатное неограниченное электричество. Этакий перпетуум мобиле собирал. А потом рубильник дернул и – из-за ошибки в расчетах такого вот как ты романтичного растяпы – многосильные безудержно буйные и необъятные потоки новой электрической энергии высвободились из-под стремян гения, устремились в темноту безупречной бесконечности и, обогнув ее по кругу дважды, пронесясь меж всех галактик и туманностей, со стремительным грохотом, превосходя по силе и мощи все известные силы и мощи, врезалась обратно в наш клочок грязи посреди бескрайнего космоса в районе русской реки Тунгуска в непроходимых таежных дебрях. Когда Коля об этом косяке узнал, он уволил этого подмастерья, а тот возьми и открой свой завод по производству каких-то корыт электрических. В общем Тесла в Сербии как у нас Алеша Попович и Добрыня Никитич – только богатырь мысли. Ему было бы интересно с нами пообщаться, я уверен. Кстати, сербы во время Первой мировой первыми применили кавалерию, вооруженную вот такими миниатюрными молниеметателями. Их Тесла снабжал. Но от развития идеи отказались, я читал, там возникали проблемы что у лошадей грива электризовалась быстро и по полям сражений скакали эдакие одуванчики. Не очень устрашающе в общем было.

Но. Не буду тебя грузить той печальной историей, которую и так все помнят. Была жуть. И вот ты можешь посмотреть сейчас вокруг и увидеть последствия ста лет, хотел бы я сказать, одиночества, но увы. Почти сто лет прошло с момента образования замечательной страны, подарившей нам чудеснейших гениев, что умели думать в первую очередь о людях, и додумались встроить умывальники в каждое купе того вагона, что нас сюда привез. Привез, кстати, спустя столько лет эксплуатации. Смею заметить, в потрясающем порядке нас привез! Но привез к архитектурным памятникам скоропостижно почившей страны, которая не справилась с гнусной реальностью и сохранила на память о себе лишь шрамы в виде этих разбомбленных посреди двадцать первого века зданий. Бессмысленно израненных шрапнелью…

Нет, ты взгляни, в самом деле же. Все эти дома среди центра Европы – буквально как вчера бомбились! Пыль времени на них похожа на взрывную взвесь, но нет, мой друг, это история, наша с тобой ровесница. Когда ты орал чайкой в роддоме, едва завидев свет, здесь, мой друг, происходили страшные и без преувеличения странные вещи. Еще не прошло достаточно времени, чтобы кровоподтеки истории высохли и в них проступила истина, но разные источники по-разному описывают распад той прекрасной страны, по чьему центру нам сейчас посчастливилось идти. Не позволю себе тебя запутать, но самый невероятный факт, который рассматривает сейчас мировое сообщество, лишь бы не говорить о том, как все было на самом деле, сводится к тому, что эти дома и развалины так были построены изначально! Со всей вот этой осколочной акупунктурой по фасадам и ювелирной мимикрией под бомбежку! Мол, югославы были такие мастера в строительстве, что строили такие архитектурные шедевры, которые неподготовленный глаз мог принять за следы бомбежек. Охотно верится в такое, не так ли?

Но это все лирика, мой друг. Лирика в том плане, что это дела минувшие, в то время как мы с тобой посреди совершенно привычного нам мира. Если взглянуть на все это, то кажется, словно мы приехали куда-то домой. Настолько здесь все близко и понятно взгляду, что можно подумать, будто мы не на тот поезд сели. Кругом братья-славяне, архитектура не хуже Петербурга, погода тоже, а эти зеленые бульвары у меня лично вызывают легкий романтический трепет.

И еще голод. Давай заглянем вот сюда.

***

К семи утра мы обосновались в единственно доступном заведении – круглосуточном общепите очень быстрого и вредного питания. Огромный, пустующий зал позволил нам выбрать самый удобный стол с диваном, за которым нас окончательно разморило. Пьяная ночь, посредственный сон, чересчур раннее утро и интенсивная прогулка по просыпающемуся мегаполису сделали свое дело. Мы валились с ног, голова отказывалась соображать, и если бы не два пакетика черного чая с сахаром в ожидании завтрака – неизвестно, чем бы все это еще закончилось.

Погода отказывалась разгуливаться, и потому, набив животы, мы не придумали ничего лучше, как переждать мелкий и противный утренний дождь в пределах теплого помещения с минимально необходимыми любому мужику удобствами – диваном, едой и туалетом. Торопиться нам было некуда. Пока Сан Палыч пытался бороться со сном, изучая сербские обычаи и фольклор, я поддался настойчивым требованиям сытого организма и уснул на рюкзаках, беспардонно развалившись на диванчике.

Три часа дремоты не прошли даром. К десяти утра, чуть придя в себя и поборов нытье в чреслах, мы наметили сумбурный маршрут по Белграду. Шурик «вдоль и поперек уже дважды» изучил карту города и знал, куда хочет сходить, я же смирился с его желанием командовать парадом в этот раз и был рад просто пройтись и посмотреть что-то новое. Мы вышли в успокоившуюся сентябрьскую слякоть в начале одиннадцатого.

Город и правда напоминал своей архитектурой российскую глубинку. Было что-то знакомое и привычное в этом осыпающемся классицизме фасадов малоэтажек и грязи высоких панелек. Хотя, возможно, это и не грязь, а такой цвет стен. Все вокруг отдавало стариной и историей, но не такой, как интерьер ночного поезда, а куда более значительной. Шурик то и дело сравнивал улицы Белграда с Питером, уповая на «нотки ренессанса и барокко» в местном зодчестве, однако я эту связь видел слабо. Да, виды очень похожие и веет чем-то родным, но – все равно чужбина.

Строгие улицы стекали по холмам, то и дело вынуждая нас спускаться и подниматься в горку, отнимая накопленные за утро силы. Шумные проспекты, окаймленные старыми югославскими постройками, где Шурик то и дело видел «следы от вражеских пуль», сменялись необыкновенными бульварами, утопленных в еще зеленой листве лип, каштанов и платанов. И среди всего этого просыпалась жизнь большого города. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что за два года приморской жизни отвык от такой суеты – от широких улиц и гремящих по дороге трамваев, от спешащих куда-то машин и людей. Кажется, потребовалось усилие, чтобы быть чуть внимательным даже при переходе улицы.

Первым делом Шурик повел нас посмотреть на «самую лучшую церковь в Восточной Европе», где, по его словам, женился сам Папа Римский. В попытках выяснить, на ком же святой отец был женат, мы обошли Храм Святого Саввы, изучили его богатейшее убранство и чуть не попали с толпой прихожан на какой-то духовный мастер-класс. Монументальное сооружение из белого камня восхитило нас внутри и снаружи – возможно, из-за масштабов, возможно, из-за того, что мы с Шуриком – редкие посетители подобных заведений, но в одном мы сошлись единогласно – с искусством у сербов все отлично. Расписной потолок, витражи, стены – все это выглядело даже на наш дилетантский вкус впечатляюще. Что примечательно, сам храм не был огорожен каким-либо забором – парк возле храма использовался горожанами под выгул собак, а на саму территорию комплекса вход был такой же свободный, как в ларек у дома. Здесь мы оба не смогли припомнить отечественного примера, где такое заведение в черте города не было бы окружено забором.

Улицы Белграда концептуально напоминали улицы любого крупного города, тем более столиц. Центральные нити транспортной паутины – это лицо города, там не к чему придраться, да и не хочется. Но ведь интересно видеть жизнь не приукрашенной, а настоящей. И в этом плане Белград оказался контрастным. Сан Палыч вел нас к «реке-кормилице» какими-то огородами, то и дело ныряя в переулки и улицы, которые исключали прямой маршрут от точки А в точку Б. И здесь город выглядел живым по-настоящему, во всем многообразии смыслов, которые только можно вложить в это понятие. Там таилось естество, которое присуще, пожалуй, любым местам обитания людей. Грязь, ямы, мусор, раскопки, маргиналы – все это было в недрах тех улиц, которые ветвились от центра в сторону реальной жизнь. И если на главных трактах города с проблемой граффити еще как-то пытались справиться, в глубине столицы не было ни одной поверхности, не оскорбленной чьим-то чувством прекрасного и созидательного. Надо сказать, что, наверно, наибольшее впечатление «грязи» в центре города создавали именно граффити. Шурик сам для себя устроил соревнование по поиску старейшего настенного рисунка в этой уличной галерее.

– Что вот тут написано, Андре?

– Косово и Метохия – это Сербия, – я перевел очевидную наскальную живопись.

– Нет-нет. Это понятно. Ты вдумайся, что именно тут написано.

Шурик занял дорогу к крепости метафизическими рассуждениями о праве народов на самоопределение, и почему это право, по его мнению, выдуманное. Его мнение сводилось к отсутствию прямой необходимости такого определения, так как культурные различия привязаны не к столько к земле, сколько к общине, на ней проживающей, что, в свою очередь, никак не может влиять на появление государств. Его балабольство, не лишенное иногда смысла, могло наводить на размышления, о которых сам иногда и не задумаешься, однако однозначного мнения на счет его позиции у меня не было. За два года я достаточно был наслышан о территориальных спорах, чтобы прийти к выводу об отсутствии правых сторон в подобных вещах. Меня завлекали новые виды большого города.

Мы шли по местному Арбату – пешей улице, обросшей бутиками, магазинчиками, галереями, ресторанами и пивными. Пасмурная погода в субботнее утро не помешала улице наполниться приезжими, и ближе к главной крепости города нам приходилось уже лавировать между группами туристов, приехавших на свои ранние экскурсии.

Сама крепость, величественно возвышавшаяся над слиянием рек Савы и Дуная, не производила такого же монументального впечатления, как храм до этого, однако облагорожена она, как и полагается таким местам в центре столиц, была аккуратно. Мы обошли всю крепость минут за сорок, изучив все постаменты и поглазев на голого мужика, «забравшегося с орлом на стеллу». Шурик деловито объяснил мне, что на стелле восседает национальный герой Сербии, который несмотря на незначительные мужские достоинства, научил птиц заново летать, потому что те забыли после одной холодной зимы, как это делать. Я не стал его разубеждать в данном факте несмотря на то, что успел краем глаза ознакомиться с вывесками у достопримечательности.

Мы не были большими знатоками истории и, по большому счету, занимали время в ожидании самолета до Афин, развлекая себя анализом и сравнением наблюдаемого с нашим жизненным опытом, давая соответствующую оценку всему, что видели не в первый раз в жизни. Статуя мужика – ну, неплохо. Подстриженные кусты – видели и получше. Кирпичные стены форта с подворотнями – интересно, но как-то потаскано слишком. Башня, на которую нельзя залезть, – ну, странно, что одна. Панорама рек – почти как в Саратове. Высокие люди – ну, бывает. Высокие девушки – это, Андре, уже невыносимо. Подобное праздное безделье, подпитываемое шуриковыми присказками и выдумками, избавляло от ненужных мыслей и позволяло в меньшей степени следить за тянущимся временем.

К обеду, когда мы взялись спорить о том, когда нам стоит начать утолять душевную жажду перед полетом, блуждание завело нас в какую-то пекарню за «легким обедом». Надо сказать, что сербы, как и черногорцы, большие любители выпечки, и пекарни – единственные заведения, которые работают по любым дням, в отличие от остальной коммерции, которая беспрекословно закрывалась в праздники и по воскресеньям. Мы впряглись в очередь, и я принялся запоминать заказ Сан Палыча.

– Мне бурек, вон ту плюшку, пинту кафы и сэндвич с мясом. Это все мне! Себе бери свое, Андремон!

Я на кассе начинаю со знанием дела по-английски выказывать миловидной и юной кассирше пожелания двух заезжих туристов и в какой-то момент обрываюсь не менее миловидной женщиной, которая только что передо мной забрала свой заказ и уже должна была уходить догонять Югославию.

– Русы? – перебила она с характерным акцентом отечественной подворотни, выглядывая из-под моего подбородка. Я кивнул улыбкой в ответ.

– Так говорите по-русски! – почти без иностранного акцента заявила по-русски внезапная Мать Тереза. – Вы же дома! Почему по-английски говоришь? Говори по-русски, тебя здесь поймут!

Жуя непомерно сытные и, без сомнения, вкусные хлебобулочные изделия, мы еще долго с Сан Палычем анализировали и давали оценку произошедшему. Будучи отчитанными в незнакомой стране вполне понятной концепцией бабушки-нравоучительницы, мы испытывали некоторое смятение. Наши (а, скорее, мои, потому как Шурик где-то успел что-то вычитать) немногочисленные знания о стране складывались в какое-то эклектичное полотно ощущений, которые нельзя было выразить в двух словах. Мы не соглашались с тем, что здесь все прекрасно. Мы не были уверены, что здесь привычно. Мы не могли сказать, что здесь плохо. Мы испытывали «эффект первого дня» – когда впечатления поступают в тебя быстрее, чем ты можешь дать им оценку, и из-за этого наслаиваются в какой-то ком, который трудно проглотить. Нам нравилось то, что мы видим и ощущаем, но так, как нравится что-то новое, чего ты еще не осознаешь, хотя и чувствуешь, что где-то подвох быть все же должен. Белград был пугающе близок нам по духу, и мы, по всей видимости, ожидали чего-то понятного плохого.

После «легкого обеда» мы предприняли марш-бросок вглубь центра, дабы охватить как можно больше исторически значимого и эстетически важного. Путь охватил какие-то бульвары, которые достаточно быстро стали похожи друг на друга, а затем вывел к Белградскому ботаническому саду, в котором Шурик очень хотел увидеть цветущую сакуру. Или вишню. Несмотря на то, что наши познания в ботанике были примерно на одном дилетантском уровне, я поспешил уверить Саню в том, что мы опоздали на цветение и сейчас в лучшем случае увидим начало осени. Однако цель не так важна, как дорога, и Сан Палыч не стал менять нашего маршрута. Ботанический сад также получил нашу объективную оценку, в которой мы высоко оценили его размеры, наполнение и звуковое сопровождение и остались недовольны отсутствием понятных обозначений к каждому сорняку, которые попадались Сан Палычу на глаза.

Окончательно истратив накопленные за кратковременный утренний сон и «легкий обед» силы, к пяти часам мы отправились обратно на главное авеню, где еще утром заприметили питейные заведения подходящего нам формата. К шести, попробовав три невкусных местных напитка в трех разных заведениях, мы, почти по счастливой случайности, оказались в подвальном трактире, по площади напоминавшем квартиру в хрущевке. Самобытное, абсолютно сербское заведение, спрятанное в стороне от пешеходной улицы, не имело никакой идеи в своем оформлении, и было увешано различными флагами, фотографиями, статуэтками, реликвиями и прочими безделушками, которые, надо думать, надарили заезжие туристы. Мы кинули свои кости в углу у аквариума и выдохнули. День выдался излишне активным даже для двух «молодых, крепких, сильных, матерых и упрямых» мужчин. А раз мы хорошо поработали физически (и неважно, что это была прогулка), самое время было начать утолять душевную жажду и поработать немного головой.

Пока я заканчивал свои заметки и переваривал неплохую уху, поданную очень фактурным, полным и при этом все равно высоким сербским официантом, Шурик по моей просьбе подбирал нам жилье в Афинах. Мы должны были провести там чуть больше суток, чтобы отметиться в стране въезда в Евросоюз и успеть повидать Зевса, Сократа, Платона, Архимеда, Гомера, Аристотеля, Птолемея, Геракла, Геркулеса, Афину Палладу, Гею, Демокрита, Икара, Ганимеда, Одиссея, Парменида, Аполлона, Ареса, Цицерона, Артемиду, Афродиту, Гефеста, Софокла, Каллимаха и Диогена или хотя бы его бочку. В процессе прений, понимая, что Шурик пытается выстроить хоть какой-то маршрут в голове, мы увеличили возможное время пребывания в Греции на двое суток. За третьей чашкой пива мы начали дискутировать о том, что будет дальше и не нужно ли нам позаботиться заранее о перспективах вылета из Афин. Шурик упирался в желание как можно сильней проникнуться духом Древней Греции, я же убеждал его, что мы там можем застрять с такими установками, а я хочу посмотреть Европу. Спор вяло раскачивался от слабого понимания наших желаний и хмеля. Мы быстро расслабились от дневного выгула и неохотно бросали друг в друга аргументы в пользу своих сценариев, постепенно выуживая в полемике какую-то истину. Мы нашли не самую плохую квартиру с отдельными спальнями в получасе от Акрополя и в конечном итоге сошлись на том, что двух суток нам в ней должно хватить, а если нет – снимем новую, но за мой счет. Такой расклад означал, что мне нужно будет найти всех перечисленных ранее персонажей за два дня, чтобы показать их Шурику, иначе весь мой отпуск, а потом и до гробовой доски, мне будут припоминать, как я смалодушничал в Греции.

Время тянулось размеренно. Самолет в Афины был в одиннадцать вечера, в аэропорт мы собирались к десяти, и потому оставшееся до девяти (когда мы намеревались выехать в аэропорт) время мы развлекали себя сербским пивом сомнительного вкуса. Хотя к восьми вечера оно уже было ничего.

Нас опять понесло в какие-то фантазии и рассуждения, вызванные по большей части нагонявшими нас впечатлениями. Мы вспоминали все, что увидели за день, и добавляли этому какое-то собственное восприятие, чуть остывшее, сформированное, сгущенное. Архитектура города, которую Шурик изначально нарек «европейской классикой на русский манер», смешалась в голове с воспоминаниями из Питера и уже была неотделима от нашей Северной столицы. Бульвары, улицы, дороги, эстакады, мосты, торговые центры, пешеходные прогулочные авеню – это все слилось в какое-то общее ощущение большого города, в котором ты неизбежно должен с утра час ехать до работы, а потом час обратно, собирая все возможные пробки. Парки и зеленые аллеи вообще не оставили никаких впечатлений – в том плане, что это нормально, когда в городе это все есть. Тот же городской ботанический сад нам как флористам-дилетантам запомнился разве что огромным парником. Духота, влажный от дождя воздух и пасмурная погода вносили какие-то серые краски во все эмоции и ощущения.

Мы перемывали кости, улицы, дороги, дома городу, который оказался нашей первой остановкой в путешествии, до тех пор, пока Сан Палыч не принял изможденную за столом позу и не выразил свое недовольство складывающейся ситуацией:

– Андрюха, кажется, мы никуда не полетим… – жуя свой язык, сказал Шурик.

– Это еще почему. За все уплочено.

– Я не смогу сесть за штурвал самолета!

Мы засиделись. Усталость сделала свое дело и, шлифанув её весьма значительными объемами мочегонного напитка, мы пришли в «творческую негодность». Душа требовала душа и сна, но нам предстояло преодолеть еще порядка тысячи километров, прежде чем мы смогли бы нормально отдохнуть. Сан Палыч сдался истоме и поддерживал жизнедеятельность исключительно за счет необходимости физической активности для совершения возлияний. Проще говоря – он стек по дивану под стол и допивал, что было. Опять меня на пару бокалов обошел.

К половине девятого, понимая, что перелет нам не вынести, если мы продолжим в том же духе, я сподвиг Сан Палыча пройтись по вечернему Белграду, прежде чем мы сядем в такси до аэропорта. Он счел мое предложение конструктивным и, все еще не отказавшись от роли ведущего, сказал, что знает, как нам ближе подойти к аэропорту из города, чтобы меньше платить за такси. Безупречный план, который я и не думал ставить под сомнение. В конце концов, все еще живы, целы и пока еще там, где должны быть. Мы выбрались из трактира на улицу.

Сырость, совершенно неприсущая этому времени года, несмотря на календарную осень, на мгновение напомнила подмосковные времена. Когда того и гляди посыплет первый пух. Однако это обманчивое ощущение быстро прошло, едва мы вывернули из проулка на центральную пешеходную улицу. Толпы людей в субботний вечер сновали почти сплошным потоком перед нами, не замечая никакой погоды.

– Идем, Андрюн, нам надо пройтись.

Вечерняя экскурсия Сан Палыча по Белграду

Посмотри на этих людей. Ты посмотри на них. Праздные, веселые, свежи собой, хороши. Мужчины – скалы на ногах, девушки – сосны. Ну правда высокие, ты глянь какие! И ведь они не все знают, на какой легендарной земле живут!

Хотя, наверно, знают. Они ж свои. Ну эти, как их. Местные все.

Вот все местные тебе точно смогут подтвердить, что ни один серб в жизни не был злым. Никогда. Вот сколько свет белый стоит, сколько Дунай рыбоносит, сколько турки тут топтались – ни один серб не злился никогда. Все сербы – добрые. Это такие, знаешь, питерцы нового поколения. Как бы ступень питерской эволюции. У сербов нет нужды злиться, ты сам посуди. Страна стоит, рыба есть, дух внутри стучит, архитекторы-рукодельники вообще вон какие дома строят, что за бомбежку принять можно. Обрати внимание, нам сегодня нагрубила только русскоговорящая старушка, и то только потому, что мы посмели тут на тунеядском говорить. Имела право? Имела.

Обозлилась она? Нет.

Сербы – очень добрый народ. Настолько, что у них тут даже традиция есть – инат называется. Вот ты когда что-то делаешь, у тебя не получается, приходит начальник и говорит, мол, наворотил бездарь окаянный, высеку. Ты ему что в ответ? Правильно – ты ему – иди сюда, мол, сам бездарь окаянный, я тебя тоже высеку. И потом рукопашная поножовщина без победителя за право считать другого большим дураком. А сербы не так. Они конфликт не развивают, они его уничтожают на корню. Унижают, если угодно. Но ни в коем случае не доводят до сомнительной борьбы. Вот делает какой-нибудь Милош тебе печку в избе, а ты придешь и скажешь ему: «Милош, бездарь ты окаянный, кто ж кирпич поперек ложит, когда вдоль надо». А Милош, обомлев от твоей безграмотности, встанет и уйдет. Сделает инат. Потому что ты пришел к сербу конфликт разводить, а серб – добрый, он в этом участвовать не будет. И все. Ты без печи, потому что больно умный и не образованный при этом, а серб без конфликта, в хорошем настроении пошел себе домой ракию пить.

Это называется полако, друг мой.

Это национальная идея вообще любой балканской страны, но в особенности – сербов. Ты даже не представляешь, как нам с тобой не хватает в жизни полако. Кому-то денег не хватает, кому-то крыши над головой, кому-то молока. Но всем нам на самом деле не хватает полако. Я не могу передать тебе всю суть этой научной концепции, этого нового прогрессивного философского веяния, но ты должен его ощущать здесь в воздухе. Ты им должен был еще в своей Черногории вообще проникнуться! Вот! Ты понимаешь, что такое полако. Да. Это когда никто никуда не спешит, потому что все, что нужно, точно случится, а все остальное случится вне зависимости от нашего с тобой участия. Это когда все неважное, но не безразличное. Это когда поезд опаздывает, но когда-нибудь точно приедет. Это когда бег – оскорбление для собственного организма, потому что зачем спешить. Полако – это концептуально новый подход ко всему вообще. Серб имеет полное право ничего не делать сегодня, потому что сделает завтра! Ну, не гениально ли! Экие прохвосты, сам подумай, да? Ты в курсе, что Сиддхартха Шакьямуни Гаутамма Будда тридцать три года странствовал по сербской земле, вдоль и поперек Дуная, чтобы проникнуться идеей полако? Нет? Вот он свой буддизм построил на основе сербского полако. Своего ничего не смог сам придумать, взял у просвещенных. А сербы, уж извините, в этом ох как просвещены. У них раз в год проходит традиционное соревнование по спокойствию и умиротворению, в котором противники ожесточенно ничего не делают, кто дольше. Победитель забирает себе славу и становится новым духовным олицетворением идеи спокойствия.

Я тебе даже больше скажу. Это же новое прогрессивное веяние только для нас, заблудших душ мирской суеты. А для сербов это было изначально в их геном заложено. Добрые и спокойные – с рождения! У них дети даже не кричат в яслях, думаешь, почему все европейцы хотят себе в жены сербку? Высокая, так еще и ребенок от нее донимать не будет плачем. Ну, или вдвое меньше будет донимать. И вот такое тут везде. Все радушные, приветливые, добрые, никуда не спешат.

Добрые до смешного, я тебе говорю. У них краля была, лет так пятьсот назад, Ира. Так её чехвостят по сей день знаешь по что? А она заставляла строить на неприступных горах неприступные крепости! Самая эпичная, где-то мы ее проезжали, ночью, кажется, Маглыч. Та еще писательница, какая-то проходная, помнишь, что сказки писала вроде, у нее про маглов было что-то… Вот она у сербов это слямзила. С этой самой крепости. На строительство которой та Ира сгоняла люд и требовала от них дела делать по солнцепеку и в снегопад. А тогда ж кранов подъемных не было нормальных, и приходилось на горбу камни таскать снизу вверх по десять километров. Поди затащи, много затащишь? Батраки тогда с потом и кровью в свои гены впитали обиду на эту заезжую кралишну (она, кажется, австралийкой или гречанкой была. А то и грузинкой). Вот тогда-то ее и прозвали Проклятой Ириной. С тех пор пять сотен лет любая крепость на неприступной горе – дело рук той самой противницы полако, Иры Окаянной.

Что называется, «сидела барыня скучала» уже тогда. Вот так слава!

А сербы ж – ну как мы с тобой, в самом деле, добрые и неторопливые. Они даже с турками, я тебе утром рассказывал, лет триста или четыреста бок о бок жили! С захватчиками! С этими узурпаторами и интервентами! Потому что сербы добрые и никуда не спешат, да. Они, когда надоело халвой питаться привозной этой, спустя несколько сотен лет только коллективно решили (не спеша, прошу заметить!) и выбрали одного серба, которого назначили быть недобрым. Ну работу такую ему предложили. Мол, мужик, теперь ты недобрый серб, но за нас, потому что мы устали халву есть. Георгич его по батюшке изначально звали, как-то так. Но чтобы не перепутать, что он теперь недобрый серб, его именовали Карагеоргич. Ну кара – по задумке, он должен был нести возмездие во имя полако. Этакое добро с кулаками. Ну, окрестили этого, в общем, Карагеоргича и попросили прогнать оккупантов. А он возьми да сделай. Во имя полако и святого безделья. Раз – и выгнал. Представляешь, какая у мужика работка была тяжелая. Не то, что у тебя. Там ответственность была. Но его потом свои грохнули, и опять началась какая-то ерунда. Но не об этом.

Сербы добрые. Они даже матюки за матюки не считают. Потому что еще Пушкин наш всевышний говорил, что мат – это соль языка. Вот сербы в этой готовке знают толк. Безупречно солят. Если бы мы с тобой понимали их речь, мы бы сейчас столько новой обсценной лексики узнали, ходили потом, козыряли бы. Сильвупле, мачупикчу, дроли-гвакамоли. Нас бы тут же записали бы в начитанных эстетов-интеллектуалов и выписали бы из пролетариата. Потому что мы говорили бы на чужом душевном языке. Душевном. Не духовном. На языке души, дружище. А это, знаешь ли, роднит и корову с балериной.

***

В половину десятого мы обнаружили себя в противоположной от аэропорта стороне города. Сбившийся (по совершенно непонятным причинам!) внутренний компас Шурика завел нас куда-то за храм Святого Саввы, «к черту на куличики», где мы еще не были, но видели знакомый антураж. Сгустившиеся сумерки, перетекшие давно в ночь, придавали городу устрашающий вид. Мы понимали, куда нам нужно идти, но расходовать время на прогулку мы уже не могли. Нам нужно было срочно ловить такси.

Мы потратили около пяти минут на это, хотя по ощущениям прошло полчаса – охватившая нас паника с шансом опоздать на долгожданный самолет взбаламутила нас. Мы метались вдоль улицы, неуверенно обходя разного рода препятствия, чтобы найти хоть какой-то таксомотор, пока Шурик не собрал волю в кулак (и смелость куда-то еще) и не выскочил на дорогу перед розовым кебом. По лицу водителя этой стильной кареты я понял, что концепция про добрых сербов требует определенных уточнений, однако Сан Палыч не дал разразиться дипломатическому скандалу и сербскому инату, сходу накинувшись своей харизмой на таксиста:

– Срочно! Аэропорт! Самолет! Пропускаем! – изображая расстройство личности, живота, скулеж и иностранный акцент, выпалил Сан Палыч.

Таксист согласился везти нас за наши еврофантики вместо местных рублей и обещал довезти за сорок минут. Все же мы не так далеко ушли от аэропорта, как нам показалось. Хотя по уверению Сан Палыча его компас просто сработал верно – привел нас в нужную и удобную точку, а вот я уже внес смуту, потому что испугался заблудиться. Болтливый таксист – старик с седой бородой на сморщенном лице с напрочь прокуренным голосом, неплохо имитирующий русский язык, завел с нами беседу, которая быстро перетекла в какое-то братание. К концу поездки я счел ошибкой свое мнение о концепции Шурика, потому как Драган успел осыпать нас своими визитками, обещал сам лично свозить на крепость Маглич той самой Проклятой Ирины, угостить домашней ракией и показать кубки, которые он заработал на советских соревнованиях во времена Югославии, о распаде которой они с Шуриком воодушевленно беседовали добрую половину пути. Драган высадил нас через тридцать минут у входа в аэропорт «крутецкого» Николы Теслы, где мы, под искусственным светом холодных люминесцентных ламп ощутили третью за сутки усталость. Из наших организмов выходил этиловый спирт, и мы ощущали, как вместе с ним нас покидают жизненные силы. Слишком много активности и слишком мало сна.

Удар под дых сделали греческие авиалинии. Рейс задержался на полтора часа, за которые я, вышагивая новые шаги по аэропорту, чтобы не проспать самолет, поборол желание спать настолько, что решил, будто достиг просветления и больше спать не буду никогда. Потому что мне уже не надо. На что Сан Палыч безучастно возразил, что мне тогда пора в монастырь, раз я настолько готов отказаться от женщин. Этот постмодернизм дошел до меня только в самолете, когда я в одиночестве рассуждал, почему я не могу уснуть на пару часов по-быстрому, как Шурик в хвосте самолета, и выдержала бы Марина сегодняшний день в том же режиме.

Хотелось бы, чтобы выдержала, но теперь я этого не узнаю.

Мы прилетели в Афинский аэропорт с нечитаемым и непроизносимым названием в три часа ночи воскресенья, когда у нас у обоих уже начали действовать визы. Нам не было никакого дела до возможных проблем на границе, не тревожило, что визы вклеены в паспорта самой большой страны, что мы прилетели с этими паспортами в историческое время – нас все это не беспокоило. Вернее сказать, мы уже не могли ни о чем фантазировать. Нам требовалось простое мужское счастье в виде мягкой горизонтальной поверхности вдали от шума и света.

Пограничники пропустили нас, не задавая вопросов. У обоих долго листали паспорта, рассматривая наборы штампов. Всматривались в визу. В фотографии. В даты. В имена. Это были самые долгие десять секунд за последние сутки. Мы вышли к выходу и стали разбираться, как бы нам добраться до дома и обогнать рассвет. Нахлынувший голод и высушенное перелетом горло привели нас в какой-то ночной буфет в здании аэропорта.

– Смотри, Андрюха, воины Иисуса!

– Чего?

– Ортодоксы!

Внимание надремавшегося Сан Палыча привлекла группа каноничных мужчин-евреев в ермолках и с пейсами, в достаточно стильных костюмах летнего фасона и крайне модных ботильонах. По заверению Шурика (где он только это берет!?), это был взвод тайной полиции, приехавший на спецзадание – их выдавала обувь. И с ними лучше не связываться, а не то поминай как звали. Они и за неправильный взгляд могут из кошелька все деньги вытянуть, а уж если заговоришь с ними, так вовсе без штанов останешься. В три часа ночи, на тридцатый или сороковой бессонный час, у меня уже не было сил воспринимать Шурика всерьез, и потому я спокойно отоварился сэндвичами и водой среди «устрашающих сынов Торы» и вывел нас обоих впервые подышать долгожданным свежим греческим воздухом.

Совершенно обычный воздух.

Греция, если смотреть на нее ночью с парковки аэропорта, ничем не отличается от Москвы, Баку, Казани, Калининграда. Мы стояли посреди неведения и ждали какое-то такси, стремясь поскорее очутиться в пределах какой-то квартиры, чтобы хоть как-нибудь отдохнуть. Сан Палыч всю дорогу в машине молчал, в то время как я боролся со сном, отвечая на редкие вопросы таксиста и стараясь ухватить все возможные впечатления даже от ночной поездки по совершенно новому месту. И какая разница этим таксистам, откуда мы… Весь антураж мне был знаком – шоссе, вывески, машины, музыка в такси, редкий свет в домах – но все это было новое, и оттого – другое. Я не мог и не хотел пренебрегать этим ощущением. Чем больше я впитаю в себя, тем быстрее вымещу из себя все плохое. Так убеждал меня Шурик. И я начинал в это верить – чтобы забыть человека, нужна еще одна жизнь, а откуда ей взяться без новых впечатлений.

Такси везло нас по окраинам и затем по спящему городу, в котором все выглядело иначе. В том смысле, что знакомые идеи и концепции имели новую, непривычную глазу форму. Уж не знаю, было это из-за недосыпа, усталости или просто потому, что Афины – древнейший город со своей неповторимой атмосферой. Поначалу казалось, что эта атмосфера тянется из школьных учебников истории и книг о мифах Древней Греции, из Гомера и Платона, но нет. Афины действительно обладают своей необычной энергетикой, которую сложно игнорировать. Даже ночью от улиц города веяло аутентичностью, словно все было пропитано некой мифологической философией. Хуже метафоры не придумать, но все же.

Такси привезло нас в какой-то неблагополучный район. Такое впечатление складывалось по двум причинам – пустые улицы и удручающие декорации. В сумрачном свете уличных фонарей все выглядело по-своему «аутентично», но с одной оговоркой – в глаза бросалась обветшалость всего, что было вокруг. Граффити, перекочевавшие из Белграда, мусор, искореженные и осыпающиеся фасады – все это вызывало какую-то прострацию. Впрочем, в половину четвертого утра нам было все равно на эстетику экстерьера, мы хотели попасть в интерьер. Где-то вдали виднелся подсвеченный Акрополь, и это вселяло приятное воодушевление, что скоро мы прикоснемся взглядом к истории.

Квартира оказалась на последнем этаже здания. Лифт, который вмещал по своей площади разве что небольшую кошку, нехотя поднял нас на темный седьмой (восьмой, если по-русски) этаж, где мы, скрипя ушатанной дверью, проникли в свои хоромы. Вселенная, по всей видимости, сжалилась над нами, потому как жилье оказалось куда лучше, чем мы того ожидали. Просторные апартаменты с двумя разведенными в пространстве комнатами были лучшим подарком провидения в тот момент. Огромный балкон, который Сан Палыч сразу окрестил местом нашей греческой силы и залом заседаний, растягивался по всей ширине квартиры и больше походил на веранду. Здесь вполне можно было устраивать семейные барбекю-вечеринки или дискотеки – настолько было просторно. Едва не подравшись за право первым принять душ, я обставил Шурика, воспользовавшись его сумятицей в решении каких-то проблем с заселением, и уже через пятнадцать минут, предупредив Сашу, что он не имеет никаких прав меня утром будить ни при каких обстоятельствах, я рухнул в потрясающую по своей мягкости двухместную одинокую постель, оставив товарищу диван в гостиной. Утром мне предстояло узреть истоки мировой философии.

Утро наступило примерно через двенадцать часов. К обеду мы собрались с Шуриком на лоджии заседаний под невыразимо палящим греческим солнцем, и, приняв характерные философские позы, принялись нахваливать самих себя за то, что наконец-то вырвались в дивный новый мир. Мы сидели на уровне крыш домов и видели горизонт. Низина, в которой расположилась славная греческая столица, была невероятно обширной. И хотя наш вид охватывал исключительно небольшую часть окраин до холмистого горизонта, над остальной частью города не возвышалось никаких горных круч, что моему взору было непривычно. После Черногории перспектива взгляда сильно меняется, и такие просторы для глаз кажутся немного неестественными.

Мы лениво приводили себя в походную форму. Выглядело это как двухчасовая посиделка за тремя или четырьмя чашками пакетированного греческого чая, который хозяева квартиры (или прошлые постояльцы) любезно оставили на кухне, сдобренная разнородной дискуссией о городском духе и атмосфере. По большому счету, это был момент, когда мы выдохнули с облегчением. Наше предприятие дало свои плоды – мы пересекли границу Еврозоны, «попали в отпуск» и наконец-то можем отдать себя новым впечатлениям, а не «сидеть и пережевывать прошлое». Сан Палыч настойчиво и вовремя пресекал мои попытки скатиться в сентиментальную трагичность собственной утраты и одиночества, то и дело вспоминая что-то из греческого эпоса.

– Что ты в самом деле, Андре, как Менелай, у которого жену украли. Заканчивай! Я как твой брат, Микенский царь Агамемнон, здесь, чтобы помочь тебе в твоем нелегком деле утихомирить щемящее сердце!

– Но царь Микен помогал Менелаю высвободить Елену из Трои…

– И это привело их к раздору в итоге! Не будем повторять ошибок великомогучих сынов Эллады!

К трем часам дня, почти обгорев на конференц-балконе и изучив карту прилегающих окрестностей, мы выяснили две вещи: у нас очень удачное расположение апартаментов и мы ничего не понимаем по-гречески. Попытки Сан Палыча за пять минут освоить разговорный уровень греческого, «потому что он праотец всех языков и тем более кириллицы», не привели ровным счетом ни к чему. На шестой минуте освоения он смирился с тем, что его греческий алфавит состоит из букв, которые он помнил со школьных уроков физики и алгебры, в то время как реальный греческий алфавит насчитывал в четыре раза больше букв.

Не оставляя попыток хоть что-нибудь разобрать из написанного в рекламных буклетах, подъездных объявлениях и стендах, мы вышли в свет. Спустились с небесной безмятежности восьмого (седьмого по-гречески) этажа на бренную землю марать подошвы пылью бытия.

А марать было обо что.

Солнце, неохотно пытавшееся отклониться от зенита, опаляло своим божественным светом Афинский мегаполис, оголив перед нами его закостенелый вид. Я не хочу вспоминать об увиденном как об ужасе – это не совсем правильное слово в данном случае. Но обывательский шок, который мы испытали, пройдя квартал в направлении Акрополя, граничил с чем-то безобразно трагичным. Если ночью уставшими глазами я смотрел на «мифологическую философию» окрестностей, то под солнечным светом я увидел экзистенциальную гримасу города, которую свело скверной человеческой халатности и безразличия. Город оказался лишен эстетики. Акрополь, подаривший миру тысячи лет назад силу мысли, стоящий в двадцати минутах от нас, был окружен европейскими фавелами.

Идя по улице, хотелось принять душ не только из-за жары.

Амбивалентность впечатлений была невероятно контрастна. Привычная по своей сути улица, по которой едут битком набитые пассажирами в выглаженных рубашечках рейсовые автобусы, идут женщины с колясками и маленькими детьми, где какие-то магазины известных брендов зазывают скидочными плакатами, в то же время внушала чувство небезопасности, несмотря на солнечный яркий день. Мусор под ногами как осенняя листва, заброшенные здания, то и дело появляющиеся через одно, обвалившиеся фасады с запыленными окнами, замусоренные подъезды брошенных магазинов с разбитыми витринами, бесконечные граффити со времен Гомера, запахи сточных вод, лужи мочи, откуда-то взявшиеся шприцы (которых я на улице уже тридцать лет не видел), развороченные язвы ям и пара брошенных автомобилей со спущенными колесами – все это навевало ощущение какого-то неблагоприятного гетто. Выходит, ночью нам не показалось.

Мы пытались проникнуться воздухом, которым дышали великие философы и полководцы, но вместо этого мы проникались страшной эклектикой Афинской повседневности. На фоне каких-то дорогих бутиков и магазинов (по европейской традиции закрытых в воскресенье) мы наблюдали нетипичный для нас перформанс.

Нас поразили бездомные.

Шурик сразу окрестил их настоящими философами современности и эстетами жизни, в то время как перед моими глазами на асфальте, посреди оживленной пешеходной улицы на тротуаре, почти под дверями магазина, на каком-то затасканном покрывале, положив голову на вымаранную подушку, лежал под не менее задрипанным пледом заросший, немытый мужчина средних лет и читал газету. В очках. С часами на запястье. С наушниками в ушах. Он лежал так, как лежат успешные люди у себя дома после тяжелого трудового дня на мягком диване перед телевизором. Он лежал так, что вся его сущность, поза, действия бросали вызов здравому смыслу и бытию – здесь я с Сан Палычем согласился. Этот бездомный выглядел как интеллигент, отринувший сущее в пользу ничегонеделания, как непризнанный гений, вдруг разгадавший секрет природы, который гласил, что ничего не имеет смысла, как человек, отказавшийся от оценочных суждений и всего мирского. Черт возьми, он выглядел как человек, о котором мы можем сказать «счастливый». Перед ним стоял бумажный стакан с какими-то монетами внутри и никаких дополнительных объявлений, объяснений и надписей. Зачем ему эти деньги, в чем его протест, почему он счастлив здесь и сейчас. Все эти вопросы, с которыми этот философ современности нас оставил, наградив ими за три секунды, что мы могли его лицезреть, глубоко засели в наших головах. Сан Палыч экзальтировался увиденным до какого-то патетичного тона, наделяя лежащего босяка избыточным смыслом в собственной жизни. Он тут же попытался приложить увиденное ко мне, а точнее – к моему расставанию с Мариной, сравнив меня – «успешного, высокого, многоумного и глубоко несчастного» – с тем счастливым жителем улицы, который принял все как есть, обрел счастье и просветление и переплюнул собой все балканское полако как концепцию.

– Тебе, Андромах, есть чему поучиться у этого мастера бытия!

Эта тема тянулась ровно до следующего бездомного. Я не ожидал увидеть их в таком количестве в Афинах, однако Шурик обещал мне позже объяснить, почему здесь все так, а не иначе – ему требовалось провести немного наблюдений и пропитаться местным эгрегором.

Новый оборванец был куда более привычным для нас как для городских обывателей – грязный, потасканный, в неинтерпретируемых обносках, с округлившимся от даров Диониса лицом и жутким запахом самого поганого деревенского нужника. Он сидел поодаль от дороги и держался руками за земную твердь, борясь с каким-то анабиозом. Третий бездомный был собратом первого – он не был одет с иголочки, но сидел на скрученном матрасе рядом с небольшим и истрепанным кейсом. Он курил папироску, держа ее своими обгорелыми толстенными пальцами, а в другой руке держал какую-то маленькую книжку. Сгорбленный, седой, в странной панамке, из-под которой торчала метла бороды, этот бездомный что-то читал. Этот диссонанс по сей день вызывает у меня внутреннее недомогание – мы так и не ответили с Шуриком себе на вопрос, а точно ли мы правильно понимаем жизнь.

Постепенно прямая улица, ведущая к Акрополю, перестала вселять первобытный страх в наши путешествующие тела, и город стал походить на нормальный мегаполис – прибранный, современный, энергичный. Реклама, баннеры, объявления, вывески, целые витрины. Грязь и беспорядок никуда не делись, но стали заметны гораздо меньше. Бродяги тоже никуда не делись, но теперь они были органично вписаны в суть улицы – каждый встречавшийся на нашем пути к центру города был устроен на своем пятачке улицы, словно это его дом. Одеяла, мешки, матрасы, подушки, пледы, рюкзаки – это были именно «жители улицы», которых Сан Палыч так и норовил расспросить об их историях. Но неуверенное знание греческого не позволяло.

Мы вообще не могли понять, что это за язык. Мы не могли его распознать фонетически, не говоря уже о восприятии отдельных лексем в речи. И если вывески мы еще как-то могли осмыслить и предположить то или иное смысловое значение, то речь на улице, которая иногда долетала до наших ушей, была просто набором звуков. Шурик пытался услышать кириллицу, я напрягал слух, чтобы сравнить греческий с английским. Безрезультатно. Мы крайне плохо адаптируемся к новому языку. Или новому вообще…

Сан Палыч, подведя нас под легендарный холм, возопил, что отойдет к богам Олимпа, если по такой жаре будет подниматься в гору без воды, поэтому мы зашли в ближайший ларек и отоварились двумя бутылками воды, которая, судя по цене, должна была содержать в себе мощи Сократа хотя бы. Впрочем, чего мы хотели от туристического центра.

– Андрюх, спроси ее, как по-ихнему сказать спасибо!

Спрашиваю высокую и пышнотелую кассиршу с невероятно ровными чертами лица по-английски.

– Эвхаристо! – выпаливает ей с заигрывающей улыбкой Сан Палыч, получив мой ответ на свой вопрос.

Пополнив наш словарный запас еще одним словом и доведя его таким образом до небывалых размеров из двух слов (до этого мы разгадали греческое приветствие), мы покинули магазинчик и отправились покорять «бесподобный Акрополь».

Витиеватая дорога с текущей вверх рекой из простолюдинов и вниз из мудрецов, вилась по холму, как змея. Мы поднимались, не считаясь с толпой, – скорость движения обывателей была для нас медленной. Полные сил, мы стремительно возносились наверх к развалинам Пантеона до тех пор, пока Сан Палыч не выругался непечатно на жару и его не поддержал какой-то проходящий свояк из толпы тем же языком, что использовал и Сан Палыч. Притормозив отдышаться в тени греческой сосны (совершенно отличной от известных мне сосен), Шурик почти сорвал крышку с бутылки теплеющей воды и, заведя ее над своей головой, облил себя сверху донизу, опустошив бутылку вдвое. После чего завел тираду о том, что в Древней Греции тот, кто в зенит не мог вбежать на холм быстрее породистого мерина, не мог быть зачислен в ряды славной спартанской армии и отправлялся жить в нижний город как философ. Тем самым нам стоит гордиться, что мы к своим годам пришли к мудрости орудовать умом, а не оружием, а не то нас бы сейчас отправили маршировать по такой жаре в пустыню Гоби на поиски сокровищ Кетцалькоатля. Спорить с доводами Сан Палыча было сложно – жара хорошенько пекла макушку до самых пяток, и идея с маршем по пустыне у меня не вызывала в тот момент ровным счетом никакого возбуждения.

Мы поднялись на смотровую возвышенность холма, где все так же текла людская река. Широкополое плато, с которого открывалась панорама долины, возвышалось над Афинами у самого подножья, подступа к Акрополю, и позволяло оценить масштаб греческой столицы. Город занимал огромную площадь во все концы от холма. Горячий и прозрачный воздух, лишенный привычной дымки у горизонта, раскрывал впечатляющие перспективы. Афины оказались малоэтажным, светлым и весьма аккуратным городом – насколько нам позволяла судить смотровая точка. С этого ракурса мы даже не смогли опознать, где был наш удручающий район.

Уже почти высохший Сан Палыч, в очередной раз заранее изведав топографию местности, «примерно представлял», куда нужно идти, и вел преимущественно напрямик к возвышавшемуся над нами Пантеону. Я же, наоборот, старался сойти с дороги и взглянуть на окружающий холм ландшафт – совершенно необычен вид выжженной земли, камней, травы, высушенной долгим летом, и усаженной бесконечными оливами, которые еще в Черногории произвели на меня впечатление своими необычными стволами. Главный холм Афин был усеян валунами, усажен оливами и устроен так, что ты не мог пройти мимо всей этой простой природной красоты.

Я медленно догонял Шурика. Отчасти из-за обескураживающей во всех смыслах жары (спасибо, не влажной), а отчасти из-за того, что наконец-то начал чувствовать эту атмосферу мифологической философии. Отвратительная метафора, но иначе ощущения не передаются. Все эти развалины на месте раскопок за каким-нибудь забором или просто огромные обработанные валуны – по сути просто камни. Все вокруг будет просто камнями до тех пор, пока ты не допустишь мысль, что эти же камни видели Гомер, Эврипид, Архимед, Пифагор и многие другие, кто определил вектор человеческой мысли на тысячелетия вперед. В этот момент ты начинаешь понимать, как же мало отведено времени всему живому, и как может быть незыблемо неживое. Особенно если придать ему правильную форму.

Шурик сивым мерином добежал до билетных касс Акрополя и, едва переведя дух, второй раз грязно и непечатно выругался от увиденного и жары, не найдя при этом поддержки в толпе ожидающих. Он снова вылил на себя половину бутылки воды, чем избавил нас от необходимости таскать лишнюю тару. После чего отправился «прослушивать очередь», оставив меня разбираться со стендами правил посещения Акрополя.

– Проклятье, Андрелас! Мы терпим фиаско! – зачертыхалось у меня за спиной через несколько минут. – Народ говорит, мы сегодня туда не попадем!

Шурик был прав. Народ не обманул, мы опоздали, так как пришли слишком поздно, надеясь чуть облегчить себе прогулку вечерним солнцем. Стенды утверждали все то же самое. Электрические кассы и кассы классические предлагали приобрести билеты нам исключительно на завтра, причем на одни из последних «сеансов» – вход в Акрополь был доступен только до пяти вечера и делился на часовые окна, чтобы не создавать стихийного посещения. Мне пришлось отдать половину своей бутылки воды, чтобы успокоить Сан Палыча и не дать ему учинить своих беспорядков, так как его градус недовольства диктовал безрассудные идеи, как, например, включить дурачков и прикинуться на входе, что мы потеряли билеты на последний сеанс посещения. Слегка успокоив закипевшего во всех смыслах друга, я напомнил ему о босяках на улицах Афин, и что возможно счастье за пределами мирской суеты, на что Сан Палыч чертыхнулся, шлепнул себя по мокрому лбу и сказал:

– Прекрасно, Андролох! Ты начинаешь мыслить по-другому! Идем искать Сократа!

Мы примкнули к «ручью мудрецов», спускавшихся после посещения Акрополя с холма, и вышли к сосновой рощице, обрамленной в подобие сада, с той оговоркой, что ничего зеленого в этом саду практически не было. Выжженная солнцем земля с редкой травой и порослью держала на себе могучие и раскидистые ветвями, но не зеленью, сосны. Вывески привели нас в одно из каноничных мест Афин, о котором мы с Шуриком уже неоднократно успели подискутировать. Тюрьма Сократа вызывала у нас не столько эстетическое восхищение (комнатушки, высеченные в камне, что тут такого), сколько рефлексию о проведенных здесь, увы, последних, днях философа.

– Он же до победного сидел, отказавшись бежать, когда ему предложили…

– Какая сила духа и мысли, Андрюх, представляешь?

Казалось, мы провели там полчаса, на деле же благоговейное восхищение перед историческим (насколько позволяют судить публичные источники) местом заняло не больше пяти минут. На удивление, тюрьма не была популярным местом паломничества, поэтому нам удалось быстро проникнуться духом ее легенды и уйти восвояси.

Мы вернулись к подножью холма и оказались на прямой нисходящей пешеходной улице, огибавшей Акрополь с другой стороны. Любуясь проплывающими мимо гречанками (гречками?) и разного рода туристами противоположного пола, мы незаметно для себя оказались в центре какой-то культурной жизни, где на улице играли уличные музыканты, а вокруг то и дело мелькали какие-то необычные афиши. За два года жизни в Черногории я не был ни на одном полноценном культурном мероприятии (тут Марина была всегда права – выйти в свет там некуда), отчего мой взор почти сам естественным образом зацепился за приятные и стильные анонсы непонятно чего. Пока Сан Палыч заслушивался греческим поппури из классики и аккордеона, я немного разобрался со своим местоположением и обнаружил, что стою возле настоящего греческого театра, в котором каждый вечер дают какие-то постановки. А чуть окинув округу взглядом, я заключил, что настоящесть этого театра в том, что он располагается под открытым небом у самого Акрополя.

Теперь закипел я.

Памятуя о том, что я должен показать Сан Палычу тьму известных греков за пару дней, иначе меня выпишут из товарищей, я решил, что театр поможет решить мне эту проблему. В кассе я узнал, что через пару часов будут давать Гамлета в одеоне Герода под открытым небом. Я поддался воодушевлению и в итоге обрадовал Сан Палыча, что поведу его вечером окультуриваться, на что мой друг парировал, что я наконец-то стал забывать свое прошлое.

С этим было сложно согласиться.

У нас появилось два часа до вечернего спектакля под открытым небом, которые мы решили посвятить изучению греческой кухни. Сан Палыч прожужжал мне все уши о греческом вине и мусаке, всячески пренебрегая моим стремлением испробовать настоящий греческий салат. Пешая улица под стенами Акрополя вывела нас к какому-то ресторанному дворику, а если точнее – к еще одной улице, уходящей по склону вниз, вдоль которой расположились самые туристические заведения. Так как мы ничего не понимали в происходящем и занимались исключительно впитыванием новых впечатлений, мы пренебрегли первым правилом путешественника – не есть в туристических местах – и отправились выбирать подходящее нам по настроению и духу заведение. Обойдя с пятак различных «классических» греческих ресторанов, мы обосновались на веранде какого-то «как бы приличного» заведения и попросили меню.

– Пресвятой стоицизм, Андреус! Ну и цены!

Я разделял восхищение Шурика. В каждом из блюд следовало ожидать чего-то тысячелетнего, божественного и целебного – иных обоснований ценам у меня не находилось. Но мы были голодны, это был наш первый прием греческой пищи и, немного поводив носами, мы решили, что мы уже достаточно солидные молодые люди, чтобы переживать о таких мелочах.

Несите нам мусаку, греческий салат и самое местное вино.

Официантка, любезно принявшая заказ, оставила нас с чувством воодушевления. Шурик сидел лицом к улице и почти сразу завел тему скоропостижных межгендерных взаимоотношений, которую я поддерживал без особого энтузиазма. Друг пытался пробудить во мне страсть к человеческой природе, в то время как я только закрывался от его напористых аргументов.

– О, Андрэй, вот эти дамы тебе бы точно пришлись по вкусу… Ты только обернись!

За моей спиной проплывала туристическая жизнь, а я безучастно ждал настоящей греческой еды. Плотский голод во мне погас пару месяцев назад, и я не испытывал ни малейшего желания участвовать в заигрываниях Шурика с незнакомыми туристками.

Еду принесли через полчаса.

Шурик разом опустошил винный бокал, спросил название вина и попросил принести еще. Греческий салат оказался по размерам совершенно балканским – им можно было бы питаться в течение дня, крупнокалиберные овощи просто валились из тарелки. Мусака, традиционное греческое блюдо, произвело на нас большое впечатление во многом потому, что мы давно не ели чего-то нормально приготовленного и сытного. Мы почти в унисон урчали на всю веранду, причмокивая вилками и смакуя каждую порцию, пытаясь подобрать хоть какие-то слова, чтобы описать гастрономический оргазм. Мы единогласно сошлись во мнении, что это блюдо стоило каждого цента, да и вообще мы удачно зашли в ресторан. На четвертых бокалах белого полусухого мы ощутили «вкус жизни» и признались себе, что сейчас отпуск можно считать начавшимся. Надо было с самого утра идти в ресторан. Афины показались бы куда благороднее. Греки все же разбираются в еде.

Мы вышли из заведения на седьмых бокалах, оставив официанту цену двух билетов на самолет в качестве оплаты, и, совершенно облегченные духовно (утолили душевную жажду), неспешно засеменили в сторону Акрополя и одеона. Сан Палыч не оставлял попыток обратить мое внимание на интуристок, то и дело толкая меня в бок и шипя:

– Андрюха, смотри, вон наши идут!

Пусть себе идут. Почему-то мне не было дела до проходящих мимо дам. Сан Палыча не покидала надежда, что он сможет из меня выбить дурь, если сведет с какой-то иностранкой, однако успехов в этом он не достиг. Я безразлично смотрел на его объекты желаний и вожделений, поддерживая исключительно его собственное стремление в мужском самоутверждении.

– Ну и бестолочь же ты, Андребон, – заключил обвинившийся Шурик.

Афины покрылись приятными прохладными сумерками. Вечер и время погнали нас вглубь истории, внутрь театра, в полукруглую залу под закатным небом, которую наводнили бродившие по округе туристы, среди которых я видел много «случайно знакомых» – кого-то из зрителей я уже встречал на улице в течение дня.

Наши места были справа от сцены, почти на самом верху. Зал одеона был как на картинках в учебниках истории – огромные, высоченные каменные ступени, на которых сидели три тысячи лет назад такие же зрители, окаймляли полукругом сцену. Перед нами открывался необычайный вид по-настоящему исторического театра, который, кажется, действительно передавал тот самый дух «мифологической философии» города. С одной стороны – это, конечно же, современное шоу со всеми сопутствующими технологическими новшествами, с другой же – это наследие человеческой протокультуры. Это образ прошлого, доведенный до нашего времени почти без прикрас, без изменений. Это атмосфера «настоящего» театра, когда ты видишь на этом полукруге зрительского зала рой из желающих прикоснуться к истоку искусства. Который, несомненно, живет вне времени.

Я отпустил нетвердо стоящего Сан Палыча в уборную одного, взяв с него слово, что он вернется, как только сможет, в течение десяти минут. Затем я двадцать минут рассматривал новое для себя окружение, мечтательно рассуждая о том, как бы на это все отреагировала бы Марина. Скорее всего, ей бы понравилось. Слишком уж тут под открытым небом хорошо. Сумерки основательно взъелись над городом и огорошили крышу театра редкими звездами. Спектакль еще не собирался начинаться – везде горели софиты.

Шурика не было почти тридцать минут. Он вернулся воодушевленным и улыбающимся, задержавшись на пару ступеней ниже – то ли в очереди, то ли за каким-то случайным диалогом. Его хитрая, смазливая улыбка, изувечивающая загорелое и щекастое лицо, символизировала какую-то находку. Я дал ему возможность поизгаляться с минуту, после чего прямо спросил, где его черти носили, на что он вытащил из глубин своих шорт (откуда-то из паха) бутылку того самого вина, и заявил, что он приметил тут «своих» девушек.

– Что значит своих?

– Они ждут знакомства с нами, Андрелан! – и здесь погасли софиты.

Греческая вариация английской классики, снабженная непонятными для Шурика (да и, признаться, местами для меня самого) субтитрами, выглядела самобытно. Воспринималась необычно, но понятно, если знать сюжет. По крайней мере, мне казалось так. Сан Палыч, откупорив вино, в течение пятнадцати минут усердно слушал мой крайне вольный пересказ происходящего, в который я старался впихнуть всех известных ему древнегреческих персон, дабы уверить, что эта постановка Гамлета подразумевает древнегреческое переосмысление поэмы. Однако через полчаса после начала, справившись с белой амброзией на треть, он молча встал, нашипел на меня, чтобы я ничего не говорил, и ушел на три ряда вниз – туда, где до этого задержался в очереди.

К девушкам.

В темноте происходящего мне не особо было видно, кого он там себе нашел, и я быстро смирился с его вольностью, упершись взглядом в огромный экран с субтитрами. Постановка в целом следовала каноническому сюжету, но я никак не мог понять, какое время действия актеры поддерживали – это не было похоже на античность, почти никак не пересекалось с современностью и совсем худо походило на шекспировскую классику. Я все ждал легендарного Йорика, чтобы услышать, как по-гречески будет звучать знаменитая фраза, но упустил сюжетную подводку к выкопанному черепу скомороха, идентифицировав момент только по тексту на экране – очень сложно следить за актерской игрой, когда читаешь, что они говорят по-гречески на английском. В тот же момент я бросил взгляд в сторону окультуривавшегося Сан Палыча, застав его изображающим Гамлета с манерно вытянутой перед собой рукой между двух каких-то девушек.

Время спектакля было подобрано как будто специально, чтобы использовать сумерки для поддержания атмосферы сюжета. Естественная ночь, игра со светом и все действо на совершенно пустой сцене, то и дело имитирующей различные смысловые декорации исключительно за счет звуков и действий актеров, приковывали все мое внимание, заставляя голову усердно работать, вслушиваясь в незнакомую речь и переводя субтитры. В какой-то момент ближе к концу пьесы (когда внезапно в руках у героя появился пистолет и раздался выстрел в сторону Лаэрта) в глазах начало мерцать. На мгновение я обвинил во всем вино и перенапряженный мозг, а затем разглядел трассирующие искры, сверкающие над всем одеоном. Над головами зрителей летали светлячки, мерцая под стать «мифологически философской» атмосфере города.

Уверен, Сан Палыч в этот момент если и не пытался их поймать, то как минимум уверял развесивших уши девушек, что это по его задумке в зале такое волшебство.

Гамлет успешно погибает. Одеон захлебывается разрывными овациями. Я не знаю, сколько на самом деле вместил зал под открытым небом людей – думаю, около пяти тысяч человек – но это зрелище трудно поддается описанию. Когда рукоплещут в крытом здании театра, аплодисменты воспринимаются иначе – как шум. На улице же под открытым ночным небом уже остывший от дневной жары воздух снова стал накаляться от грохота и вибраций, которыми зрители осыпали вышедших на поклон актеров. Этому нельзя придумать или подобрать подходящего слова – фееричность и громогласность происходящего пробуждала новое ощущение единения толпы, гремящей в экстазе культурной экзальтации. Овации продолжались не меньше пяти минут. Я и сам настолько впечатлился всем происходящим, что только когда начал ощущать жжение на ладонях, вспомнил про Шурика. Его не было видно за толпой.

Не хватало еще его потерять в этом столпотворении.

Однако Сан Палыч не заставил себя ждать. Наоборот, он возник возле меня почти внезапно, потряс опустошенной бутылкой вина и принялся вырывать меня из массовой экзальтации обратно в мир безрассудства и импровизации.

– Идем, Андрюх, там скучающие дамы! – перекрикивал остывающие аплодисменты Шурик. – Уйдут, других таких не найдем!

Саня повел меня на выход из одеона, подхватив по пути у лестницы каких-то девушек, чье количество я поначалу не мог определить – две, пять, или десять. Я догнал их, только преодолев давку окультуренных туристов, и едва не пропустил их остановившихся под оливой на выходе из театра, где увидел Шурика в его «естественном состоянии окруженного женщинами», как он любил бахвалиться.

– Вот и он, мой дорогой Менелай! – завел свою шарманку Сан Палыч. – Мой Лаэрт, апологет Эрота! Именно из-за него мы сегодня здесь!

– Он врет, и я Андрей.

Каноничная аллегровая шутка нашла меня и под афинским Акрополем.

Сан Палыч был окружен тремя коренными киевлянками, которых принесло в Грецию по причине коллективного участия в спортивных соревнованиях по женскому волейболу, в которых они уже успели занять второе место, и теперь они наслаждаются законным отпуском. Все они были примерно нашими ровесницами и выглядели не просто спортивно, а красиво спортивно – без ярко выраженной маскулинности.

Шурик уже провел основательную работу по установке доверительного контакта с девушками из страны, которая тоже находилась в центре мировых исторических событий, и успел их зацепить своим языком, именовав как минимум внучками Олимпийских богинь и бесподобными нимфами.

Внучка Алеся, с короткой стрижкой и в белом сарафане, имела крайне строгие черты лица и невероятно прямой нос, однако едва ей стоило улыбнуться на очередное бестолковое заигрывание Сан Палыча, как выражение лица украшалось взглядом невероятной доброты.

Нимфа Виктория, которая стояла ближе других к Шурику, была выше него на две небольшие головы или одну крупную, имела длинные темные волосы и наиболее выраженный макияж – ее густые ресницы и блестящие губы отвлекали от того, что она говорила. Она была самой стройной (честно сказать – очень худой) из троих и говорила с очень характерным акцентом, который был одновременно красив и непривычен слуху в свете исторических событий.

Света, третья из волейболисток, была в отличной спортивной форме с очень плавной фигурой, на высокой подошве и с черным каре. Под ее голубой блузкой не было ничего, что могло бы вызвать безразличие Шурика, и потому он стоял ближе всего именно к ней. Она улыбалась меньше остальных и просто поддерживала дежурную улыбку наблюдателя, как будто не до конца понимая, что происходит.

– Прогуляемся? – я предпринял робкую попытку сдвинуть с места это спонтанное знакомство, самозабвенно надеясь, что этим вечером организм отдохнет от забродивших виноградных соков и прочих амброзий.

– Андрелус, я обещал девушкам самый лучший вечер в компании великолепных нас! – кто бы еще в этом сомневался… – Какое «прогуляемся»?! У нас свидание в самом лучшем ресторане, идемте!

Мы выдвинулись в сторону большого города, огибая холм Акрополя, то и дело стараясь не потерять следовавших рядом спутниц, которых Сан Палыч, объяснив мне кулуарно, задумал сводить в какой-нибудь бар. Спортсменки все равно многого не попросят, а развлекаться как-то надо, так почему бы не попробовать на вкус ночную жизнь, которой жили Эпикур, Платон и Архимед?

И мы пошли по направлению к афинскому центру.

Экскурсия Сан Палыча по Афинам в компании трех красивых киевлянок

Знали бы вы, о светлоокие, какие посредственные статуи богинь мы увидим с вами завтра в Парфеноне в сравнении с вами! Сама ночь опустилась на эту землю обетованную, лишь бы скрыть стыд и позор, которым древние греки, величайшие, хочу вам сказать, величайшие! Которым эти греки себя опорочили, сделав столь безвкусные, в сравнении с вами, статуи своих богинь. Что ж, им простительно!

Они были лишены того, что счастлив наблюдать я и мой товарищ.

Надо думать, всемогущее провидение привело нас в этот чудеснейший город не просто так. Во-первых – мы должны были увидеть, как выглядит настоящая философия – ведь всем известно, что Греция – это родина человеческой мысли. Человек прямоходящий, хомо эректус, изобрел первое колесо на территории вот этой самой страны, на этом самом Балканском полуострове, потому что именно здесь созданы природой лучшие условия для раздумий. Эта земля богата камнями, оливами, богами и мыслителями, кстати, неизвестно еще, кто из них тут важнее. И сегодня мы увидели, как выглядит эта настоящая философия. Мы уже прониклись ею. Мы поняли, что этот мир ничто без женской красоты, женственности и женского великолепия. Все эти храмы, пантеоны, одеоны, театры, Парфенон – все это возводилось мужчинами в смертоносную жару во имя женщины, во славу ваших бабушек-богинь, ради того, чтобы впечатлить прекрасный пол. Я даже больше скажу. У Парфенона как у вселенского символа женской красоты есть масса подобий, которые возводились в разных других местах с той же целью! Испанские конкистадоры первым делом увидели на берегах Мексики сооружения по образу и подобию храма Афины. Да это что, мы с тобой, Андре, отправимся через несколько дней в Вальгаллу, что в немецкой Баварии, где стоит аккурат такой же храм. Подобные вещи много где возводились, чтобы славить женщину как носительницу жизни и красоты. Да-да, я не вру, почитайте, сам город воздвигнут и назван в честь богини, потому что первым делом строили храм Афины Паллады, а уже потом какую-то будку для отца богов. Которого, мой друг, напомню, мы завтра пойдем искать в компании этих прекрасных нимф.

Так вот. Это, кстати, вторая причина, по которой провидение привело нас в Афины. Познание невозможно без истины – а коль скоро мы поняли, что такое настоящая философия, то нам как можно раньше нужно было узреть ее истинную суть – то есть красоту. То есть – премногославных вас! Вы думаете, почему Афины – это центр философий? Потому что здесь средоточие красоты. Вот мой товарищ отрицает это, а я ему сегодня доказывал – и доказываю в настоящий момент – что он окружен красотой, которую по всему белому свету, сколько ни носись, не сыщешь. Об этом писал еще Эпикур в своем большом произведении «О любви к незнакомке». Он так и говорил – всякое восхищение истинно, если вызвано красивой девушкой. Не вру!

Сократ, когда его посадили вон там в тюрьму, писал письма из одного слова всем женщинам Афин на прощание, знакомым и незнакомым. Как думаете, что за слово он писал в каждом письме? «Самая». О да, великий мудрец уже тогда понимал, что всякая женщина – самая-самая. Любая – бесподобна, славнолика, велелепна и царственна над всем вокруг. В Александрийской библиотеке хранился даже ответ одной из женщин Сократу – поцелованная салфетка. Настолько гармонично жили философы прошлого здесь.

Кстати, греки вообще бесконечно гармоничные. Они же тоже балканцы, как мой тихий друг, правда, они коренные. Они тоже знают, что такое спокойствие, вкусная еда и сколько феты надо положить в тарелку, чтобы из чего угодно получился греческий салат. Мы, кстати, сегодня опробовали мусаку – уверяю, ни один мужчина, даже, увы, я, столько удовольствия вам не доставит, сколько это блюдо. Я здесь всего двадцать часов, а уже считаю греческую кухню лучшей в мире, хотя я, между прочим, неоднократно пробовал борщ моей бабушки.

Впрочем, ладно, это все сейчас нагонит на нас голод раньше времени. Афины и Греция все же славятся не только своей кухней. Здесь под каждым камнем, над каждым деревом, за любым углом – история. Вы видите вон те развалины? С ними связано семьсот историй. Любой афинянин вам расскажет их, разбуди его среди ночи. Это здесь часть культуры такая же, как у нас сказка про колобка. Только у нас сказки, а у них мифы. У нас колобка не существовало никогда, а у них Арес дрался с Гефестом вон под той оливой, пока Демокрит зарисовывал это все, а Афродита пыталась унять бесноватых, которые от самого Диогена шли спорили, из-под какого сорта вина была его бочка. Да, это все в местных библиотеках есть, хотите, завтра сходим, покажу! Тут что ни камень – история, что ни дерево – то миф. Вот в Черногории, где нынче проживает мой многоумный друг, есть всего одна олива, которую видел Иисус. А здесь – каждая олива видела Пифагора. Мы с вами смотрим на стены храмов, на которые смотрели столь ученые мужи, что мы с моим товарищем на их фоне ну ничем не сможем вас поразить. Насчет этого есть презанятный факт, который вам может быть интересен в свете известных исторических событий, коими невольными участниками мы все с вами являемся сейчас. Греки же изобрели демократию! Представьте себе!

Ее не Колумб привез из-за морей, не Магеллан из своей кругосветки, и даже не казненный Понтием Пилатом проповедник придумал. Нет. Великие умы Греции, ведомые своими богами, изобрели демократию как форму управления всем, чем вздумается. Звучит скучно, согласен, но вы же не знаете, как именно это произошло! Пока мы с вами спорим здесь и не можем выбрать, куда пойти, умные греки сотни тысяч лет назад додумались до простейшего и эффективного способа делать свою жизнь лучше. Они коллективно решали, кого выгнать из общества. Выбирали, так сказать, слабое звено в своей тусовке и предавали остракизму. Потрясающий по своей эффективности способ наладить жизнь путем группового голосования. Потрясающий потому, что перед тем, как провести само голосование, афиняне несколько месяцев опустошали кувшины с вином и били их на главной площади у Парфенона на мелкие осколки, выказывая свое негодование тарифами жэ-кэ-ха и низкими зарплатами и предлагая каждый кого-нибудь в кандидаты на виновника всех греческих бед. Так выглядели первые дебаты, в которые даже олимпийские боги не вмешивались, потому что страсть как интересно было смотреть за всем этим. Когда все кувшины, вазы, амфоры, графины и сосуды в городе были разбиты, а вино из них пролито и выпито, миряне собирались у получившейся олимпийской кучи осколков (которые так и назывались – остраки) и, гудя в унисон головами, перекладывали их в другое место, беря каждый по одному и чиркая на глиняном черепке имя виновника всех бед. А потом садились и пересчитывали. Десять осколков с именем Владимирос, двадцать с именем Иванос, пятьдесят с именем Андреус – вот так вручную пересчитали набитое, и сильвупле – Андреус собирает котомку и отправляется на десять лет на все четыре стороны за городские стены, потому что жители многоумных Афин коллективно решили, что именно он виновник всех бед и того землетрясения, что порушило Парфенон.

Впрочем, ладно, не буду врать, Парфенон разрушило не землетрясение. А бессовестное время и – Андре, ты будешь удивлен – турки! О, эти янычары вездесущие, представь себе, даже до Акрополя добрались. Османы тут несколько сотен лет, как в Сербии, порядки наводили. Они сделали ремонт в храме богини Афины Паллады на свой манер и повесили там балдахин по центру. Безвкусица, я считаю. Да и вообще много чего безвкусного наворотили. Даже башню посередь храма построили, с тебя ростом, не меньше.

Кстати, именно из-за заблудившихся в Греции турок прерывались Олимпийские игры. Больше двадцати столетий не проводились, потому что везде сновали эти османы и султаны и не давали спортивным, многосильным и славноловким мужам Аттики соревноваться в метании коней и переворачивании камней. А греки этим ой как любили заниматься. Они придумали эти игрища еще задолго до демократии и первые жилищно-коммунальные споры решали именно на спортивной арене, на брусьях, на волейбольном поле! Софокл одним из первых придумал бросать мяч через сетку, а славный Геродот заменил неуклюжих мужчин на богоподобных дев, изобретя тем самым лучший вид спорта на земле. Греки соревновались во всем. В Александрийской библиотеке до самого рождения Римской империи (а это, на секундочку, тысяча лет!) хранились все табели о победах в Олимпийских играх в таких номинациях, как подъем на гору, борьба со стадом быков и спортивная гребля на триерах ладонями. А ладони у олимпийцев были с хорошую лопату. Я читал архивы Ксенофонта, он там вскользь это все упоминает, да. Так вот только когда славный серб, Карагеоргич, погнал в шею заплутавших в Европе османов, греки вернулись к проведению Олимпийских игр. На самых первых после перерыва играх две сотни лет назад они на воздушных шарах размером с Акрополь запустили в воздух соломенного быка – как дань памяти Троянскому коню, во времена которого были проведены самые первые игры. До сих пор бык бороздит где-то просторы бескрайнего космоса, недавно только в новостях писали об этом.

Так что даже ваша бабушка, дамы, была олимпийской чемпионкой – у вас просто не было ни малейшего шанса избежать своей славной судьбы быть божественно красивыми и безупречно спортивными. И ловкими. И высокими.

Андремас, почему все красивые девушки высокие?

***

Мы вышли из четвертого бара во втором часу, когда сил есть уже не было, а алкоголь стал похож на воду. Дневная духота сменилась приятным холодным ветром, и разум постепенно возвращался в уставшее тело.

Сан Палыч блистал все то время, пока девушки одаривали его своим вниманием. Межгендерные барьеры он преодолел харизмой, межнациональные баррикады сломил эрудицией, а культурные различия нивелировал открытостью новому. И если я, как и Светлана, осторожничал в темах, опасаясь ступить на тонкий лед горячих для обеих сторон тем, Сан Палыч методично ввязывался в острые дебаты, транслируя общую для нас с ним позицию – мы не отражаем происходящее. Я ожидал худшего развития событий, когда еще в начале прогулки Сан Палыч стал касаться в своих россказнях щепетильной темы, но в конечном итоге ошибся. Он привычным образом ковырял социальные надрывы, давая выйти гною и оголиться истине, которая еще до того, как мы попали в первый бар, оказалась совершенно человеческой.

Девушки тоже не отражали собой происходящее.

Было сложно в определенные моменты донести корректно свои позиции, но так или иначе все, что Сан Палыч разворошил между нами, сводилось в итоге к одному и тому же – мы не хотим исторических событий, потому что мы ничего не понимаем. Каждый по- своему, но тем не менее. Этого оказалось достаточно, чтобы Сан Палыч добрался своей болтовней до женского доверия, после чего, уже во втором баре, мы с большим удовольствием делились своими историями, не связанными с тем, о чем мало кому хочется говорить.

Алеся оказалась болтливой мамой девочки Кати, которую оставила в Венгрии с бабушкой и куда должна вернуться после спортивных сборов и отдыха. Через несколько дней. Работала в туризме и потому больше месяца дома не сидит, благо условия позволяют. Здесь мы с Шуриком искренне позавидовали ей и посочувствовали сами себе.

Позитивная и добродушная Вика, которую проще всего было бы описать как «выскочка», но без негативной коннотации, по профессии была бухгалтером и рассказала крайне много современных национальных особенностей финансового положения простых людей, которая заставила нас с Шуриком посочувствовать ей и позавидовать самим себе.

Сложнее остальных была Света, которая несколько лет уже пропускала все исторические события через себя и спасалась волейболом и удаленной работой. Света имела личину, была безупречным слушателем и испускала такие эмоциональные волны, что я едва мог разобрать весь спектр ее ощущений, в то время как Сан Палыч боролся со своим влечением к ней. Он не обделял вниманием остальных, но изводился всякий раз, когда Света не решалась дать волю эмоциям на его острые вопросы. В какой-то момент, в третьем баре, мы ненадолго вышли с ней на улицу вдвоем, пока Сан Палыч разучивал новые танцевальные движения из другой культуры в компании двух волейболисток.

– Он всегда такой? – после продолжительного молчания, наконец, спросила Света.

– Какой?

– Лезет постоянно.

– Нет, – я улыбнулся. – Только когда человек ему небезразличен, и он хочет ему помочь.

– Мне не нужна помощь. А вот ему как будто не помешала бы.

– Он не дурак на самом деле. Просто отпуск на него действует… Как на кота валерьянка. Он выбрался из гущи исторических событий, ему хочется сейчас быть частью другого мира.

– Раньше надо было его частью становиться.

– Мы маленькие люди.

– Не думаю. Почему ты уехал?

Я ей ответил. Она снова замолчала. Я допил несчетный стакан греческого лагера.

– Вы странные. Такое происходит, а вы как будто ничего не замечаете.

– Не соглашусь. Просто мне, например, сложно давать оценку событиям в моменте, будучи их частью. По мне, должно пройти лет десять, двадцать, тридцать, чтобы я смог сказать что-то вразумительное о произошедшем. Я не могу говорить о том, что понимаю тем меньше, чем больше слышу об этом. Да и Шурик, я думаю, такого же мнения.

– Вам надо один раз переночевать в метро, чтобы у вас появилось мнение.

– Я бы хотел, чтобы никому не приходилось никогда ночевать в метро.

Света была куда более сложной, чем ее подруги. Под личиной интеллигентной спортсменки, разбавлявшей коктейли газировкой, таился темный лес не пережитого и не прожитого, не отпущенного и не осмысленного. Ее мир был миром борьбы, в которой на ее стороне никого не было, потому что она выступала на стороне собственного здравого смысла. Она боролась своей яростью с яростью мира, умело держа в узде эмоции, которые разрушали ее изнутри. Ее нельзя было за это судить – ее мир был правильным для нее, и меня, в определенном смысле, цепляла стойкость ее позиции в том или ином вопросе. У себя я такого внутри не ощущал. Однако Света была темной лошадкой, и ее дружелюбность и миролюбивость скрывала под собой нечто деструктивное, в первую очередь для нее самой.

Она лишала себя возможности наслаждаться жизнью.

А жизнь кипела. В какой-то момент я обнаружил себя среди гудящего Афинского центра в компании прекрасных, добрых и смеющихся людей, которые, несмотря на все различия, шутили и общались посреди неведомости, каждый вдали от своего дома, и не испытывали при этом неприязнь друг к другу. Вокруг бурлили Афины, звучала музыка, мерцали гирлянды, бегали кошки, играли уличные музыканты, с балкона третьего этажа что-то громко рассказывали балкону на втором. Узкие улицы, в которые нас завел Сан Палыч, обладали той эстетикой, которую мы искали утром. Невысокие здания, миниатюрные балконы в цветах, ставни на окнах, разноцветные фасады, пышные клумбы, поросшие зеленью под стать шуриковой голове, покрывала плюща по стенам – все это придавало свежей ночи уют и красоту.

Из последнего бара мы вышли, споря о том, насколько хорошо жить на Бали, потому как Сан Палыч оказался единственным, кого туда еще не заносило, и он утверждал, что Бали – это примитивно. «Бали для слабаков и тех, кто ни к чему не стремится!» – утверждал он. Отчасти я был с ним согласен. Азия специфична, к ней нужно быть расположенным, однако девушки имели свои аргументы в пользу великолепия индонезийского острова, которые сводились в основном к безупречным видам, пляжам и изобилию фруктов. Совершенно сдавшийся вину, Шурик отрицал неповторимость тамошней природы и тот факт, что лучше Бали нет места, чтобы провести медовый месяц и научиться кататься на серфе, потому что там замечательные волны.

– Вика, если ты хочешь провести там наш медовый месяц, то я, так и быть, поеду на Бали и научу тебя кататься на серфе! – не упустил шанса Сан Палыч.

Балагурство, которым Саша развлекал странным образом никуда не сбежавших еще девушек, увело нас от Акрополя и оживленного центра вглубь города. Как истинные многовоспитанные мужи, мы взялись провожать девушек до гостиницы, где они с командой остановились. Город, как и полагается, уже предался сну, и на улицы вернулась та самая неуверенность, которую мы ощущали сутки назад, едва выйдя из такси. Без солнечного света, под лучами желтых фонарей дома снова обрели свой устрашающе грязный облик, а редкие прохожие невольно вызывали ощущение неизбежной потасовки. Видимо, какое-то прошлое внутри давало о себе знать. Мы предусмотрительно зашли в не вызывающий особого доверия ларек, в котором Сан Палыч еще раз продемонстрировал уставшим девушкам свои познания в греческом и попросил меня закупиться парой бутылок белого. Отоварившись водой, сомнительным вином и незначительной снедью, мы вышли впятером на окончательно утратившую безопасность улицу в неизвестность, в которой только у Шурика пропадал инстинкт самосохранения. Его захмелевший язык, и без того не знавший, как спокойно полежать за зубами пару минут, беспардонно гремел всю дорогу до самой гостиницы, «отпугивая от нас злых духов».

У дверей какого-то непримечательного здания, куда нам требовалось довести волейболисток, Сан Палыч самонадеянно пытался истребовать продолжения банкета. На что наши спутницы почти бесцеремонно и весьма хладнокровно последовали примеру Светы, которая первой бросила нам «пока, хлопцы» и ушла внутрь. Сан Палыч смог насладиться только теплыми объятиями выскочки, которая единственная источала какую-то похожую для Сани энергию и которую он не смог в должной мере в ней пробудить. Так, в третьем часу ночи мы остались посреди опустевших Афин вдвоем.

Внутренний компас Шурика вел нас в направлении его самоуверенности, но, насколько я мог судить, он выбрал правильный маршрут. Потемневшая колыбель мировой философии казалась еще угрюмей, чем прошлой ночью. Мы должны были оказаться дома в пределах получаса, однако путь лежал далеко не через шумный и светлый центр – скорее, наоборот. Мы шли через спальные районы. Сан Палыч вел меня через темные и пустые переулки, среди тех самых развороченных временем и человеческой халатностью домов, из которых торчали побитые витрины некогда работавших магазинов. Я, кажется, физически ощущал взгляды редких прохожих и проезжающих машин. Все увещевания Шурика о том, что нам нечего бояться, окончательно перестали отражать реальность, когда дорога вывела нас на улицу из самых плохих вечерних сводок новостей.

На улицу «настоящих философов».

В темноте она напоминала задний двор заброшенного завода, через дорогу от которого еще теплился свет в каких-то гаражах и закрытых ларьках, а саму дорогу населяли дивные мифологические создания, лишенные лица, личности, дома и жизни. Предложение обойти такие декорации Шурика не устраивало, потому что это был самый короткий путь домой, а его к тому же звала естественная нужда. Чем дальше мы углублялись в темнеющую улицу, тем фантасмагоричнее все выглядело. Я впервые увидел человеческие создания, заживо лишавших себя права жить. Прямо здесь. На моих глазах. Ложки, зажигалки, шприцы, жгуты. Безвольно павшие борцы со здравым смыслом и собственной кровеносной системой лежали в кучах мусора, картонных коробок, разбросанных одеял. Сидящие у стен пили из разных тар то, что, скорее всего, можно было залить в автомобильный двигатель. Но большую тревогу внушали стоящие группки мыслителей. Эти философы еще двигались, говорили, шевелились, курили, ругались. Они еще были живыми, хотя это было скорее аллегорией.

Попытки заткнуть распоясавшегося вином и болтовней о женщинах и своей смелости Шурика были оставлены очень быстро. Я решил замолчать в первую очередь сам. Отпуск отпуском, приключения приключениями, но я рассчитывал на легкое и непринужденное веселье без необходимости доказывать кому-то свое право жить. А Сан Палыч игнорировал подобные позывы инстинкта самосохранения, чем закономерно привлек в какой-то момент внимание одного из стоявших философов. Хотя сейчас я думаю, что привлек он внимание не своей болтовней на богатом обсценной лексикой великомогучем, а, скорее, двумя бутылками вина, которые нес через улицу по-македонски.

То, что свистят нам, мы поняли раз на третий. Первый мы уверенно проигнорировали, а второй расценили, как будто не нам. После того как в нашу сторону долетело весьма универсальное «хей», я толкнул Шурика вперед и сказал ему идти «веселее», сам прибавив шаг. На легкий бег я вынудил Саню перейти после того, когда мы увидели, как за нами увязались сразу два философа, которые с большой долей вероятности, как нам казалось, хотели поделиться с нами новыми достижениями в области человеческой посредственности. Разобрать их заметки и нотации, которые они нам посылали в спины, мы не могли, о чем Сан Палыч решил их уведомить, громко сообщив, что «мы не знаем язык Олимпа». Что, впрочем, не возымело никакого эффекта. Мы уже миновали афинское научное сборище, а улица все еще не намеревалась даровать нам светлый поворот, поэтому мы легкой трусцой (в такт сердечному ритму) двигались по проезжей части, поддерживая в тонусе увязавшихся мыслителей, которые еще не успели нас как следует нагнать, но не теряли стремления в этом.

Не отличаясь особо олимпийской конституцией тела, я, тем не менее, обогнал Шурика, который очень быстро перешел с бега обратно на шаг. Это позволило мне уйти на значительное расстояние, на котором уже возникает вопрос о том, можно ли бросать товарища в беде одного. Развернувшись очевидным ответом обратно, я увидел, как Шурик, кажется, улыбнувшись мне на секунду (я же зритель представления), поднял над головой руки с бутылками, изогнулся, задрал вверх лохматую голову и издавая протяжный, искренний, громогласный, зевсоподобный, многозверский и неистово остервенелый крик, развернулся лицом к настигавшим его бездомным и со всего маху, перед самым их носом, с грохотом вонзил правую бутылку белого в серый асфальт, чем остановил движение философов и жизнь научного сборища поодаль. Не переставая орать, он зарядил правую руку новой бутылкой вина и занес ее над головой, держа за горлышко, давая тем самым понять, что эту он может вонзить не только в асфальт, но и в чье-то хранилище малоумных мыслей. Бездомные от такого представления пришли в оцепенение не меньше моего. Вся улица оцепенела и затихла на тысячу мгновений, чтобы на тысячу первое Сан Палыч привнес катарсис в свою постановку. Он четко, резко, прямо, чисто, весьма доходчиво и просто, в трех русских словах и десяти кириллических буквах, чуть растягивая фразу для пущего драматизма, обозначил направление для двух жителей улиц, которое вербально понятно только соотечественникам, а невербально – во всем мире.

Философы что-то пытались сказать на своем историческом, но непримиримый Сан Палыч еще раз повторил сказанное и добавил, что он не понимает язык салата. В его короткой трагедии, за которую я успел испытать разнообразный спектр ощущений, финал заключался в героическом возвращении Одиссей Палыча на свой путь домой, который был ознаменован звуком открывающейся бутылки. Мы вышли из сюжета криминальных новостей минут через пять, наполовину осушив оставшуюся бутылку вина, и в конце концов оказались на той самой улице, по которой шли утром к Акрополю.

Вино до дома мы так и не донесли.

Я был уверен, что Шурик обзавелся контактами всех трех волейболисток, даже неприступной Светланы. Однако утром на веранде заседаний он признался, что ни одна из них не согласилась оставить ему свой номерок. Даже Света, к которой у него были теплейшие чувства весь вечер. Мы вспомнили, что девушки каждый раз соскакивали с темы о коллективном посещении храма Афины Паллады, и пришли к выводу, что они просто хорошо провели время в моменте, воспользовавшись нашим восхищением ими. Оскорбленными мы себя не почувствовали – как «истинные джентльмены» мы понимали весь спектр обстоятельств знакомства, хотя и испытали некоторое разочарование.

Девушки все же делают жизнь мужчин лучше.

Пока наши головы звенели от вчерашней смеси пив и вин, мы грелись под навесом на открытой террасе и размышляли о своих перспективах. Ночь заметно ударила по нашему бюджету, сократив его почти вдвое, и потому культурная программа отпуска грозилась сжаться с учетом того, что завтра нам предстояло освободить квартиру. В пять мы должны были увидеть Парфенон вблизи, и на этом как будто можно было ставить галочку напротив Греции и двигаться дальше. В конце концов, в еврозону мы попали, дальше только вперед. Сан Палыч встретил это предложение без особого энтузиазма, но задумался. Он был рад новым впечатлениям, но ему недоставало эстетики. А ночной эксцесс с философами в подворотне, кажется, впервые заставил его задуматься, что не так с его инстинктом самосохранения. Хорошо еще, легко отделались.

Отмучившись с головной болью и прогрев усталые тела под разыгравшимся солнцем, мы вышли из дома в понедельничные Афины. Будний день греческого города был похож на будний день любого другого города – он был заметно интенсивней и подвижней, чем вчера. Больше людей, больше машин, больше шума и динамики. С часу до трех почти все заведения за пределами ключевых артерий закрывались на аналог сиесты, поэтому мы решили отобедать ближе к Акрополю. Греческий салат во второй раз вызывал у меня восхищение, в то время как Шурик не смог повторить успешный опыт с мусакой. Закусив брускеттами бокал темного пива местного розлива, мы устремились в ближайшие к Акрополю районы. Восхитились живописным национальным садом с невероятно богатой растительностью и попугаями цвета пальм на шуриковской рубахе, прошли к «Акрополю на минималках» – за небольшую плату нам дали посмотреть на храм Зевса, а, точнее, на его руины с несколькими колоннами, которые издали кажутся ерундой, но вблизи производят впечатление грандиозного в прошлом сооружения. Сан Палыч объяснил мне, как с помощью божественного подряда строились подобные колонны, но на общее впечатление это не повлияло – современные греки живут среди того, что строили их предки тысячи лет назад. Страшно подумать, какие мысли могут преследовать человека, который ежедневно проезжает или проходит мимо подобных руин и осознает, как и когда они появились. Вероятно, это какой-то из первых шагов к настоящей философии.

Мы обошли Акрополь по прилегающим районам, периодически заглядывая на интересные с виду улицы, в бары и сувенирные лавки. Будучи посредственными барахольщиками, мы в итоге не потратились ни на что, кроме пары бокалов лагера, решив, что облачная погода благоволит нам расслабиться и от жары мы не пострадаем. К чему эти магниты, когда ни один из них не расскажет о волейболистках из Киева или о философском собрании в темном переулке.

К началу пятого мы оказались на пешеходной улице, в начале которой был вчерашний ресторан с мусакой, а в конце – вход в Акрополь. С половины пятого мы уперлись в хвост огромной очереди, которая жаждала попасть на последний сеанс просвещения. Шурик безрезультатно высматривал волейболисток в многолюдной толпе и среди снующих вокруг туристов, но в конечном итоге, кажется, смирился с моими доводами о том, что «хороших тоже бросают».

– Я не хороший, Андресс. Я лучший.

Дружеское утешение мне давалось плохо, хотя и Шурик не выглядел озабоченным на этот счет. Его умение мириться с ситуацией в моменте вызывало у меня некоторую зависть, однако скрыть свой наивный романтизм он все же не мог. Вероятно, это следствие харизматичности и некоторого артистизма – эмпатичные личности не лишены эмоций, и далеко не все они могут их скрыть. Шурику хотелось надеяться, что девушки все же придут к пяти часам посмотреть Акрополь, но «мы и без них справимся, женщин-философов мир все равно не знает».

А ведь и правда…

Умудренные видами Парфенона туристы с четырехчасового сеанса выходили из ворот минут пятнадцать, прежде чем наша очередь простолюдинов начала проникать в святую святых мировой истории. Солнце перестало палить наши утомленные предварительной прогулкой телеса, поэтому мы без особого труда взбирались по сотне исторических камней, некогда бывших «велелепными ступенями к провидению», постепенно приближаясь к, пожалуй, самому известному сооружению в мире. Колонны, снизу выглядевшие достаточно небольшими, в приближении вырастали до огромных столпов. Монументальность развалин не уступала живописности открывавшихся с холма видам, на котором они стояли – Афины простирались на куда большее расстояние, чем мы видели до сих пор. Шурик скакал по руинам и скалам, облетая томную толпу зевак, то и дело останавливаясь подождать, пока я напою глаза просторами перспектив.

На самом холме, уже подобравшись к Парфенону и потрогав все возможные развалины, до которых мы могли дотянуться, игнорируя все запрещающие таблички, мы почти одновременно испытали чувство странной озадаченности, граничащего с разочарованием. Мы стали выражать одни и те же чувства, которые нас одолевали тем больше, чем мы дольше ходили возле останков самого величайшего сооружения на планете. Нас угнетало количество людей, которые мешали проходу, количество ограничений, не позволявших коснуться самих колонн Парфенона, бесчисленное множество руин, не поддающихся какой-либо оценке, и самое главное – нас удручала стройка. Почти весь храм был покрыт строительными лесами, строительным мусором, проводами, сеткой, а посреди него, там, где «раньше висел турецкий балдахин и стояла мечеть», высился строительный кран. Такой вид жемчужины Акрополя вызывал смешанные чувства от возможности его лицезреть вживую. Люди, реконструкция и возникшая от этого некая заурядность места вдруг стали для нас столь очевидны, что мы перестали видеть во всем этом «мифологическую философию», историю и великолепие. И увидели просто камни. Красивые, сложные, большие, разные – но камни.

Конечно, нас впечатлил масштаб того, что мы видели. Храм, а верней, его остатки производят впечатление действительно монументального сооружения. Почти белоснежные стены из массивных блоков мрамора, причудливые формы фасадов, величественные колонны с возвышающимися капителями непередаваемой сложности исполнения – все это неизбежно врезалось в глаза и вселяло определенный трепет. Но антураж и состояние, в котором все это пребывало, оставляли желать лучшего. Чувство разочарования постепенно оказывалось сильнее восторга от достижения долгожданной цели. Мы не ожидали ничего особенного, надеясь восхититься историей как она есть, но меньше всего мы ожидали увидеть стройку и огромную толпу людей на ней.

Нас тоже по-своему коснулась мудрость.

Единственно интересной находкой оказалось менее разрушенное строение, стоящее поодаль от основных руин – храм Эрехтион, который ютил у своего основания священную оливу (согласно табличке на ограждении, эта олива росла здесь раньше, чем был возведен Парфенон и была посажена самой Афиной), чей фасад был увенчан шестью высоченными кариатидами, который Шурик вспомнил как иллюстрацию к обложке школьного учебника истории.

– Смотри, Андрюх, точь-в-точь эти барышни на обложке были! – продемонстрировал мне доказательство находки Шурик.

За час исступленного впитывания мудрости «путем вдыхания строительной пыли этого величественного творения» и лицезрения видов города и реконструкции, мы обошли весь храмовый комплекс и залезли на все возможные выступы, которые смогли найти. Наверно, мы бессознательно пытались найти место, где можно было впитать что-то особенное, вневременное и бестелесное. Но мудрость пронизывала нас по-своему, и потому в седьмом часу, покидая холм по несчетным ступеням храма среди умудренных временем мраморных имитаций львов, мы вышли из ворот комплекса с легкой тяжестью одухотворенности на лицах. Усталость и груз увиденного, но еще не осмысленного довели нас за диалогом об эпичности и значимости Акрополя до подножия холма, где до меня докопался темнокожий сын Афин, высокий и тощий, в патлатых дредах под ямайским растакапом, с добрыми и ушлыми глазами над широкой улыбкой, который совершенно непринужденно и при этом целенаправленно поинтересовался, как у меня дела. Решив, что у вечера появился шанс на приключения, я ответил, что все прекрасно, после чего нам с Шуриком зачитали почти рифмой проповедь о безупречности этого лучшего из миров и насколько много в жизни счастья, которое мы должны в себя впускать и отдавать другим, потому что все люди – друзья и братья, а любовь – это главная суть жизни, без которой ни у кого не будет ни друзей, ни семьи, ни богатств, и чтобы этого не случилось, все должны быть счастливыми и любить друг друга, потому что у нас в мире все для этого есть и даже вот эти потрясающие плетеные браслеты-фенечки по цвету греческого (мне) и ямайского (Сане) флагов есть, и они ничего не стоят, потому что это подарок, потому что суть жизни – любовь, а любить значит дарить, и не подарим ли мы тому, кого любим, потому что он наш брат и друг, несколько купюр незначительного номинала в качестве дара любви.

Сан Палыч откупил нас пятью евро и своим «чао-какао», чем слегка разочаровал темнокожего фенькоплета, и мы отправились в знакомый туристический центр исследовать какой-нибудь незнакомый бар.

Озадаченный Сан Палыч, неестественным образом игнорировавший разгуливающих мимо девиц, уже на первом бокале задался вопросом о предстоящем завтра выезде из квартиры и завел разговор о продолжении путешествия. Его одолевала какая-то мудрость, и ко второй кружке местного пива он выдвинул предположение, что мы задержались в Греции, хотя столько еще всего не видели. К концу третьего бокала мы сошлись во мнении, что на днях Афины можно покинуть в сторону чего-то более культурного и менее исторического. Философов и так читать непросто, а пребывать в их эгрегоре так и вовсе трудно. Сан Палыч чувствовал, как его внутренний мир «претерпевает изменения совершенно не по Пармениду». Что бы это ни значило, на четвертой кружке пива я был с ним согласен, хотя и испытывал немного иные чувства. Во втором, соседнем, баре мы пришли к выводу, что нам нужна культурная интоксикация. Мы хотели отравиться эстетикой чего-то изысканного, очаровательного и претенциозного. На шестых бокалах мы спорили о превосходстве культурного наследия Италии над Францией, однако пока бармен наливал нам по следующей, Сан Палыч ловко выкрутил все так, что ехать в страну, где еще оба не были, куда интереснее, чем туда, где уже кто-то побывал. Мне нечего было ему возразить – Италию я уже любил не заочно, чем лишал его возможности рассказать мне о ней что-то новое и интересное. Его весомый аргумент был мной принят, и за восьмым бокалом мы словесно подрались за Францию. Он требовал посещения Спаса на Крови и Вероны, я ему говорил, что пока Лувр не увижу, никуда не пойду. Ему хотелось на французский бал и осчастливить какую-нибудь «сомелье багетов и лягушачьих ног» под стенами мавзолея, я ж говорил, что Ромео и Джульетта поженились в Версале, а не в Вероне. Он настаивал на необходимости самим сварить луковый суп во французском вине под их Останкинской башней, я же отрицал все кулинарные извращения в пользу сохранности денежных знаков. В конце концов, мы решили, что надо лететь в Париж прямо завтра с утра, и в десятом часу выбрались из питейного заведения в сторону дома.

– Андремон, мы не можем попасть завтра в Париж! – лежа на полу балкона заседаний, заявил Сан Палыч. – Все пропало!

– Что пропало?

– Легкость и непринужденность!

В одиннадцать вечера реальность диктовала свои условия. Доступный по времени рейс на Париж стоил основательных денег, а доступный по деньгам рейс был на сутки позже. Наше стремление чуть сократить стремительный расход бюджета требовал от нас «дешевого и сердитого подхода на уровне солидных господ». Пока Сан Палыч озадачивал свою хмельную голову перелетами, я синхронизировал наши чаяния поиском жилья в Париже, которое на удивление тоже не подразумевало ничего дешевого в рамках нашего бюджета на три-четыре дня. Скрепя сердцем и кошельком, я озвучил Сан Палычу наши перспективы, после чего мы стали отталкиваться от того, что мне удалось отыскать.

Все эти изыскания заняли почти час, прежде чем Шурика осенила достаточно трезвая мысль на фоне выпитого:

– А что, если мы заскочим в турляндию, Андре-паша? Ты там бывал хоть раз?

– В аэропорту пересаживался только.

– Так это же замечательно!

План был безупречен и надежен, как и любой другой спонтанный и непродуманный должным образом замысел, рожденный расслабленной мыслью в двенадцать часов ночи. В восемь утра мы должны были вылететь дешевым рейсом в Стамбул, провести там весь день, отоспаться в аэропорту и сесть с первыми петухами на самолет в Париж, где в двенадцать дня (как раз пока доберемся своим ходом от аэропорта до города) уже могли заселиться в какую-то захудалую квартирку. Улучшенный сценарий Белграда, только без поезда.

В аэропорту мы оказались в четверть седьмого, практически не спав. Сан Палыч поднял меня в пять, опасаясь, что настоящие философы заблокируют такси, и нужно заложить время на непредвиденные обстоятельства. Обошлось, хотя и денег за такси в такую рань содрали неприлично больших по нашим меркам. Проход границы оказался спросонья плевым делом, однако уже у выхода на посадку разум вернулся ко мне в голову, и я задался вопросом, а можем ли мы вообще проворачивать такие фокусы.

Мы же покидаем Еврозону!

Мы не заметили, как взлетел самолет, потому что были озадачены одной огромной проблемой, которую по собственной недосмотренности сами себе создали. По всем признакам греческая виза Шурика не подразумевала многократного въезда в Евросоюз в отличие от моей, которую выдали хорваты в Черногории. Такое положение дел разбудило нас и заняло рассуждением на весь полет, за который я уже попрощался с Саней и стал думать, как проведу остаток отпуска один. В то же время Шурик задумчиво чесал свои лохмотья и не поддавался панике, рассуждая излишне самоуверенно для сложившейся ситуации.

– Да, наверно, и ладно, Андрон. Можно и в Стамбуле отдохнуть. Зачем нам эта Европа…

– Багеты! Луковый суп! Эйфелева телевышка! Лягушьи ноги! Француженки! Бал в Версале! – не унимался я, объясняя, чего он собирается меня лишить.

Впрочем, я-то этого не лишаюсь. Но надо ли оно мне одному…

Марина бы, конечно, не позволила мне совершить такой оплошности. Она бы о таком подумала заранее и не дала бы воспользоваться столь непродуманным планом. Ее организационные способности всегда были непорочны в таких мелочах. В мелочах, о которых я и не думал. Как и Саша. А теперь мы катимся по утреннему стамбульскому аэропорту пятнадцать минут и не понимаем, как отсюда будем ночью улетать. Сами виноваты.

Несмотря на сильно подкошенный настрой, мы прошли границу Турции и вышли из аэропорта, тем самым решив не отклоняться от задуманного плана. Сан Палыч, переварив мысли вместе с самолетным завтраком, в очередной раз принял ситуацию «как есть» и, усадив нас в такси, стал методично объяснять мне, что мы в идеальных условиях. Да, опростоволосились, с кем не бывает. Есть риск не полететь в Париж и не попробовать суп из лягушачьих потрохов, ну и не страшно – у бабушки борщ точно вкуснее. Однако мы оба находимся на расстоянии одного перелета от дома, и даже если его не впустят обратно в Европу, мы, с моей, конечно же, дружеской милости, можем остаться потусить в стране-наследнице великой Османской империи, а потом разлететься по родным пенатам.

Зерно истины в его словах, хоть и небольшое, но было. Оно не добавляло уверенности в успехе «предстоящей ночной попытки прорыва границы», но в остальном звучало, как обычно, убедительно и разумно. В конце концов, не все сразу. Стамбул тоже может быть щедр на впечатления. Страна и правда имеет богатую историю и культуру, к тому же я здесь неоднократно делал пересадку между рейсами, а возле Босфора не гулял. Да и кухня у них тут тоже, наверно, славится своими блюдами. Наверняка найдется что посмотреть так, чтоб на неделю хотя бы хватило.

А с другой стороны – обидно.

Эта двойственность чувств не покидала меня весь день. Распорядок дня в нашем представлении был простым и подразумевал безудержную прогулку по историческому центру города с видом на Босфор за периодической дегустацией местной кухни в разных питейных заведениях. Однако плотность застройки, густота домов, масштабы районов и самого города почти сразу начали вселять легкую неуверенность в том, что мы много чего успеем охватить. Сан Палыч, изначально озадачивший ни бельмеса не понимавшего по-шуриковски таксиста отвезти нас в старый город, уперся рогом в свое стремление посетить все доступные на нашем пути мечети. Саша убеждал меня, что поклонение местным богам и святым поможет ему беспрепятственно покинуть страну ночью в направлении Европы. Но прежде всего нам нужно будет заскочить на Старый рынок, потому что у него появилась одна идея.

Экскурсия Сан Палыча по Стамбулу

Мы столько раз уже сталкивались с тем, как хорошела жизнь в других городах и селах, когда туда приходили турки, что теперь даже я с нежным трепетом в сердце взираю на источник лучшего мира на Востоке, и признаться честно – прихожу в восторг!

Ты только подумай, какие Османы молодцы. Раскинувшись по обе стороны единственного канала, разделяющего мир на Европу и Азию, эти уважаемые чалмоносцы вырастили на своей благодатной земле такие урожаи, таких дев и мужей, что ни одному греческому богу не подвластно. Я неспроста, кстати, вспомнил о греческих богах – видишь ли, Босфор именован был так еще при Зевсе, потому как в этом проливе утопилась его любимая белейшая корова – что по-тюркски так и будет «Бос Фор» – которая так не нравилась Зевесовой жене. С тех пор десять столетий подряд в любой грозе, обильно рыдающей над проливом, все рыбаки слышали стенания самого могучего из величественных мужей, в которых он оплакивал эту белую корову. И с небес доносилось, представь – «Белая корова! Белая корова!». Вот уже тогда обыватели дали этому проливу такое название. Впрочем, пойдем по порядку.

С давних времен, еще когда солнце было меньше, а луна вращалась к нам всеми сторонами, по этой земле бегали малоазиаты. Ну как «мало». Не то чтобы они были невысокие, обычные были. Просто их было немного. Да и кто только тут ни бегал, на самом деле. То буддисты, то скотоводы, то горячие парни с шашкой наперевес, то греческие атлеты, то спартанцы, то персы, то ассирийцы, то римские гладиаторы, то крестоносцы. Постепенно, суть да дело, орды кочевников смешались с ордами земледельцев, и пока на задворках нашей с тобой необъятной родины монголы бились с татарами, чтобы разобраться, татаро-монгольское они иго или монголо-татарское, здесь, у Босфора, еще тогда не разделявшего толком мир на круглое и красное, образовались две эпичных по своему величию гегемонии – Византии и сельджуков. По большому счету, они были как Шерочка с Машерочкой, как деревни Вилларибо и Виллабаджо, как паста и феттучини, как Малыш и Карлсон, как гусь да гагарочка – с той лишь разницей, что селюки методично кошмарили византийцев, а византийцы селюков. Ввиду того, что футбол англичане изобрели сильно позже происходящих событий, у Византии не было шанса взять матч-реванш, чтобы ответно надрать закостенелые задницы опытных огузов-наездников, и потому сельджукский султанат одержал в итоге победу над некогда великой Византийской империей, чем воспользовался впоследствии один исторический персонаж, который, собственно, и забрендировал получившийся перформанс.

Ты не поверишь, но звали того персонажа Осман. Совершенно верно, будь бы мы с тобой хоть немного посвободнее и помоложе, мы бы тоже могли бы организовать какую-нибудь империю Сань и Андрюх. Эта мысль мне не дает покоя, ей-богу! Полагаю, и тому историческому персонажу она тоже не давала покоя, потому что он не остановился в своих приключениях и раскачал всю эту историю до бренда мирового масштаба. Ну или ладно, не мирового, но полумирового, потому что Колумб еще тогда даже в ясли не пошел, и про половину мира на пляжах Босфора еще ничего не знали.

Тут ты уже наверняка знаешь, что суетливые оттоманы давали жару в разных уголках своей страны. По крайней мере, уж приключения Эраста Фандорина-то ты помнишь. А значит, знаешь, что турки без дела не сидели и наводили свои порядки везде, где видели беспорядок. Без малого почти семь веков наводили, успев и до греческих развалин добраться, и до сербского полако, и даже до наших бескрайних степей. А все для чего? Правильно. Обмен опытом. Вот сходили турки к грекам – выменяли свой кофе на картинки с Афиной Палладой. Сходили к сербам – обменяли свой кофе с пахлавой на их кафу с полако, так сказать, культурный обмен. К нам ходили – ну там не особо с обменом как-то вышло, но опыт сельджуки получили точно. В общем, все благое и хорошее, что турки находили за пределами своей страны (империи, на секундочку!), они несли домой и множили, привнося свой горячий нрав и пылкий дух.

А что получается, когда сталкиваются страсть к великому и тяга к прекрасному? Совершенно верно! Пахлава! Вот уж где-где, но в этом турки преуспели. На самом деле, по совершенно прозаичной причине. Турки страсть как любят чай. Но чай же надо с чем-то вприкуску пить! Ну, отколешь ломоть цукера, ну, день-два попьешь с ним. Потом с похода кто-нибудь мед принесет – ну, с медом попьешь. Ну, варенья бабушка передаст малинового, допустим. Но приедается же! Разве можно строить империю, когда чай пить не с чем? Не можно. Вот тогда-то и начали бывшие сельджуки шарахаться по свету с целью обмена опытом, изучая народные закуски к чаю. Это дело небыстрое, как ты помнишь, и потому в некоторых странах султаны задерживались. Есть, кстати, сведения одного известного индийского корреспондента Динеша, который в одно время с турками зависал у сербов, так вот он записал, что турки задержались в Сербии из-за того, что у тех было слишком много выпечки, которую оттоманы не пробовали и искали среди сербской чайной закуски что-то особенное. В общем, занимательно проводили время в своих гастрономических узурпациях. А потом они, как мы с тобой, напутешествовали по своим и не своим землям, насобирали всякого опыта, приехали обратно к своему падишаху, и, мол, вот, гляди, царь-батюшка, всякого навезли вкусного тебе к чаю. А тот не дурак был, забыл имя его, Феоктист, или Феодр, как-то так, кажется, так вот он и сказал – а теперь из всего этого придумайте пахлаву, иначе секир-башка. Беспристрастная история умалчивает, сколько секир тогда сделали замах над чьей-нибудь башкой, но тем не менее – такое безупречное лакомство мы с тобой больше нигде не попробуем.

Хотя, конечно, у меня есть еще некоторые ожидания насчет сюрстреминга.

Впрочем, тут я лукавлю. Я думаю, все же есть одно место, где мы сегодня еще сможем попробовать поискать нечто превосходящее пахлаву по замечательности, но туда надо дойти, а прежде нам надо ощутить этот таинственный дух нового мышления, нового чувства, нового смысла жизни, который сокрыт в этих великолепных мечетях по всей стране, и, в частности, здесь, в Константинополе.

Я все еще ощущаю легкий трепет внутри, осознавая, сколь грандиозны эти постройки, хотя и честно признаюсь – не представляю, что там внутри и можно ли мне туда с тобой. Стамбул эклектичен, мой друг, и как ты смешиваешь в себе бестолковость с романтизмом, так и этот город смешивает в себе разные конфессии, объединяет потерявшихся и дает свет заплутавшим. Тут у каждой мечети такая история, что кровь стынет от того, сколь всемогуще провидение над нашими с тобою грешными головами. Вот, к примеру – помнишь в Барселоне собор, который двести лет уже там строят и никак не достроят, потому что хотят превзойти саму суть архитектуры? Вот мечеть светлоликого и мудрого царя Сулеймана, которого еще к тому же прозвали Великолепным, в свое время была таким же долгостроем – лет десять строили. Есть версия, почти официальная, что все было так долго из-за того, что султан пытался угодить прихотям одной из своих наложниц, в которую был беспросветно влюблен. Те же источники утверждают, что строительство мечети встало Великолепному в копеечку по совершенно нелепой причине – якобы его ненаглядной захотелось, чтобы он замуровал в стену сундук лалов и рубинов, списанных на государевы нужды из казны. Это она его так на прочность проверяла, что он ради нее может сделать. Представь, да – «а мечеть мне отгрохаешь?», «а сундук с цацками закопаешь?», «а пахлаву придумаешь?». Ох, мой дорогой друг, воистину все в мире из-за женщин! Даже твой отпуск, как ни странно!

А Голубая Мечеть – это же вообще! Во-первых – мы ее ни с чем не спутаем и никогда не ошибемся – из-за характерных куполов. Во-вторых – ее минареты видны из космоса. В-третьих – вот ты что в свои девятнадцать лет делал? Список кораблей из второй главы зубрил, которые на славный остров Илион плыли, и я ухо на отсечение даю, ни одного уже не помнишь. А вот Ахмед Первый в свои девятнадцать мечеть строить начал. Ее тоже лет десять строили. И по иронии судьбы, кстати, строили ее по архитектурной задумке ученика того парня, что выдумал мечеть для Сулеймана. Не помню, как того славного янычара звали, но, в общем-то, ему пришлось писать диплом на шесть томов по этому проекту, чтобы защитить свою голову от секиры. Это ему, как видишь, таки удалось, а сам его диплом хранится где-то тут поблизости.

Но я не дам тебе повода считать меня безграмотным невеждой, нет-нет. Нельзя топтать Константинополь и игнорировать вот это величественное строение, которое высится не только над бывшей византийской столицей, но и над всем миром! Разумеется, самым главным изумрудом в этой диадеме мечетей является, конечно же, собор Святой Софии. Вот тут мы с тобой, дружочек, безмерно малы и ничтожны, как и все человечьи потуги и начинания, перед величием этого собора. Собора, повторюсь, потому что это заведение стояло здесь еще до крещения Руси, и сам Сократ стоял в подобной бесконечной очереди на посещение, да. Ты ужаснешься, сколь мало величие остальных мечетей (а оно и без того неизмеримо огромное) в сравнении с этим достопочтенным творением, которое по легенде, кстати, строилось с вмешательством божественных сил. И тут было к чему вмешиваться! Я повторюсь – речь идет про собор. А собор, как мы с тобой знаем, здание определенной конфессии. Так повелось уж, что где-то между утоплением белой коровы в водах пролива и появлением суетливых малоазиатов нормального роста, Константинополь был Византием, а Византий этот как город принадлежал всемогущей Римской империи. Хотя, конечно, Римской империей назвать ее было тогда не совсем корректно, потому что государь Константин перенес столицу вот сюда, в Византий, и сделал тем самым Римскую империю Византийской. Но не суть. У мужика на тот момент свои предрассудки были, и его терзали душевные муки от бестолково загубленных десяти тысячах человек, которые восставали против суверена и тарифов жэ-кэ-ха, отчего Костя сильно грустил. В пике рефлексии, когда к нему явилось вселенское провидение во время сна и уведомило, что лучше всего душевные муки лечатся работой, византийский царь решил поставить базилику прямо там, где проснулся. В итоге он построил на вот этом пятачке богоугодное заведение имени себя во славу искупления своих хулиганств. Обозвал он этот храм, конечно же, именем женщины, которую любил, однако Александрийскую библиотеку спалили в свое время именно потому, что там хранились все доказательства отношений Кости и Софьи, которые, полагаю, кому-то были неугодны. История, в общем-то, крепка ко всему, кроме огня, поэтому что именно за София это была – мы никогда не узнаем. Но думаю, она была лучшей женщиной в его жизни, потому как Костя, как и любой итальянец, тяготел к прекрасному не меньше, чем к подавлению восстаний. Посему базилику он сделал со вкусом и солидную, и на почве этого настолько в себя поверил, что даже переименовал Византий в Константинополь. Улавливаешь знакомые нотки тщеславия и честолюбия? Да-да, такие тренды на брендирование заложили тут еще древние римляне. И вот что интересно, в Египте-то есть город моего имени, а вот на какой планете найдется город твоего имени…

В общем, Костя переименовал город в Константинополь, успешно помер, приняв, кстати, христианство исключительно на последнем вздохе, и через пару лет появился новый занимательный персонаж. Он, кажется, еще непопулярный вариант календаря придумал. Король Юстиниан дал ход истории, когда удрученный собственными косяками и чужой поделкой посреди Константинополя, взялся за создание своего шедевра. Обрати внимание, мой друг, все великие стремятся к созиданию, в то время как челядь, обомлев, смотрит за тем, как творится история! Совпадение ли?

Так склалось, но Костин храм Софии, который он воздвиг там, где спал, по неосторожности сгорел до основания во время очередного восстания противников ежегодной переустановки бордюров в центре города, что, собственно, и сподвигло Юстиниана к созданию своего храма искупления. Подавив восстание на восемьдесят тысяч человек, Юстиниан, хоть и не так сильно, как ты от расставания, но все же заморочился страданиями и жаждой искупления вины. Видимо, тут какая-то религиозная прореха или вроде того, потому что второй мужик подряд начинает что-то делать из-за чувства вины, это странновато. Но как бы там ни было, Юстиниан был еще более солидным мужиком, чем Костя, и приказал отгрохать такой храм, чтобы все боги Олимпа обзавидовались. Он выкупил десять акров земли вокруг, нагнал десять тысяч мигрантов на строительство своей базилики и нанял аж двух самых раскрученных архитекторов того времени, чтобы они построили для него шедевр. Иначе – секир-башка.

Помнишь Белый Город на Дунае, который из белого золота строили? Так вот он в сравнении с храмом святой Софии был безделушкой и бижутерией. Храм святой Софии строили, исключительно смешивая изумруды с золотом и платиной с цементом, в фундамент заливали чистую бронзу, а стекла делали из рубинов. Мрамор для этого храма Юстиниан вез из Трои, Рима, Архангельска и Сиднея, а колонны – из Афинского Парфенона (из-за этого Парфенон на семь пролетов короче, чем должен был быть по задумке). Эта стройка века, кстати, породила в то время легенду про башню, которую хотели построить, чтобы добраться до небес, однако Юстиниан запретил такие разговоры, и про легенду забыли. В конечном итоге Юстиниан отгрохал такой храм, что когда вошел в него, по преданию, сами небеса разверзлись над Константинополем, господь пожал ему руку и перерезал красную ленточку. Уже тогда убранство храма требовало носить очки, а для тех, кто не загорел нормально, покрывать тело одеждой, чтобы не сгореть от лучезарного блеска безупречных шедевров, сделанных из злата, серебра, слоновой кости, платины, рубинов, жемчугов, алмазов. Богатое убранство собора ослепляло ушлых, оживляло безрассудных, сводило с ума алчных и пробуждало спящих. Поговаривают, сам Папа Римский издавал циркуляр, чтобы все заходили в собор святой Софии, закрывая левой рукой правый глаз для сохранения рассудка. Через столетие, когда управляющие храмом поняли, сколько проблем возникает у неподготовленных туристов и посетителей, они попросили другого царя – Юстиниана Второго – переоборудовать маяк на Галатском холме поодаль, вон там, в смотровую площадку, чтобы только с нее можно было любоваться убранством собора. Неудобно, да, но что делать! Это, кстати, единственное, чем в целом запомнился Юстиниан Второй, но тоже недурно, согласись.

В общем, собор святой Софии был не просто собором, мой друг, это был шедевр архитектуры и искусства. Это был буквально новый взгляд на классику, отчего по всему миру быстро пронеслась молва, что дороже всего Белого Города на Дунае есть собор на Босфоре. И вот тут-то начался джаз. Безумная и беспощадная, кровавая и жестокая, величественная и беспристрастная история вихрем закружилась вокруг собора святой Софии, снеся ей даже разок купол. Чего только эти стены не видели перед собой – в работах индийского корреспондента Динеша можно найти массу заметок о том, какими хитрыми способами были казнены все те, кто хотел хоть немного ограбить собор, сколь много пышных свадеб здесь было сыграно и как много слез пролито над самыми грустными похоронами в стенах этого богоугодного заведения. Но самое-то интересное в том, что этот собор столько раз менял религию, что сошел бы за самое толерантное сооружение в мире. Да-да! Обычно же как – когда одна конфессия меняется на другую, то и постройки все обнуляются до основания и возводятся новые. А вот со святой Софией не так. Она была базиликой, была христианским храмом, когда сельджуки выбрали быть османами, она стала мечетью и обросла вот этими четырьмя минаретами, затем здравый смысл одержал победу и из этого произведения искусства и человеческого гения сделали музей, потому что веками обраставшая художественными шедеврами мечеть в какой-то момент превзошла по красоте базилику Святого Петра в Риме, Колизей и Нотр-Дам, который мы уже завтра с тобой увидим. Сам Да Винчи три года в депрессии провел, когда побывал в Храме Софии, увидев эту непревзойденную красоту и величественность. В общем-то, потом здравый смысл победил во второй раз и не так давно, всего несколько лет назад, музей – восстановленный и облагороженный – снова стал мечетью. Ничего подобного нигде в мире мы больше не знаем и, думаю, не увидим.

И посему есть одна занимательная легенда, которая больше похожа на достоверный факт, и связана она как раз с Собором святой Софии и тем местом, куда мы пойдем. Все то время, пока вокруг Собора кипела жизнь, а кочевые огузы гоняли вдоль Босфора греков и римлян, индийский корреспондент Динеш описывал случаи воровства, которые имели место быть в этом самом соборе. Все эти случаи кончались плохо, но некоторых ловкачей ловили сразу, а некоторых только на десятый или пятнадцатый раз. Дольше всего ловили одного хитрого пройдоху, который собирал воздух внутри собора. Ходил там и махал баночками-скляночками. А потом шел и продавал их втридорога. И таких вот ушлых было ну очень много. А тут же еще пролив белой коровы – главный торговый путь между севером и югом, Грецией и болгарами, нами и Австралией. В общем, ходовое место, хочу тебе сказать. А раз так, то купцов тут было испокон веков много, а следовательно, торговля тут процветала не хуже, чем на Дунае. Торговали всем, чем можно, меняли мыло на соль, шило на профитроль, кофе на жвачку, Зульфию на сибирячку, ослов на коней, сынов на дочерей, штаны на юбки, килты на губки, турки на водку, пальму на елку, собак на кошек, любовь на мандавошек, деньги на монеты, людей на конфеты, руки на ноги, пути на дороги, шляпы на кофты, сок на компоты, лодки на телеги, цветы на побеги, зерно на сухофрукты, пахлаву на продукты и вот даже воздух из собора в склянках продавали. В общем-то, все это началось со стихийной ярмарки, которая опосля переросла в бедствие рыночного масштаба, тем самым положив начало историческому старому рынку. Ну, на тот момент это был просто главный базар, это сейчас он старый, но не суть. В сердце Константинополя появился свой Уолл-стрит, где каждый – волк. Помнишь, у Пушкина нашего бесподобного было, что барыня посылала своего возлюбленного за тридевять земель, чтобы он привез «невесть что, что она еще не видела и чего нигде нет, и никто не знает, что это»? Опять эта женская суетность, да. Но уже тогда женщины чувствовали, что мужчине надо плыть сюда, в славный Константинополь, на старый базар, где можно найти все, чего в мире нет.

Как же все-таки интересно получается, Андронеш, что женщина – мужская шея…

***

Наши странствия изначально не подразумевали аскезы от алкоголя, но его отсутствие (и дороговизна) в Стамбуле нас сильно удивили. Коллективно пораскинув мозгами, мы объяснили себе, а Сан Палыч – мне, что в столь богатой культурой стране, где смешаны, как ни странно, разные религии, нашему разгульному образу жизни не место. Возведя тем самым себя в определенную степень исключительности, мы слонялись на сухую по улочкам Стамбула под бесконечные россказни Шурика обо всем, что видели.

Аутентичность и оживленность города, даже пусть это и был туристический центр, в какой-то момент вымели из моей головы мысли о наших перспективах отпуска и, признаться, о его причинах. Старый город Стамбула не похож на привычные старые города, с которыми мне доводилось сталкиваться – это не отдельно взятая крепость или сооружение, это несколько районов, которые географически совпадают с историческим центром Византии и Константинополя. Улицы здесь безумны – в том плане, что потоки людей, стоит тебе зазеваться, смоют тебя в неизвестном направлении. Я, как обычно, ловил раззяву от окружавших меня видов – начиная от маленьких и уютных кофеен и заканчивая размашистыми и грандиозными мечетями в Султанахмете, в которые все пытался попасть Шурик.

Очереди, не идущие в сравнение ни с чем, простирались по площадям и переулкам почти в каждую из мечетей, что сильно влияло на нашу решительность попасть внутрь. Сан Палыч несколько раз оставлял меня и скрывался в снующих толпах туристов в надежде найти хоть какую-то лазейку, быстро зайти в Айя-Софию и Голубую мечеть, но каждый раз возвращался под щитом – по его словам, здесь был «мир иной харизмы». Пламенность взгляда и рвение Шурика никак не умоляли обстоятельства, и в конечном итоге мы огибали монументальные сооружения вокруг, обтачивая вековую брусчатку мощеных улиц своими уставшими ногами.

Но благосклонная Вселенная все же одарила наше упорство результатом, и в обед Шурик вывел нас к мечети Сулеймана, что возвышалась, по ощущению от подъема, на самом высоком холме города, с которого была видна Галатская башня, куда мы хотели заскочить. И если снизу мечеть выглядела просто эпично, то на территории храмового комплекса я испытал ощущение, которое первый раз меня посетило у подножья Черногорских гор. Масштабы строения отдавали каким-то могуществом. Мы начали изучение нового духа жизни с самого, казалось бы, угнетающего места в мире – с кладбища, так как это было первое, что нам попалось от входа на территорию.

Хочется избежать слова «необычно» в описании испытанных нами ощущений, но семантически оно будет ближе всего. Сан Палыч, кажется, впервые за отпуск озадаченно и молча расхаживал меж невероятно простых, аккуратных, лаконичных и оттого почтенных каменных и мраморных надгробий, расставленных столпами по небольшому саду почти вплотную друг к другу, стараясь разобрать эпитафии, и постепенно менялся в лице. Видно было, как его одолевают какие-то важные мысли, и прерывать этот процесс будет лишним. Когда Сан Палыч вышел из мавзолея султана и его жены, его лицо исказило такой прострацией и задумчивостью, что я ненароком решил, что сейчас он отправится на катехизацию или вроде того. Однако его состояние я в определенной степени разделял.

Столь странное чувство умиротворения, не свойственное месту, я не испытывал еще нигде.

Мы деловито ознакомились с окружающей территорией комплекса, после чего, отбросив к полу челюсти и разувшись, как того требуют правила, втянулись внутрь мечети султана Сулеймана Великолепного, куда не было никакой очереди и никаких билетов. Чуть не пропустил, как бестолковый турист начал креститься перед входом. Одернул.

После храма Святого Саввы в Белграде, пестрящего золотом, расписными витражами, стенами, колоннами, блестящими амвонами и пропитанного истлевшими свечами и ладаном, первая в нашей жизни мечеть покорила нас богатством пустоты. Благодать, которую мы испытали у мавзолея Сулеймана, была ничтожна в сравнении с атмосферой, в которую мы окунулись, едва зашли в просторную залу самой мечети. Тишина, спокойствие, умиротворение, гармония, беспечность, легкость и пораженное всем этим лицо Сан Палыча лишали меня каких-либо мыслей. Никто не смотрел на меня со стен, огромный купол, затуманенный редкими воскурениями каких-то неясных трав, опирался на гладкие мраморные колонны, лишенные каких-либо портретов и фресок, но не богатства. Почти никаких надписей, никаких полотен, флагов, знамен и огромных подсвечников, медных торшеров и вопиющих размахов канделябров. Убранство мечети было столь искусно сдержанно и просто, что оголяло в моих глазах нечто большее, чем просто духовный символ. Тишина, которую соблюдали все присутствующие в зале, разносила по воздуху медитативные шумы, которые никоим образом не мешали редким молящимся, расположившимся на коврах в центре зала, куда мы с Шуриком не могли зайти. Честно сказать, мы и не особо там ходили – с любого ракурса, начиная от дверей, в глаза попадает такая царственность и эстетика, что невольно начинаешь задумываться о собственной религиозной принадлежности.

Оказывается, я совершенно ничего не знал об этой культуре и восточном мире вообще.

Мы общались междометиями еще минут пятнадцать после того, как вышли из мечети Сулеймана. Увиденное, а главное – испытанное – не давало нам никак сформулировать мысли, потому как и я и Шурик всегда были далеки от Востока. Новый опыт позволил нам задать, в конце концов, тему рассуждению, которую мы, по обычаю, свели через собственный опыт к пониманию того, что сколь много бы мы ни знали, все знать невозможно. И что всегда нужно идти к первоисточнику, а не слепо верить пересказу, потому что именно первоисточник содержит вложенную в него суть. Я никогда бы и не подумал, что мечети способны настолько передавать атмосферу духовного богатства, не обжигая глаза мнимой роскошью. На что Сан Палыч заявил, что самые дорогие вещи – это не вещи, а следовательно, мы слишком многого не понимаем в концепции богатства и смотрим на нее однобоко. В процессе следования нашим маршрутом, который, по моим догадкам, лежал на старый базар через Галатскую башню, мы попытались дилетантски оценить влияние мусульман на мировую культуру (очень влиятельно), гендерную дифференциацию (крайне сильная) и рациональную составляющую веры в разрезе пережитого опыта (исключительно существенная).

– Э, мужик, ты обронил! – прервал свой витиеватый монолог Сан Палыч, поднимая изгуталиненную щетку, выпавшую перед нами у какого-то проходимца. Он тащил на спине деревянный стульчик, а под мышкой нес небольшую коробку, откуда и выпала щетка.

Невысокого роста мужчина резко остановился, обернулся и со всей горечью страстной встречи бросился жать руку Сан Палычу, осыпая его турецкими комплиментами на английский манер. Его глаза подыгрывали усам, прятавшим широкую улыбку, а его распалявшаяся благодарность приобретала нездоровые формы объятий и рукопожатий. Нас быстро охватило недоумение от внезапно навалившейся благодарности. Турок настойчиво потянул за собой Шурика в сторону, сцепившись со мной языком, ловко приземлился на свою табуреточку, схватил Сан Палыча за ногу и, водрузив ее на свою коробку, принялся ловкими взмахами начищать шуриковы скороходы. Озадаченный ситуацией, Саша быстро принял происходящее за благое вмешательство Вселенной и принялся с улыбкой крутить культей перед турком, давая ему хорошенько промаслить жиром все стороны ботинок. Я же попытался быстро включиться в диалог и разобрать мировой язык, звучащий на тюркский лад. Надо признать, для меня стало большим удивлением, что английский оказался не таким распространенным даже в туристическом центре Стамбула (судя по утреннему таксисту, продавцам в забегаловках, вывесках на улице и общему шуму прохожих), однако этот полировщик весьма сносно жаловался на свою бедную жизнь и благодарил нас за внимательность и доброту. Если суммировать сказанное им в течение полуминуты, мы с Шуриком должны были претендовать на Нобелевскую премию мира, потому как спасли от голодной смерти простого работягу благодаря своей внимательности и открытости к его неряшливости. Примерно в этот момент я начал ощущать неладное, но до последнего игнорировал внутренний голос, который почти расхохотался, когда усатый тюрк, оставив Сан Палыча восхищаться блестящими от жира ногами, принялся за меня, переведя тему в жалобный рассказ о том, как вся его семья болеет и живет в нищете, а через неделю пятилетнему сыну нужно сделать операцию по замене головы, и ни у кого из родственников уже нет даже самого захудалого осла, чтобы продать ради лечения сынишки, и что приходится вот так вот работать денно и нощно, лишь бы спасти мальчугана, который еще толком-то и не пожил. Слезная история, достойная отдельной новеллы, в моем пересказе не произвела на Шурика впечатления, и он сказал весьма понятным русским языком, что платить за такие разводы не собирается. Оттоман исконно русского не понимал, потому продолжил гнуть свою линию о том, что доброту красит мзда, продолжая держать меня за ногу и не давая вырвать ее так, чтобы не упасть. Странная во всех смыслах ситуация постепенно перерастала в комичный балаган, в котором Сан Палыч по буквам сыпал турку как заклинание «нет, ноу, нихт, шнелле, ништа, добро, эвхаристо», я врал, что мы не имеем никаких наличных денег, а турок продолжал настойчиво утверждать, что добрая услуга стоит десять европейских рублей. Неизвестно, сколько бы этот цирк еще продолжался, если бы из-за наших спин не появился второй, рослый турок, который пожал руку чистильщику и что-то спросил на своем наречии. Здесь потенциал ситуации изменился, и по мимолетному выражению лица Сан Палыча я понял, что он разделяет мое мнение относительно патовости происходящего. От такой расстановки сил я слегка занервничал, потому как мне показалось, что турки стали говорить между собой на манер греческих философов, но мой скоротечный стресс (как и диалог незнакомцев) прервался воплем Сан Палыча:

– Полундра-а-а-а! – прокричал на всю улицу Шурик и на протяжной гласной вдарил что есть мочи вверх по улице, чем ошеломил и меня, и моих незнакомцев.

Дружно улыбнувшись друг другу от разыгравшейся сцены, я сообщил чистильщику, что не только у него болеют родственники, вытащил две десятки и протянул обоим в качестве благодарности за оказанную насильно услугу, дабы уладить недопонимание и сохранить добро в этом капиталистическом мире. С кого мне их взять, я точно знаю.

Запыхавшийся внезапным спринтом Сан Палыч, дожидавшийся меня за мусорными баками, объяснил свою реакцию эффектом внезапности и посетовал, что я не поддержал его. По его разумению, по его взгляду я должен был ощутить его намерения рвануть со всех ног в произвольную сторону с истошным криком, изображая умалишенного, но я, «забив свою голову сердечными стенаниями и никому не упершейся рефлексией», оказался неспособным к проявлению должного уровня дружеской эмпатии, за что и поплатился. У меня не было ни желания, ни сил как-то противостоять случившемуся идиотскому плану, в котором я не принял участия и который меня в большей мере позабавил, нежели обозлил, но я взял с Шурика слово, что весь вечер пью за его счет, так как вчерашняя бутылка вина, всаженная с размаху в асфальт и сегодняшняя нецелевая трата изрядно бьют по моему мировосприятию.

Галатская башня не произвела на нас никакого впечатления, за исключением исторического внешнего вида. Огромная старинная башня посреди современной застройки кишела со всех сторон людьми и не вызывала никакого желания подняться наверх. К тому же «билеты» на башню я только что подарил сразу двум незнакомым туркам. Мы зашли в какой-то «ресто-гастро-эклектик-туркиш-бар», который приглянулся Сане за свое восточное оформление, и заказали поесть.

Турецкая кухня с голодных глаз вызывает два ощущения – страх и вожделение. «Замызганные пахлавой» страницы меню провоцировали обильное слюноотделение до тех пор, пока официант не предупредил, что мы выбрали одни из самых острых блюд в меню, которые были отмечены специальным значком. Повторно перелистав меню, оказалось, что почти все блюда отмечены этим значком, кроме овощных салатов и пары тарелок пресловутой пасты. Изнуренные длительным шатанием и душевной жаждой, мы оставили попытки вкусить национальных изысков и, как пресытившиеся гурманы, заказали простые и понятные салаты с макаронами, снабдив их под треск скрипящих сердец каким-то импортным пивом по баснословным ценам.

За поздним обедом, близившимся к раннему ужину, Сан Палыч наконец-то поведал мне свою идею, о которой он думал с самого утра и которая посетила его, едва он увидел местных женщин. Его бесконечно идиотский план, в который он верил достаточно, чтобы говорить о нем с серьезным лицом, заключался в том, что он попробует пройти границу в Европу под видом женщины, и для этого нужно найти на стамбульском старом базаре правильный костюм.

– Операция «Паранджа», Андрюха! Как тебе? – запивая посредственную пасту не менее посредственным пивом, вопрошал Шурик.

Я знал Сашу уже много лет, и еще до начала исторических событий и моего отъезда на чужбину сталкивался с его формой отчаяния. По молодости, когда ему дала от ворот поворот моя сестра, а затем и его возлюбленная, Шурик впадал в особую форму страдания, которая сводилась к усложнению собственной жизни путем принятия иррациональных решений. К примеру, когда он развелся с Ларисой, он четыре дня ехал на поезде до Челябинска, чтобы встретиться с незнакомой девушкой, которая приехала из другой страны к родителям в гости. Он успешно встретился с «прекрасной незнакомкой», даже дважды (за что ей честь и хвала, конечно), но она эмигрировала с концами через месяц, оставив самоутвержденного Сан Палыча наедине с долгами, которые образовались из-за его желания «нормально погулять девушку». После, когда ему отказали в приеме на работу, он устроил палаточный пикет перед офисом компании, снабдив свой перформанс самодельным плакатом своих лучших слоганов, придуманных как альтернативу результатам работы организации. Тогда он продержался день. А один раз, когда его попытались выселить из квартиры за задержку оплаты, он замуровал в розетки банку шпрот, чтобы потом вызывать санэпидемстанцию и поставить на вид условия сдачи квартиры под предлогом того, что его непритязательная душа готова смириться с проблемой, если ему простят три месяца неуплаты. Тогда его выселил участковый, пригрозив серьезными проблемами за продолжение бесчинств.

Как бы там ни было, его стремление иррационально решить проблему, которую он не хочет принимать как данность, всегда выдавала какая-нибудь нелепая и грубая ошибка. В случае с женским нарядом эта ошибка была налицо и потому вызывала у меня некоторую обеспокоенность – Сан Палыч крайне сильно не хотел мириться с ситуацией и остервенело искал гарантированные пути ее разрешения.

– Мне стоит комментировать? – второй бокал пива был не менее дорогим, но чуть менее посредственным.

– Да нормальная идея, Андрос. Вот твоя нерешительность тебя погубит, я тебя уверяю.

– Допустим. Что с паспортом делать будешь, Фатима? Об этом ты подумал?

Сан Палыч подумал, но плохо. По пути на исторический рынок он выдавал разного рода варианты развития ситуации, в которых подразумевалось, что либо в паспорт не посмотрят вовсе, либо смотреть будет человек, не имеющий зрения. Эта бестолковая полемика без какого-либо здравого смысла, диктуемая в основном острым желанием Шурика улететь ночью в Париж, тянулась всю дорогу до стамбульского базара, в который нас затянуло, как бумажный кораблик в коллектор.

Огромных размеров пассаж, построенный по образу лабиринта с арками и длинными коридорами, был наполнен людьми настолько, что разобрать содержимое прилавков не представлялось возможным. Для этого нужно было преодолеть потоки и хитросплетения бродивших покупателей, которые отнимали на себя все внимание. Сан Палыча, который успел мне поклясться, что не будет покупать никаких женских одеяний, быстро унесло толпой в недра базара, и я остался один в суровом восточном капитализме, который очень быстро въелся в меня своим антуражем и атмосферой. Я небольшой любитель бродить по магазинам – раньше всем этим заведовала Марина, и у нее очень хорошо получалось в бездне подобных барахолок находить все, что делало из меня сколь-нибудь приличного человека. Однако стамбульский рынок манил своей избыточностью. Продавалось действительно все – от табакерок до бердышей и расписных конских сбруй. Изобилие турецких сладостей вызывало во рту сладкий привкус, который сменялся на терпкий, едва окажешься у лавки с приправами. Я поймал себя на странном желании попробовать каждую приправу, хотя не отличил бы укроп от петрушки. Но вид прилавков, заставленных корзинами с насыпями пряностей, пробуждал во мне что-то кулинарно-дегустаторское. Меньше всего вызывали интерес ювелирные мастерские, которые торчали под арками в бесконечном рукаве коридора, доверху набитого людьми. И хотя поначалу я проникся видами разномастных перстней и колец, интерес к ним тут же пропал, едва я вспомнил о своих несбывшихся планах на жизнь. Толчея, которая носила меня из одного угла рынка в другой, лишила меня всякой возможности обстоятельно пострадать над подуманным, и в какой-то момент я оказался в той стороне базара, где торговали одеждой. Мне доводилось слышать утверждение, что Турция является мировым центром по производству всего, что можно надеть и обуть, но я – неискушенный в вопросах гардероба – не представлял себе масштабы. В спонтанной задумчивости и воспоминании из детства о подмосковном рынке, где кто-то кричал о «турецком качестве», я неосознанно потрогал висящие передо мной джинсы и кофты в надежде понять суть этого качества, как в тот же момент ко мне подлетел турок и сообщил, что оба предмета отдаст за сто евро. Я опешил, но поблагодарил, сказав, что просто смотрю, на что турок ответил, что девяносто – это дружеская цена. Моя улыбка и вежливый отказ были расценены им как предлог к диалогу, и он заявил, что продаст джинсы с кофтой за восемьдесят и я могу пойти их примерить вон там. Мое глубоко вежливое «спасибоненадо» его глубоко оскорбило, и он сказал, что найдет сейчас мой размер и принесет, но дешевле шестидесяти пяти не может опустить. Я сделал шаг назад в толпу, и, откланявшись в еще более благодарной глубокости, поддался человеческому течению, оставив оттоманского продавца угрюмо горевать над упущенной выгодой с каким-то новым покупателем. Изобилие товаров поражало мой ограниченный взгляд – здесь и правда можно было найти буквально все. Безумие, которое вздымалось над толпой и, проскользив полукруг над арочным сводом торговых рядов, осыпалось неразборчивым гамом на толпы покупателей и зевак, ввергало меня в какой-то социофобный экстаз. Количество людей на единицу пространства превышало все допустимые нормы, но, кажется, даже их всех не хватило бы, чтобы обчистить все прилавки, купи бы каждый по одному товару.

Где-то через полчаса блуждания я стал задумываться о том, чтобы приобрести себе что-нибудь на память. Секиру мне не дадут пронести в самолет. Перстень передавит мне палец по самое сердце. Джинсы как будто не такой уж и сувенир. Пахлава после пары выпитых бокалов не вызывала должной мотивации к покупке. Медные турки на любой лад мне ни к чему – кофе не мой напиток. Приправы выглядят привлекательно, но бессмысленны в моей жизни. Традиционные чайные наборы из характерных заварочных чайников и маленьких турецких расписных чашек мне не подходят, потому что чай я пью большими дозами. Хотя можно посмотреть какой-нибудь чай. Магнитики – просто и провинциально. Молельный ковер покупать только за красоту рисунка глупо, без Марины я не придумаю, куда его с умом положить в квартире. Национальная телогрейка слишком объемная, чтобы таскать ее сейчас в отпуске. Может быть, компактные шахматы на магнитах…

В этот момент мне на голову приземлилась феска и передо мной нарисовался Шурик, наряженный в телогрейку и красную турецкую традиционную шапку, копию которой он и приделал на мою макушку.

– Роскошное место, Андрюха! – рыскал глазами по прилавку Сан Палыч. – Они тут за бесценок черта лысого продадут, я тебя уверяю!

Помимо серой телогрейки, Шурик обзавелся портсигаром, портативной медной туркой, в которой можно было сварить наперсток кофе, джинсами за пятнадцать евро «турецкого качества, в которых янычары Сулеймана еще ходили» и примитивным магнитом с Галатской башней и Босфорским мостом. Красные же фески он стянул с соседнего прилавка, подмывая меня к покупке двух одинаковых шапок в качестве компенсации провала плана «Паранджа». Не самый плохой сувенир, успел подумать я, как Сан Палыч принялся на пальцах разбираться с тучным продавцом на предмет их стоимости. Из их бессловесной беседы и редких обрывков англоязычной лексики я понял, что за две шапки турок просил пятьдесят евро, Сан Палыч предложил купить четыре за сорок, затем они немного поугрожали друг другу улыбкой ради трех шапок за тридцать, после чего Сан Палыч обиделся, снял с меня головной убор и положил на прилавок перед турком, предложив ему забрать их, если тот не отдаст за двадцать обе шапки и вон ту расписную косынку. Турок не стал забирать с прилавка шапки, на что Шурик еще больше обиделся, достал из кармана пятнадцать евро и положил их на место шапок, накинув их на наши с ним головы.

– Добро? – Сан Палыч во всю ширину лица растянул улыбку и оттопырил два больших пальца из кулаков в направлении торгаша. Тот забрал пятнадцать евро и отмахнулся в нашу сторону. – Добро!

Мы вышли из рынка часа через два. Пронырливый Сан Палыч, быстро разобравшись в принципах восточного капитализма, помог мне за бесценок обзавестись магнитными шахматами, тремя сортами ароматного черного чая, коробкой пахлавы и красной феской, которая из-за особенностей внешности моментально сделала меня местным. Шурик же в этой шляпе еще больше стал напоминать мне цыгана. По его словам, пылкий нрав восточных купцов прирос к этому месту настолько, что любой торговец здесь считает личным оскорблением, если ты не поторговался с ним. Для них это как коррида для испанцев, как гладиаторские бои для римлян, как самурайское сражение для японцев – дело национальной чести. Поэтому этот рынок пользуется такой популярностью – сюда едут не столько за покупками, сколько за эмоциями от общения с настоящими коммерсантами. Впрочем, и за вещами сюда тоже едут. Штаны Шурик купил на вырост, чтобы в них и хоронили через сто лет.

Я никогда не понимал, как Марина получала удовольствие от похода по магазинам, да и после стамбульского рынка не смог понять, что такого в этом процессе, однако, несмотря на изрядную физическую усталость, я все же ощущал некоторое удовлетворение от того, что вышел оттуда не с пустыми руками.

Несколько часов мы провели в относительно неплохом заведении, где испробовали национальный кебаб (совершенно обычный, на мой взгляд, и «изысканно-интересный», по мнению гастрокритика Шурика), и не такое посредственное пиво, как днем. Вымотанные очень долгой прогулкой по бесконечным переулкам холмистого и крайне людного Стамбула, мы обессиленно рассуждали о предстоящих перспективах и дальнейших шагах в случае провала попытки пересечь границу. Мы не рассматривали крайние варианты, когда попадаем под букву закона – я заведомо предупредил Сан Палыча держать себя в узде и не орать «полундра» без моего ведома, потому как восточные законы могут оказаться «изысканно интересными» для нас и особенно для него, если что-то пойдет не так. Шурик согласился с моими доводами и достаточно сухо рассудил, что у нас в сути остается только два варианта – либо чудо, либо отпуск в Стамбуле.

К десяти вечера мы осмысленно, но без большого энтузиазма, выдвинулись в сторону аэропорта. Накопленная усталость, приободренная дозой заурядного османского пива, требовала какого-то горизонта, и мы не придумали ничего лучше, чем найти подходящий привал в огромном аэропорту Стамбула. Мы понимали, что все проблемы, которые могут возникнуть, возникнут не раньше прохождения границы, поэтому организовали стоянку в самом начале нашего пути – в районе билетных касс, среди таких же неприкаянных и потерянных, как мы сами. Самолет должен был быть только в шесть утра, поэтому, предусмотрительно зарядив будильники на половину пятого, мы разбрелись по удобным лежакам, каждый в своей задумчивости.

Мне хватило сил сделать немного заметок об увиденном, однако большая часть из них состояла из коротких эпитетов, которым я с трудом мог дать какое-то общее начало – все они подходили под любое из мест, где мне довелось сегодня побывать, и, пожалуй, общим, для «эклектичный, самобытный, непонятный, неординарный, диковинный, грандиозный, масштабный, величественный, эффектный, непривычный, причудливый, своенравный», был разве что Восток.

Я почти не спал все эти пять часов, которые мне довелось провести в компании себя. Плохо даются такие некомфортные условия. Тело ноет, требует ванны или душа, яркий свет пробивается в глаза, чем их ни закрывай, а нескончаемый шум никак не ассоциируется со сном. В половину пятого утра я застал Шурика, рассматривающего аэропорт с лицом Сократа в его тюрьме.

– Может, ну его, Андрюх. – безучастно и отрешенно сказал Саша. – Снимем здесь квартиру да неделю тут посидим?

– Сначала пробуем, не получится – сделаем именно так, – меня обозлила его попытка сдаться, но сил на раскачку конфликта не было. Я молча побрел в сторону границы. В конце концов, я-то могу улететь.

Но зачем.

В очереди на границу мы пытались принять тактическое решение – кто должен идти первым. Я предложил идти перед Шуриком, потому как в этом случае я смогу с той стороны границы посетовать за своего друга в случае чего, к тому же два подряд паспорта одной страны должны психологически повлиять на пограничника, и он с большей вероятностью не будет задавать лишних вопросов. На что Сан Палыч выдвинул куда более рациональное предложение идти первым, чтобы если возникнут проблемы с ним, мы просто развернулись и пошли на выход. Обреченность его рассуждений свидетельствовала об определенной доле смирения. Безрассудность и иррациональность, с которыми он стремился в течение дня найти решение проблемы, привели его к принятию ситуации, тем самым доведя в отрешенном состоянии до границы аэропорта Ататюрка. Сан Палыч принял расслабленную мину и шагнул к кабинке.

Простоял там полминуты и прошел дальше.

Сейчас-то я понимаю, что особых проблем с границей у нас быть и не должно было. Мы надумали себе проблему на этом этапе. Из-за усталости или вовсе из-за излишней фантазии. Однако никому нет дела на границе, на какой рейс ты собираешься сесть, если твой паспорт в порядке. Это осознание пришло в наши головы уже после досмотра багажа, когда мы оказались в транзитной «безграничной» зоне аэропорта. Шурик, дав волю своему фатализму и окончательно уверовав в провал задуманного им плана, решил как можно раньше разобраться с неизвестностью и повел меня к выходу на посадку, который открывался только через час, чтобы там, преодолевая собственную усталость, встать как истукан у ленты к выходу. По его задумке его как бы тут и нет – его не должны пустить в сторону самолета, а значит, он и не занимает ничье место. Я театрально и ободряюще пожал ему руку, похвалил за уверенный пессимистичный стоицизм и занял свободное кресло, борясь с желанием впасть в летаргическую кому.

Давно заметил, что время в условиях аэропорта тянется вдвое медленнее именно у выходов на посадку.

Сан Палыч стоял как в почетном карауле, устремив все тот же отрешенный взгляд в рассветное окно. О чем он мог думать в тот момент, я не знаю. Но при всей своей разгульности и безалаберности в нем находился какой-то стержень, который держал его в рамках здравого смысла и что более важно – некоей цели, известной ему, полагаю, только на чувственном уровне. Что это был за стержень, я гадать и не собирался, но мешать ему достигать своей цели я бы себе не позволил. Ситуация, в которую мы попали по собственной неосмотрительности, касалась и меня, а значит, и действовать мы должны сообща. Глупо было бы сейчас сесть на самолет, улетев навстречу багетам и лягушьим ножкам, и оставить друга в этом «странном Востоке». Нет уж. Косячим вместе, значит, и разгребать должны вместе.

Кажется, так Марина любила говорить.

Очередь собралась, только когда за стойкой появились сотрудники регистрации. На лице Сан Палыча начала мелькать обреченная улыбка, которую я последний раз, как мне помнится, видел, когда ему отказала моя сестра. Я встал за ним, и мы молча дожидались экзекуции. По моим представлениям, для нас с нашими паспортами все должно было закончиться стремительно, в течение одной минуты. Сотрудники авиационной безопасности за стойкой должны были отсканировать посадочный талон Шурика, взять его паспорт, увидеть страну приписки, осознать в голове, что для входа на самолет Шурику нужна виза, полистать паспорт и найти визу, посмотреть на нее и попросить его выйти из очереди, потому что по этой визе он уже был в еврозоне и больше в нее войти не может, вернуть паспорт и помахать ручкой ему, мне и нашему отпуску.

– Чок гузельсин, – улыбнулся не мне Сан Палыч.

– Хош гелдениз, – ответили Сан Палычу.

Девушка-контролер за стойкой отсканировала посадочный талон Шурика, взяла его паспорт, увидела страну приписки, осознала в голове, что для входа в самолет Шурику нужна виза, полистала паспорт и нашла визу, посмотрела на нее, а затем хлопнула паспортом и глазами, вернула документ владельцу и потянулась за моим посадочным.

Опешив от увиденного, я подтолкнул Сан Палыча в спину в направлении самолета и в недоумении протянул свой билет.

Только нагнав вальяжно идущего по салону еще пустого самолета Сан Палыча, я принялся судорожно выяснять, что это сейчас было и почему мы не идем на выход из аэропорта в другом направлении. Наслаждающийся Сан Палыч, расплываясь в фатоватой улыбке, держал театральную паузу, пока не закинул багаж на полку и не уселся в свое кресло. Он дождался, пока я сел рядом, и, насладившись собственным восхищением и вниманием к своей персоне в лице изрядно уставшего меня, драматично протянул:

– Ты дурак, Андреван, – взял нравоучительную ноту. – Все в мире из-за женщин, и только женщина вольна распоряжаться твоей судьбой в тот момент, когда она олицетворяет для тебя непомерную красоту.

Организм почти отключился за четыре часа полета. Стамбул выжег все силы, вытянул всю энергию и отпечатался в голове как бесконечно огромный город, в котором нужно провести не одну неделю, чтобы разобрать весь спектр чувств и впечатлений, которыми он может одарить. Я дремал в кресле, гоняя в голове мысли о масштабности города, который не является даже столицей страны. Стамбул показался мне куда более густонаселенным, чем Москва, Петербург, или, скажем, Белград и Афины. И, вероятно, где-то в этой густой восточной жизни, помимо прочего, затерялось и то самое чудо, которое каким-то неведомым образом настигло нас у самого самолета, дав возможность продолжить наш путь. Я так и не понял, что же случилось на стойке регистрации перед выходом на посадку. У Шурика не нашлось вразумительных объяснений случившемуся, даже когда он умерил свою браваду и еще раз заглянул в наши визы. Везение? Удача? Случайность? Ошибка? С одной стороны, это не имело ни малейшего значения, ведь мы уже в самолете, летим в Париж есть луковый суп под Эйфелевой башней. С другой стороны – неразгаданная загадка побуждала думать о самых высших силах, кои могли быть причастны к нашей поездке.

Далеко после, спустя время, я еще не раз возвращался к этому случаю и задавался вопросом, что же тогда произошло, но единственным ответом каждый раз была простая ошибка. Наша ошибка привела нас к другой ошибке, которая позволила нам не прерывать наш путь. И других тому объяснений быть не могло. Простая невнимательность, упреждающий комплимент Шурика девушке за стойкой и его первенство в очереди на самолет в комбинации разыграли единственный невозможный сценарий, на который мы рассчитывали.

Нам лишь оставалось повторить этот трюк на французской границе.

Самолет сел в десять утра в парижском Орли. Выбирая аэропорт прилета, мы постарались предусмотреть, чтобы была возможность добраться своим ходом до жилья. Какой смысл лететь в Шереметьево, чтобы потом ехать в Ступино, к примеру. Париж тоже немаленький, и преодолевать его ранним утром в будний день после изнурительной «пересадки» в Турции нам хотелось меньше всего.

Чтобы преодолеть границу Франции и второй раз попасть Шуриком в зону Шенгена, предстояло отстоять двадцатиминутную очередь. Мы не стали менять тактику и придерживались выбранного порядка – Сан Палыч вперед, я за ним. Полагаю, пограничник в кабинке долго сравнивал заспанное лицо Шурика с его фотографией в паспорте и на визе прежде чем стал что-то говорить Шурику по-английски, что вызвало легкое непонимание у него и ощутимую тахикардию у меня. Сан Палыч, владея только иностранными междометиями и мычаниями, обернулся и подозвал меня.

– Извините, мы вместе, мой друг не понимает по-английски, что случилось? – стресс взбодрил мозг мыслью, что сейчас-то уж нам точно дадут под зад.

– Откуда вы летите? – неожиданно миролюбиво на неплохом английском спросил меня впервые француз.

– Из Стамбула.

– Что вы там делали?

– У нас была пересадка, – вырвалась изо рта дрожь организма.

– Откуда?

– Из Афин, из Греции.

Пятисекундная пауза, которую пограничник потратил на то, чтобы еще раз сверить фото Сан Палыча на визе с носителем изображенного лица, длилась, по моим меркам, две бесконечности. После чего пограничник равнодушно хлопнул паспортом и вернул его Сане, отправив его первым на французскую землю.

Я последовал за ним через мгновение.

У нас не было сил радоваться. Мы оба понимали, какую глупость мы преодолели, и молча гордились собственным везением. По большому счету, все случившееся за последние пять часов было абсолютной удачей. Фортуна, которая не покинула Шурика с момента его выхода из черногорского казино, дала нам возможность пережить хороший стресс (мне так точно, а вот Сан Палыч как будто и переживал) и тем не менее попасть в город любви, багетов и эйфелевых башен. Я молча похлопал Шурика по плечу, и мы озадачились дорогой до дома, который должен был нас приютить на ближайшие четыре дня, до самых выходных.

Бессмысленно пытаться оценивать страну или город по его «дверям». Любой аэропорт подобного плана будет неизбежно отдавать духом путешествия и свободы. И Орли не был исключением. Парижский аэропорт был не таким масштабным, как транспортный узел в Стамбуле, однако заплутать спросонья в нем было где. Следуя по вывескам, я вывел нас к билетным автоматам, а затем, по тем же вывескам, Шурик вывел нас к поездам в сторону центра.

Я пытался успевать заметить что-то необычное и новое – в людях, окружении, механизмах, действиях, но совершенно инертный мозг без сна не смог приметить ничего, что стоило моего внимания в то утро. Мы сели в вариант пригородного поезда и, борясь со сном, прильнули к окну, стараясь увидеть все, до чего могли дотянуться глаза.

– Мы в Провансале, Андрюха… – скаламбурничал Сан Палыч.

Нас несло сквозь обычный урбанизм, которым обрастает у основания любой мегаполис. За окном мелькали транспортные развязки, заводы, мосты, перепутья, станции, мелкоэтажная застройка – но все это было, как из детских книг и старых фильмов. Это был французский урбанизм, который в сути ничем не отличался от любого другого, но бросался в глаза деталями, и в особенности – грубой эстетикой. Грубой, потому что сам по себе урбанизм подразумевает изобилие безвкусного и холодного бетона, камня, металла, порой мусора и граффити. А эстетики – потому что все это было аккуратно отдано во власть природы, которая своим плющом, колосьями, цветами и травой обволакивала городскую цедру.

Поезд нес нас под утренним солнцем в совершенно неизвестном направлении, вынуждая прислушиваться и вчитываться в обозначения станций – мы примерно понимали, где нам нужно выйти, и не хотели пропустить свою остановку. Пригородный поезд напоминал скоростное метро, соединяющее транспортный узел с сердцем города, – где-то на половине пути мы въехали в темные и широкие тоннели и ехали по ним.

Мы вышли на какой-то полуподземной станции, которая ввергла меня в эстетический шок. После московского метро смотреть на кафельные белые плитки по стенам и обглоданные фасады тоннелей, не покрытые даже декоративной штукатуркой, можно было только с отвращением. Я не притязательный эстет, я просто давно не был в метрополитене. А из таких катакомб, как на той станции, хочется скорее наружу. Мы вышли на просторный проспект.

У меня впервые екнуло что-то глубже, чем сердце.

На тот момент это было мимолетное ощущение – Сан Палыч уверенно и безэмоционально вел меня вперед в сторону дома, и мой организм в целом поддерживал такую устремленность. Однако это ощущение, как маленькая болезненная ранка, зудело и болело внутри еще долго. Мы шли по проспекту вглубь города, под тенью платанов, вдоль непривычных взору домов, которые были похожи на элитные жилые комплексы, построенных на манер классики и ренессанса. Я блуждал глазами по улице, пропуская мимо ушей вялое бормотание товарища, и прислушивался к своим ощущениям. Внутри что-то резало и жгло так, как бывает в те редкие моменты, когда испытываешь приятное недопонимание от происходящего и не хочешь, чтобы это прекращалось.

Согласно полученной инструкции, мы забрали ключи в какой-то овощной лавке, где нам подсказали, что наши апартаменты через дорогу за перекрестком, за неприметными дверьми в подъезд, который почти одновременно вырвал из наших с Шуриком уст «Питер». Но это был не каноничный Питер с разваливающейся парадной и не белградское пыльное подражание, а чистый, уютный, камерный и, в некотором роде, романтичный французский подъезд, который предлагал подняться нам на последний шестой этаж без лифта по замысловатой и узкой винтовой лестнице, окаймленной целыми (sic!) деревянными перилами. В этот момент Сан Палыч грубо выругался на меня и вселенную, которая позволила мне найти жилье так высоко без лифта, зная, что он приедет уставшим. Мы и правда валились с ног, и такие препятствия в то утро были заметны.

Квартира, найденная мной за ощутимые для кошелька деньги, по площади напоминала привычную залу в просторной отечественной квартире. Она, конечно же, была разделена на спальню и гостиную, но ее размеры подразумевали, что передвижение одного из нас требует обездвиженности другого. Сан Палыч выклянчил у меня право занять спальню, как «самый бедствующий из пострадавших», на что я согласился исключительно из-за отсутствия каких-либо сил влезать в спор. Классические деревянные ставни в густой и ровной темно-зеленой краске, которые я впервые вообще открывал в своей жизни, предлагали моему взору вид на стену дома напротив и на маленький внутренний дворик без какого-либо предназначения. Аутентично, но не критично – я все же приехал не для того, чтобы в окно смотреть. Кусок города, который можно было разглядеть в стороне, не давал ни малейшего представления о том, куда нас занесло и что находится вокруг.

Мою медитацию у окна (я морально выдыхал от пережитого за последние сутки) прервал грохот и гомерический гогот из душевой. Я туда еще не успел заглянуть, хотя и слышал скабрезные чертыхания Шурика из той стороны квартирки. Раздельный санузел по габаритам оказался куда меньше Сан Палыча, который в меру своей неаккуратности умудрился выломать дверь душевой кабины при попытке принять душ. Для наглядности – обычная кухонная табуретка не могла поместиться в душевую комнату так, чтобы закрылась дверь. Катастрофически крохотные размеры пространства влияли на сохранность вещей. И хотя Саня не страдал избыточным весом и просто был коренастым, его обыкновенная мужицкая небрежность делала окружающие предметы обихода хрупкими.

Я, впрочем, тоже не отличался бережливостью на таких масштабах.

Мы вытащили дверь душевой и поставили на кухню, отложив решение проблемы с ней на потом. Для начала нам нужно было вернуться в былую форму, набраться сил и разобраться со своим положением в пространстве. Только после этого мы могли быть готовы к «подвигам».

К неясно каким именно подвигам мы оказались готовы в седьмом часу вечера. Диван оказался не так уж и плох, особенно в сравнении с неудобными креслами стамбульского аэропорта, и я проспал, не просыпаясь, до самого кряхтения Шурика. Он почти причмокивал, выдавая хвалебные оды роскошному и царственному матрасу, на котором ему довелось выспаться до состояния новорожденного. Энергичный, зараза, когда выспится. Оценив свежим взглядом масштаб проблемы с дверцей душевой кабины, мы не стали менять своего плана и утвердили отсрочку решения проблемы с ней на «обозримое потом».

– Париж не ждет, Андрю! – светился Шурик. – Нас ждут сладострастные француженки!

С этим осознанием и устремлением мы выбрались в вечереющий Париж, и я опять ощутил это колкое чувство где-то между сердцем и головой, которое заставило меня раскрыть глаза шире. Мы шли по проспекту в каком-то очередном выдуманном Шуриком «направлении счастья» и прерывали каждое предложение в бестолковом диалоге воодушевленными междометиями, которые нередко сваливались в обсценные частицы родного языка, которыми русский человек с искренностью выражает непередаваемое восхищение увиденным. Я постепенно начинал вспоминать свои ощущения от Флоренции, Рима, Болоньи, Венеции – когда я увидел Италию (а это была одна из первых моих зарубежных поездок в принципе), я пережил некое подобие культурного перерождения. Когда дух захватывает и встряхивает настолько, что никакую иную форму «урбанистической» красоты воспринимать уже не хочешь и не можешь. Хотя «урбанистической» – это грубовато…

Сан Палыч требовал срочного свидания с француженкой под Эйфелевой башней и целеустремленно вел меня в направлении своего замысла. Что мне было делать на этом свидании, он сказать не мог, но с учетом видимого нами это было простительно. По правде говоря, Саня не мог выразить мысли так же, как и я – на его лице культурный шок перемежался с ужасом восхищения. В таком описании это, может, и звучит страшно, но Шурик выглядел как человек из леса, которому впервые показали большой город. Не дикарь, но явно не ожидавший такой красоты.

Париж невероятно эстетичен.

Осень еще только-только начинала браться за густую зелень платанов, обрамляющих обе стороны широкого проспекта, а массивные листья уже похрустывали под ногами. Чистота улиц, которая бросилась нам в глаза еще утром, после Черногории, Белграда, Афин, взывала к собственной аккуратности. Особняки, тянувшиеся вдоль улицы, пестрили рустованными фасадами, колоннами, арками, пилястрами с богатейшими на наш непритязательный и дилетантский вкус капителями. Не хуже Парфенона – но куда более эстетично и чисто. Архитектура города вообще была какой-то особой частью впечатлений – мы, как и хотели, «отравились» красотой места, в котором находились. А самый острый укол нам сделал шпиль самой узнаваемой башни в мире, показавшийся на каком-то перекрестке над кронами тлеющих платанов.

Мы не строили планов – вечер был отдан на откуп импровизации и безрассудности. Огромный город требовал от нас выдержки и сил для посещения всех задуманных мест, поэтому мы решили отталкиваться исключительно от собственных желаний, возможностей и времени. Марсово поле, по естественным причинам заполненное людьми, вечером сентября оказалось достаточно прохладным местом для неподготовленных нас. Мы приехали из теплых краев и не ожидали, что сердце Парижа будет холодным. Крутя, как на шарнирах, головой между эстетикой пространства и снующими в толпе девушками в красных беретках, Сан Палыч в какой-то момент высказал разумную мысль, что культурный голод нужно утолять, только когда утолен голод душевный. Поохав и повздыхав с полчаса под Эйфелевой башней с разных ее сторон и осмотрев ее со всех ракурсов, мы сфокусировались на поиске душевного заведения, которое бы позволило бы нам разобраться с каким-нибудь голодом, прежде чем окунаться в «культурные бесчинства». Бестолковость затеи мы осознали не сразу – наши бюджеты не позволяли радовать себя французским вином в окрестностях культурного центра, и мы опять углубились в потемневшую красоту парижских бульваров. Распаленный избытком благолепия вокруг, Шурик то и дело прислушивался к голосам проходящих девушек в надежде услышать понятную ему речь и пригласить незнакомку на спонтанное свидание. Всемогущее провидение уберегло его от столь неразумных трат («Никаких денег не жалко, надо же нормально погулять девушку!»), выведя нас к каким-то ресторанным улицам.

С четвертой попытки мы нашли подходящее нам меню, в котором сразу же выбрали себе по булке лукового супа и по два бокала вина. Луковый суп – интересный и бестолковый, уже на половине хочется в нем найти какого-то мяса с картошкой, но подача в выпотрошенном бородинском хлебе оригинальна. Вино – как в сухую землю. По итогу мы утолили не тот голод, который хотели, а такое положение дел нас не устраивало. Было принято решение дать волю своему разгильдяйству и, «по старинке», отыскать винно-водочный, дабы сэкономить на приключениях. В десятом часу мы сновали по бульварам и переулкам неизвестного нам района, споря о том, в каком направлении будет магазин. Потребовалось полчаса, чтобы отыскать что-то подходящее и еще не закрывшееся. С умным видом расхаживая между полок с винными бутылками, Шурик привлек к себе внимание какого-то местного француза, который походил на старого режиссера не менее старого кино. Высокий, в брюках и туфлях, вельветовом жакете поверх поло с заправленным под него шарфом, с седой эспаньолкой и характерными круглыми очками – этот добродушный француз, вероятно, испытывая острое желание помочь моему товарищу, заговорил с Шуриком у стенда с красным вином.

– Извините, мы не понимаем по-французски, – я обзавелся парой бутылок сухого белого и влез в монолог. – Туристы!

– О, а откуда вы приехали? – переключился на международный француз.

Десять минут мы (в лице меня) стояли у стендов с вином и общались (переводили Шурику) с настоящим местным французом, который много раз видел Черногорию, когда она еще была Югославией, путешествовал по Сербии, Боснии и Хорватии, страсть как хочет побывать в России, имеет детей в Греции, а сам живет и работает с женой в Париже, потому что здесь они встретились сорок лет назад и пообещали друг другу никуда отсюда не уезжать. Он пытался озадачить Сан Палыча вопросом относительно предпочтения в винах, но так как мы небольшие знатоки винных нюансов, мы в итоге выбрали доступное нам из того, что он рекомендовал, сердечно поблагодарили его за доброжелательность и, расплатившись, вывалились обратно в необъяснимую красоту города.

Растроганный историей старого режиссера об обещании жене никуда никогда не уезжать из Парижа, Сан Палыч завыл белугой о том, что ему срочно нужна француженка, ради которой он полюбит луковый суп и научится разбираться в винах. Пренебрегая антуражем (а может, и наоборот), он первым откупорил вино и целеустремился обратно к Марсовому полю, над которым уже вовсю светилась маяком Эйфелева башня. Наши блуждания обвели нас вокруг культурного центра Европы и усадили на какую-то лавку за мостом через Сену с видом на башню, где мы не ощущали умозрительного преследования блюстителей порядка и упреждали тем самым собственные проблемы.

Холодный вечер мы провели за восхвалением самих себя за нашу удачливость, прозорливость, целеустремленность и решительность. К концу первых бутылок мы собрались с мыслями и свыклись с тем, что попали, пожалуй, в лучший город на всем белом свете. Я утверждал, что за всю мировую историю человечеству удалось создать не больше десяти столь безупречных городов, Сан Палыч парировал, что только этот город достоин звания безупречного. Я твердил, что классика любого культурного аспекта, рожденная в переулках Парижа, никогда не постареет, Шурик убеждал меня, что никто в Париже не постареет. Мне претила мысль, что французы были завоевателями, Саня объяснял мне, что наши с ним сердца и мысли давно пали под их натиском. Я вспоминал гениев искусства, вдохновленных Парижем, Сан Палыч ругал себя, что ему не выпала доля родиться двести лет назад великим художником. Меня восхищал внешний вид каждого, кто косо смотрел на нашу лавку, Шурик размахивал руками, окидывая своей дланью окружавший нас темный парк и убеждая меня в беспросветной мнимости всего сущего, потому что таких красот человек создать не мог и все вокруг нам снится.

Вторая бутылка красного подействовала на Сан Палыча куда более бодряще, чем на меня белого. Ближе к полуночи, когда Шурик устал валяться на холодной траве и пытаться вспомнить мелодию Марсельезы, мы окончательно околели под свежим ветром и решили двигаться в сторону чего-то теплого и увеселительного. Однако пробудившаяся в нас самоуверенность сыграла с нами скверную шутку. Будучи уверенными в том, что мы уже отлично понимаем, где находимся, мы пренебрегли знакомыми путями и решили искать подходящее нашему статусу и настроению в тот момент питейное заведение в новых переулках и бульварах. А так как ночь меняет город иногда до неузнаваемости, мы с некоторой долей успеха сильно отклонились от направления, предполагающего близкий путь домой. Раскочегаренные вином и все еще испытывающие собственную гордость за «взятие Парижа», мы не сдерживали свою пылкость и общались на манер греческих философов – бурно и рьяно доказывая друг другу эфемерные доктрины. Сан Палыч отрицал искусство как обязательную часть жизни человека, объясняя это тем, что само по себе искусство не несет смысла – животный мир якобы живет и без этого феномена, а значит, и человек его выдумал от безделья, с целью разгрузки эмоционального потенциала. Этот бред вызывал у меня в тот момент страшное неприятие, и я засыпал его вопросами, почему же он не бросился писать картины или сочинять фуги, когда не смог покорить мою сестру или разошелся с Ларисой. Его убежденность в том, что «межгендерные сношения излишне усложнены в человеческой среде» подразумевала отсутствие такого явления, как вдохновение.

– А как же осчастливить француженку и полюбить луковый суп! Сколько француженок ты сделал счастливыми за этот вечер? – кричал я.

– Не путай счастье с влюбленностью! – вопил Сан Палыч.

Мы шли по одному из самых красивых городов Европы и спорили о сути прекрасного, о природе вдохновения, о существе искусства и о том, что любое творчество, какое бы оно ни было – будь то рустованные дома-дворцы или эйфелевы башни – должно вдохновлять. Сан Палыч убеждал меня, что он с самого утра вдохновлен по самое «не могу», на что я ему отвечал, что наше с ним вдохновение пока что сводится к саморазрушению. За всей этой длинной демагогией мы не заметили, как очутились на каких-то улицах, лишенных вообще каких-либо заведений. Узкие переулки, опустевшие проспекты и бульвары, закрытые рестораны и магазины – мы оказались в каком-то отдаленном центре, «между башней, Лувром и Москвой». Тишина улиц, которую мы самозабвенно нарушали всю дорогу, густела на глазах. Вино еще бередило нам головы, когда мы задались вопросом, где именно мы находимся. Нас тянуло в какой-нибудь простой паб, но мы обнаружили себя в совершенно «спальном», тихом районе города, где никаких перспектив на веселье не предполагалось.

Вместо этого мы стали наблюдать на улицах бродящие тени. Иногда – групповые. Мимо нас уже не сновали двойники старого режиссера, одетые с иголочки. Редкими прохожими теперь были жители Востока и Африки, которые смотрели на бледнолицых туристов в шортах с большим интересом. Мы выбивались из ночного антуража.

Шурик затюкал меня вопросом, как по-французски спросить, где тут можно выпить, желая упредить диалог с случайными незнакомцами, которые что-нибудь захотят у нас обязательно узнать. Будучи не силен в языках, я отбрехался от его расспросов своим незнанием, о чем скоро пожалел. Сан Палыч приметил групповую тень из трех черных как ночь человек, стоявших у ворот в какой-то двор, и нанес им упреждающий удар с вопросительной интонацией:

– Ле бар? – стукнул он себя по шее.

Незнакомая труппа достаточно молодых коренных французов, одетых под отечественную суровую осень, притихла, чтобы Шурик еще раз повторил свой вопрос. После чего, оголив голливудские улыбки, начала что-то ворковать в нашу сторону. Сан Палыч, бросив ситуативное изучение языка любви, стал размахивать руками в стороны, как флюгер показывая разные направления.

– Туда? – махнул он влево. – Или туда? – махнул назад.

Темнокожие с голливудскими улыбками жители самого уютного и красивого города продолжали что-то бормотать на французском и вместе с Саней неуверенно махали руками, показывая ни то маршрут, ни то путь. Моя попытка привнести чего-то общего в диалог не увенчалась успехом, молодежь отказалась говорить с нами по-английски. Через пару минут интернационального диалога и поиска маршрута по карте на смартфоне, Сан Палыч понял (или сделал вид, что понял?), куда нас посылают добрые молодые прохожие и, одарив их своим многоуважительным «мерси, пацаны!», повел меня в перпендикулярном направлении через огромный пустой перекресток бульвара с улицей.

– Надеюсь, это болтуны знали, о чем говорят, Андрош. Иначе у этого вечера теряются шансы быть отличным.

Мы шли по неширокой и длинной улице, на которой изредка попадались крохотные закрытые веранды ресторанов и затененные витражи бутиков. Ничего особенного – пока вино в нас не кончилось, мы были уверены, что выбрали верный маршрут. К тому же, судя по карте, путь лежал в направлении дома, а нам туда рано или поздно нужно было бы явиться.

Решение явиться домой у нас возникло примерно в час ночи, когда мы обнаружили, что за нами на достаточном удалении следуют некие люди. Обнаружили мы это случайно, когда слегка сбились с маршрута и свернули на прилегающую улицу по ошибке, а затем вышли по соседнему переулку обратно. Такой странный крюк никто бы не стал делать, если бы знал, куда идет – ведь есть прямой маршрут. А вот группка людей, которая шла за нами, не знала, куда идет, как и мы, поэтому решила сделать такой же крюк. У меня появились уже знакомые предчувствия, которые Сан Палыч разделял с долей скептицизма. По его мнению, в большом городе слишком много людей, чтобы думать о том, кто как ходит и почему, у всех свой путь и своя дорога. Эта неуместная философия в тот момент меня выбесила, и я объяснил ему, что у нас нет бутылки вина, чтобы всадить еще раз ее в асфальт для устрашения, нет сил, чтобы бегать, и нет молодости, чтобы противостоять. Такие категоричные сценарии Шурик предложил сразу исключить и на первом попавшемся повороте свернул с улицы.

Люди свернули за нами.

Сан Палыча это совпадение не убедило, и он перешел дорогу.

Люди вдалеке тоже перешли дорогу. Кажется, их было трое или четверо.

Сан Палыч выдал многозначительное «хм» и заткнулся.

Карта показывала до дома еще около пятнадцати минут ходьбы. В случае бега – четырнадцать.

Легкое напряжение и адреналин от возникшей ситуации пробудил что-то внутри – не агрессивное, но решительное. Стали возникать различные мысли о том, как мы будем развивать ситуацию. Потому как, на мой взгляд, инициатива была у нас. Сан Палыч отринул идею с разворотом и упертым движением навстречу незнакомцам. Если нас преследуют те же самые благородные коренные французы, то они не вызвали у него столько доверия, чтобы думать, будто они хотят подсказать нам верный маршрут в бар. Скорее всего, у них свои намерения идти туда же, куда и мы, той же самой дорогой.

Мы опять перешли улицу на противоположную сторону.

Трое в не таком уж и далеке так же перешли улицу.

Изучив карту, Сан Палыч выдал второе задумчивое «хм», после чего, отдельно отметив, что он заранее обсуждает со мной полундру, предложил совершить несколько марш-бросков. Объяснить суть своей идеи он не успел, но показал на примере.

Едва появилась примыкающая улица и мы свернули на нее, Сан Палыч крикнул «полундра» и рванул вперед. Я по инерции последовал за ним, не особо прикладывая усилий, чтобы его нагнать. Меньше, чем через каких-нибудь сто метров, Сан Палыч остановился и обернулся. Трое подозрительно приставучих субъекта только вывернули на нашу улицу.

– Черт дери, Андрэль, я понял, это французские философы! – заговорщески затараторил Шурик. – Они материалисты, хотят насадить нам экзистенциализм!

Второй подобный марш-бросок окончательно убедил нас в совершенно неприглядном положении дел, потому как наш спринтерский рывок мы закончили не вовремя, и трое из ларца, заметив это, пустились трусцой за нами. Я не был особо знаком с основными концепциями французской философии, но Сан Палыч, перебивая отдышку, кратко объяснил мне, что для материалистов очень важна имеющаяся у нас материя, потеря которой неизбежно приведет нас к экзистенциальному кризису, чего крайне хотелось бы избежать. На мое закономерное замечание, что надо было сначала поинтересоваться, к какому философскому течению эти уважаемые господа себя относят, прежде чем задавать им свои вопросы, Саня обещал принять к сведению.

Мы бежали что есть мочи по прямым переулкам, стараясь не терять из виду преследующую нас труппу. Я ввиду чуть более легкой комплекции подталкивал Шурика со спины, чтобы он не терял дух, иначе потеряет материю. Мы сделали три или четыре поворота по узким и пустым улицам, прежде чем вдалеке показалось нечто похожее на проспект или бульвар. Там, по нашему общему представлению, нам ничего уже не должно было угрожать, хотя Сан Палыч внес сквозь одышку ложку дегтя:

– Или там просто быстрее нам вызовут скорую…

Я не разделял пессимизм друга. Внутри играло что-то буйственное и противоречивое – хмель в крови перешел в ту стадию, когда уже вполне осознаешь себя в окружающем мире, но хочется этот мир кинуть на прогиб и повалить на лопатки, смеясь ему в лицо и сияя собственным великолепием. От этого безрассудного шага меня останавливали только слабый огонь здравомыслия и непривычно долгая двухминутная пробежка, подстегиваемая вполне определенной группой лиц, превосходящей нас по численности. Мы выбежали на светлый бульвар, по которому еще болтались редкие машины и шлялись обычные прохожие и, чуть сбавив шаг, пошли в направлении нашего пристанища. Во мне бурлило желание выхода какой-то эмоции, но по виду Шурика я понимал, что ввязываться в интернациональные столкновения нам все же не стоит. Мой друг был скверно приспособлен к подобным активностям, и если бы мог, закинул язык сразу на оба плеча.

Мы семенили вдоль раскидистых платанов, отбрасывающих густые тени на тротуар, когда наконец-то заметили остывших преследователей позади себя, что выбежали за нами на бульвар. Они остановились и неохотно побрели за нами, не особо стараясь нагнать. В какой-то момент мы потеряли их из виду, и Сан Палыч заявил, что примет бой с честью, но больше никуда и никогда бегать не будет, потому что это вредно для его растущего организма. Я его уверил, что в нашем случае может быть вредно не бегать, особенно если мы хотим, чтобы организмы еще как-то подросли. Я не собирался заставлять его двигаться сверх нормы, но и позволить ему тормозить наш ночной променад я не мог. Гипотетически противостояние могло быть один к трем, а не два к трем, а это даже мне, несведущему в математике и теории вероятностей, казалось каким-то заведомым поражением.

Мы вертели периодически головой по сторонам, пытаясь высмотреть знакомые силуэты теней, однако на протяжении всего бульвара не смогли найти никого и ничего, что удовлетворило бы наше любопытство и успокоило нашу тревогу. Потому прогулка до дома выдалась совершенно нервной. Мы отрезвели, впечатлились и с этими впечатлениями забрались в наше логово, чтобы очень грозно и оскорбительно высказаться о том, какие же эти коренные французы негодяи. Выражения мы не выбирали, костили участников забега на чем свет стоит и всячески выгораживали себя любимых, убеждая самих же себя в том, что при определенных обстоятельствах еще неизвестно, кто кого бы преследовал бы.

Это походило на браваду, хотя, по существу, выделываться нам было не перед кем – мы чуть не стали жертвой уличных хулиганов и просто избежали проблем своим неприглядным путем. Пока Сан Палыч в очередной раз разглядывал дверцу душевой кабинки, поселившейся на кухне за ненадобностью этого пространства, я не преминул возможности напомнить ему, что вся эта беготня по безупречно красивому городу была следствием его избыточно подвижного языка, который он не умел держать за зубами. На что Шурик небезосновательно возразил, что мы не можем быть уверены в том, что наши преследователи были теми же самыми доброжелательными господами, у которых он спрашивал дорогу. Его отвратительный скепсис, граничащий с нигилизмом в какой-то степени, искренне раздражал меня – весь вечер он пытался противопоставить моим убеждениям и мыслям иные догмы, в которые верил только ради того, чтобы переиначить диалог. И даже в этой ситуации, когда сам запыхался от бестолковой беготни, вызванной, на мой взгляд, исключительно собственной опрометчивостью, он умудрялся отрицать очевидное!

Вино, что ли, так на меня подействовало, что врезать ему потянуло…

Чтобы не усложнять вечер, я перевел тему в плоскость наших планов. Мы сцепились в споре, во сколько стоит встать, чтобы успеть посмотреть Лувр, сгоревший Нотр-Дам, Елисейские поля, Триумфальную арку и Мулен Руж. Я отказывался вставать раньше десяти утра, Сан Палыч требовал подъема в семь. Я пообещал ему вторую французскую революцию, если он выйдет из спальни раньше десяти и попытается меня разбудить, на что он заявил, что я «отвратительный турист». На этой высокой ноте в третьем часу ночи мы разошлись.

В Люксембургском саду мы оказались в первом часу дня – это была ближайшая к нам достопримечательность, которую мы были не против увидеть. Теплый погожий день позволял нам насладиться ошеломительным убранством сада, если так вообще можно оскорбительно выразиться. Не идущий ни в какое сравнение парк натягивал у меня внутри нечто колкое и звенящее, что я ощущал днем ранее, наполняя мои глаза вопиющей красотой. Сан Палыч, то покидавший меня, то возвращавшийся из небытия тропинок и кустов, через пятнадцать минут блужданий изрек, что в этом саду он будет жениться и крестить детей, на что я возразил, что не позволил бы так осквернить подобное место.

Затем наш путь пролегал через исторический Пантеон – грандиозное сооружение, на секунду откинувшее нас в Афины к Парфенону своими колоннами. Единственное, что мне удалось узнать от Шурика об этом здании, которое за свою архитектурную монументальность как будто и не нуждалось в какой-либо характеристике, было то, что некогда гениальный по задумке храм эпохи позднего Возрождения был переведен пару сотен лет назад в статус коллективной усыпальницы, в которой среди прочих покоились бесподобный Вольтер, гениальный Лагранж, Витя Гюго, мать радиации Мария Кюри, ее посредственный муж, отец мушкетеров Дюма и сам архитектор Пантеона господин Суффло, который, по мнению Шурика, просто хитрым образом отгрохал себе самую вычурную после фараоновых пирамид усыпальницу.

С некоторой долей разочарования мы встретились с собором Парижской Богоматери. Поистине красивое, величественное здание с двумя огромными и характерными башнями, возвышавшееся над малоэтажными парижскими домами-дворцами, встретило нас огороженное строительным забором, лишив Сан Палыча возможности потрогать свои многовековые кирпичи. Обилие фотографирующих и толпящихся сводило с ума, и ко всему прочему при попытке обойти собор мы столкнулись с редким явлением поборников, напоминавших мне черногорских цыган, пытавшихся выудить у нас цент.

Странно, почему ночью их нигде не встретили.

Почти одновременно мы поняли, что с одинаково большим упоением относимся к готике как стилю, проходя мимо острейшего шпиля часовни недалеко от Нотр-дама. И если я уже имел счастье побывать в католических церквях и соборах, то для Сан Палыча это было одним из пунктов плана путешествия – его тянуло услышать где-нибудь живой орган.

По пути мы заглянули к останкам разрушенной сотни лет назад церкви, которые выглядели как высокая готическая башня без осмысленной функции, отделанная в местную достопримечательность. Здесь я поспешил уколоть Сан Палыча тем, что если бы искусство не несло в себе ничего значимого, то подобные сооружения (великолепная готическая башня от церкви!) ровняли с землей, не превращая руины в архитектурный памятник. Шурик ничего не возразил, но ударился в рассуждение, что искусство искусству рознь, и эту тонкую грань обыватели вроде нас не смогут вывести при всем желании.

Спор о способностях мирских жителей оценивать искусство прервался вселенским доводом в виде усыпанной людьми площади Лувра. Все, что мы видели доселе, было детским садом в сравнении с тем, что происходило у знаменитой стеклянной пирамиды. Даже стамбульские мечети едва ли могли превзойти своими очередями очередь в Лувр, разве что суммарно. Мы опять лишились дара речи и перешли на бранные междометия, степенно преодолевая столпотворение.

– Андре, ищи хвост! – кричал Сан Палыч.

Он намекал на мое превосходство в высоте и хотел, чтобы я разглядел в этом безумии хоть какое-то окончание очереди в музей. В пестрящей толпе снующих эстетов было сложно разобрать, где кто двигается, а где кто стоит. Постепенно, обойдя пирамиду по кругу, мы нашли точку входа в музей, от которой пошли вдоль ожидающих, сделав пару полных кругов по площади и обнаружив конец очереди где-то через пару минут. Оценив перспективы, мы столкнулись с острой разницей намерений – я был готов пожертвовать посещением музея, а Сан Палыч был готов пожертвовать всем остальным, лишь бы увидеть статую Венеры и Мону Лизу. Упертость и очередное проявление каких-то нигилистических мотивов в Шурике вынудили меня прибегнуть к дипломатии – я пообещал выяснить на входе, какие у нас шансы попасть сегодня в музей, в то время как Шурик подержит очередь, если вдруг та решит вся быстро забежать внутрь.

Я был абсолютно уверен, что никаких шансов попасть в музей у нас нет. Количество людей вызывало желание бежать без оглядки в черногорские леса и горы, сесть там в глубоком одиночестве и никогда никого не видеть. Этот безумный ужас людского хаоса вселял в меня какой-то страх и отвращение. Было ощущение, что все посетители вчерашнего стамбульского базара выведали, куда я поехал, и дабы я не скучал, приехали меня поддержать, создать массовку, настроение. Я проследовал сквозь толчею ко входу и принялся изучать вывески, которые вполне достоверно и однозначно свидетельствовали, что мы идиоты. Билеты в Лувр покупаются заранее или в порядке живой очереди, в конце которой сейчас стоит Шурик, и стоять, вероятно, будет до четвертой французской республики. О том, что мы захотим посетить музей, никто не подумал ни месяц назад, ни неделю назад, ни вчера, хотя что-то мне подсказывало, что шансы на билеты у нас были разве что в прошлом месяце. Я еще раз перечитал стенды, убедился в нашей инфантильности и самоуверенности (которую мы гордо называли спонтанностью и приключениями) и побрел обратно в конец очереди сообщать пренеприятнейшую весть.

Только вот кому ее сообщать, я не нашел.

Сан Палыч растворился в толпе без следа, оставив меня среди самого великолепного города Европы один на один с осознанием, что Лувр нам сегодня не светит, да и в ближайшие дни тоже. Я рыскал глазами по буйствующей толпе, почти не надеясь разглядеть своего посредственной высоты товарища, чтобы предложить ему заночевать у пирамиды сегодня. Без моего участия. Я готов пожертвовать походом по музею в пользу какого-то другого похода. Хотя сказать потом «я вообще-то был в Лувре и видел там всякое» – это солидно. Кажется.

Я топтался на месте и пытался вызвонить Шурика минут десять. Безопасность мирового музея была на высшем уровне, звонки оказались бесполезны. Я влез на бортик мраморного парапета, чем поднял себя над головами обывателей на полметра, и еще раз пристально стал осматривать толпу. Целеустремленности моего друга можно позавидовать, но вот стабильности в целях – только посочувствовать. Этот гусь лапчатый стоял у стен дворца в сотне метров от хвоста «драгоценной очереди» в компании какой-то красной беретки и почти разрывал себе лицо улыбкой, отпуская какие-нибудь свои сальные шуточки, которые вызывали дрожание длинных рубиновых волос под той береткой. Я направился к ним.

– А это мой Наполеон! – представил меня Шурик. – Торт из него так себе, но суету навести способен!

– Какого черта? – драматично обрушился я на Сан Палыча. – Прошу прощения, я Андрей.

– Андрюваль, ты только посмотри, кого я тут встретил! Нам уже не нужен никакой Лувр!

– Привет, Андрей, – рубиновые волосы из-под красной беретки улыбнулись зимним рассветным сиянием. – Ту-ту-ру-ру!

Спасибо небезызвестной Ирине, что увековечила мое имя в песне, мелодию которой мне напели аж в Париже.

– Нам не попасть в Лувр! – заявил радостно Сан Палыч.

– Вам не попасть в Лувр, – продублировала невысокая незнакомка, которая едва дотягивала до Шурика, которому до меня нужно было подпрыгивать.

– А я только хотел было вам сообщить одну интересную новость, вы не поверите…

Лина оказалась украинкой, которая жила в Испании уже несколько лет и работала риелтором и организатором различных мероприятий для приезжих и экспатов своей родной страны. Париж должен был быть для нее с подругой транзитным городом, где она должна была сменить аэропорт, чтобы добраться до Испании, однако судьба-злодейка внесла свои коррективы, и ее чемодан затерялся на предыдущем рейсе из Австрии. Обстоятельства и содержимое чемодана вынудили ее распрощаться в парижском Орли с подругой за день до нашего с Шуриком прилета и остаться ждать свой багаж, который уже вторые сутки не могут найти между Австрией и Францией. А так как Париж – это самый красивый город не только Европы, но и мира (с чем я обстоятельно отказался соглашаться, ввиду того что до Флоренции Парижу еще далеко, на мой взгляд), она решила себя развлечь прогулкой по самым красивым уголкам города, не особо тратясь на какие-либо музеи.

Странно гулять среди толпы и очередей, пусть даже на площади самого грандиозного дворца Парижа.

– Он тебе же сказал, откуда он?

– Да даже откуда ты сказал. Черногория классная, – разулыбалась Лина.

– Ну то есть без предвзятости?

– Пока вы не делаете глупостей – все в порядке.

– Андре, прекрати отпугивать от меня судьбу!

Лина ничем не была занята и под томные и почти слезливые уговоры Сан Палыча согласилась составить нам компанию, чтобы посмотреть и показать Париж. В четвертом часу дня мы оставили многолюдную площадь Лувра и устремились в сторону Триумфальной арки через Елисейские поля.

Лина оказалась достаточно открытым человеком, которая сходу забросила все возможные политические предрассудки на задворки здравомыслия, чем задала планку общения. Меня это устраивало, а Сан Палыч, по всей видимости, даже не слышал ничего из-за ее обаятельности. Лина была, с одной стороны, обыкновенной – в ней было все, что могло зацепить внимание такого обалдуя, как Саня, которому обыкновенная женская элегантность была как манна небесная. А с другой стороны – она была женственна и зрела, естественна и проста, не лишена ума и энергичности, что вкупе могло обворожить любого мало-мальски зрячего мужчину. Я не ощущал ничего специфического к новой пассии друга, которая еще не подозревала о своей судьбе по версии Шурика, однако с ней было приятно общаться. Я не слышал даже характерного акцента.

– Ты выучила испанский?

– Слабо. Он несложный, но в некоторых словах я еще путаюсь.

– Я за два года так и не выучил сербский.

Сан Палыч лез в диалог самым непотребным образом, стараясь держать внимание девушки на себе, чему я не особо препятствовал. Он успел пожаловаться на наши ночные забеги по местным дворам, на что Лина просветила нас, что нам достаточно сильно повезло – в Париже есть крайне криминальные районы, в которые туристам официально не рекомендуется заходить. Однако в нашем случае, мы просто столкнулись не с теми людьми, так как живем, по счастливой случайности, в благополучном районе. Шурик героически описал, как бы он выжил в суровых условиях криминальных районов, сравнив себя с Бонапартом и Геркулесом, после чего завел беседу о делах насущных. Его интересовало, кто из нас испытывает душевную жажду.

Прежде чем углубиться в Елисейские поля и стоптать ноги до Триумфальной арки, мы свернули в сторону Пале-Рояль, но так и не дошли до него, прервавшись целенаправленно на питейное заведение уровня средненького ресторана. Здесь Сан Палыч дал волю своей щедрости, разрешив девушке выбирать любые вина и напитки, какие она пожелает. Памятуя о материалистах и материи, я прикинул, что такими темпами Шурик вгонит себя в экзистенциальный кризис раньше, чем того требуется. Однако препятствовать этому не стал – после первого бокала мне стало интересно, чем это все обернется.

Мы вышли из заведения в пятом часу после пятых бокалов белых и красных вин, которые снизили напряжение от знакомства и позволили перейти на более дружеский тон. Пока Сан Палыч упражнялся в обхаживании Лины, я изредка нивелировал острые углы в разговоре, переводя внимание на ту или иную достопримечательность, которыми Париж, на самом деле, изобилует. А такое наглое вмешательство с моей стороны не могло остаться без внимания Сан Палыча.

Экскурсия Сан Палыча по Парижу в компании малознакомой девушки

Вы, мои ненаглядные, даже не представляете, где мы с вами находимся!

Это всемирный центр чувств и власти, цариц и королей, эпатажа и красоты, в котором с первых минут понимаешь, что нигде ничего подобного испытать нельзя. Я уверен, вы, мои дорогие, едва ступив на эти земли, сразу же ощутили то безумное, острое, ни с чем не сравнимое чувство одухотворенности и любви. Вы ощутили дух Парижа, дух Франции, Провансаля, изящества и искусства.

Никакие боги Олимпа не смогли бы сотворить тот коктейль эмоций, которые вобрал в себя Париж за всю свою историю. А она, пардоньте, насчитывает без малого тридцать тысяч лет! А то и больше. В те допотопные времена, когда остервенелое безрассудство двигало тогдашних пилигримов сквозь кровь и плоть искать себе лучшего места под солнцем, эта земля уже цвела тысячами цветов, привлекая успешных, плодовитых и красивых, как мы с вами. Я уверяю вас, в городе есть археологические раскопки, которые свидетельствуют о том, что смерть боялась ступать на побережье Сены, потому что изобилие красоты – и, несомненно, порожденной ею любви – наделяли саму суть жизни такой силой, что ставило саму идею времени под вопрос. Понимаете, о чем я? Нет? Ладно, я объясню.

Париж – город любви. Здесь бились не на жизнь, а на смерть за любовь. Еще мудрые кельты, чьих жен уводили римляне, стали возводить здесь дольмены и тотемы во славу божественной любви, чтобы сберечь свои владения. Кстати, достоверный факт, но река Сена так называется неспроста. Кельты, понимая нутром природу этого места, именовали так реку, потому как она помогла им победить огромное римское войско (которое, как мы знаем, считалось непобедимым), утопив их в своих водах и превратив в богатый урожай. За это мудрые кельты прозвали реку священной, что, собственно, за ней с тех пор и закрепилось. Но это все, конечно, лирика, однако история не врет. Самый известный в мире римский правитель, давший название самому известному в мире салату, одним из первых понял суть жизни и по своему разумению решил увековечить ее здесь – на берегах плодородной Сены. Да, Гой Юрий Цезарь одним из первых приложил руку к появлению Парижа как города и как феномена. Не знали об этом? А я вам говорю. Когда Римская империя разрослась, ее мудрейший из правителей объезжал свои владения в какие-то выходные и попал внезапно в Западную Галлию, где ощутил все то же, что ощущали мы с вами, когда только попали сюда. Спрашивая несколько месяцев подряд своим негуманным способом проживавших здесь кельтов, что это, собственно, такое за ощущение он тут испытал, Гегемон Цезарич настолько себя истерзал, что обязал выстроить укрепленный город на том самом месте, где его поразило духом будущего Парижа. Странное дело, но всемогущее провидение не ошиблось в выборе исполнителя для своего необъяснимого замысла, и через пару столетий, когда на эти земли пришли франки и свергли уже римскую гегемонию, не павшая крепость у берегов священной реки стала обрастать потихоньку людьми.

Всех тянуло к прекрасному, понимаете? Как нас с вами друг к другу!

О, пресвятая Вселенная, сколько всего пережил этот славный город в те времена, когда у людей на уме была только война с чумой! Франки как не самое развитое племя на тот момент совершенно несносно относились к шарму этих земель и игнорировали свою страсть к прекрасному и чувственному. Я вам больше скажу – очень долго на престоле не мог утвердиться королевский род, который поставил бы все на нужные рельсы. Но время беспощадно как к прошлому, так и к будущему, а потому в средних веках жажда прекрасного победила боль и страдания, и Париж начал расцветать. Не в том плане, что тут перестали болеть чумой. Нет. А в плане появления культовых мест. Вот, к примеру, погоревший Нотр-Дам. Вы знали, что этому венцу человеческого гения больше восьмисот лет? Нет? Его начал строить какой-то из Людовиков из первой серьезной правящей династии Франции. Он настолько серьезно подошел к строительству, что привез сюда Папу Римского, чтобы тот положил первый камень – я почти уверен, что у Людовика были планы приобщить деда к работе, но интернациональные порядки, скорее всего, не позволили. Если ты помнишь, мой друг, собор святой Софии заложен был в качестве искупления вины, то в этом случае все иначе. Жемчужина Парижа, вобравшая в себя все величие королей и красоту королев, строилась не ради искупления вины, нет. По преданию, Людовик встретил на прогулке старика, который просил подать – я, кстати, не исключаю сейчас, что это мог быть тот мужик, который в Черногории на горе потом дом построил. Помнишь, он шлялся там за тридевять земель? Так вот. Людовик встретил мужика, который просил подать, так как ему не хватало денег, чтобы купить спичек, чтобы разжечь огонь в печи, в которой он обжигал кирпичи, из которых строили Пресвятую Церковь Троелучия – первую на Сене каменную церковь, в которой, как утверждают королевские архивы, крестили того самого Людовика. Тронутый этим совпадением король приказал выдать старику столько огня, сколько требуется, чтобы построить самый великолепный собор в мире, потому что уже тогда этот дядька понимал, что только неживое переживет его. Он не ошибся – восемь сотен лет со всех уголков деревни съезжаются люди посмотреть на гениальное архитектурное творение.

Я, кстати, не помню, кто был архитектором этого произведения, но что-то мне подсказывает, что он был не один.

Как и королей. В истории Франции вообще было много всяких правителей. Тут же в Версальском дворце такой «Дом-два» был, что любое реалити-шоу позавидует. Представьте, мои хорошие, кругом чума, войны, восстания, а вы – короли и королевы – в богатейшем королевском дворце плетете интриги и подставы, лишь бы устроиться поудобнее в царской опочивальне. Вы скажете, драма? Я отвечу – боевик!

Горячо любимый нами с Андре итальянский политик и философ (фух, что-то везде эти философы) Коля Макиавелли за свою жизнь написал не так много книжек, но одна из них – история Флоренции – описывает непростые времена Италии, которые, на самом деле, ни в какое сравнение с историей Франции не идут. Мы тут давеча спорили с моим товарищем, что величественнее для мира – наследие Италии или Франции. Мой предвзятый друг утверждал, что без Италии мира бы не было. А я, уж позвольте, буду стоять на своем, без Франции не было бы любви, а значит, и жизни. Какой тогда кому мир вообще нужен?

А наследие Франции – это все, что вокруг нас сейчас. Фундамент всему этому заложили еще во время Римской империи, галлов, кельтов, франков, но каркас бесподобного, настоящего Вавилона возводился гораздо позже. Когда подковерные интриги мадмазелей и регентов при королевском дворце развязывали войны, когда чума съедала Европу, когда османы взяли Византию, когда Дунай потек в другую сторону. Вы только вдумайтесь – величие всей красоты Франции зиждется на решениях людей, которые стремились сделать эти земли раем! Кроме шуток, дамы и господа. Все же помнят семейство Медичи? А с ними, между прочим, тесно связана судьба настоящей Франции, так как судьбоносные перипетии издревле вели к тому, чтобы эта династия совершила грациозный и правильный поворот на историческом пути этой страны. Все дело в том, что середине тысячелетия, кажется, когда Франция утопала в безумстве роскоши и войн, на политической арене появилась Катерина из Италии – жена тогдашнего короля, которая, несмотря на все подковерные интрижки (в том числе и своего неблаговерного мужа), была самой значимой фигурой того периода, который и тогда, и сейчас, мой друг, лишь подчеркивает тот факт, что за всем в мире стоит женщина. Дело в том, что Екатерина была женщиной умной. Она была женой короля – в сути королевой, однако ушлый муженек, который был мастак ходить налево, не давал ей особо заниматься государственными делами. Экий сексист, только подумайте, да. Но мудрую Катерину это не беспокоило, она знала, что любой мужчина тем слабее, чем недоступнее его женщина. А это уже, извольте, повод взять бразды. Думаю, ее муженек-король именно потому и обзавелся любовницами, что не мог подобраться в какой-то момент к своей ненаглядной даже со всей своей государственной властью. Идиот! Катя Медичи не стремилась к самоуправству – зачем мешать полоумному муженьку упиваться своим нарциссизмом, если можно просто грамотно им руководить. Такой взгляд на свою судьбу вполне устраивал королеву и позволил ей прочно закрепиться во дворце при своем муже, несмотря на его шашни с заезжими куртизанками. Более того, Катерина же была родом из Италии и восхищалась уже знакомым нам Колей Макиавелли, что, по существу, и отразилось на ее подходе к решению разного рода проблем. А сразу после смерти неверного муженька проблемы при дворе возникли основательные – гугенготы, племя тунеядцев, плодившихся по окрестным селам и деревням, досаждали короне своими восстаниями по ерунде – то воды у них нет, то надои падают, то дороги опять перекопали, не проехать. В общем, французская корона оказалась под ударом. Черная королева, которую прозвали так за ее черный траурный наряд, который она не снимала до конца своих дней в память о бестолковом, но тем не менее любимом муже, осталась почти одна перед лицом государственной угрозы. Так вышло, что в то время за почившего отца по праву первенства на престол сел не особо-то и одаренный, вспыльчивый и бестолковый юноша – сынишка Катерины, для которого она выступала отчасти регентом, то бишь принимала за него какие-никакие, но решения. Тому юнцу от силы лет пятнадцать было, что там в голове, сами рассудите. В общем, гугуноты, воспользовавшись таким слабым престолом, решили брать быка за рога и начали раскачивать политическую лодку. Но пардоньте. Под короной кровь Медичей, а вся история Европы наполовину связана с плодовитым семейством Медичи. Разве могла королева-мать бестолкового короля допустить, чтобы ее страну спалили и сровняли с землей какие-то пройдохи? Нет, конечно. Она и тут нашептала королю – своему любимому сынишке – издать эдикт, что, мол, тот, кто признает себя гугенотом, должен быть упразднен до бездыханного состояния. На что сынишка, не особо вдаваясь в принципиальную суть затеи, согласился и приказал так и сделать. Чем породил целый месяц бесчинств по всей стране, в которых правильные вырезали неправильных. Кажется, это назвали потом Вальпургиевой ночью. Или нет. Варфоломеевской, наверно. Это была потрясающая, на мой взгляд, партия черной королевы, которая в трудное для страны время не дала слабины. И еще раз напомню, мой страдающий друг, уже тогда женщины определяли мужчин в мире. Не чудо ли!

Однако стоит сказать, что не все подобные выходки в семействе Медичи заканчивались знаковым успехом – иногда знать так заигрывалась в свои интрижки, что терпела фиаско самым нелепым образом! Мой горячо любимый красный кардинал Ришелье, известный нам всем с детства, я думаю, был участником одной из таких интриг, в которой, по задумке уже новой мадам Медичи, кардинал – мой неподражаемый пример власти, мысли, силы духа и решительности – должен был как минимум потерять должность при дворце, а как максимум – сгинуть в небытие. Но как богата вся Франция на достижения и победы, так и за бесподобным Ришелье тянулось благочестивое реноме и длинный послужной список, в котором он неоднократно сослужил короне добрую службу. Пока королева Мария Медичи топала ножкой по дворцовым палатам перед королем и его свитой и требовала упразднить Ришелье в пользу наследия престола своими сыновьями (мы ее не осуждаем, как порядочная мать, она думала о детях!), кардинал занимался государственными делами и вместо пустословия продолжал приносить во дворец благие вести с политических полей. А там было что приносить, кардинал вот-вот готовился обзавестись союзниками и нанести сокрушительный удар по Гамбургам и Чизбургерам. Что, собственно, и не устраивало Марию с сыновьями. Все дошло до того, что придворные слуги уже собрали чемоданы кардинала и выставили их за ворота дворца, а Мария привела во дворец своего ставленника на место кардинала, с которым, я подозреваю, у Маши была своя интрижка. Несмотря на публичность всего балагана— а дворцовую драму намеренно вынесли в массы, чтобы однозначно сломить кардинала перед лицом государства – бурбонский король неожиданно взял себя за причинное место и последовал совету мудрейших из мудрых, который гласил «послушай, что говорит женщина, и сделай ровно наоборот». Что французский суверен и сделал. Вышел утром из дворца и во всеуслышание заявил, что он поддерживает все действия кардинала и никаких перестановок в царских палатах не будет. Чемоданы кардинала вернуть на место и распаковать, незнакомца, проникшего в барские палаты, арестовать, его родственников четвертовать в назидание, принцев бестолковых выкинуть за пределы Парижа, а жену за такие выходки сослать в деревню на полевые работы. Я в восторге от того, что этот случай потом на всю Францию ознаменовали днем дуралеев – только вдумайтесь, насколько горячо тут было при дворе, что сами интриганты становились жертвами своих же интриг. С другой стороны, ну кто вообще додумался бы лезть против Ришелье…

Впрочем, ладно, это мы все о грустном. Таких сюжетов за всю историю Франции не перечесть, кровь тут лилась как вино. Я еще подобных историй знаю, там тоже все умирают в конце, но хватит о грустном. Зачем? Город любви и великолепия под ногами и под носом – он даже пахнет, вы чувствуете? Чувствуете? Красотой и искусством. Вот это все богатство, которое свозили сюда веками эпичнейшие из завоевателей, складировались в бесчисленных катакомбах. Золото, как в Вольтеровском Эльдорадо, здесь было грязью под ногами. В Версале чайные кружки были из алмазов, а пивные подставки – из оригиналов картин величайших художников. Да что там! Если османы везли в свою страну из-за морей партитуры гениев, то в Париж везли самих гениев! Принудительно, конечно, порой, но что поделать, се ля ви, так сказать. Париж обрастал шедеврами искусства, как сметанная фабрика котами, в какой-то момент потребовалось это все где-то хранить. К тому времени на свете появился средиземноморский поц, известный всем под именем Бонапарт. Наполеон. Историческая личность! Не буду вдаваться в подробности, каких делов он наворотил, но коснусь одной детали, которая красит мсье Бонапарта как француза. Именно он обратил внимание, что огромный склад в стиле классического барокко посреди грандиозного Парижа простаивает без дела. Да-да, я о Лувре, мои дорогие. Лувр как заведение известен был еще до собора Парижской Богоматери – тогда это было еще скромным бунгалом, не имеющего ничего общего с музеем. Постепенно, пока вокруг все суетились, Лувр как дворец обрастал то одним, то другим крылом, пристройками, тамбурами, флигелями и прочим, и уже после кончины нашего светлоокого А-Эс Пушкина приобрел свой окончательный вид, который мы сегодня имели честь наблюдать снаружи ввиду собственной непродуманности. Так вот, мсье Буонапарте одним из первых придал значение требованию народа, живущего на земле, из которой сочится величие, сделать из бессмысленного дворца музей. Лувр и правда был бессмысленным – все тогда кутили в Версале, модном месте того времени. А тут хоромы простаивали. И вот господин император Франции Наполеон Первый удумал сложить всю навезенную красоту – статуи, картины, полотна, амфоры, находки, камни, склянки и прочую дребедень – в пустующий Лувр и организовать из этого музей. А скучающую прислугу обязать следить за всем навезенным.

Но как бы был наш мир прекрасен, если бы в нем все было так просто! В то время при дворце работал юный лакей Пьер, родителей которого украли из Алжира еще в годы колонизации. Вот уж кого жизнь за двадцать лет помотала – в пятилетнем возрасте грузил уголь из шахт, в десятилетнем киркой вымаливал у земли золото и своей смерти, в пятнадцать трижды должен был умереть только в боях с колонизаторами. К двадцати, одумавшись и приняв жизнь как данность со всеми ее условиями, юный Пьер, ловко изучив французский, быстро прошел принудительный кастинг на роль помощника подмастерья при королевском колхозе, откуда дорос уже до лакея при дворце, так как хорошо владел популярным тогда в здешних краях арабским языком. Сами понимаете, колониальные времена, новые тренды. Пьер был полезен при дворе не только как носитель языка, позволяющего читать привозимые вывески на иностранных реликвиях с новых земель, но и как хозяйственный служащий, который под гнетом смотрителей четко выполнял задачи по уборке помещений, битком набитых гениальными произведениями искусства. Увы, как и любой юнец в его возрасте, Пьер не обладал критическим мышлением, а потому стал почти невольным соучастником страшной катастрофы, которая чуть не поставила под удар существование музея. Еще не отошедшие от ужасов французской революции ушлые нахлебники, сновавшие тут и там у музейного дворца, подговорили молодого за два гульдена и пинок открыть им пару дверей, чтобы они окультурили коллекцию по приказу короля. У Пьера был шанс сохранить безупречный статус дворца и не дать ему запятнать свою историю, но маленький алжирский мальчик был туповат и алчен, а потому принял участие в окультуривании коллекции, которое закончилось ее кражей. Три ночи подряд караваны людей обносили античный зал музея, вынося гениальнейшие картины кисти Птолемея, Платона, Эпикура, Евклида, Аристотеля, безупречные мраморные изваяния Амон-Ра и Натахтари, амфоры и вазы аккадских мастеров и византийских пивоваров, а также огромную коллекцию подаренных музею Папой Римским статуэток кошек, которых всю жизнь собирал Понтий Пилат. На четвертую ночь пропажу из музея заметили, спросили Пьера, не видал ли он чего, а тот возьми да ляпни про «окультуривание за два гульдена». Крайне находчивого лакея по частям определили в разные уголки страны с помощью четырех требушетов, а утраченные богатства так и не нашли. Это черное пятно в истории музея – краснокнижный факт, о котором вам мало кто расскажет – решили тогда скрыть, просто заменив выставку в античном зале. Экспонатов-то было безмерно много. Но утраченные реликвии, конечно, жалко.

Ладно. Французы все равно прекрасны. Их страсть к прекрасному возбуждает, согласитесь. Ну, где еще можно было бы встретить столько красных береток, скрывающих под собой милейших девушек? Нигде. Нигде! Эти красные беретки такой же неотъемлемый символ города, как Лувр или Эйфелева башня. Вы помните вообще, откуда они взялись? Нет? Я тоже, честно говоря. Но, кажется, их носили во время революций в качестве опознавательного знака. Не уверен. Мне нравится думать, что эти береты взяли начало из истории, когда парень предложил девушке невысокого роста сходить на первое свидание на Марсово поле в день открытия Эйфелевой башни, где было настоящее Вавилонское столпотворение, похлеще, чем мы видели сегодня у Лувра. А так как толпа по-своему бестолкова и хаотична, потеряться в ней проще простого. И чтобы этого не случилось, молодой венгерский солдат в белом морском берете среди толпы таких же солдафонов в беретках взял свой головной убор, облил его красным ле-совиньон-де-бланш-ля-курвуазье тыщанадцатого года и водрузил на голову своей возлюбленной. Которую уже начало затягивать в бесчинство ликующей толпы. Когда их, конечно же, разлучило в толпе волей случая, этот моряк был первым, кто забрался на только что открытую Эйфелеву башню и разглядел в толпе свою судьбу в красной шляпке. Эта красивейшая история вошла во все учебники французской литературы, и вскоре все девушки Парижа стали обзаводиться такими беретками в надежде, что какой-нибудь обаятельно-решительный моряк из какой-нибудь страны разглядит ее на просторах этого любвеобильного города.

Или я не прав, монсье Андруа?

***

Мы бродили по Парижу в легком воодушевлении. Сан Палыч расцвел в компании девушки, которая, в отличие от любой из волейболисток, достаточно открыто и искренне реагировала на его балагурство, оплачивая своей улыбкой его внимание. Он перестал пытаться меня переиначивать в моих утверждениях и полностью отдался своей харизме, нацеленной на Лину. Еще не брачный танец, но тактическое ухаживание методом построения непринужденного диалога. Это было его оружием, и он искусно им владел.

Елисейские поля в сумерках оказали умиротворяющий эффект – возможно, из-за фонового балабольства Сан Палыча, который почти что танцевал эрудицией и фантазией перед Линой, а возможно – из-за вина. Раскидистый ухоженный парк с длинными дорожками, фонтанами и египетскими стелами, которые «привезли сами фараоны в город любви», подражал своей грандиозностью любому дворцу города. Отдельно удивили не вкопанные в землю металлические стулья, россыпью обрамлявшие каждый водоем в парке. Люди просто сидели на них и не пытались утащить к себе на огород. Почему?

Бульвар, поднимавшийся к Триумфальной арке, напоминал каждому из нас свой центр города. Бесчисленное множество людей тянулось вдоль бесчисленного множества ресторанов, магазинов, бутиков и веранд. Все с пакетами, сумками, вещами, фотографиями, очками, беретками, пальто, собачками, рюкзаками. Талантливый мим в полосатой кофте и красном комбинезоне сорвал беретку с Лины и разыграл с помощью Сан Палыча представление, в котором очень виртуозно изобразил сердцееда в стеклянной коробке. Шурик, внезапно оказавшийся на театральном подмостке, подыгрывал миму до тех пор, пока не заполучил обратно шапку. Лина закономерно поинтересовалась, не выступали ли мы (почему мы?) в театрах, на что Сан Палыч с большим упоением рассказал о своей не сложившейся творческой карьере артиста, которая тем не менее волей судьбы позволила ему остаться в кулуарах творческой тусовки.

Сама арка, которая возвышалась над дорогой, эффектнее всего выглядела не столько вблизи, сколько поодаль, с центра пешеходного перехода на бульваре, упиравшемся в ее фас. Никакого иного слова, кроме «монументальность», к описанию сооружения не подобрать, но мне уже тогда нужно было смириться с тем фактом, что все в Париже – монументально. Причем не так, как это было в Афинах, а иначе. Мы (почему мы? Вероятно, только я) отравлялись красотой города, вбирая в себя каждый метр улиц. Лина, которая в Париже была уже несколько раз до этого, совершенно четко описала мои вчерашние ощущения, которые «раздирали» меня до медовой горечи внутри, обозвав это «пробуждением чувства прекрасного». Сан Палыч, который увидел в таком обсуждении метафизическое зерно, тут же выдал экспертное заключение, что я наконец-то поддался лечению и перерождению после своего сложного разрыва с Мариной, чем моментально свел диалог к теме отношений, за два часа успев раскрутить и меня и Лину на подробности из прошлого, а затем, выкатив на пьедестал свое великолепие и мудрость в сердечных делах, преподнес себя так, чтобы девушка если и не поняла, то хотя бы услышала все его ушлые намерения.

Мы вышли из второго бара в двенадцатом часу ночи в незнакомом районе Парижа, куда нас привела Лина, совершенно в дружеской и пьяной атмосфере, разговаривая о разнице жизни в разных странах с багажом накопленного за прошлую жизнь опыта, когда Лине позвонили.

– Андрос, тебе нужно решаться, я никого не могу, кроме тебя, попросить быть моим шафером! – сиял Сан Палыч.

– Отвратительный план для двенадцати ночи, – констатировал я. – Я в деле.

– Нет! Нет, желтый, большой, я не знаю, сколько он весит! – твердила в трубку Лина.

– Дай я с ними поговорю, – влезаю со своей благодетелью.

– Дай Андрюхе, он француз, пусть поговорит с ними!

Беру трубку, говорю «алло», выясняю у Лины, о чем речь.

– Из Австрии, желтый чемодан, три дня назад. Визэйр. Одна штука. Нет, без опознавательных знаков, – сбивчиво объясняю на английском. На том конце трубки совершенно отвратительно по-французски отвечают, что нужно подождать, и бросают трубку. Французы очень плохо говорят по-английски. Начинаю сомневаться, что английский – это международный язык.

Лина еще раз пересказывает свою незатейливую историю про потерянный чемодан, чем побуждает Сан Палыча к решительной браваде. Он грозится поехать в Австрию первым же рейсом, чтобы задать взбучку сотрудникам аэропорта, а затем вернуться в Париж, чтобы надавать тумаков здешним экспертам транспортной службы. Героизм, достойный пера Гомера, осуждается поначалу мной (так как под действием вина пришла, видимо, моя очередь противопоставлять свои утверждения Шурику), а затем Линой, которая успокаивает раскочегарившегося Саню тем, что в аэропортах уже про нее знают, у них есть ее телефон, и они уже несколько дней звонят, чтобы уточнить все, что необходимо для того, чтобы найти пропажу. Поэтому никому никуда завтра первым рейсом лететь не надо.

На это замечание Сан Палыч задал закономерный вопрос, а какие у нас будут планы на завтра, подразумевая совместное времяпрепровождение новоиспеченной, по его мнению, пары и меня.

Следующий день мы посвятили активной растрате физических сил и материи в наших кошельках, так как ни я, ни Сан Палыч не могли себе позволить, чтобы девушка, которой и без того пришлось остановиться в хостеле с возможностью продления проживания, за что-либо платила в нашей компании. И если с моей стороны это было просто актом учтивости и проявлением определенного воспитания, то со стороны Сан Палыча это стало принимать болезненные формы расточительства. Лина не требовала от нас ничего и была в состоянии за себя платить, но для нас с Шуриком было по-своему важно проявить какую-то характерную мужскую черту.

Мы почти игнорировали такси и общественный транспорт. Автобусы нас не прельщали, а разобраться с совершенно неприглядным, если не сказать ужасным, метро мы смогли только в пятницу, потому как повторно преодолевать путь до хостела Лины третий (или уже пятый) раз подряд мы не хотели. За исключением подземки, Париж оказался красив во всех сторонах света. Любая улица и бульвар, на которые мы попадали, пестрил изяществом, отдавал каким-то благородным духом архитектурного искусства. Сейчас, уже спустя столько времени, когда все впечатления улеглись и взвесь эмоций осела, пытаться описать все то богатство, которое довелось увидеть, – бессмысленно. Ни одна строчка, ни одна фотография, ни один пересказ не передадут в полной мере того самого духа красоты и совершенства, которые испытываешь, находясь в парижской осени, среди парижских улиц, под платанами на его бульварах, у дворцов и схожих с ними домов. Там действительно витает в воздухе нечто такое, чего недостает многим городам. Не скажу «эстетика» – нет, это само собой разумеющееся. Но, кажется, Сан Палыч ближе всего выразил это ощущение: Париж побуждает дышать. Если верить Бродскому, что смерть – это всегда вторая Флоренция с архитектурой рая, то Париж, на мой скромный взгляд – это вторая жизнь. Не берусь судить, похож ли Эдем на французскую столицу, но отрицать чувство прекрасного, которое почти насилует тебя в глаза, возвращая или направляя к какому-то иному смыслу жизни, я не могу. Мы видели величественную Сакре-Кер, грандиозный Монмартр, безмятежное Пер-Лашез, легендарный Мулен Руж (в который, как и в Лувр, мы попасть не смогли), десяток базилик и готических храмов, сотни безупречно красивых улиц и проспектов – и везде, меня (как и моих спутников, хотя они не так экспрессивно об этом говорили) не покидало чувство какой-то иной влюбленности, чистой и честной. И хотя мне не нравится это называть влюбленностью, но иного, близкого по сути и духу слова здесь не подобрать. Париж – это вторая жизнь, чистая и честная.

Утомленные активными прогулками за эти дни, вечер пятницы мы провели в совершенно неприметном баре, который больше всего походил на привычные нам с Шуриком питейные заведения. Без претенциозности и эпатажа. Лина вторые сутки не могла дозвониться до транспортной службы аэропорта, которая на совершенно отвратительном английском последний раз сообщила, что в Австрии чемодан не видели. За эти дни мы с Сашей узнали, что в этом чемодане была значительная сумма денег (ощутимая потеря), документы, позволяющие ей легализоваться в Испании «по-нормальному» (восполнимая утрата, но требующая изрядной суеты), хорошая техника (в магазинах еще есть, было бы на что купить) и ряд бесценных и памятных вещей, которые в принципе в природе существовали в единственном числе. Неясное состояние чемодана и его местонахождения колебало девушку, которая, как мне казалось, исключительно под влиянием Сан Палыча, не могла понять, что ей делать дальше. Шурик небезуспешно впился своим обаянием в Лину и со всей широтой своей души и чувств ограждал ее от кардинальных решений, подразумевающих их скорое расставание. У него не было в голове четкого плана действий относительно своей влюбленности, хотя я ему уже несколько раз намекнул за эти дни, что все прекрасное рано или поздно кончается. В четверг это привело нас к довольно ожесточенной пьяной полемике среди ночи о том, что я перекладываю свой опыт на других, в то время как он дает шанс свершиться любому новому опыту, не беря в расчет прошлое, чего я, по его мнению, сделать неспособен. Тот разговор кончился ничем, потому как мы уснули раньше, чем вывели истину, но я поймал себя на мысли, что влюбленный Сан Палыч даже для себя задирает планку безрассудства. К вечеру пятницы мы так и не решили, что будем делать в воскресенье, когда нужно будет освободить жилье, а наши бюджеты уже зияли неплохими дырами.

– Предлагаю завтра посетить Версаль! – осушил очередной бокал вина Сан Палыч. – Ощутить элитную роскошь!

– Если завтра найдется мой чемодан, я полечу в Испанию.

– Если… – заключил я.

Идея с Версалем на каком-то бокале оказалась интересной. Она была сопряжена с новым для нас с Шуриком опытом, который Лина могла помочь преодолеть, так как уже ранее посещала дворец и знала, как туда добраться. Сан Палыч настойчиво упреждал все попытки девушки подумать о том, что она может куда-то уехать, но делал это изящно и красиво. Все эти дни он плел вокруг нее сеть из внимания, комплиментов, восхищения, чувств и бог знает чего еще, не оставляя ей шанса не обратить на него свой женский взгляд. Думаю, именно вечером пятницы она внутренне разрешила себе почувствовать незначительную симпатию к этому косматому ферлакуру. Наблюдать за всем этим было любознательно.

Мы оба по-своему старались не дать повода усомниться Лине в наших благих намерениях – каждый в своих, но все же. Я не имел никакого интереса к ней как к объекту каких-либо чувств и лишь поддерживал приятную компанию. Это позволило Сан Палычу широко развернуться в своих брачных танцах и попытаться стать объектом ее пристального внимания. Когда он, опустошив новый фужер красного, выскочил без предупреждения из бара в неизвестном направлении, я не придал этому ровным счетом никакого значения, так как был уверен, что это все часть его безрассудной румбы.

– Сейчас вернется… – выдохнул я.

– А куда он?

– Боюсь, даже богу неизвестно, куда его черт понес.

– Я вам отпуск ваш не порчу?

– Да думаю, теперь ты его испортишь, только если уедешь раньше, чем мы.

Лина понимала, что пробуждает в выпившем Сан Палыче избыточно теплые чувства к себе, но по большому счету не давала тому очевидных поводов. Она была сдержанна, воспитана и манерна ровно настолько, насколько нужно было Шурику, чтобы увидеть в ней неприступный идеал. Он нутром чувствовал, что интересен ей, она не транслировала ничего необычного, что можно было бы расценить как призыв к действию. Но Сан Палыча это не останавливало.

Он вернулся минут через пятнадцать с пятью белыми розами.

Озадаченность на лице Лины конфликтовала с ее ощущениями и улыбкой, а осознать происходящее мешало вино. Впрочем, как и мне. Она наградила Шурика объятиями, в которых мне сложно было разглядеть хоть какие-то намерения с ее стороны, в отличие от намерений Сан Палыча, который чуть не задохнулся, втягивая запах рубиновых волос. Примерно в это время я перестал пытаться гадать, что он собирается делать с этим скоропостижным романом.

– Я так понимаю, завтра в Версаль мне надо погладить костюм? – я нагнал драмы.

Ближе к ночи, когда вино стало водой для наших организмов, Сан Палыч окончательно, как мне казалось, отпустил тормоза и ушел в сентиментальное пике, осыпая не возражавшую такому буйному вниманию Лину комплиментами. Его острый язык то и дело выдавал какие-то поэтические опусы, постепенно раскрывая перед девушкой весь спектр ощущений, которые кипели внутри. Дважды мне приходилось тет-а-тет расшифровывать ей поведение Сан Палыча, объясняя происходящее тем, что человек он сентиментальный, влюбчивый, а она еще и отвечает его представлениям о «прекрасной даме». Я не лез в эти брачные игры ровно настолько, насколько требовало себя обезопасить от наблюдения душевных страданий Шурика в случае фиаско. Памятуя о волейболистках, я всячески выгораживал Сан Палыча перед Линой, чтобы она не испугалась ненароком его распалившейся страсти. Однако сейчас я уже уверен, что все мои увещевания были пустомельством. Лина была не из робких сама по себе – она прекрасно понимала, что происходит, просто долго не могла решить, как ей ко всему этому относиться. Она, как и мы, была в таких условиях и обстоятельствах, которые не подразумевали никакого развития – не сегодня, так завтра мы трое разбежимся по разным уголкам мира, и хорошо, если не растеряем хоть какие-то воспоминания о происходящем.

В такси на обратном пути от хостела я в очередной раз спросил Сан Палыча о наших планах. Это была не лучшая затея с рациональной точки зрения, потому как мы были достаточно пьяны, но слушать стенания пылающего сердца Шурика я не хотел. Они были ну очень однообразны в своей сути и сводились к проблеме плана «Паранджа». Я вывел диалог к тому, что послезавтра наше проживание в квартире заканчивается, наши бюджеты вызывают вопросы, и еще несколько стран мы точно не посетим. Честно сказать, я боялся, что мы не посетим и еще одной.

– Прекрати истерику, Андромел, – включил мужика Шурик. – Пока что мы счастливы.

– Я тебя уверяю, это ненадолго.

Эскалация диалога шла неуверенно, потому как мне не хотелось бередить и без того нестабильную от вина и женщины душу Сан Палыча, но он методично, со всей скрупулезностью и хирургической точностью, накидывал остроты, которые должны были, по его мнению, «до конца выбить из меня дурь прошлого». Шурик убеждал меня, что я просто упустил возможность взять инициативу в свои руки перед Линой, в то время как он был собой и открывал себя счастью. Я ему твердил, что вообще не испытывал необходимости в Лине, на что он резал, что я так и не остыл к Марине, а пора бы. Я говорил, что такие случайные романы – это мнимое и временное счастье, ни к чему не ведут, он же доказывал мне, что я просто завидую другу. Я пытался ему объяснить, что наши спонтанные планы не подразумевали подготовку к его свадьбе, на что он парировал, что может меня и не приглашать никуда, а шафером будет тот Себастьян, который привез нас от хостела домой.

– Идиотизм и блажь! – заключил я.

– Зависть и пессимизм, – ответил Шурик.

Пьяный балаган между нами закончился в третьем часу ночи. К одиннадцати мы вышли из какой-то забегаловки (где все еще не подавали лягушачьих лапок), почти не обращая внимания на легкий налет недосказанности, оставшийся со вчера. Сан Палыч в своей обычной манере бойко координировал наш маршрут, который заключался в том, чтобы встретиться с его «французской судьбой» на вокзале недалеко от нашего дома и втроем сесть на электричку до Версаля, про которую знала Лина.

В этот раз Сан Палыч распушил свой павлиний хвост на полную и почти исключил меня из социального контакта с Линой, хотя в этом и не было большой необходимости – я не пытался влезть в его любовные игрища с девушкой, которая вот-вот улетит в Испанию, и никто с ней никогда больше не встретится. Он открывал перед ней все двери, купил ей билет, обеспечил их двоих водой в поездку и двумя бутылками вина, спрятанными в рюкзак – а она любезно его благодарила и улыбалась в ответ, как улыбается благодарный за внимание человек. Я не чувствовал себя лишним – этого ощущения я был лишен как минимум потому, что передо мной разыгрывался спектакль, в котором мне сложно было предугадать развязку. Лина была совершенно разумной и использовала свою женственность и обаятельность ровно с такой силой, чтобы не давать Сан Палычу никаких надежд, но и не рушить в нем никаких воздушных замков на ее счет. Тончайшее искусство, надо сказать! Она запретила нам распивать вино в электричке, и это окончательно дало мне понять, что Шурик потерян для мира здравого смысла.

– Как скажете, мадемуазель, – наигранно отчитался он.

Мы пообедали вином до входа на территорию дворцового комплекса, сменяя друг друга в бесконечной очереди к билетной кассе. «Сменяли» – громко сказано, потому как большую часть времени в очереди провел я, оставив голубка с его зазнобой в тени раскидистых кленов и лиственниц. Что он там мог ей навесить на уши за это время, я не знаю, но на территории дворца она несколько раз взяла его под руку.

Какая драма!

Впрочем, такие мелочи сложно замечать, когда смотришь на Версальский парк. Королевский дворец, возвышавшийся над просторной площадью с позолоченными воротами, казалось, вобрал в себя всю красоту и изящество целого Парижа, став квинтэссенцией величия. Колонны, пилястры, бортики с упертыми в них высокими окнами, статуи – от всего это веяло чем-то знакомым, но бесконечно иным. Такая смесь чувств мне вспомнилась в Белграде, где мы внезапно для себя прочувствовали атмосферу Петербурга. Вот на площади перед Версальским Дворцом и за ним я точно так же ощутил петербургский дух. Только в этот раз он был другой – теперь я видел первоисточник петербургской души. И это по-своему впечатляло.

Лина убедительно отговорила нас от посещения внутренностей дворца, несмотря на заявленную там красоту, и, обратив наше внимание на очереди и количество желающих прикоснуться глазами к истории, рекомендовала идти сразу в парк. Едва мы оказались за дворцом, я понял, почему королевская знать в какой-то момент перебралась из Парижа сюда. Париж был бесконечно богат искусственно, а Версаль был богат натурально.

Взгляд не может охватить весь парк за дворцом – он невероятных размеров. Но сложнее всего было ухватить взглядом всю природную красоту парка. Хочется верить, что в эпоху Наполеона и французской революции здесь было не хуже. В какой-то момент, когда я следовал за распинающимся перед Линой Сан Палычем, я поймал себя на мысли, что если Эдем и есть, то выглядеть он должен не хуже, чем этот Версальский парк. Высокопарная поэтическая мысль была прервана вопросом о том, как мы хотим обогнуть пруд в центре парка – по часовой или против часовой.

Как будто это имеет значение.

Шурик придуривался. Вторя здравому смыслу, Лина подчеркнула, что нам не хватит дня, чтобы обойти пруд, не говоря уж обо всем парке. Поэтому мы ограничились почти бесцельным шатанием вблизи дворца, меж идеально подстриженных газонов, статуй, пихт и запутанных тропинок.

Я не стремился постоянно ходить в компании друга и его «судьбы» – я понимал, чего он добивается, и просто не мешал ему выделываться так, как он это умеет. Хотя, конечно, это и делало отпуск слегка странным, я все же получал удовольствие от происходящего и того, что вижу. В голове роились мысли о том, что мы будем делать завтра днем, но все мои попытки увести общий диалог в это рассуждение терпели крах – Сан Палыч умело выдумывал произвольные сценарии развития событий, каждый из которых в среднем имел право на жизнь в наших условиях.

Я просто старался отпустить эти мысли и дать жизни происходить без моего влияния на нее.

В какой-то степени это возымело эффект. Эстетика места, необычная компания, странные обстоятельства знакомства, новые виды перед глазами – все это отдавало тем самым отпуском, который выметал из головы все, чем она была забита каких-то пару недель назад. Вино добавляло физического расслабления, и прогулка по бесконечно огромному парку все больше умиротворяла меня. Странное ощущение, когда ты вдруг осознаешь себя в идиллическом равновесии, несмотря на суетность всего происходящего в твоей жизни и вокруг тебя. Бесконечные очереди, разношерстные люди, неясные планы, ограниченные бюджеты, импульсивный друг, который иногда слишком далеко заходит в своей прямоте – все это теряло вес и постепенно приобретало форму некой «нормальности», из которой и состоит любая жизнь. Нормальности, с которой ты просто соглашаешься и говоришь ей, что да, ты понимаешь все, принимаешь и миришься с тем, что не на все вокруг можешь повлиять. Я не могу повлиять на желание Сан Палыча стать для девушки «курортным романом». Я не могу повлиять на очереди в самые известные места на планете. Я не могу побывать везде, где мне бы хотелось, за несколько дней или пару недель. И вот здесь, в парке Версаля, это «не могу» становилось какой-то нормой. Нормой, которая не требовала лишних действий и решений. Не требовала ничего, кроме согласия с собой.

К пяти часам я согласился с ребятами, что душевная жажда вызывает лишнюю усталость и было бы неплохо переместиться из драгоценно-туристического места в упрощенные районы Парижа, чтобы впитывать эстетику чуть более обособленно в менее претенциозном месте. По заверению Сан Палыча, мы не прошли и десятой части парка, поэтому нам предстоит еще как минимум десять свиданий с Версалем.

Или в Версале.

По пути в Париж Лине в очередной позвонили и на совершенно неразборчивом английском попытались сообщить, что у них есть какой-то белый чемодан, на что мне пришлось еще раз влезть в эту проблему и объяснить, медленно проговаривая слова, что утерян определенный чемодан желтого цвета, который уже неделю авиакомпания не может найти на маршруте Вена – Париж. Оператор отболтался от меня интернациональным «Ок» и положил трубку. Звонок заметно обеспокоил Лину и побудил Сан Палыча всю дорогу выдвигать «грандиозные» идеи о том, как можно решить сложившуюся ситуацию.

Ситуацию, которую он опять, по всей видимости, не хотел принимать.

Лина достаточно серьезно завела разговор о том, что завтра подумывает улететь и уже из Испании разбираться с авиакомпанией, на что мы (каждый со своей колокольни), объяснили ей, что у этого сценария, скорее всего, будет не самая радостная концовка. На мой взгляд, авиакомпания уже смирилась с утратой багажа, и даже если он всплывет где-то – его отправят в место подачи заявки на утрату, то есть в парижский Орли. По мнению Сани, багаж уже в Париже, и в течение недели они переберут все склады и найдут ее желтый чемодан, и вернут его в том самом аэропорту, куда она прилетела, нужно просто подождать. Однако все наши примеры не особо помогали – рубиноволосая украинка вполне очевидным образом грустила.

Видеть такое Сан Палыч не мог – для него это было острейшим лезвием, о которое он ранил сам себя. Непримиримость с мыслью о перспективном расставании и желание помочь Лине выворачивали его наизнанку. Странное зрелище. Однако даже в этом он старался не терять самообладания и на всю катушку использовал собственное обаяние, чтобы поддержать нашу спутницу.

– Что, если мы останемся тут еще на неделю, чтобы уж наверняка откопать твой чемодан? – совершил ошибку Сан Палыч. – Нам завтра тоже съезжать, мы можем решить как-то эту проблему коллективно, да, Андрюх?

– Это будет странно, но, полагаю, никто нам этого не запретит.

Я видел тлеющее сердце друга и его стонущий взгляд, но, по существу, сделать ничего не мог. Его идея звучала бредовей, чем план «Паранджа», но тем не менее – реализуемо. Мы действительно могли решить проблему с проживанием коллективно, поселившись где-нибудь недалеко от Орли в чем-то коммунальном или просторном, или вовсе раздельном, но здравый смысл все же был не только у меня. Лина сдержанно и любезно выслушала все выложенные ей аспекты подобной затеи (отдельно от меня, отдельно от Саши) и, не особо вдаваясь в раздумья, объяснила почему ни одна девушка на ее месте такого бы делать не стала. Я искренне разделял ее взгляд на этот счет.

А вот Сан Палыча это задело.

Пока добирались обратно до Парижа, мы, как смогли, ободрили Лину и с пониманием (насколько это было возможно в лице Шурика) отнеслись к ее мыслям и решениям. Мне приятно было видеть, что она не поддается панике и рассудительно подходит к тому, что должно вызывать бурю эмоций. Она у нее уже прошла. Сейчас она решала проблемы какого-то другого уровня и к этому решению подходила достаточно сухо, почти не поддаваясь на уговоры Сан Палыча. Ему не хотелось прерывать их знакомство. Она не видела смысла его растягивать.

Электричка привезла нас на тот же вокзал в Монпарнас, с которого мы уезжали. Лина неплохо ориентировалась в этом районе, поскольку в свой первый приезд она останавливалась неподалеку. Это сыграло нам на руку, так как у нее были предложения, где можно было поужинать и спокойно посидеть после утомительной прогулки. Я согласился с Шуриком, что нам бы не помешало наконец-то попробовать лягушачьих ног, если они не будут стоить, как все убранство Версальского Дворца.

Сан Палыч никак не мог угомониться с чемоданом и пытался выстроить диалог так, чтобы исключить возможность скорого прекращения знакомства. Он скатывался в определенную инфантильность, непримиримую пассивную агрессию к обстоятельствам, которая в конечном итоге вызвала у Лины желание успокоить его и «проработать его гештальт». Либо это была ловкая манипуляция Шурика, чтобы обратить на себя ее внимание, либо она правда начала переживать за голову моего друга. В обоих случаях это было для меня неожиданно.

Лина оказалась достаточно ловким житейским психологом, на что раньше я не обращал внимание. Житейским – потому что она на простых понятиях, крайне ювелирно, чтобы не задеть пылающее сердце Сан Палыча, объясняла незначительность своей утраты в заданных обстоятельствах. Однако сколь бы изящной в своих речах она ни была, это был глубокий омут, в который она ступила по незнанию. Закаленный метафизическими спорами о вечном-безупречном с каждым встречным-поперечным, Сан Палыч стал ее худшим пациентом, вынеся наружу свое разрывающееся от чувств сердце, которое она уже не могла не зацепить своими доводами.

В восьмом часу, в ожидании своих салатов и жареных улиток, которых нам предложили вместо лягушачьих ног, я наблюдал безупречную картину, которую никогда не видел со стороны – как сгорает влюбленность. Я не знаю, почему Лина вообще стала играть в эту игру. Она могла не идти с нами никуда из Лувра, могла не встретиться с нами на следующий день. Могла не заморачиваться вообще нашим существованием и настойчивым вниманием Шурика к себе. Каков был ее мотив участвовать в нашем странном отпуске, я разобрать не мог. Да и не уверен, что в этом была необходимость. После неудачи с волейболистками Сан Палыч все равно не угомонился бы, пока не устроил себе роман в отпуске, а тут случайно «совпало». Может, ей тоже просто было одиноко? Не знаю. Этот потерянный чемодан еще. Она совершенно странный пассажир нашего турне, и ни я, ни самоуверенный в себе Саня, никак не можем влиять на ее решения. Хорошее вино. Надо бы спросить название. Вот опять он завел шарманку о том, что готов остаться в Париже на целую неделю, потому что ему нравится проводить с ней время. Давай уже. Скажи ей это слово. Скажи. Пусть она поймет, с кем имеет дело. Лина умная, не сказал бы, что поддается. Но и странным образом почему-почему-почему-то не прерывает это все. Хотя очевидно же, это в ее силах. Не хочется думать, что она просто меркантильна и проводит с нами время, потому что мы везде за нее платим. За волейболисток мы тоже платили. Но они даже не удосужились спросить, хотим ли мы еще раз с ними увидеться. А она нет. Как будто искренна. Да и говорит складно, в общем-то. Ей Шурик по ушам ездит, а она пытается ему намекнуть, что все это знакомство не имеет смысла. Это его убьет, моя хорошая. Скажи это, но не сейчас. Напиши лучше потом. Отличное вино. Сколько, интересно бутылка стоит… Надо узнать название и купить в ларьке. Здесь недорого, конечно, но вином мы тут не наберемся. Говорит, что ей сейчас вообще не до отношений. Какие же мы тут собрались втроем… А главное, как. Ладно, ей простительно, ее парень уже больше не вернется. Ей правда сейчас не до отношений. Такой барьер Шурик, скорее всего, не возьмет. Хватило же вчера еще наглости спросить, не прогуляюсь ли я где-нибудь пару-тройку часиков один! Баран. Ты ей не нужен, балбесина. Не ломай комедию… Как, говорите, вино называется? Запишите вот тут, пожалуйста. Спасибо. Тур Де Манделот. Надо поискать будет. Этому-то все равно, что пить, а я лучше дельное выпью. Впрочем, с нашими кошельками… Судя по тому, в какую степь этого ловеласа понесло, ни в какой Берлин мы уже не доедем. Я не знаю, у него вообще на билет до Афин еще деньги есть? Или займет? А то будет же сидеть, ждать депортации. Жареные улитки странные. Как закуска интересна, но странно. Это безопасно вообще? Нет же, наверно. Откуда они их берут. Моют ли? Ладно. Неважно. На вкус как резиновый мяч. Сгоревший. Нет, вкусно. С вином хорошо. Ему-то, разумеется, понравилось. Еще бы. Давится, небось, а сам прикидывается. Ох. Сколько ж она тебя еще терпеть будет. Как ж ты потом страдать будешь. Что мне-то с тобой потом делать? Опять наедимся да напьемся на двести евро. Где бы мы были, если бы не твое казино. Сидели бы среди бомжей в Афинах. Или в Белграде. Шлялись бы, как дураки. А нам уже немало лет так-то. Мозгов нет толком. А лезем на рожон. Здорово, конечно, что выбрались. Но где бы были, если бы не то казино. Где бы мы вообще были, если бы не все происходящее. Пили бы тут вино? Нет. Охмурял бы ты эту красную беретку? Нет. Сидели бы в своих конурках да виделись бы раз в месяц на Арбате. Вот жизнь-то! Столько лет, а мозгов нет. Да и ничего нет уже как будто. Ничего уже не надо. Она тебя бросит через день. Не парь ей мозг. Не так уж ты и хорош. Чтобы тебя на два часа одного дома оставлять. Отвратительные улитки. Луковый суп был интереснее. К вину сыр с медом лучше. И грецкими орехами. Французы же не напиваются как мы, вином. Вообще не напиваются, я думаю. Не встретил еще ни одного. В Европе нет такого, что раз пришел, так надо на рогах выйти. Культурные. Слабаки. Живут, как комнатные растения… Им вообще думать не надо, сел в самолет и полетел в Берлин или Амстердам. Слабаки. Не способны решать проблемы. Не проблемы даже. Задачи. Мне, чтобы сюда выбраться, попотеть пришлось. Этому – ну тоже, наверно. Лине… Она тоже на самолет села да полетела просто. Молодец. Держит этого за узды. Лечит ему голову, не поддается. Ох, он и балабол. Сел бы, книгу написал, как девушкам на уши приседать. За все зацепится ведь, ты посмотри. И рубины ему теперь не рубины, и улыбка-то у нее божественная. Пустозвон. Не пойдет она с тобой. Не нужен ты ей. Отказываешься слушать меня, ну сам потом получишь, будешь страдать. Она правильно говорит, нет смысла завтра видеться. Ей в аэропорт, нам жилье искать дешевое. Идиотский план. Да его и нет вовсе. Ух, потрясающее вино. Проводить ее хочет. Сам пусть едет, на свои копейки. Не поеду. Зачем оно мне. Это его крест, пусть сам и тащит. Флаг в руки. Приедет, напьется и рыдать будет, что любовь всей жизни потерял. Идиот. Да, точно, отличный план. Езжай с ней в Испанию. Давай-давай. Ох, она в лице как поменялась. Презабавно. Ну и цирк. Ловко этот балбес инициативу перехватил. Давай, Лина, скажи ему, что он тебе там в Испании не нужен. Какая же все-таки воспитанная. Уважаю. У мужиков все иначе. Не говоришь прямо – тобой подтираются. Прямота – это мужская сила. У женщин все иначе. Мягкостью берут. И она так же, ты смотри. Какая прозорливая. Они бы спелись. Безрассудно, говорит, ему за ней ехать. Дорогая, это его второе имя. Для него безрассудство как мулета. Неправильно. Скажи ему, что он друга бросит тут, если поедет. Это его должно поставить на место. Еще вина, будьте добры.

В десятом часу мы вышли из ресторана, чтобы успеть запастись вином в магазине. Ночь была неожиданно теплой, по-летнему мягкой и спокойной. Нас устраивала идея обосноваться на какой-нибудь скамейке в неприглядном парке или дворе, чтобы спокойно (насколько это было возможно на тот момент) обсудить дальнейшие планы.

Сделать это было необходимо по нескольким причинам. Сан Палычу нужна была ясность относительно его судьбы, мне – понимание, где мы будем завтра спать, а Лине – просто разобраться со своими намерениями до конца. Шурик окончательно отказался принимать действительность за реальность и, начав еще в ресторане, продолжил на улице свою тираду о том, что совершенно нелепо расставаться, когда все так хорошо. Его не устраивал сценарий, в котором все разбегаются, и он хотел найти самый изящный из возможных выходов.

– Андре, объясни ей! – драматично безобразничал Сан Палыч. – Мы можем решить все проблемы, и никому никуда ехать не надо! Мы же в Париже, куда дальше-то?

Лина с заметной долей снисхождения наблюдала за своей влюбленной жертвой. Я, набравшись сил после ужина, вступил в эту странную полемику, в которой поначалу встал на сторону Лины – мне захотелось немного взбодрить Шурика своей альтернативной позицией по отношению к нему, оправдав слова его зазнобы о том, что бессмысленно растягивать затянувшееся ожидание, однако это быстро вышло из-под контроля, и я перебрался обратно. Я попытался реабилитироваться, сказав, что чем лететь куда-то сейчас, лучше будет и правда неделю еще провести в Париже, решив проблему с жильем за наш счет. Мы готовы были учесть все необходимые пожелания при необходимости, чтобы Лина не чувствовала себя обязанной нам чем-то или как-то небезопасно. Но девушке этот сценарий не нравился. Точнее сказать, она не видела в нем большого смысла, так как для себя уже смирилась с утратой чемодана, и в целом ничего ее в Париже не держит.

Это был второй страйк.

Распаленный моей неверно выбранной изначально стороной конфликта, Сан Палыч еще сильнее ощутил потерю контроля над ситуацией. Сейчас он, конечно, не мог устроить одиночный пикет или замуровать в розетки шпроты, но в нем определенно копилось несогласие с ситуацией, которое искало выход. И форму этого выхода я предугадать не мог. Пока мы занимались возлияниями в темном дворе за каким-то изысканным трансформатором (или гаражом?) под сенью черного платана, Сан Палыч сваливался в драматичное пике. Он перенимал на себя внимание, театрально вздергивал руки к темному парижскому небу и слал все, что есть вокруг, куда подальше из-за «несостоятельности реальности в отношении нас». Пока он причитал и сыпал гротескными проклятиями, давая тем самым какой-то выход своему копившемуся несогласию, я объяснял Лине, что сейчас происходящее я предугадывать не могу. Если Сан Палыч внезапно сбежит – едва ли он вернется с цветами.

А Шурик не унимался. Он цеплялся за нас, за улыбку Лины, за мои комментарии и делал все, чтобы мы коллективно изменили свое мнение о том, что завтра Лина может уехать и мы останемся вдвоем. Сан Палыч искрил неплохими идеями касательно того, как мы могли бы провести втроем следующую неделю, но по большому счету он просто искал способ задеть нас. Вино задавало определенную дружескую атмосферу происходящего, но тем не менее меня постепенно настораживали нотки искренности в словах Шурика. Те нотки, которые звучат, когда слышащий их не может распознать, ирония это была или укор. Агрессия или же просто гипербола. Лина не спешила оперировать такими категориями, в отличие от меня. Она окончательно заняла снисходительную позицию и уже давно для себя, по всей видимости, все решила.

Почему она продолжала во всем этом цирке участвовать, я не понимаю.

А цирк тем временем набирал обороты. Гвоздем программы стал претенциозный вопрос Сан Палыча, который он произнес примерно с тем же рвением, с которым в Стамбуле закричал про полундру.

– Да почему вы просто не хотите быть счастливыми? Скажите мне на милость! – нецензурно прокричал в темноте парижского двора Шурик.

Внезапность громогласного вопроса застала нас с Линой врасплох, и мы одновременно зашипели и зацыкали на Сашу, чтобы он перестал орать.

Это был третий страйк из трех доступных.

– Что вы цыкаете? А что тихо-то? – взревел Сан Палыч, размахивая почти пустой бутылкой вина. – Вы меня заткнуть хотите, потому что ответите что-нибудь? Нет? А чего тихо-то? Кому тут какое дело, что происходит вокруг? Почему вы не хотите счастья? Что, скажите мне, что-о-о вас останавливает чуть-чуть побыть счастливыми?! Вы каждый день, что ли, в Париже пьете вино? Или, может быть, каждый день перед глазами красоту такую видите?

Здесь он сделал очевидный жест в сторону сидящей девушки.

– Да не брешите только! Что тебе сложного в том, чтобы остаться и просто отдохнуть неделю в Париже? Ты на выходные вообще куда хочешь летать можешь, а тут тебе предлагают полный пансион без грязи и похабщины, что не так? Не то? Не счастье? Или были поводы усомниться в нас? Во мне были поводы усомниться? Да надо мной в православных церквях нимб горит! А ты – мы что, не можем нормально отдохнуть здесь? Куда-то ехать надо обязательно? Нам много надо? Или тебе тут не нравится? Или ты просто завидуешь?

Сан Палыч ушел в хмельной отрыв. Нотки искренности стали мелодией и щемились в нашу с Линой сторону громогласным ревом мужика, который по-своему понимал концепцию счастья и стремился ее донести. Однако способ он выбрал самый неподходящий.

– Чему мне завидовать, Сань?

– Да как чему? Мне! Что я счастлив и стремлюсь к счастью, а ты так не можешь!

– Чего?

Шурик распелся в миноре, вытаскивая наружу все, что обожгло его влюбленное сердце. Лина изменилась в лице и в какой-то момент перестала лезть в диалог. По всей видимости, ее оскорбили слова Шурика о том, что она много о себе думает, а он не так уж и плох для нее. На мое закономерное замечание, что он балбес и девушка тут из-за него только и торчала лишние дни, он переключился на меня. По его мнению, мое присутствие осложняло Шурику достижение пресловутого счастья в Париже, хотя по задумке должно было быть наоборот, и все из нас должны были быть счастливы. Но так как Шурик своего отношения к счастью не менял, то выходило, что это я противился обрести счастье. Какой же болван!

– Что тебе мешает, признайся, Андре? – кобенился пьяный болван. – Зависть? Или Марина?

– Да какая зависть? – резко и мимолетно бросила Лина, решив, что это принесет пользу.

– При чем тут Марина? – недоумевал я.

– Да ты же вообще как тряпка всю неделю! Мы ни разу с тобой о женщинах даже не спорили толком, ты вообще из своего болота рухнувшего выбираться собираешься?

– Остынь, ты лезешь уже не в ту степь.

– Нет, опять затыкают! Что делается-то! – завопил Шурик. – А что я не так сказал-то? Вы весь день ломаете комедию, когда я хочу просто отдыхать. Я не хочу усложнять – вы начинаете выдумывать, как бы все усложнить. Что это такое? Мы сюда поехали, чтобы ты из своей головы дурь выбросил. Тебя бросили как собаку, опрокинули, плюнули в лицо и помахали ручкой. Там уже без тебя жизнь свою строят и не думают про тебя. А ты тянешь эту лямку уже второй месяц и никак не можешь пережить, расслабиться, отдохнуть, почувствовать себя мужчиной. Что тебе для этого надо-то? Суть всего отпуска была в том, чтобы нормально отдыхать. А ты со своей нерешительностью… Я, кажется, теперь начинаю все понимать, Андрюх.

– Что ты начинаешь понимать?

– Почему тебя Маринка бросила.

– А ну-ка?

– Ты из-за вот этой своей нерешительности для нее недостаточно старался, судя по всему.

Я выпустил из рук бутылку вина и под звонкий визг сидящей на скамейке позади Лины со всего маху влетел не особо твердым кулаком правой руки по распоясавшейся, нетрезвой цыганской и патлатой морде своего друга, попав ему в щеку и пошатнув его. Второй удар, который получился не с полного маху левой рукой, влетел ему в нос в тот момент, когда он побежал на меня быком, раскинув руки. Я успел сделать два шага, прежде чем он повалил меня, и мы рухнули в мягкий парижский газон, усыпанный сухими платановыми листьями. Шурик, оказавшись сверху, смог по касательной ударить меня по лицу, но так как был изрядно пьян, потерял равновесие и позволил мне его опрокинуть. Я тоже был изрядно пьян, поэтому встал не быстро, расслышав со скамейки женское «да перестаньте уже». Пока Саша поднимался, он получил пару хороших пенделей и одну добрую оплеуху от меня. Он предпринял попытку еще раз взять меня на рога, но эта попытка не удалась. Во второй раз, когда я промазал по нему, он хорошенько влетел мне с кулака в нос всем Шуриком, чем вызывал у меня еще большее огорчение от происходящего, и я не стал церемониться. При первом же его приближении я уверенным, размашистым ударом твердого, как мне казалось, правого кулака, влетел ему еще раз в левую щеку, и, насколько это было возможно, быстрым левым ударом добавил куда-то в область его тлеющего влюбленностью сердца. Шурик пошатнулся, упал боком в траву и застонал, чертыхаясь и проклиная франков с Наполеоном…

– Ну что, счастлив теперь, кретин? – окна ближайших домов услышали еще одни громкий мужской голос.

– Ну вы и болваны! – выдала со скамейки Лина.

– Точно. Мы. Как же, – у меня внутри бушевал адреналин и необъяснимая ярость.

Я поднял Сан Палыча и усадил на траву. Он скверно ругался и бормотал, что сейчас надает мне, но я уже не слушал его. Я постучал ему по щекам, сказал, что ему все же стоит следить за языком, и что быть счастливым – непросто, пусть привыкает. Полностью абстрагировавшись от его проклятий, я поднял его и вывел на свет. Щека у него опухнет точно. Он посмотрел на меня и дерзновенно провел рукой по лицу, показав мне кровь с разбитого носа. Хорошо влетел, утром тоже буду красивый.

Лина дала нам умыться остатками своего розового вина как единственной имевшейся жидкостью, которую Саша в конечном итоге просто допил, и снабдила нас парой салфеток. Когда Шурик попытался открыть рот, я в очень грубой и резкой форме попросил его замолчать, иначе мы продолжим зачинать тут новую французскую революцию. После чего сел на лавку и стал вызывать нам такси.

– Тут идти же недалеко… – подал голос успокоившийся Шурик. – Зачем нам такси?

– Тебя подвезем, – пробормотал я.

– Куда это?

– Домой.

– Да ты о…

Я не собирался слушать недовольство Сан Палыча и ближайшее время вообще не хотел его слышать. Меня колотил адреналин, и я еще не до конца соображал, что произошло. У меня в голове сложился план, который я должен был исполнить для всеобщего блага, и не хотел никаких препятствий в лице нестабильных Шуриков.

Мы сели в машину и проехали молча два квартала до нашего дома. Лина устроилась спереди, мы держались за головы сзади.

– Ждите пять минут. Если девушка скажет везти ее на новый адрес – везите, – я оставил Лину и указания темнокожему водителю и повел своего скисшего друга наверх, на шестой этаж по винтовой и изящной лестнице.

– Что это было, Андрюх? – с долей отрешенности спросил Шурик на третьем этаже.

– Пока меня не будет, подумай, а потом решим.

Я оставил Сашу валяться на диване, четко объяснив ему, что нам обоим надо немного остыть. Физическая активность и выпитое вино выбили из него силы, и он, обматерив меня, обмяк на моем спальном месте.

Я заткнул себе ноздри туалетной бумагой и спустился к такси через десять минут. Мы поехали дальше.

– Как он? – спросила Лина.

– Счастлив.

В первом часу ночи мы приехали в Орли и направились в бюро находок. Я попросил Лину еще раз описать свой чемодан в подробностях. После чего подошел к стойке и попросил администратора, чтобы не занимать очередь.

Девушка-администратор, свободно владевшая английским, с неподдельным интересом к моему носу выслушала занимательный пересказ проблемы потерянного желтого чемодана и была озадачена поиском конечного решения. Я сказал ей, что не собираюсь отсюда уходить, пока не будет найден описанный чемодан или предложено удовлетворяющее вот эту девушку решение, которое должно подразумевать весомую компенсацию или же возврат чемодана владелице.

Мой побитый вид, скорее всего, сыграл какую-то роль в моей убедительности, потому как администратор, вернувшись через пятнадцать минут, сообщила, что не исключает попадание чемодана в другой аэропорт Парижа, так как это достаточно частая проблема в крупных аэропортах. Лина согласилась заполнить какое-то очередное заявление, а я без каких-либо сил и мыслей рухнул на скамью в бюро находок и, едва удерживая глаза открытыми, стал безучастно рассматривать виднеющиеся за дверью коробки, чемоданы, сумки, мешки, пакеты. Я сидел и ощущал, как ноет мое лицо, нос, тело. Как болит правый кулак, и как глубоко в душе щемит от того, что все должно было быть иначе с самого начала. На лице чувствовалась ироничная улыбка. Впервые на моей памяти я сцепился с другом из-за его длинного языка. Я не мог разобрать, почему именно – на что конкретно я так отреагировал, и осталось ли это во мне сейчас. Я не понимал, что меня задело. Нерешительность, о которой он говорил, или то, что он упомянул, почему мы с Мариной разошлись. Ни то ни другое во мне не находило отклика, а значит, и источник реакции, скорее всего, был в моменте, и с большой долей вероятности был вызван второй бутылкой вина. Как и самозабвенное представление Саши, которое он устроил посреди самого, черт возьми, красивого города Европы после Флоренции.

Лина сказала, что у нее приняли заявление и обещали позвонить, как только станет яснее, где ее поклажа. На почве пережитого стресса это вызывало у меня приступ несправедливости, побудивший к возмездию, – я снова вытребовал администратора и разъяснил ей еще раз, что человек с окровавленным носом никуда не денется из их бюро, пока они не обзвонят все аэропорты Парижа и не выяснят, видели ли там где-то желтый чемодан или нет. Пятнадцать минут мне потребовалось, чтобы выпустить скопившийся от стресса пар на бедную молодую работницу аэропорта. Гордиться тут нечем, она просто попала под горячую руку, и мое острое желание решить вопрос с чемоданом, чтобы избавить себя от источника проблем моего друга, который не умеет держать язык за зубами. В тот момент я верил, что это благородно и правильно, хотя, по мнению Лины, я слишком много на себя взваливал.

Может быть.

Через полчаса девушка-администратор (которую, как выяснилось в процессе выяснений причин недельного бездействия сотрудников бюро, звали весьма красиво – Паулина) вернулась и сообщила, что в одном из терминалов аэропорта Шарль-де-Голль есть похожий чемодан, который привезли на этой неделе. Выслушав от Лины восторженную благодарность за новость и нравоучительную проповедь о качестве работы от меня (все еще продиктованную рефлексией сложившегося вечера), Полина предложила платную доставку потенциально нужного чемодана в Орли, от чего Лина отказалась. Ей проще забрать его оттуда самой, перед тем как улететь в Испанию.

– Хорошо, что ты смог им все объяснить. Полезно все-таки знать язык…

– Да просто повезло, – мы ехали в такси обратно в город, перебирая произошедшее за вечер. – Честно говоря, не хотелось просто оставаться дома, нужно было куда-то вскипевшую дурь выпустить.

– Может, Саша это все намеренно устроил? Ну, спровоцировал тебя?

На тот момент это уже не имело значения для меня. Слишком сложно, чтобы казаться намеренным. Бессмысленно и глупо. Шурик не дурак, и голова на плечах у него есть, работает шустро. Но едва ли он пытался вызвать меня на эмоции намеренно. Его голова была забита девушкой, вином и огромным неприятием обстоятельств, над которыми он был не властен. И еще неизвестно, что больше занимало его голову этим вечером.

– Почему ты не уехала раньше? Ты же могла не идти с нами никуда, да и тогда, у Лувра, могла вполне отказаться от нашей компании. Зачем тебе все это было нужно?

Лина непринужденно пожала плечами.

– Наверно, потому что скучно. Может быть, потому, что хотела разубедить себя в предвзятости относительно вас. Вокруг же все говорят, что вы все плохие. Интересно было узнать, насколько это правда. Я бы уехала на следующий день, если бы вы как-то не так себя повели, разбиралась бы с авиакомпанией уже из дома. А вы оказались интересные. Нормальные. Обычные. Саша же ко мне подошел тогда у Лувра и начал про беретку эту что-то говорить в его этой манере. Обычно же когда подходят, знакомятся, начинают сразу с ерунды какой-то. А он оригинально подошел, заинтересовал. Ну, я и решила посмотреть, куда это заведет. Потом ты пришел, тоже по-своему адекватный. Как-то с самого начала не могла найти причин, почему стоит все это прервать. В итоге решила продлить себе отпуск до воскресенья. Была уверена, что вы тоже куда-то полетите.

– Пожалуй, об этом я ему не скажу.

– Не стоит.

Такси везло нас по ночному Парижу, по тем самым красивым бульварам под кронами черных от ночи платанов, мелькая в окно фонарями и фарами машин. Лина призналась, что идея с коллективным проживанием ее в целом устроила бы при соблюдении определенных условий, но задерживаться еще на неделю в Париже она не может – ее ждут дела дома. И даже высказанная вечером в ресторане за порцией жареных улиток идея Шурика поехать за ней в Испанию не вызвала у нее противоречия – она бы с интересом показала нам Малагу и ее окрестности. Но все это неестественное внимание достаточно обременительно – серьезного все равно ничего не вышло бы, а кратковременные романы посреди Европы чересчур безрассудны для нее. Хотя шансы у него были неплохие, особенно после цветов.

Об этом я, пожалуй, ему тоже не скажу.

Я вышел вместе с Линой у ее хостела, чтобы выкинуть окровавленную бумагу из успокоившегося носа и попрощаться. Она сказала, что утром выедет отсюда и поедет в Шарль-де-Голль за чемоданом, а оттуда ближайшим рейсом улетит в Испанию. Я сказал, что мы утром выедем из квартиры и решим, что будем делать дальше, стараясь избежать посещения аэропорта Шарля де Голля. Я на самом деле не знал, что мы с Шуриком будем делать в это воскресенье, когда выйдем из квартиры, имея впереди еще целую неделю отпуска. Мы по-дружески обнялись, я пообещал передать Саше только лучшее от нее и сел обратно в такси. Физическая и моральная усталость через двадцать минут буквально бросили меня в одежде на кровать в спальне, где до этого спал Сан Палыч. Он давил испачканную кровью подушку в той же позе, что я его и оставил три часа назад.

Утро началось с взаимного обмена мнениями о вечере субботы. Саша просил меня прислушаться к звону в его голове, но у меня не было на это сил из-за недосыпа. Мы приходили в себя медленно, методично оттягивая время до выезда и постепенно раскачивая диалог обрывками впечатлений. Никто ничего не забыл, никто ничего не путал – мы помнили все одинаково ясно и четко. Отметины, которые мы оставили друг другу на лицах и одежде, были красочной иллюстрацией к нашим воспоминаниям. У меня пожелтел нос, у Шурика одна щека была пухлее другой. Кажется, без фонарей под глазами. На ногах ссадины. Цветастая рубашка с пальмами потеряла две пуговицы и перестала пестрить, моя футболка приобрела камуфляж травы. Пока Саша сидел и прикладывал к своему лицу мокрое и холодное полотенце, я раскачивал организм физической деятельностью – разбирался с дверцей душевой кабины, которая все это время пробыла на кухне.

– Я вчера ее обидел?

– Не знаю. Спроси у нее.

– Ты повез ее в хостел потом?

– В аэропорт.

– Она улетела вчера?

– Нет. Разбирались с чемоданом.

– Нашелся?

– В де Голле, по всей видимости. Сегодня оттуда улетает.

– Она бы все равно ж улетела, да?

– Даже не сомневайся.

Саша не испытывал особых душевных мук от произошедшего. В его голосе нотки разочарования еще не пробились как следует и звучали, скорее, фальшью. Хотя, возможно, он просто еще не разобрался в произошедшем и не понял, как ему на это все реагировать. Да и нужно ли. Мне хотелось думать, что все случившееся для него не было ударом, что он не испытывает мук совести и не терзает себя относительно рухнувших иллюзий о своей «судьбе». Он не подавал виду, а я не лез ему в душу. В десять утра лезть в душу – моветон все же.

– Какие у нас планы?

– Поесть и выехать. Точнее – выехать и поесть, – ответил я. – А вот что делаем дальше, зависит исключительно от наших с тобой бюджетов.

Саша залез в свои карманы и достал смятые купюры общей ценностью триста двадцать девять евро. Стоимость афинской квартиры прям.

– Судя по всему, планов у нас нет, – резюмировал я.

В моих загашниках водилось примерно наполовину больше денег. Я только приладил дверь душевой, когда Шурик задумчиво оценил наши дальнейшие перспективы как «удручающие». Особенно если учесть, что у него имелся на руках билет из Афин в Москву через Стамбул ровно через неделю.

Мы сдали квартиру с опозданием на полчаса и вышли в свободный и холодный Париж, обсуждая возможные сценарии развития нашего удручающего положения. Все они сводились к нашей слабой возможности продолжать качественный отпуск еще неделю, потому как, скорее всего, мы либо помрем с голоду к следующей пятнице, либо кто-то из нас двоих не улетит домой. Общее подавленное состояние и поднывающие части тела не добавляли оптимизма. Мы сели в какой-то привокзальной забегаловке и стали предметно перебирать наши возможности и желания.

Продолжать отпуск в Париже мы не могли – в центре дорогое жилье, а за пределами города смотреть будет нечего. Полететь в Берлин, как хотели изначально, мы тоже не могли – цены на билеты в одну сторону превышали имеющийся бюджет, а квартиры оказались почему-то крайне дорогими в немецких городах. Полететь для удобства обратно в Афины и до воскресенья сидеть там могло бы получиться, если бы мы были уверены, что к середине недели не присоединимся к философскому кружку. Восточная Европа, которая потенциально была доступна по жилью и перелетам, оставляла такую же неуверенность, как и Греция. Стамбул тоже не вселял доверия, к тому же пессимистичный Шурик предположил, что его там могут «вспомнить» и применить санкции за повторный проход шенгенской границы. Бред, конечно. Стамбул сам по себе дорогой. Да и с питейными заведениями у них там все достаточно скучно, а втридорога пить вино и пиво там было бы глупо. Вряд ли у нас еще на какие-то развлечения хватило бы денег. Поначалу я и не думал ставить на вид Шурику источник проблем, однако он сам поднял эту тему, сказав, что нам нужно было заранее придумать, куда мы хотим после Парижа поехать.

– Мы собирались в Берлин, – ответил я.

– Это была одна из идей, – трогая вздутую щеку, сказал Саня. – Еще же Прага была, Барселона…

– Да, идей было полно. Мы просто забили на них и решили быть счастливыми здесь и сейчас. И в результате мы сейчас все еще здесь!

Нам не хватало мыслей и слов, чтобы выразить в нужном свете претензии друг к другу, и потому мы по старой мужской привычке делали вид, что ничего не произошло. С одной стороны – так оно и было: ничего грандиозного не произошло, и вечернее побоище можно списать на вполне обыденную пьяную потасовку на уровне исконно русской забавы под названием «кулачный бой». Мы по-дружески потрепали друг другу лица и в целом просто выпустили пар. С другой стороны – какое-то недопонимание все же присутствовало. В какой момент оно начало копиться и появляться, я не знаю, но отрицать его я не мог. Да и Шурик тоже. Хочется верить, что потом, чуть позже, эта ситуация еще всплывет между нами и мы разберемся, кто кому чем насолил и когда. Пока что эти выяснения отношений были лишними – мы встряли в центре Европы и должны были решить, куда нам двигаться.

Все наши решения осложнялись тем, что мы рассчитывали купить дешевые билеты для вылета в пределах двенадцати часов. Нашей самонадеянности было мало для успеха, и мы столкнулись с пониманием того, что мы можем купить любой билет только один раз. Покупка второго билета для вылета из страны уже вызывала проблемы.

После обеда нам оставалось только признать поражение перед всемогущей спонтанностью, которой мы не смогли овладеть в должной мере.

Все, что мы могли сделать это разъехаться. Мне лететь из Парижа в Подгорицу, а Шурику терять билет из Афин в Москву через Стамбул (потому как он, конечно же, был невозвратный), и покупать самый дешевый и самый долгий перелет из Парижа в Москву через Стамбул, Сочи и Баку. Если я сегодня к полуночи вылечу, то через три часа буду в Черногории. Если Шурик сегодня в полночь вылетит – во вторник утром он прилетит в Шереметьево всего за триста евро.

Помятые и опухшие, мы добрались своим ходом на электричке до Орли, привлекая внимание щеголявших европейцев и заезжих туристов. В аэропорту мы почти не разговаривали. Я должен был вылететь в половину одиннадцатого, Шурик – в четверть первого. С шести вечера мы сидели между нашими гейтами у какого-то кафетерия и молча переваривали редкие комментарии друг друга обо всем, что нам довелось за эту неделю пережить. Где-то там у каждого в голове формировалась какая-то мысль, которую хотелось озвучить, но как будто было и не нужно. Во многом потому, что, наверно, каждому наличие своей мысли в голове было важнее, чем мнение со стороны в тот момент. Никто ни на кого не злился и не держал обиды – это исключено. Даже когда Саня завел монолог о том, что Лина, по его мнению, правильно поступила, что не дала повода думать, будто у него есть с ней шанс на что-то, я искренне выслушал и согласился с его заключением. Он, конечно, не признавал, что виноват в происходящем с нами сейчас и вчера, скорее всего – даже не чувствовал этой вины, но, по крайней мере, он анализировал случившееся. Я не пытался его убедить в чем-либо, но когда он завел разговор о том, что все случилось как нельзя лучше, я ответил ему:

– До определенного момента нам везло, а потом появилась женщина. А так как все в мире из-за женщин, то везти нам с того момента и перестало. Это странный отпуск.

– Рад, что получил по лицу в этом отпуске именно от тебя.

– Обращайся, друг.

В десять вечера мы крепко обнялись, хлопнули по плечам и пожелали друг другу хорошей дороги, пообещав в следующий отпуск ехать не так спонтанно. Шурик взял с меня слово не мешать прошлым своему счастью в моменте, а я попросил его придумать новых вариаций моего имени, потому что он повторяется и теряет креативную жилку. А это вредно для растущего и сентиментального организма, которому важно сохранять гибкость своего ума.

– И если тебе будет нужен шафер на мероприятие в Версальский дворец, ты берешь трубку, звонишь мне и говоришь что?

– Привет, Андрей, – с улыбкой пожал мне на прощание руку Сан Палыч.