Читать книгу: «Сон о лесном озере», страница 3

II

Месяца за полтора до того, на Бориса и Глеба, велев двоим холопам окатить себя ушатом воды со льда и выдув кувшин пива, – придя в себя, но ещё шатаясь и мутно глядя на Божий свет, поздним утром вышел из дому ясновельможный пан Казимеж Щенсный. Несмотря на зной, накинул шляхтич поверх узорного жупана долгополый кунтуш, надел шапку меховую с павлиньим пером, прикреплённым рубиновой застёжкой.

Гости, после всенощного застолья осовевшие пуще хозяина, по одному сходили во двор, где их ожидали казаки-служебники, конюхи с осёдланными конями, псари со сворами визгливых пёстрых гончих – уйма народу, многие в жёлто-зелёных цветах дома Щенсных. Поддерживаемые раболепными руками, хмельные паны едва попадали носками сапог в стремена; уже сидя верхом, выпивали немалый кубок «на коня» и бросали серебряную посудину оземь.

Но вот, хлеща нагайкой низкорослого бахмата², вынесся вперед горбун – панский ловчий; гикнул оглушительно, и вся орущая, ржущая, лающая толпа потоком ринулась вон из усадьбы, точь-в-точь дикая бесовская охота, о коей рассказывают старики и которую не дай Бог увидеть хоть одним глазом…

Тем временем в горнице своей наверху одевалась хозяйка поместья, пани Зофья. Стая девушек хлопотала вокруг неё, передавая друг другу и бережно надевая на пани: чулки льняные, рубаху тончайшего полотна с кружевными прошвами, нижнюю юбку, атласный лиф со шнуровкой, платье бархатное цвета гнилой вишни… Украшая себя, Зофья долго перебирала в кипарисовом ларце осколки ледяного сияния – диадемы, подвески, броши ценою в стадо коров… Наконец, надела двойное алмазное ожерелье, серьги парижской работы. Длинные каштановые волосы, небрежно закрутив, на темени сколола булавкою с гербом Щенсных.

Горничные были отпущены. Точно ожидая кого-то, прохаживалась пани Зофья по комнатам, равнодушно-приметливым взглядом окидывала себя в зеркалах. Хмурый бревенчатый домина с узкими окнами-бойницами лишь снаружи был похож на крепость, внутри же блистал немалой роскошью. Были в покоях пани и диваны с подушками атласными, и эбенового дерева комоды. Рассеянно тронула хозяйка слоновую кость клавесина, смахнула пылинку с шахматного, квадратами нефрита и яшмы выложенного столика.

Впорхнула девушка; присев, распялила юбку – недоумение звучало в её голосе:

– Пани, к вам…

– Знаю. Проси, проси сюда скорее!..

Диво ли, что терялась балованная домовая холопка, подобно всей дворне более самих панов презиравшая чёрный люд, и носик морщила брезгливо, пропуская вперед пришедшего? Не шляхтич из соседей, с утра багровый от винища, с «вонсами закренцоными»³, хриплый и громогласный, бухал сапожищами по дубовой лестнице – неслышным шагом поднимался пожилой крестьянин. Седые, до плеч его волосы были ровно подрезаны надо лбом, лицо пергаментно сухо, веки скромно опущены. Домотканная рубаха цвета земли, шерстяная свита до колен, войлочный капелюх в руке – кто из мужиков Щенсного в будни одевается иначе?..

Но странно встретила старика гордая пани Зофья. Нетерпеливым окриком услав вон горничную, вдруг низко, словно перед королём, присела и поцеловала мужичью руку, нежданно холёную, змеистым пальцам которой так пошли бы перстни…

Благосклонно посмеиваясь, гость коснулся губами её лба.

В глазах его стояла сплошная тьма – ни белка, ни радужки, два смоляных озерца.

– Тебе бы поберечься, Учитель! – сказала Зофья, усадив старика и садясь на краешек кресла, будто девчонка перед строгим воспитателем. – Казимеж поехал на охоту, попасться ему навстречу – беда… Тем более, с ним поручик Куронь – я тебе говорила об этом шутнике.

– Вчера взял я пробы воды с разной глубины, Зося, – точно не услышав предупреждения, сказал гость. Речь его, книжно складная, никак не отвечала обличью. – Следствия поразительны, особенно если вскипятить и наблюдать пар… Но, увы, всё прекращается через несколько минут – похоже, что свойства неотделимы от общей массы… а может быть, от каких-нибудь донных родников, источников? Надо бы изучить досконально, прежде чем…

Не договорив, старик сомкнул бесцветные губы.

– Одного я не понимаю до сих пор, Учитель! – подпершись кулачком, задумчиво сказала Зофья. – К чему… к чему вся твоя затея, труд столь долгий и тяжкий? Не проще ли было бы обнести е г о крепкой оградой, глубоким рвом? Или насадить лес столь густой, без дорог, чтобы и мышь не пробралась?..

Гость покачал головою.

– Надо смотреть далеко, далеко вперед, дочь моя. Можешь ли ты поручиться, что внук твой или правнук, будучи иных мыслей, чем мы с тобой, не снесёт эту ограду, не раскорчует лес?

– Но зачем же тогда сила т о г о… что за твоей спиной? Зачем все его тайные помощники и слуги? Разве нельзя вовремя остановить зарвавшегося шляхтича?!

– Шляхтича – можно. Десяток, сотню шляхтичей. Но… знаешь ли ты, что такое холопьи бунты? Всем ещё памятен проклятый Наливайко⁴ – а ведь, право, скоро предстоят мятежи куда грознее и шире! Их никому не остановить…

Хозяйка вздрогнула от мрачного пророчества.

– Стало быть, иного пути нет?

– Нет, – сказал Учитель, поднимаясь. – Только уничтожить, завалить землёю. Я останусь здесь и сам буду начальствовать над работами. Пану Казимежу и прочим представишь меня, как немецкого земляных работ мастера… или же голландского, если немцы не по нраву! Языками, ты знаешь, я владею всеми…

– Конечно, ты остановишься у меня, пан мастер! – также вставая, тоном утверждения, а не вопроса, сказала Зофья. – Муж будет счастлив, если расскажешь ты нам за трапезою о своих странствиях в Египте, Индии или в царстве краснокожих за океаном!..

– Приглашение твоё принимаю с благодарностью, Зося, – хотя и убить меня может богатырское гостеприимство вельможного пана… Однако ж позволь мне сначала привести и поставить в каком-нибудь сарае воз с необходимой поклажей.

– Изволь, пан мой! Здесь все отныне принадлежит тебе…

Охота шла вовсю. По просеке, проложенной среди древнего замшелого леса, мчались гончие, вслед им валила конная лава, настигая одинокую, вконец перепуганную косулю. Алые и лазоревые кунтуши панства, серые свитки егерей, жёлто-зелёные жупаны казаков-служебников – и над всем этим колонны мачтовых сосен… Уланский поручик Куронь, коренастый малый с изрытым оспой лицом, с белёсыми бешеными глазами, летел вперёд всех, распластывая взмыленного коня.

Внезапно свора, висевшая на копытах у косули, застопорила и отпрянула, точно от вепря-секача; несколько собак с визгом покатились через голову… Семеня и тыча перед собой посохом, переходил просеку старик-крестьянин с седою гривой, в свите по колени. Косуля, учуяв заминку в погоне, радостно скакнула в сторону и пошла ломить молодняк, только ветки трещали.

– А-а, пся крев, пся вяра!..

Подскакав, всадники наотмашь хлестали и скуливших от непонятного ужаса собак, и псарей, и пытавшихся вновь науськать свору на след. Куронь с бранью занёс плеть над «старым лайдаком». Числилось за поручиком уже с дюжину запоротых насмерть, истоптанных копытами, порубленных саблей мужиков и баб – пока всё с рук сходило улану, родичу великого магната… Но тут, Бог весть почему, вышла прискорбная осечка. Рванул под Куронем соловый жеребец, ударил задом; наездник отменнейший, удержался в седле улан, бранясь яростнее прежнего, – однако, не ожидая преграды, на всем скаку налетел сзади жеребец Щенсного.

Словно тараном сшибленный с коня, грохнулся поручик; лоб его и щека были жестоко ободраны корой сосны.

Тем временем, как бы не видя суматохи, вызванной его скромной персоной, старик неспешно миновал просеку и, похрамывая, исчез в чаще. Почему-то даже самые молодые и рьяные не решились последовать за ним…