Читать книгу: «Вернутся не все»

ВЕРНУТСЯ НЕ ВСЕ

Глава первая

Олень ещё стоял. Передние ноги подгибались, но шаман придерживал его за шею, почти обнимал. Под горлом была подставлена чаша.

Он хотел отвернуться и не мог. Кровь стекала по узкому лезвию; у самого острия, где обух чуть понижался, задержалась неровная светлая черта. Шаман повернул нож, и шерсть под его рукой стала тканью отцовского пальто.

Свет всё ещё лежал возле острия.

Отец отступил. Посмотрел на мокрую руку с удивлением человека, которому ещё ничего не объяснили. Нужно было закричать, позвать кого-нибудь, но он опять стоял и смотрел. Только теперь знал, что будет дальше.

Он проснулся, втягивая воздух.

Под щекой была холодная доска. Он ощупал горло, грудь, провёл ладонью по лицу и прижал руку к нарам, чтобы не видеть, как она дрожит.

Карцер.

Приходилось заново вспоминать это после каждого сна. Здесь нельзя было понять, сколько спал; стоило закрыть глаза, как ожидание смерти возвращалось с той же мучительной надеждой — сейчас ещё можно что-то сделать.

Олень приходил во сне ещё до той улицы. Тогда после пробуждения можно было позвать отца. Теперь оба сна продолжались один в другом, и Соколов не знал, когда нож впервые оказался у чаши.

С улицы доносилось радио. За толстой стеной голос то пропадал, то становился отчётливым: «…из газеты „Правда“ за двадцать пятое августа тысяча девятьсот тридцать пятого года…» Соколов прислушался. Читали приветствие товарища Сталина участникам конного пробега Ашхабад — Москва. «Только ясность цели, настойчивость в деле достижения цели…»

За дверью остановились шаги. Соколов выпрямился. Скрежет ключа в замке заглушил голос диктора.

Надзиратель вошёл первым, отступил к стене и пропустил человека с тонкой папкой. Заключённый начал вставать.

— Сидите.

Он опустился обратно. Незнакомец оглядел карцер и велел надзирателю оставить их. Подождал, пока закроется дверь, затем подошёл настолько близко, что смотреть на него приходилось снизу вверх. На картоне папки загнулся угол; бумага там успела размокнуть и высохнуть неровной каймой.

— Вы из Мурманска? На Рыбачьем работали вы?

Заключённый кивнул.

Незнакомец вынул лист. Заключённый увидел знакомое расположение фигур и встал. На этот раз его не остановили.

Копия была плохой: часть изображения сливалась с серым полем. Но он помнил, где линия продолжалась за трещиной и какой знак сперва принял за случайную царапину. Протянул руку; незнакомец не разжал пальцев.

— Левая часть потеряна, — сказал он.

— Узнаёте?

— Это мои материалы.

— Вы объяснили последовательность действий. Значение предметов.

— Предположительное значение.

— В вашей работе это изложено увереннее.

— Там приведены основания.

Собеседник опустил лист. Теперь за ним было видно лицо, и заключённый вспомнил, где находится.

— В старой тетради тоже ваша рука? — спросил незнакомец.

— В какой?

— В клетку. Сосуд. Руки возле животного.

Заключённый посмотрел на папку. Среди полевых записей та тетрадь не лежала; её взяли из другого ящика.

— Это детское.

— Вы написали: «Снилось».

— Значит, снилось.

— А потом занялись такими изображениями.

— Не только такими.

Незнакомец подождал. Соколову хотелось увидеть, что именно ему показали, какой лист раскрыли первым. Без тетради нельзя было даже объяснить, почему соседние рисунки ничего не подтверждают.

— Детский рисунок не часть исследования, — сказал он.

— Мы пригласили вас из-за исследования.

Собеседник произнёс это так, словно никакого другого вопроса не задавал. Заключённый снова посмотрел на копию.

— Материалы сохранились?

— Те, которые нам нужны. Вы могли бы продолжить работу.

Он уже представил карандаш и бумагу на коленях, прежде чем успел спросить:

— Здесь?

— После выполнения поручения. Предстоит поход: найти камень и доставить к железной дороге.

— Какой камень? Вы нашли его?

— Есть сведения о месте. В Ловозерских тундрах. Установить, тот ли это предмет, предстоит вам.

Название не давало ему ни тропы, ни перевала, который он сумел бы узнать. На Рыбачьем перед ним находился рисунок; из него нельзя было выйти к настоящей чаше, обойти камень, увидеть то, что осталось за спиной изображённого человека. Теперь называли место, куда можно прийти.

— Я дороги не знаю.

— От вас этого не требуют. На обратном пути вы должны доставить камень к поезду без конвоя.

Заключённый посмотрел на дверь.

— Командир будет знать?

— Нет. Конвой нужно уничтожить. Включая командира.

Он сел. Смотреть на сапоги собеседника стало легче, чем на лицо.

— Вы ошиблись человеком.

— Почему?

Не умеет. Не имеет оружия. Даже не знает людей, с которыми его отправят. Нужно только объяснить это человеку с папкой, и тот поймёт: поручение невозможно.

— Они вооружены.

— Я знаю. Вам придётся договориться с остальными заключёнными.

— Вы рассчитываете, что они согласятся?

— Это ваше дело. На обратном пути. Камень должен быть у поезда. Как сделаете, решайте сами.

За дверью звякнуло железо. Заключённый прислушался, ожидая, что разговор прервут. Надзиратель только переступил с ноги на ногу.

— А если откажусь?

— Останетесь здесь.

— Исследования?

— Продолжать их будете не вы.

Соколов посмотрел на закрытую папку.

Соколов вспомнил напарника. Последний вечер их совместной работы так и остался незавершённым: на столе под калькой остался перечень проверок у скалы с вопросительным знаком возле одного из рисунков. После ареста напарника материалы забрали.

О расстреле напарника ему сообщили позднее. Он переспросил фамилию, хотя услышал её отчётливо. Потом спросил о материалах.

Этот второй вопрос он помнил особенно хорошо. Ему ответили не сразу, и за короткую паузу он успел представить, как объяснит, что спрашивал ради сохранности общего труда. Объяснения не понадобилось. Сказали только, что материалы находятся там, где им положено находиться.

Теперь папка лежала у незнакомца под рукой. В ней могла оказаться и та калька, и перечень, и лист с двумя несовпадающими копиями. Соколову хотелось спросить, сохранили ли вопросительный знак. Если его убрали, последовательность получалась законченной; продолжать такую работу сумел бы человек, ни разу не стоявший возле скалы.

Слова «останетесь здесь» не называли срока. После известия о напарнике Соколов боялся, что из карцера его выведут только однажды.

Незнакомец шевельнул папкой. Соколов поднял глаза.

Незнакомец убрал лист. Копия снова скрылась, и он увидел её уже на чужом столе: возле знакомой линии лежал карандаш человека, которому не пришлось добиваться права объяснить собственную работу.

Если в толковании была ошибка, её следовало найти на месте. Другой мог принять повторение фигур за украшение, не проверить положение сосуда, увезти обломок вместо целого предмета. Тогда пропадёт то, ради чего он столько лет сопоставлял изображения. Он один помнил, где в объяснении оставался пробел.

— Мне вернут материалы?

— После выполнения поручения сможете продолжить исследования.

— Вы можете это обеспечить?

— Поэтому я здесь.

Он смотрел на папку. Найти камень ещё предстояло; до обратного пути оставалось время, которого здесь у него не было. Там появятся другие люди. С ними можно будет говорить, выяснить, на что они готовы. Нельзя решить всё сейчас, сидя на досках и не зная даже, существует ли находка.

— Ваши исследования нужны, — сказал незнакомец. — Остальное зависит от выполнения поручения. Командиру об этом не говорить.

Заключённый кивнул.

Собеседник направился к двери. На мгновение захотелось попросить оставить копию; он удержался и произнёс:

— Я согласен.

— Я понял.

Надзиратель открыл. Шаги одного человека удалились, другой остался у карцера.

Он пытался восстановить разговор и не мог вспомнить, как отворилась дверь. Помнил папку, рисунок и собственный голос. Во сне он тоже ни в чём не сомневался.

Но в карцере пахло гуталином. Запах держался там, где стоял незнакомец.

Он сидел неподвижно, боясь, что и этот запах исчезнет.

Глава вторая

За оградой желтели верхушки берёз. Он стоял, опустив голову, пока глаза привыкали к свету, и чувствовал холод ушами — так отчётливо, словно прежде не знал этого ощущения.

В Мурманске полярный день уже кончился. Дома теперь с каждым вечером раньше темнела вода; сопки, ещё недавно различимые в любой час, постепенно сливались с небом. Ночь сперва заполняла ложбины, потом скрывала дальние склоны, оставляя над ними бледную полосу заката. Ему нравились эти вечера: Кольский край ещё сохранял летние краски, и хотелось смотреть дольше, прежде чем сумерки отнимут их у взгляда.

Теперь знакомый берег не складывался в памяти. Оставались отсвет, тёмный уступ, дорога вдоль склона. Он поднял руки к солнцу; слабое тепло удерживало их здесь, во дворе, и несколько мгновений ничего не приходилось вспоминать.

— В сторону отойди.

Надзиратель подтолкнул его к стене. Там стояли двое: один возле вещевого мешка, другой с плоской сумкой под мышкой. Первый отодвинул поклажу.

— Здесь посуше.

Он встал рядом. У соседа были широкие кисти с обломанными ногтями; большой палец медленно тёр костяшку другой руки. Второй вынул тетрадь и сделал запись, заслонив бумагу от солнца.

От караульного помещения потянуло тёплым гуталином. Возле большой банки солдат водил щёткой по голенищу, другой полировал сапог натянутой тряпицей. Он поискал глазами обувь незнакомца. Не нашёл, но запах оставался.

Из ворот вышел военный, за ним шестеро солдат. Тот, что держал тетрадь, закрыл её при первом окрике.

— Лебедев!

— Я.

— Морозов!

Сосед с широкими кистями шагнул вперёд.

— Здесь.

— Соколов!

Он отозвался с опозданием. Командир уже поднял глаза от списка.

— На переходах держаться вместе. Отлучаться с разрешения. Выполнять мои распоряжения. Вопросы?

— Сколько дней идти? — спросил Лебедев.

— Будет зависеть в том числе от вас.

Лебедев кивнул. Соколов запомнил, что тот не стал спрашивать снова.

Им выдали поклажу. Пока археолог расправлял перекрученную лямку, Морозов придержал его мешок снизу и дождался, когда рука пройдёт в петлю. Командир убрал список. Соколов смотрел, как застёгивается клапан кармана: этот человек знал дорогу, людей, порядок выдачи вещей. О разговоре в карцере ему не сказали.

За воротами ждал крытый грузовик. Полог опустили, солдат сел у борта. Сквозь щель оставался виден край неба; при каждом толчке Лебедев прижимал локтем сумку, Морозов придерживал мешок.

В кузове Морозов долго устраивал поклажу. Поставит мешок на ребро, придержит коленом, снова повернёт; Соколов хотел попросить его сесть спокойно, но заметил, что сосед освобождает угол возле борта.

— Спиной обопритесь. Так меньше бьёт.

Археолог послушался. При следующем толчке плечо скользнуло по дереву, зато затылок остался неподвижен. Морозов кивнул, проверяя, помогло ли, и лишь тогда устроился сам.

Лебедев сидел напротив. Сумку положил на колени, локти держал прижатыми; когда грузовик подпрыгивал, он весь отрывался от скамьи, но лицо сохраняло выражение занятого человека. Соколову стало любопытно, о чём тот может думать здесь, не видя дороги.

— Вы тоже северный? — спросил он.

Лебедев не сразу понял, что обращаются к нему.

— Работать приходилось.

— Далеко ходили?

— Смотря с чем сравнивать.

Морозов придержал съехавшую сумку Лебедева. Тот поблагодарил и изменил положение рук.

За что его взяли? Раз предстоит идти вместе, нужно знать друг о друге хотя бы это. Но солдат сидел у борта, лицом к заключённым; вопрос услышит и он.

— Там бумага? — спросил археолог вместо этого.

Лебедев опустил глаза на сумку.

— Бумага тоже.

— Не помнётся?

— Уже помялась.

Лебедев сказал это без досады. Соколов вспомнил собственные листы: он никогда не складывал копии по линии изображения, а в поездках подкладывал под них картон. Здесь пришлось бы писать на колене, согнувшись в чужую сторону, и радоваться тому, что есть чем.

— Я могу подержать, — предложил он.

Лебедев покачал головой.

После этого говорить стало труднее. Соколов отвернулся к щели в пологе. Мелькали то свет, то тёмные ветви, и вскоре стало казаться, что грузовик возвращается к одним и тем же деревьям. Он начал считать повороты, но на первом же толчке забыл число.

Морозов сидел рядом, положив ладонь поперёк своего мешка. Под ногтем застряла чёрная полоска земли. Такие руки Соколов видел на пристани, в мастерских, в вагоне, когда кто-нибудь доставал узел с едой; прежде они не требовали от него никакого решения. Теперь хотелось определить, надёжен ли этот человек, терпелив ли, умеет ли держать слово. По ладони, прижатой к мешку, ничего этого выяснить было нельзя.

Машина замедлила ход. За пологом послышались голоса. Солдат поднялся, и все трое одновременно подобрали ноги, освобождая ему проход.

Соколов заметил эту одновременность. Приучить людей к одному движению оказалось проще, чем заставить их заговорить.

На станции их провели мимо пассажиров к отдельно охраняемому вагону. В тесноте пахло нагретым железом. Дверь закрыли, толчок прошёл по составу, и Соколов некоторое время слушал разговоры конвоиров за стенкой. Потом задремал сидя.

Перед тем как заснуть, он ещё слышал, как Морозов спрашивает разрешения переставить мешок. Солдат ответил не сразу. За стенкой передвинули что-то тяжёлое, и только после этого последовало короткое: переставь.

Морозов поднял поклажу с прохода. Лебедев подобрал ноги. На мгновение дверь приоткрылась; в полосе света показались рука, край шинели, потом снова осталось одно железное дребезжание. Соколову стало душно. Он потянул ворот, стараясь не привлекать внимания, но сосед заметил.

— Лучше не расстёгивайте. Потом продует.

— Откуда здесь дуть?

Морозов указал на щель. Археолог не видел её в темноте, чувствовал только тонкую струю воздуха, когда подносил руку. Он придвинулся так, чтобы холод касался щеки, и некоторое время сидел с закрытыми глазами.

Лебедев спросил, не мешает ли его сумка.

— Мне нет, — ответил Морозов. — Только сами шею свернёте, если так держать будете.

Лебедев опустил поклажу, оставив ремень на запястье. Боится чужих рук. Соколов разжал собственную ладонь на лямке — пальцев не чувствовал. Держался с тех пор, как сели.

— Вы кем работали? — спросил он у Лебедева.

— Биолог.

— А занимались чем?

Тот помолчал, выбирая ответ, который поместился бы в вагоне.

— Наблюдениями. Сравнивал записи.

— Всё это делают.

— Тогда вам понятно.

Морозов чуть повернул голову. Соколов не разобрал выражения его лица и принял молчание за ожидание: сейчас он должен сказать что-нибудь о себе.

— Я археолог. Наскальные изображения.

— Там, куда нас ведут? — спросил сосед.

— Работал в другом месте.

— А там что?

Археолог посмотрел на дверь. Если начать объяснять находку, придётся назвать и то, что обещали после неё. Он ещё не видел перед собой ни тропы, ни самого груза, но люди уже были рядом, и разговор можно было направить куда нужно. Морозов слушал. Лебедев тоже перестал поправлять сумку.

— Нужно посмотреть, — ответил Соколов.

Он услышал, как похоже это на слова незнакомца. Только у него самого не было листа, который можно показать и убрать.

Морозов кивнул.

— Хоть кто-нибудь знает, зачем идти.

— Не всё знаю.

— Больше нашего.

В голосе не было упрёка. Сосед лишь устраивал вещи так, чтобы на повороте они не скатились под ноги. Соколов хотел поправить его: знание не означало, что он имеет право распоряжаться походом. Но именно это различие предстояло скрыть, если рассчитывать на помощь. Он спросил, крепко ли сидит узел на мешке.

Морозов проверил.

— Теперь крепко.

Разговор закончился. Некоторое время Соколов ещё ждал, что его спросят, можно ли после осмотра отказаться от работы. Ни один не спросил. Стучали колёса; за стенкой солдат кашлянул и принялся говорить с другим о чём-то, чего здесь нельзя было расслышать.

Проснувшись от боли в шее, он обнаружил, что Морозов держит его мешок, не давая ему упасть. За решёткой светлело небо.

— Пулозеро. Выходите.

От путей повели к дороге. Земля под ногами казалась неподвижной не вполне; Соколов поправил ремень на груди и едва не отстал, задержавшись возле низкого станционного строения.

На короткой остановке Лебедев устроил тетрадь на колене.

— Дневник? — спросил археолог.

— Записи наблюдений.

*

Тетрадь Лебедеву дали перед выходом. На столе лежали две; человек, проверявший вещи, раскрыл обе и выбрал ту, где было меньше исписанных страниц. Несколько листов вырвал, придерживая переплёт ладонью.

Лебедев смотрел, как бумага расходится возле скрепки.

— Для записей. По вашей части.

Прежние тетради остались при обыске. В них возле первого описания он оставлял свободное поле: при следующем наблюдении часто приходилось дописывать или исправлять. Здесь бумагу тоже следовало беречь.

Лебедев помнил старые тетради прежде всего по исправлениям. Однажды два почти одинаковых листа оказались подписаны наоборот; он написал на полях: «Не различаю», а утром вернулся проверить. Ошибка обнаружилась не там, где он её искал: один лист был взят с другого места. Тогда он оставил и неверную строку, и исправление. Если бы зачеркнул первое начисто, потом не сумел бы объяснить, откуда появилась уверенность.

При обыске тетради раскрывали не там, где он ожидал. Один человек проверял обложки, другой пролистывал середину. Лебедев хотел положить их в прежнем порядке, чтобы потом не перепутали. Потянулся к стопке и получил короткое распоряжение убрать руки.

Он стал объяснять, что записи продолжаются из одной в другую. Достаточно оставить их вместе. Человек с раскрытой тетрадью спросил, где начало; Лебедев показал и вдруг увидел, что листы под его пальцем разделяют иначе — на исписанные и чистые. Смысл перехода от первой записи ко второй никого не занимал.

В одной тетради лежала отдельная бумажка. Её вынули, развернули и положили к остальным бумагам. Лебедев успел сказать, к какой странице она относится. Ему ответили, что всё будет находиться вместе. Он повторил номер, хотя уже понял, что этого номера нигде не записывают.

Когда тетради унесли со стола, на дереве осталось светлое место. Лебедев ещё некоторое время смотрел туда. В уме легко восстанавливались обложки, переплёт, грязный угол страницы с перепутанными листьями. Самих чисел было гораздо меньше. Он попробовал вспомнить промежуток между двумя наблюдениями и получил сначала три дня, потом четыре.

Уже после обыска он пытался восстановить порядок хотя бы в уме. Детали — дождь, сломанный карандаш — возвращались, но промежутки между наблюдениями каждый раз выходили другими. Именно поэтому ему снова требовалась тетрадь.

Теперь перед ним лежала выданная тетрадь с вырванными страницами. Чужая рука оставила чистое место почти посередине; первую запись можно было сделать там, где переплёт ещё держал бумагу крепко. Лебедев провёл пальцем у скрепки. На рваном краю не хватало узкой полосы, и рядом лучше было не писать.

Он перевернул лист. Оборот тоже оказался свободным. Две чистые стороны — меньше того, что унесли, но больше всего, чем он располагал до этой минуты. Лебедев поднял голову к человеку за столом. Тот уже сдвигал вторую тетрадь в сторону.

— Карандаш можно?

Человек выдвинул ящик и положил перед ним короткий огрызок. Лебедев попробовал устроить его между пальцами.

— Другого нет.

Он хотел спросить, кому придётся сдавать записи. Не спросил. Пока тетрадь находилась на столе, её ещё могли убрать обратно.

Первую строку написал уже во дворе. Число, месяц, место. Потом проверил дату: за время заключения он привык определять день по тому, что происходило после поверки.

*

Лебедев вернулся к строке. Соколов смотрел на карандаш. Этот человек мог потом проверить, что именно происходило; сам он помнил разговор с незнакомцем всё лучше, а порядок реплик — всё хуже.

Морозов сел поодаль, расстегнул ворот и вынул сложенную бумагу. Из неё показался край фотографии. Соколов отвернулся прежде, чем сосед прикрыл его рукой.

Оба находились рядом. Можно было заговорить тихо; солдаты стояли в стороне, командир смотрел на дорогу. Археолог поправил мешок, давая себе ещё несколько мгновений. Спешить сейчас было бы неосторожно. Сначала нужно увидеть камень и узнать этих людей. Тогда предложение приобретёт смысл и для них.

— Поднимайтесь.

Соколов взялся за поклажу. За спиной осталась железная дорога, к которой предстояло вернуться.

Глава третья

К полудню Соколов перестал смотреть вдаль.

Приходилось следить за ногами: вода стояла в следах, примятая земля исчезала под травой. Он ещё выбирал сухое место, когда солдат велел прибавить шагу, и пришлось ступить туда, куда перед ним ступил Морозов.

Командир шёл ровно. Лебедев иногда задерживался возле растений, но догонял без окрика; Морозов держался впереди Соколова и не оглядывался, пока тот не начинал отставать. Близкий на вид склон оставался на прежнем месте, хотя земля под ногами уже несколько раз успела перемениться.

На привале археолог опустил мешок, не освободив второе плечо. Морозов помог снять лямку.

— Обувь не трёт?

— Нет.

— Скажите, если начнёт.

Соколов сел рядом. Морозов достал фотографию и сам повернул её к свету.

— Младший здесь ещё маленький.

Возле женщины стояли двое детей. Снимок был невелик, лица терялись в сером поле, но Морозов разглядывал их с такой близости, словно ещё мог заметить что-то новое.

— Похожи на вас, — сказал Соколов.

— Старший на мать.

Он завернул бумагу по старым сгибам. Археолог приготовил следующий вопрос и придержал его. Расспросить о детях ещё успеется; сейчас было достаточно того, что Морозов сам показал снимок.

Морозов ещё держал обёртку на ладони. На внутреннем сгибе бумага протёрлась; он сложил её другой стороной, проверил и вернул к прежнему сгибу.

— Порвётся, — сказал Соколов.

— Знаю.

— Можно в тетрадь вложить. Между листами ровнее будет.

Археолог кивнул в сторону биолога.

— Я у себя оставлю.

— Я только про бумагу.

— Я понял.

Морозов прикрыл снимок ладонью.

*

Дома фотография стояла на комоде. Морозов помнил, как её принесли, но день, когда снимались, сначала вспоминался совсем иначе: долгое ожидание, душное помещение и младший сын, который всё время поворачивался к нему.

Жена поправила мальчику ворот. Тот тут же поднял плечи, и ткань снова пошла складкой. Старший смотрел на него с укором: сам он уже сел как требовалось и ждал, когда взрослые перестанут заниматься одним младшим.

Морозов стоял сбоку. Нужно было отойти, чтобы не попасть в снимок, но ребёнок следил за ним и каждый раз выворачивался. Фотограф попросил встать ближе к аппарату. Морозов перешёл, и младший наконец посмотрел прямо. Тогда жена увидела, что у старшего сбилась пуговица, потянулась поправить, а младший опять задвигался.

— Ты стой, — сказал Морозов.

Сын замер, не поняв, к кому обращаются. Старший тоже выпрямился ещё сильнее. На обоих лицах появилось одинаковое ожидание окрика, и Морозов услышал собственный голос. Хотелось закончить, вернуть одежду в обычный беспорядок и вывести детей на воздух.

Фотограф спокойно переставил край ткани за их спинами. Попросил младшего убрать руку, потом показал, куда её положить. Мальчик завёл ладонь слишком далеко и спрятал за спину. Исправлять в очередной раз не стали.

— Смотрите сюда, — сказал Морозов и поднял пальцы возле своего лица.

Младший опять повернулся к отцу. Старший хотел его поправить, но жена прикрыла улыбку ладонью, и Морозов тоже не удержался. Снимать пришлось ещё раз. Домой возвращались шумно: мальчики спорили, кто дольше простоял неподвижно, а Морозов досадовал на время, потраченное в мастерской. На готовой карточке от всей этой суеты не осталось и следа.

Когда жена принесла фотографию из мастерской, Морозов сперва спросил, зачем заказала такую маленькую: детей едва разглядеть. Она ответила, что большую поставят здесь, а эту он сможет брать с собой. Положила карточку ему на ладонь, но не отпустила, пока не убедилась, что он держит за края.

— В бумажнике затрётся.

— Тогда куда же?

Жена подвинула к нему обёртку. Он сложил её пополам, примерил, развернул и сделал сгиб в другом месте. Младший наблюдал с таким интересом, что Морозов предложил ему подержать угол. Тот прижал двумя пальцами и тотчас спросил, можно ли взять себе. Старший объяснил: это отцу, у них дома другая останется.

Морозов разглядел на карточке спрятанную руку и спросил сына, зачем тот её убрал. Мальчик обиделся: ему велели. На обороте ничего не было, и старший предложил написать имена, чтобы отец не перепутал. Жена засмеялась. Морозов сказал, что своих узнает, и убрал карточку прежде, чем дети нашли карандаш.

В тот вечер он сам положил её в бумажник. Перед этим пришлось вынуть ненужную записку, расправить края обёртки и выбрать, какой стороной повернуть изображение. Если лицом наружу, при каждом открывании будет видно семью. Если внутрь, меньше повредится бумага. Он выбрал второе.

Позже младший сын застал его за фотографией и удивился: зачем смотреть, если все дома? Морозов позвал его ближе. Подошёл и старший; они втроём разглядывали маленькую карточку, заслоняя друг другу свет. Один опирался на его колено, другой держался за плечо и всё время просил подвинуть снимок. Жена посмотрела издалека и велела не затереть края.

При обыске бумажник вытряхнули на стол. Деньги пересчитали, записки развернули. Фотография упала лицом вниз; Морозов потянулся к ней и остановился.

— Что там?

Он перевернул снимок. Человек за столом посмотрел на женщину с детьми, затем на чистую оборотную сторону. Положил фотографию отдельно от бумаг.

— Это забирайте.

Морозов ждал, пока закончат писать. Только потом спросил:

— Карточку тоже?

Ему кивнули. В приёмной её снова вынули, осмотрели края и вернули вместе с разрешёнными вещами. Он всякий раз ждал, что теперь отнимут, и всякий раз прятал обратно.

*

Он спрятал снимок и принялся застёгивать ворот. Верхняя петля растянулась, пуговица проходила в неё слишком легко. Морозов проверил её пальцем, затем прижал ткань ладонью и посидел так, не вставая.

Соколову вспомнилось, как отец, собираясь выйти, хлопал себя по карманам. Делал это всегда в одном порядке, хотя никогда не объяснял, что проверяет. В детстве казалось, что взрослый человек просто знает, где должны лежать его вещи. Соколов и теперь мог бы повторить движение отцовской руки; содержимого карманов вспомнить не мог.

— Младший читать ещё не умел? — спросил он.

Морозов провёл большим пальцем под воротом.

— На снимке — нет.

— А потом?

Тот посмотрел на фотографию, уже скрытую одеждой, словно вопрос требовал свериться с ней.

— Потом должен был.

Соколов опустил глаза. Изображение сохраняло только один день. На нём никто ещё не мог научиться читать, вырасти из одежды или перестать ждать отца; всё это происходило за краем бумаги, куда Морозов не имел доступа.

Перед тем как подняться, Морозов оглядел сидящих солдат.

— Нас вместе и обратно поведут?

Соколов придержал лямку.

— Пока не сказали.

— Вы же с ним говорили.

— С кем?

Морозов кивнул в сторону командира. Археологу пришлось перевести дыхание, прежде чем ответить, что тот ничего не объяснял.

— Я про дорогу, — добавил сосед. — Туда-то без груза. Обратно так не пойдёшь.

— Зависит от того, что найдём.

Всякий простой вопрос приближал к разговору, который следовало отложить до находки. Соколов сменил тему:

— Вы ведь не первый раз в походе? — спросил археолог.

— В таком — первый.

— Я о ходьбе.

Сосед усмехнулся.

— Ходить приходилось. За это меня и взяли, что ли?

Соколов не знал ответа. В карцере сказали: с остальными заключёнными договоритесь. Тогда казалось естественным, что подберут способных выполнить работу, а дальше всё будет зависеть от него. Теперь Морозов спрашивал об этом так, словно археолог мог заглянуть в список с другой стороны.

— Может, знаете что-нибудь, — произнёс он.

— Что я знаю — меня не спрашивали.

Тот поднял мешок, снова опустил на землю. Под лямкой застрял край одежды; Морозов вытянул его и уже после этого продолжил:

— Сказали идти. Я и спрашиваю, сколько идти. Вам, может, про другое сказали.

— Я свою работу делать буду.

Соколов ответил с ненужной твёрдостью. Морозов подождал, затем коротко кивнул.

Археологу показалось, что собеседник понял больше, чем было сказано. Однако сосед лишь отодвинул камень, на который опирался мешок, и поставил поклажу ровнее. Никакого следующего вопроса не последовало.

— Если станет тяжело, лучше сразу говорите, — сказал Морозов.

— Я дойду.

— Я не про это.

Соколов посмотрел на него, и Морозов пояснил, что один человек может долго терпеть неудобство, пока остальные принимают его за исправный. Потом остановятся все. Здесь не нужно ничего доказывать.

Археолог хотел согласиться, но слова «не нужно» прозвучали слишком легко. Ему как раз предстояло доказать, что нужен он сам, а не только листы, которые уже находились у другого человека. Он поднял мешок, стараясь не выдать, что лямка попала на прежнее больное место.

Лебедев сидел на корточках, отводя лист над чем-то скрывшимся в траве. Подождал, выпрямился, оглядел сидящих людей и достал тетрадь.

— Нашли? — спросил Соколов.

— Нет.

Однако карандаш уже двигался. Археолог не стал мешать: разговор с биологом потребует иных доводов, и времени до находки должно хватить, чтобы подобрать их.

Перед продолжением пути командир велел проверить крепления.

— До Ловозера дорога есть. Дальше по намеченному пути. Местных не расспрашивать, самим никуда не заходить.

Морозов спросил о ночёвках.

— Избушки по тракту. Где остановимся, решу я.

К вечеру потянуло холодом. В мелких впадинах ещё отражалось солнце, тогда как земля вокруг потемнела; Соколов берег дыхание и уже не пытался спросить, далеко ли осталось. Когда показалась избушка, он некоторое время видел только сухое место под навесом.

Там лежали дрова. Солдат осмотрел помещение, отодвинул поленья и вынул растопку.

— Егери оставили, — ответил он на вопрос Морозова. — Берите отсюда.

Соколов перенёс несколько поленьев. Когда огонь разгорелся, сел и поднёс ладони к теплу; на коже проступили красные полосы от верёвки, которой был стянут мешок. Лебедев устроился так, чтобы дым не попадал на бумагу. Между заключёнными и солдатами осталось несколько пустых шагов, которых никто не переходил без надобности.

Командиру отложили еду первым.

— Без соли, — напомнил он. — Остальные сами досолят.

— Вам нельзя? — спросил Лебедев.

— Почки.

Биолог вернулся к котелку. Морозов попробовал свою порцию и передал соль Соколову. Солдаты ели возле поклажи; один протянул другому собственную небольшую солонку и взял хлеб.

Соколов обжёг язык. Горячая еда занимала всё внимание, пока он не заметил, что Лебедев задержал ложку во рту. Тот повертел котелок, попробовал ещё немного.

— Что?

— Ничего.

После еды биолог сделал короткую запись. Несколько секунд держал карандаш над незаконченной строкой, потом дописал и закрыл тетрадь.

Морозов развязывал обувь у огня. За его спиной поставили к теплу банку гуталина. Солдат очищал голенище от земли; щётка стучала по камню, и Соколов смотрел, как грязь осыпается к костру, пока перед глазами не возник загнувшийся угол папки.

— Не спите сидя, — сказал Морозов.

— Я не сплю.

Сосед продолжал вытягивать затянувшийся от сырости шнурок. Соколов устроил мешок повыше и постарался вспомнить, что шло перед рисунком: вопрос о Мурманске или приказ надзирателю выйти. От порядка могло зависеть, о чём незнакомец хотел заговорить сперва. Следовало восстановить точно, пока чужие слова не смешались с тем, что он сам додумывал после.

У Лебедева осталось немного хлеба. Он завернул его, затем развернул снова, отломил крошечный угол и принялся разглядывать мякиш. Морозов следил за ним, уже сняв один сапог.

— Что там?

— Ничего особенного.

— Так ешьте. Отложите — раскрошится.

Биолог положил кусок в рот. Соколов вдруг почувствовал голод, хотя только что отставил пустой котелок. Посмотрел на свёрток и отвёл глаза.

Морозов заметил.

— У вас не осталось?

— На завтра есть.

— Вот и оставьте на завтра.

Он говорил, склонившись над обувью; шнурок никак не выходил из последнего отверстия. Соколов мог бы придержать голенище, но для этого пришлось бы пересесть ближе к солдатам. Он подождал, пока сосед справится сам.

Лебедев убрал хлеб. Потом достал тетрадь, отыскал карандаш и несколько раз провёл кончиком по ногтю. Грифель оставлял бледный след.

— И дома так? — спросил Морозов.

— Что?

— После еды сразу за своё.

Биолог проверил остриё.

— Бывало, до еды.

Морозов тихо засмеялся. Лебедев поднял голову, не понимая, что вызвало смех, и сосед пояснил:

— У нас скажешь: остынет. А в ответ: сейчас. Потом ещё раз скажешь. Потом уже и говорить нечего, остыло.

— Можно подогреть, — заметил биолог.

— Если кому-нибудь ещё надо.

Соколов улыбнулся прежде, чем успел решить, можно ли смеяться вместе с ними. Впервые разговор касался знакомого всем пустяка. Не требовалось ни спрашивать, за что человек сидит, ни рассказывать о себе. Морозов вывернул портянку, Лебедев чертил по ногтю, и никто не ждал от археолога следующего вопроса.

Он вспомнил холодную еду возле собственных копий. Блюдо занимало место, которого недоставало для бумаги; он переставлял его на край, а когда наконец брал ложку, рука уже тянулась обратно к карандашу. Дома за этим стояла чья-то работа, но в памяти оставалось только досадное препятствие между ним и ещё не разобранной линией.

— Я тоже забывал, — произнёс он.

— Есть? — уточнил Морозов.

— Что принесли.

Биолог кивнул, не отрываясь от карандаша. Соколову захотелось продолжить. Рассказать, как долго иной раз смотришь на изображение и ничего не видишь, потом отвлекаешься — и оно наконец становится понятным. Оба могли бы понять, каждый по-своему. Но Лебедев уже открыл тетрадь, а Морозов потянулся за вторым сапогом.

Солдат повернул к огню банку. Запах усилился. Археолог перестал улыбаться и некоторое время смотрел на собственную ложку, прежде чем заметил, что всё ещё держит её.

Командир подошёл к огню.

— Утром собираемся быстро. Приготовьте всё с вечера. На возвращение с грузом шесть дней. Поезд ждать не станет.

Соколов положил руку на мешок. Человек с папкой назвал условия; теперь у них появилась продолжительность. Шесть дней — это не только идти. Предстояло выбрать время, когда можно будет говорить без помех, убедить обоих и не дать им поторопиться.

Морозов убрал обувь подальше от огня. Лебедев спрятал тетрадь. На голенище солдатского сапога появилась узкая полоса блеска; Соколов отвернулся и лёг, подложив мешок под голову.

Стоило закрыть глаза, как земля начинала двигаться: корни, камни, тёмная вода в следе. Открыв их, он всякий раз находил неподвижную поклажу. Он дождался, пока возле костра перестанут ходить, и снова попробовал уснуть.

Глава четвёртая

Утром в избушке пахло остывшей золой. Соколов проснулся раньше, чем его позвали, и некоторое время лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к дыханию соседей. Никакого сна он не помнил. От этого было легче, хотя тело за ночь словно стало тяжелее.

Морозов сидел возле двери, подставив свету фотографию. Большой палец прикрывал одно из лиц.

— Не разглядеть? — спросил Соколов.

— Разглядеть можно.

Морозов опустил снимок и некоторое время смотрел на него, прежде чем заговорить:

— Старший читать любил. Я бывало прихожу, а он сидит над книгой, будто не слышит. Потом выясняется — всё слышал.

Соколов сел. Под лопаткой больно тянуло мышцу.

— Я тоже так сидел.

— А отец ругался?

— Нет. Спорил с матерью.

— Из-за чтения?

— Из-за той книги, которую хотел дать мне. Они оба филологи были.

Соколов произнёс это и умолк. Морозов не стал расспрашивать. У двери скрипнула половица; Лебедев, уже одетый, вышел наружу.

Вспомнился домашний стол. На нём лежала «Капитанская дочка». Мать говорила, что Гринёв не мог забыть виселицу только потому, что сам остался жив. Отец возражал: не забыть — ещё не значит отказаться от благодарности.

— Благодарности палачу?

— Человеку, который его пощадил.

Это был один и тот же человек, и Соколов никак не мог понять, почему родители говорят о нём так, словно каждый читал свою книгу. Стоило ему вмешаться, как оба предлагали сначала прочесть.

Позднее, когда книга была закончена, отец спрашивал:

«Ну, кто из нас прав?»

Он торопился доказать, перебивал, возвращался к страницам. Родители слушали, хотя могли закончить спор прежде, чем он прочёл бы книгу. Только через годы Соколов заметил, как часто их разногласие возникало именно в его присутствии.

В карцере Соколов не вспоминал этого. Там перед глазами стоял другой рукав — мокрый, тёмный, за который он держался, не понимая, почему отец не выпрямляется. Теперь, возле Морозова, оба рукава на мгновение оказались рядом. Он посмотрел на свою ладонь, будто можно было определить, какой из них касался её последним.

— Вы чего? — спросил сосед.

Соколов закрыл книгу, которой не было у него на коленях, — только свёл ладони и сразу разнял их.

— Ничего. Вспомнил.

Морозов не стал спрашивать что. Это помогло и одновременно лишило возможности заговорить ещё. Соколов провёл рукой по мешку, стараясь почувствовать грубую ткань вместо гладкой бумаги.

Морозов осторожно завернул снимок.

— Хорошо у вас было.

Археолог кивнул. В памяти отец всё ещё сидел у лампы. Нужно было сохранить его там, не позволять подняться из-за стола и выйти на улицу. Соколов потянулся за мешком.

— Пойдёмте, — сказал он, хотя их ещё не звали.

Снаружи всё было приготовлено к завтраку. Командир посмотрел на вышедших и велел не растягивать сборы. Лебедев держал тетрадь на ладони, дописывая стоя. Карандаш скользил быстро; затем биолог перечитал последние строки, слегка нахмурился и спрятал тетрадь.

После завтрака они продолжили путь.

На дороге он вспомнил ту тетрадь целиком — обложку прежде страниц. Нижний угол заворачивался наружу; если прижать его ладонью, бумага некоторое время лежала ровно, потом снова поднималась.

Мать дала её не для снов. Нужно было записывать прочитанное: название, что понравилось, с чем не согласен. Первые страницы он заполнял старательно. Потом между названиями появились рисунки, а возле них — слова, которые утром казались достаточными.

«Держу. Он тёплый».

Это он помнил. Ни имени животного, ни названия места в строке не было. Под ней шли две длинные черты и несколько коротких, изображавших пальцы. На следующей странице — сосуд, слишком большой по сравнению с человеком.

Во сне он стоял рядом с оленем. Видел шерсть так близко, что не мог увидеть животное целиком; под ладонями двигались рёбра. Человек напротив ждал, пока он перестанет мешать. Соколов не помнил его слов, только неприятное чувство, что руки знают нужное движение, а он сам ещё нет.

— Ты откуда это взял? — спросила мать.

Он ответил, что видел.

Она подождала, и пришлось добавить: во сне.

Мать перелистнула назад, туда, где были названия книг. Спросила, не читал ли он похожего, не видел ли картинки. Он рассердился: если бы читал, разве не знал бы? Вечером отец принёс книгу с изображениями оленей. Они вместе искали знакомое, но на страницах животные стояли на открытом месте. Камня над головой не было.

Позже Соколов уже не мог вспомнить, какой олень снился до книги. В тетради остались неловкие ноги, руки, чаша; по ним нельзя было восстановить шерсть, которую он будто бы чувствовал ладонями. Он дорисовал возле человека тёмный выступ и сразу понял, что теперь рисунок показывает то, чего на прежнем листе не было.

Он перестал давать тетрадь родителям. Не потому, что запретили: они, напротив, готовы были рассматривать её снова. После каждого разговора сон становился подробнее, и хотелось сохранить хотя бы одну страницу без их вопросов.

При обыске тетрадь развернули на столе. Соколов увидел детскую чашу рядом с аккуратной копией и потянулся убрать её. Ему велели не трогать. Оба листа унесли вместе; объяснения, произнесённые вслед, никто не записал.

Морозов остановился впереди, поправляя поклажу. Археолог едва не наткнулся на него. Детская страница исчезла; перед глазами оставалась мокрая спина человека, которому предстояло предложить участие в настоящем деле.

В течение дня Соколов возвращался к тому вечеру. Он помнил книгу и мог бы пересказать доводы обоих, но никак не восстанавливал собственного ответа. Согласился ли с отцом? Спорил с матерью? За столом оставалось свободное место, которое он видел так ясно, словно никогда там не сидел.

К вечеру дорога вывела их к большому озеру. Солнце стояло низко, и ближняя вода казалась тёмной; дальше лежала длинная неподвижная полоса света. Командир сверился с картой. Соколов, остановившись позади, увидел, как палец в потёртой перчатке лёг на обозначение реки.

— Сколько осталось? — спросил археолог.

— До чего?

Командир ждал уточнения. Соколов смотрел на карту: тот ведь знал, о каком месте речь.

— До места.

Командир сложил карту.

— Когда понадобится ваша работа, скажу.

Он пошёл дальше. Соколов остался возле камня, пока Морозов не поравнялся с ним.

— Воду наберём? — спросил тот.

Солдат разрешил, указав место. Вода была холодная, пальцы ломило, пока горлышко фляги наполнялось. Соколов поднял голову и увидел на другом берегу узкую полосу леса. Никто там не двигался. Он, однако, ещё некоторое время смотрел туда, прежде чем завернуть пробку.

Пока наполняли фляги, Морозов спросил:

— А вы что искали на этих камнях?

Соколов завернул пробку. После ответа командира вопрос прозвучал почти как разрешение говорить.

— Изображения. Там не отдельные фигуры. Несколько раз повторяется одно расположение.

— И что оно значит?

Он присел, выбрал сухой прутик и провёл по влажной земле короткую черту. Хотел изобразить человека, оленя, место для чаши. Земля крошилась, и фигура сразу вышла неверной. Археолог стёр её ребром ладони.

— Нужно видеть сам камень.

— Тот, к которому идём?

— Нет. На Рыбачьем.

Морозов подождал. Соколов видел, что тот не понимает различия: камень с рисунком, камень в пещере — всё находилось за пределами дороги, которую они проходили ногами. Пришлось начать снова.

— Изображение могло быть рассказом о действии. Не украшением. Если несколько раз повторено, где стоит человек, куда обращён олень, где чаша, это уже можно сравнивать.

— А если каждый раз рисовали, как удобнее?

Вопрос раздражал своей простотой. Археолог слышал его и прежде, в иных выражениях, от людей, которым можно было показать копии. Здесь приходилось чертить прутиком, а солдат уже собирался звать их обратно.

— Тогда повторялись бы и другие вещи.

— Может, они вам не попались.

Вода стекала с пальцев Морозова. Он ждал, не нужно ли ещё набрать.

— Поэтому и надо было продолжать, — сказал археолог.

Это прозвучало резче, чем он намеревался. Морозов посмотрел на полустёртый рисунок.

— Продолжили бы, если б дали?

— Я ради этого здесь.

Сосед убрал флягу. Значит, понял. Соколов продолжил:

— Понимаете, иной раз нельзя заранее сказать, что именно найдёшь. Можно только установить, где искать дальше. А тебе говорят: раз не знаешь результата, значит, и работа не нужна.

Морозов застёгивал ремень.

— Я не говорил, что не нужна.

— Я не про вас.

Археолог всё ещё держал прутик. Хотел нарисовать точнее, пока тот не ушёл, но мокрое место затянулось водой. Через размытую фигуру проходил след сапога; он не видел, кто успел наступить.

Солдат окликнул их. Морозов поднялся. Соколов остался на корточках на мгновение дольше, затем положил прутик так, чтобы он закрывал след.

На ночлеге Морозов снова достал фотографию. Лебедев писал. Соколов вытряхнул из обуви мелкий камень и долго растирал пятку, пока Морозов не велел ему снять и мокрую портянку.

Глава пятая

На третий день они прошли село.

До последних домов шли без остановки. Командир велел идти вместе, и солдаты сомкнули расстояния так, что Соколову пришлось смотреть в спину Морозова. За низкими оградами виднелись люди. Женщина возле дома перестала вытряхивать ткань и проводила их взглядом; ребёнок подошёл ближе, но его позвали, и он исчез за дверью.

Никто не спросил у прохожих дороги.

У последних домов стоял чум с красной полосой над входом. Рядом сушились листы с крупными буквами; ветер прижимал их к верёвке, и прочесть удавалось только отдельные слова. На доске было написано: «Красный чум».

Возле входа сидели несколько человек. Мужчина в расстёгнутом пиджаке держал на коленях книгу и показывал женщине строку. Она не смотрела в книгу. Следила за заключёнными, пока между ними и чумом не встали конвоиры.

Командир остановился у ограды, сверяясь с картой. Заключённым велели поставить мешки. Соколов присел, не снимая лямок; теперь, когда идти не требовалось, ноги начали дрожать.

За чумом были привязаны олени. Один поворачивался на длинном ремне и всякий раз останавливался, не доходя до сложенных возле стены вещей. Морозов смотрел на него, потом на человека, державшего конец другого ремня.

— У вас с перевозкой можно договориться? — спросил он у мужчины с книгой.

Тот поднялся.

— Что везти?

Морозов оглянулся на командира.

— Поклажу. На обратном пути. Мы дальше идём.

— Далеко?

Археолог поднял голову. Морозов не ответил. Мужчина в пиджаке тоже посмотрел на военного, ожидая, что тот подойдёт и объяснит. Командир продолжал изучать карту.

Человек возле оленей заговорил по-русски. Слова произносил медленно, но голос был твёрдым:

— Этих не дадим.

Морозов показал открытую ладонь.

— Я спрашиваю. За работу.

— Не дадим.

Мужчина с книгой положил её на ящик. Край обложки загнулся под его рукой; он расправил и только после этого повернулся к хозяину оленей.

— Сначала надо выслушать. Людям помочь просят.

— Нам тоже помочь говорили.

Женщина возле входа поднялась. Теперь Соколов увидел за её спиной детей: один держался за край одежды, другой стоял ближе к оленям. Она позвала второго, но тот не подошёл.

Мужчина в пиджаке заговорил тише. Соколов не разобрал начала, услышал только про общий порядок и необходимость объяснить, для чего нужны животные. Хозяин ответил, указав на ремень:

— Я объяснил. Это наш. Здесь останется.

Командир сложил карту.

— Что там?

— Спрашивают о перевозке, — сказал мужчина с книгой. — Сейчас выясним.

Морозов потянулся к своему мешку.

— Не надо. Я спросил только.

Один из солдат уже обошёл его и подошёл к оленю. Потрогал лежавший на земле ремень, приподнял, проверяя длину. Животное переступило и повернуло голову.

Хозяин встал между ним и солдатом.

— Не трогай.

— Стоишь зачем? Отойди.

Солдат протянул руку мимо его плеча. Мужчина оттолкнул её, коротко, ладонью по запястью. Ремень упал. Второй олень дёрнулся, натянув привязь; дети отступили от него.

Соколов увидел, как конвоир отходит на полшага. Потом оружие поднялось к плечу, и всё остальное сделалось неподвижным. Хозяин стоял перед стволом, расставив руки. Дуло оказалось совсем близко к его лицу.

Женщина крикнула.

Человек в пиджаке шагнул к ним, задев полой край книги. Она соскользнула с ящика и раскрылась в пыли. Он остановился. Никто не наклонился поднять её.

Женщина пробежала мимо Морозова. Бросилась к командиру, опустилась перед ним на колени и ухватилась за край одежды. Он отступил, но она подвинулась следом.

— Не надо. Не стреляйте. Дети здесь.

Слова выходили порознь; она повторяла их, не дожидаясь ответа. Один ребёнок прижался к отцу сбоку. Другой стоял возле матери и звал её на языке, которого Соколов не понимал. Женщина ответила ему так же, не поворачивая головы, затем снова заговорила по-русски:

— Пожалуйста. Не надо.

Командир смотрел на солдата. Тот держал оружие у плеча; палец возле спуска был виден так ясно, что Соколов перестал смотреть на лицо.

Морозов привстал.

Конвоир, оставшийся у мешков, протянул руку, не позволяя ему выйти вперёд. Сосед остановился, но стоять остался. Археолог ждал, что сейчас прозвучит объяснение: солдат проверял ремень, человек помешал, женщина не поняла. Достаточно было назвать порядок, и каждому нашлось бы своё место.

Хозяин не убирал рук. За его плечом дрожал натянутый ремень.

— Оружие вниз, — сказал командир.

Солдат ещё мгновение смотрел вдоль ствола, затем опустил его. Женщина продолжала просить. Командир высвободил одежду из её пальцев.

— Встаньте.

Она поднялась не сразу. Ребёнок тянул её за рукав; женщина сперва притянула его к себе, ощупала плечи, будто он тоже успел попасть под оружие. Потом встала, держась рукой за колено.

Мужчина в пиджаке подошёл к солдату.

— Здесь дети занимаются. Нельзя же с оружием…

Командир повернулся к нему. Тот умолк, затем наклонился за книгой. Стряхнул пыль, но между листами осталась тёмная полоса.

— Я говорил: можно договориться, — произнёс он, уже тише.

Хозяин поднял ремень. Завёл его за спину и отступил ближе к животному. Смотрел теперь только на руки солдат. Женщина подошла к нему, удерживая обоих детей возле себя.

Морозов снял мешок с земли. Поправил лямку и долго не мог продеть руку, хотя ремень ничем не был зажат. Соколов придержал поклажу. Сосед принял помощь, не взглянув на него.

— Я за плату спрашивал, — сказал Морозов командиру.

— Вам велено идти вместе. Не устраивать переговоров.

— С грузом обратно…

— Приказ услышали?

Морозов замолчал. Мужчина с книгой ещё стоял возле ящика. Мог бы спросить, куда идёт отряд, какие вещи нужно перевезти, почему на обычный вопрос отвечают оружием. Он поднёс книгу к груди и отступил к входу.

Соколов посмотрел на хозяина оленей. Хотел спросить сам, без солдат, с самого начала. По одному ведь можно было объяснить то, чего здесь не услышали. Однако для этого пришлось бы отойти от мешков. Конвоир всё ещё стоял возле Морозова.

Лебедев поднялся последним. Он не доставал тетрадь; следил за человеком с ремнём, пока тот не отвернулся к оленю.

Когда двинулись, ребёнок снова позвал мать. Соколов узнал только голос. Женщина уже находилась рядом с ребёнком, но он продолжал звать, будто всё ещё не мог её найти.

За спиной кто-то поднял с земли ящик. Послышался стук крышки, несколько слов, затем всё заглушили шаги.

— Сам на солдата пошёл, — негромко сказал археолог.

— Солдат первым взял ремень.

Соколов посмотрел вперёд. Конвоир, поднимавший оружие, шёл возле командира. Ремня в руках у него не было.

— Я про то, что после, — ответил археолог.

Биолог ничего не сказал. Морозов не оглянулся.

За селом вновь открылась вода. Теперь она лежала иначе, чем те озёра, которые оставались вдоль тракта: между берегами было достаточно места для ветра, и волны, добегая до камней, возвращались с коротким шорохом. Археолог смотрел на ближний залив и думал, что здесь можно было бы плыть.

Командир словно угадал эту мысль.

— Лодок не ищем. Идём берегом.

Один из солдат спросил что-то о местных. Ответ был негромким, но Соколов услышал:

— Без них обойдёмся. Разговоров больше не заводить.

Потом отряд повернул, и дома скрылись за деревьями.

На развилках командир доставал карту; в иных местах шёл, не останавливаясь, будто видел их прежде. Соколов не мог определить, что из этого было знакомством с местностью, а что — привычкой не показывать сомнение. Однажды командир остановился возле старого ствола, сравнил направление склона с картой и заставил людей немного вернуться. Никто ничего не сказал.

Тропа сделалась хуже. Приходилось огибать сырые участки, протискиваться между ветвями, переносить ногу через корни. В местах, где берег обрывался, уходили выше. Соколов постепенно перестал замечать озеро; оно то появлялось справа, то пропадало, а однажды он увидел его сквозь деревья совсем не там, где ожидал.

На коротком привале Соколов спросил Лебедева, что тот записывает о дороге. Биолог закрыл страницу пальцем, чтобы не потерять место.

— То, что потом нельзя будет восстановить по карте.

— Например?

— Сколько стояли. Кто первым заметил воду. Когда перестали разговаривать.

Соколов присел на край мешка. Лебедев не отодвинул тетрадь, но повернул её так, чтобы солнце падало сбоку. Почерк был мелкий; среди строк попадались числа и короткие черточки. Разобрать запись, не наклоняясь к чужому колену, было невозможно.

— Вы ведь не знаете, о чём человек думает.

— Поэтому этого там нет.

Соколов спросил, почему по берегу вода то исчезает, то оказывается не с той стороны. Лебедев повернулся и показал изгиб ближнего склона.

— Мы его обошли. Видите тот ствол?

Соколов видел. Ствол, который запомнил прежде, оказался частью места, мимо которого они уже прошли, а он продолжал искать его впереди.

— На карте этого нет, — сказал биолог.

Археолог не понял, относится ли замечание к стволу или к его ошибке. Лебедев уже вставал; на этот раз Соколов придержал его сумку, пока тот продевал руку в ремень.

К вечеру третьего дня Соколов заметил, что Лебедев реже отстаёт возле растений. Теперь он останавливался прежде всего там, где можно было опереться спиной или поставить сумку повыше. На одном привале биолог долго рассматривал что-то на пальце.

— Заноза? — спросил археолог.

— Нет. Хотел посмотреть лист. Стёр, пока нёс.

На подушечке остался зеленоватый след. Лебедев потёр его большим пальцем и вытер руку о траву.

— Запишете?

— Что стёр?

— Что собирались посмотреть.

Биолог уселся удобнее.

— Не всё, что собирался, стоит записывать.

— А людей стоит?

Лебедев посмотрел на него. Соколов усмехнулся, смягчая вопрос; он ещё не знал, чем начнёт предстоящий разговор, и не хотел заранее вызвать неприязнь.

— Люди хотя бы остаются рядом, — ответил биолог.

Он сказал это с такой досадой, что археолог не сразу понял, можно ли принять слова за шутку. Лебедев тем временем расправил край рукава и спросил, сохранялись ли на Рыбачьем следы прежней поверхности возле линий.

Соколов повернулся к нему всем корпусом.

— Иногда. Почему?

— Вы говорили о повторении. Надо ведь различать то, что сделали, и то, что осталось.

Это был вопрос, на который хотелось отвечать. Археолог стал объяснять, как меняется впечатление при другом свете, почему на копии одна линия соединяется с соседней, хотя на поверхности между ними промежуток.

— Если поверхности нет перед глазами, вы сейчас выбираете наиболее ясное, — сказал Лебедев.

— Я помню остальные случаи.

— Расскажите один неясный.

Археолог замолчал. Он мог назвать десяток, но каждый требовал копии. В словах они становились похожи друг на друга, а различие между ними ускользало.

— Там нужно показать.

— Вероятно.

Биолог потянулся за сумкой. Соколову вдруг стало стыдно за то, как охотно он заговорил. Никакого возвращения к работе ещё не было.

Когда позвали идти, Соколов встал раньше Лебедева.

Последний свет лежал на верхних ветвях, когда Соколов увидел на камне возле тропы несколько почти параллельных черт. Он остановился так внезапно, что Лебедев, шедший следом, едва не задел его сумкой.

Археолог присел. Провёл пальцами рядом с линиями, не касаясь их, наклонил голову. На первый взгляд они сходились к одной точке. После долгой дороги даже это маленькое расположение заставило забыть о ногах.

— Что там? — спросил солдат.

— Посмотрю.

Соколов вытер влажное пятно краем рукава. Выступила ещё одна линия, пересекавшая остальные. Теперь расположение разрушилось; черты продолжались и там, где он прежде видел ровную поверхность.

Лебедев остановился рядом. Археолог почувствовал, что тот ждёт объяснения, и заговорил раньше, чем биолог успел спросить:

— Случайное.

— Вы проверили.

Соколов поднял голову. В словах не было насмешки, но они всё равно задели: биолог заметил не сами черты, а то, как легко его удалось остановить.

— Вы тоже возле каждого листа задерживаетесь.

— Не каждого.

Лебедев посмотрел на камень. Не присел, не попытался продолжить линии своим пальцем. Это раздражало ещё больше: у него хватало терпения смотреть на чужую ошибку, но не было интереса к тому, ради чего её стоило проверить.

Солдат велел догонять. Соколов поднялся. На мокром рукаве остался светлый след, который нельзя было стряхнуть, как обычную грязь.

Морозов ждал за поворотом, придерживая лямку. Спросил, нашли ли что-нибудь.

— Нет, — ответил археолог.

— Тогда не отставайте. Догонять тяжелее.

Соколов пошёл рядом с ним. Стало трудно дышать, хотя они не прибавили шагу. Он обернулся: камень уже скрылся. Можно было бы сказать, что сам остановился из-за ремня или воды, и теперь никто не вспомнил бы черт. Но Лебедев шёл позади, а слово «проверили» продолжало звучать так, словно его следовало принять без стыда.

Через некоторое время биолог спросил, всегда ли нужно очищать поверхность, прежде чем делать копию. Археолог ответил коротко: смотря какую. Лебедев не стал уточнять. До ночлега они больше не говорили о работе.

Ночью возле озера ему не снилось ничего. Проснувшись, он испытал досаду и сразу постарался забыть её. Нельзя было ждать от сна того, чего не удавалось получить от рисунка.

Когда-то он полагал, что выбрал работу задолго до первого знакомства с наскальными изображениями. Оставались книги, учёба, возможность разбирать вещь, которую никто уже не мог объяснить словами. Всё это было правдой. Но в первый день на Рыбачьем он задержался возле оленя дольше, чем требовала копия.

Он тогда ещё не назвал знакомым ни одного движения. Напарник работал чуть дальше, на другом участке. Соколов слышал, как тот переставляет вещи, и каждый раз ждал вопроса, но вопроса не было. Можно было смотреть столько, сколько нужно, не объясняя, почему именно здесь он задержался.

Сначала он различил голову животного. Остальное складывалось хуже: одна черта могла быть ногой, другая продолжалась слишком далеко. Соколов отошёл, вернулся, прикрыл ладонью часть поверхности. Когда убрал руку, рисунок снова распался. В нескольких шагах лежали уже готовые копии, и на них изображения казались куда яснее, чем перед глазами.

Напарник подошёл за карандашом. Свой он оставил возле вещей. Взял протянутый огрызок, посмотрел на камень и спросил, что здесь считается одной фигурой.

Соколов показал.

— Вот до этой черты?

— Она дальше идёт.

Напарник присел. Некоторое время ничего не говорил, потом отодвинул мелкий камень, мешавший поставить колено, и попросил Соколова посмотреть с его места. Отсюда продолжение уходило в складку породы. Линия, казавшаяся общей, проходила выше.

Они поменялись ещё раз. Соколов удерживал взгляд на нужном месте, пока вставал, но стоило выпрямиться, как снова выступала прежняя фигура. Он почувствовал досаду, будто напарник нашёл способ разъединять то, что уже удалось увидеть.

— Подождём света, — предложил тот.

Ждать было чем заняться. Соколов вернулся к ближайшему изображению, отметил край, который прежде не попадал на лист, затем сверил расстояние до трещины. У работы появился порядок. Когда он снова поднял голову, напарник уже сидел у спорного участка и держал бумагу обеими руками: ветер подворачивал нижний край.

Соколов помог прижать лист. Вдвоём стало удобнее. Один следил, чтобы бумага не сдвигалась, другой обозначал только то, что мог различить, оставляя промежутки. Получалось медленно; в нескольких местах пришлось остановиться и посмотреть ещё раз. Возле одной пустоты Соколов протянул карандаш дальше, чем следовало. Напарник коснулся его запястья.

— Пока нет.

Они оставили промежуток. Готовая копия выглядела беднее рисунка, который Соколов держал в уме. Зато на ней были места для следующей проверки. Он сам подписал, откуда смотрели, и заметил, что впервые за день перестал узнавать в каждой черте желаемое движение.

Когда свет переменился, одну линию удалось проследить. Вторая исчезла. Соколов вынул первый лист и положил возле нового. Теперь нужно было признать, что часть уверенности возникла от тени. Он начал объяснять это раньше, чем напарник спросил; тот только придвинул бумагу, чтобы не унесло.

— Здесь оставим оба, — сказал Соколов.

Напарник согласился. Это доставило ему неожиданное удовольствие. Оказалось, исправление не отнимало находку. Работа продолжалась; фигура оставалась на камне, и к ней можно было вернуться. Соколов собрал листы так осторожно, словно особенно ценными стали именно неудавшиеся места.

Теперь Соколов сел, упершись ладонями в землю. После ареста он снова и снова представлял, что мог бы объяснить на месте. Никому не рассказывал, почему так трудно было отойти от одного изображения. В карцере незнакомец нашёл короткую связь между детской страницей и взрослой работой. Она раздражала его своей лёгкостью.

Он выбрал эту профессию не ради снов. Так он сказал бы человеку с папкой, если бы тот спросил прямо. Вопроса не было, а ответ приходилось повторять уже здесь, среди спящих людей.

На четвёртый день, после перехода через перешеек, впереди показалась другая вода. Горные склоны окружали её так близко, что озеро казалось помещением без крыши. Даже ветер звучал здесь тише.

Командир дал короткий отдых.

— Сейдозеро, — сказал Лебедев.

Это было первым названием за долгое время, которое произнёс кто-то, кроме командира.

— Бывали? — спросил Соколов.

— Нет.

— Тогда откуда…

— Карта, — ответил Лебедев. — Я видел, когда её разворачивали.

Лебедев уже поднимал сумку.

Дальше шли вдоль северного берега. Свет упал на скалу прежде, чем Соколов различил фигуру. Она проступала из тёмных пятен постепенно: голова, раскинутые руки, неравные ноги. Увидев её однажды, уже нельзя было вернуться к прежнему беспорядку цвета. Человек оставался на стене, сколько бы археолог ни отводил взгляд.

— Вот он, — сказал один из солдат.

Командир остановил отряд.

Некоторое время они молчали. Морозов смотрел вверх, придерживая лямку. Лебедев поставил сумку на землю. Соколов чувствовал, как на шее стынет пот.

На рисунках с Рыбачьего этой фигуры не было. Соколов переводил взгляд от раскинутых рук к воде под обрывом, стараясь удержать их положение; Морозов заслонил часть берега, и захотелось попросить его отойти. Археолог шагнул в сторону сам.

— С воздуха заметили, — сказал командир.

— Что именно? — спросил Соколов.

— Скалу.

— Её искали?

Командир помедлил.

— Было донесение о сборе. Раз в год, в определённом месте. Самолёт посылали посмотреть район. Фигура попалась на глаза.

— А вход?

— Внизу искали уже после.

Соколов оглядел основание склона. В одном месте обвалившиеся камни скрывали тёмный промежуток. Он мог оказаться углублением в скале или просто тенью. Командир указал туда солдату.

— Проверить.

Солдат снял поклажу. Подождал второго и пошёл к камням.