Читать книгу: «Фарфор Судьбы»
Глава первая. Осколки и слон
Квартира № 49 располагалась под самой крышей высокого дома, и была она, скорее, не квартирой, а камерой-обскура, устроенной для ловли одного-единственного луча. Хозяин её, Кирилл Алмазов, этого луча, впрочем, не ловил, а пригвозждал к рабочему столу мощной лампой-молнией, чей слепящий глаз выхватывал из полумрака лишь квадратный аршин пространства. Всё остальное – стеллажи до потолка, груды ящиков, тени в углах – тонуло в благородной, густой тьме, какой бывают покрыты старые картины в забытых запасниках. Тишина стояла звенящая, как в ухе после выстрела, но наполненная тихими голосами материалов: едва слышным поскрипыванием дерева, стеклянным перезвоном случайно соприкоснувшихся склянок, шуршанием, похожим на шёпот, который исходил от папок с пожелтевшей бумагой.
Сам Алмазов в этот час, приближавшийся к вечеру, хотя в камере-обскура времени не существовало, пребывал в состоянии чёрной, кислой досады. Причина досады, разбитая на дюжину с лишним фрагментов, покоилась перед ним на чёрном сукне. Фарфор. Русский, конца XIX века, тончайшего, так называемого «яичного» черепка. По обломкам изгиба угадывалась чашка, некогда изящная и легкомысленная. Роспись – гирлянды незабудок лазурных и лиловых тонов, от которых даже сейчас, сквозь паутину роковых трещин, веяло не столько нежностью, сколько глуповатой, наивной верой в незыблемость красоты.
«И непременно, голубчик, к пятничному дню, – мысленно передразнил Кирилл тонкий, дребезжащий голосок клиентки. – Внучке моей, Алисе. Она у нас, знаете, современная, геолог, камни любит больше, чем людей. В сантиментах не замечена. Но я хочу, чтобы память… Память!»
«Память! – яростно подумал Алмазов, с ненавистью разглядывая осколок с частью злополучного цветка. – Все они приходят сюда за памятью. Заткнуть дыру в прошлом залатанным настоящим». Он был не реставратор в высоком смысле, а, прости господи, подпольный врач-косметолог для покойников истории. Ему платили не за воскрешение духа, а за стыдливое прикрытие гроба свежими цветами.
Он взял пинцетом, длинным и холодным, крупный фрагмент – донышко. Перевернул. И тут сердце его, орган, который он давно считал атрофированным и бесполезным бездельником, сделало в груди ощутимый такой, полновесный толчок. На матовой, медового оттенка поверхности четко отпечаталось фабричное клеймо: синий слон, замкнутый в синий же круг. Знакомо. До мурашек, до тошноты знакомо. Глаза отказались верить, но пальцы уже понимали – шершавость глазури, лёгкую неровность контура… Память, эта предательница, услужливо выхватила из тьмы иной образ: полутемный подвал, гончарный круг, скрипящий как нечистая совесть, и такая же синяя тварь (слон, да, слон!) на дне корявой, кривобокой чашки, первой в его жизни. Чашки, которую он, семилетний Кирька, вылепил, высушил и обжёг в мастерской приюта «Добрый гончар». Вздор! Сентиментальная чепуха, всплывающая от усталости. Совпадение, одно из тех миллионов, что сыплются на голову, как пыль.
Но работать было надо. Кирилл щёлкнул выключателем лампы, и луч, тяжёлый, как столб, врезался в стол. Мир за пределами круга света перестал существовать. Наступил священный час, известный лишь ему, кардиохирургам да сапёрам, разминирующим бомбы: час абсолютной концентрации, когда время не идёт, а капает, по одной густой, тягучей капле. Он входил в иное измерение, где жили лишь пары: этот изгиб и тот изгиб, эта мушка кракелюра и та. Он находил их, этих сирот, сросшихся в момент катастрофы, осторожно разъединял старый, трухлявый клей, а затем соединял вновь, но уже с помощью своего, кристального и верного. Черепок к черепку. Незабудка цеплялась за незабудку, стебелёк за стебелёк. Из хаоса проступал порядок, рождался призрак былой формы.
Самое трудное ждало у основания ручки, размолотой почти в пыль. Тут царил старый, ещё дореволюционный, наверное, клей, потемневший и твердый, как янтарь, в котором навеки застыли пузырьки былого воздуха. Кирилл, ворча себе под нос что-то нелестное о предках-хамах, взял скальпель. Под сильным увеличением лупы это было похоже на раскопки затерянного города. Лезвие соскабливало микроскопические слои. И вдруг – негромкий, но отчётливый звук, не фарфоровый звон, а короткое, глуховатое «ткык». Лезвие наткнулось на что-то иное.
Кирилл замер. Усилил увеличение. Сердце опять глупо ёкнуло. Под слоем окаменевшей смолы, на самой что ни на есть внутренней стенке, у самого донышка, скрывалась гравировка. Крошечная, выполненная не резцом мастера, а, казалось, дрожащей, неопытной рукой и острой иглой. Цифры. Координаты: 55.751049, 37.617022. А под ними – дата. 17.10.2023.
