Читать книгу: «Анастас Микоян»

Name: Анастас Микоян
Author: Андрей Рубанов
ISBN: 9785235047815

Андрей Рубанов

Шрифт:

* * *

Предисловие

1

Я начал писать эту книгу в первые дни лета 2020 года, в разгар пандемии COVID-19. Для всех тогда настали непростые времена. Люди были напуганы, а многие ударились в панику. Власти запрещали нам покидать свои жилища. Дороги опустели. Магазины были закрыты – все, кроме продуктовых и аптек. В переполненных больницах мучительно умирали те, кому не повезло. Так было не только в России – в половине обитаемого мира.

Никто не знал тогда, что грядут ещё более тяжёлые времена. Всем казалось, что хуже некуда.

И я подумал: а зачем вообще людям, дезориентированным, запертым в своих домах, потерявшим близких, моя история про Анастаса Микояна, советского политического деятеля? Для чего она им теперь, когда по планете гуляет смерть и близится экономический хаос? Почему вдруг моя книга может быть полезна в такие тяжёлые для всех дни?

И нашёл ответ.

В кризисные времена всякому обществу нужны сильные лидеры.

В благополучные периоды – обычно у нас возникает иллюзия, что всё идёт само по себе, один хороший день следует за другим, ничего не нужно менять. Сильные лидеры – инициаторы реформ и перемен – не востребованы.

Но когда всё рушится – мы ищем того, кто готов всё исправить, найти выход и повести за собой отчаявшихся.

Сильных лидеров создают кризисы. В теории так. Но бывают, конечно, и исключения.

ХХ век породил плеяду громадных фигур, совершенно разных, но схожих по масштабу. Владимир Ленин, Иосиф Сталин, Мао Цзэдун, Франклин Рузвельт, Уинстон Черчилль, Шарль де Голль, Роберт Кеннеди, Фидель Кастро и Эрнесто Че Гевара, Махатма Ганди и Джавахарлал Неру – это только первый ряд и только политиков, а есть ещё столь же крупные общественные деятели и мастера искусств.

Микоян находится в этом ряду.

Каждая такая фигура – самостоятельный феномен. Раскрыть секрет феномена сильного лидера – вот моя задача.

Сильные лидеры появляются неизбежно, в ответ на кризисные вызовы Истории. Появятся они и в Новейшие времена, возможно, завтра или в ближайшие годы.

Анастас Микоян – крупный феномен, который я пытаюсь разгадать, а значит, дать читателю – и себе тоже – надежду на то, что скоро придёт кто-то, а лучше двое, или пятеро – тех, кто возьмёт на себя ответственность за судьбы народов и государств.

Сам я являюсь лидером только внутри своего малопопулярного и специфического искусства. За мной не будут ходить толпы. Но зато в своём деле – я точно знаю, куда идти самому и куда потом пойдут другие.

Соответственно, мне кажется, что я знаю, как рассказать про Анастаса Микояна, чтобы читатель восхитился масштабом его личности и обрёл надежду на то, что новые лидеры, которых мы ожидаем, будут не менее решительны и масштабны.

Микоян был большевиком, коммунистом, исповедовал марксистско-ленинскую теорию, а она утверждает, что Историю творят народные массы. Воля масс есть изначальная движущая сила, а лидеры сильны постольку, поскольку ей следуют.

Иными словами, дефицит лидеров в современном мире – следствие отсутствия выраженной воли народов. Лидеры слабы, потому что народы инертны.

Я пишу свою книгу для того, чтобы читатель захотел выйти из пассивного состояния в пассионарное, оглянулся вокруг и увидел лидера, потенциального или уже сформировавшегося, и, может быть, сказал бы ему: иди, я последую за тобой, я тебе верю.

Либо, что ещё лучше, читатель сам обнаружит в себе лидерские качества.

Лично я с удовольствием поработал бы под началом Микояна, не всю жизнь, но какое-то время, два или три года, научился бы у него умению много и плодотворно действовать, ничего не бояться, смело идти на самые рискованные эксперименты и многому другому.

Один сильный лидер – уже хорошо, что когда их двое или трое эффект от их деятельности возрастает кумулятивно, в геометрической прогрессии. Силу троих лидеров следует умножать на девять. Вот почему партия большевиков, совсем немногочисленная, смогла захватить власть в огромной империи; её возглавляли харизматичные, гиперэнергичные лидеры – Владимир Ленин, Лев Троцкий, Григорий Зиновьев, Яков Свердлов. Эффект от их совместной деятельности производил впечатление на рядовых большевиков, берущих пример со старших товарищей.

Так было и с Анастасом Микояном.

Как и почему человек, никому не известный сын неграмотного крестьянина, вооружённый лишь интеллектом и волей, вознёсся к вершине власти и повёл за собой народ числом более чем в 200 миллионов?

Об этом моя книга.

2

Она устроена просто.

По жанру – субъективная историческая беллетристика, рассчитанная на самого широкого читателя.

Я принял принципиальное решение не ставить в тексте ссылок на источники. Я считаю, что ссылки мешают чтению. Ссылки уместны и необходимы в исторических работах, диссертациях, академических монографиях; я же попытался отойти от академизма в сторону занимательности и свободной полемики. А список всех источников будет приведён в конце книги.

Все источники делятся на группы.

Первая группа: архивные документы. Они добыты в основном биографами Анастаса Микояна и хранителями его памяти: его сыном Серго, его внуком Стасом Наминым, историком Игорем Селивановым.

С известной долей гордости могу сообщить, что некоторые документы, например протоколы Сентябрьского 1937 года пленума КП(б) Армении, добытые в архивах Стасом Наминым, описаны мной впервые.

Вторая группа источников – это широко известные монографии, солидные труды специалистов, так или иначе уважаемых в учёном сообществе: Уильяма Таубмана, Александра Панцова, Святослава Рыбаса, Олега Хлевнюка, Александра Пыжикова, Игоря Селиванова и др.

В эту же группу входят авторитетные мемуары самого Анастаса Микояна, Никиты Хрущёва, Георгия Жукова, книги Феликса Чуева, Дмитрия Шепилова, Александра Солженицына, и вообще весь корпус мемуарной литературы, так или иначе изученной профессиональными историками, признанной и удостоверенной.

Сюда же входят написанные в разное время книги детей и близких родственников высших советских руководителей: Светланы Аллилуевой, Сергея Хрущёва, Серго Берии, Серго Микояна, Степана Микояна, Нами Микоян.

В эту вторую группу входят воспоминания советского посла на Кубе Александра Алексеева и полковника Михаила Деркачёва, офицера по особым поручениям при генерале И.А. Плиеве, повесть Сурена Шаумяна «Бакинская коммуна» и воспоминания Елены Боннэр, и её супруга Андрея Сахарова, и множество других текстов, объединённых по одному принципу: это свидетельства непосредственных очевидцев и участников событий.

Третья группа источников – самая широкая. В неё входят книги литераторов-публицистов, таких же, как я сам, добросовестных, но формально не принадлежащих к науке: Льва Данилкина «Ленин», Леонида Млечина «Брежнев», вообще вся авторитетная историческая публицистика. Сюда же входят и прекрасные художественные свидетельства, они часто бывают точнее и богаче документальных: произведения Юрия Олеши, Варлама Шаламова, О'Генри, Уильяма Сарояна и многих других.

Четвёртая группа – статьи журналистов в Интернете, примечательные и красноречивые, отмеченные публикой, но не оформленные в отдельные книги: Станислава Тарасова, Евгения Жирнова и других.

Пятая группа – мои собственные изыскания, проведённые с помощью друзей, снабдивших меня уникальными материалами, вроде бы известными, например, в Дальневосточном регионе России, но по каким-то причинам не дошедшим до европейской части страны.

Сюда же входят личные свидетельства самого Стаса Намина, записанные мною, и свидетельства членов семьи, записанные ими самими, здесь я тоже имел счастливое «право первой ночи», первым их изучить и препарировать – конечно, не как профессиональный историк, но как внимательный заинтересованный беллетрист.

Наконец, шестая и последняя группа источников – это видео. Часть свободно выложена в Интернет, другая, я надеюсь, будет выложена вскоре. Игнорировать видеоматериалы невозможно. Ознакомление с ними даёт объём, свежесть восприятия.

3

Применительно к этой конкретной книге я всегда видел своё, как автора, преимущество в том, что «пришёл с мороза».

«Прийти с мороза» – профессиональный термин, обозначающий появление в большом и важном проекте дилетанта, парня со стороны, чужого, постороннего, свободного от условностей.

Такой чужак всегда имеет колоссальную фору: свежий взгляд. Опыт наблюдения извне.

В случае с книгой про Анастаса Микояна ситуация была ещё более причудливой. Инициатор создания книги, музыкант Стас Намин изначально тоже оказался «человеком с мороза»: он, хотя и собирал много лет документы и материалы, касающиеся жизни и работы своего деда Анастаса Микояна, и накопил в итоге десятки томов материалов – всё же не мыслил себя ни как биографа, ни как историка, а именно как хранителя памяти.

Стасу, как и мне, казалось, что перечислить сухие факты и даты недостаточно. Это уже сделано учёными, адептами научной теории, лишённой эмоций, а главное – индивидуального взгляда.

Чтобы перезагрузить огромную биографию Анастаса Микояна, нужны были усилия не историков, а именно «людей с мороза», дилетантов.

Раскованных, свободных от условностей. Ибо репутация художника формируется иначе, нежели репутация учёного специалиста.

Так возникла эта книга – одна из задуманных нами трёх, а возможно, и четырёх книг, посвящённых А.И. Микояну. Притом что мы поняли сразу, что ни в трёх, ни в четырёх, ни даже в пяти книгах – исчерпать и описать весь материал невозможно. Анализ одних только протоколов заседаний Политбюро и Президиума ЦК может занять многие тысячи страниц. Ведь там есть искушение обсудить каждую реплику.

Микояну посвящены десятки диссертаций, статей, монографий, исследований, но интересной книги – ни одной.

Почему же люди будущего должны помнить великие деяния Микояна, если таковые никогда не были описаны интересно, живо, легко и доступно для понимания?

«Жизнь двенадцати цезарей» мы тоже знаем по книге Светония, не чуравшегося касаться частных и даже интимных аспектов биографии своих героев.

Почему же нам нельзя делать то, что в своё время было можно Светонию? Притом что его книга – до сих пор весьма популярна?

А между тем члены сталинского и хрущёвского Политбюро и Президиума ЦК оказали на историю человечества не меньшее влияние, чем римские цезари конца дохристианской эпохи.

Почему же Светоний мог написать свою книгу, которую читают уже почти две тысячи лет, а мы не можем написать свою, примерно такую же, на материале, явно превосходящем по масштабу?

Во власти Ленина, Сталина, Берии, Хрущёва, Жукова, Молотова, Микояна находились миллиарды людей на всех континентах земного шара, такой масштаб римским цезарям и не снился – чего же нам теперь скромничать, что нам мешает их возвеличить?

Почему нам, их потомкам, следует стесняться их колоссальной власти, притом что они добились её сами, в том числе с оружием в руках?

Почему вдруг нам стало неудобно говорить, что на протяжении многих десятилетий Советский Союз управлял значительной частью обитаемого мира, от Кубы до Вьетнама, от Анголы до Финляндии?

Почему теперь мы пожимаем плечами: ну да, мы влияли, но теперь не влияем, теперь всё иначе, теперь мы скромнее – а к чему скромничать?

Британской империи уже больше как полвека не существует, но в Лондоне никто не скромничает.

Анастас Микоян – вероятно, один из пяти крупнейших деятелей Советского Союза периода с конца 30-х и до середины 60-х годов ХХ века, то есть на протяжении 40 лет. Даже сам Сталин находился на партийном Олимпе не так долго.

Наконец, последнее. Литература меняется, так же как и вся жизнь. В будущем литература станет краткой. Время и внимание читателя возросло в цене. Время и внимание – невозобновляемые ресурсы, их следует беречь. Я помещаю на бумагу только те слова, без которых нельзя обойтись. Для меня главное – чтобы через текст шла энергия. Я пишу нервами, разум же выполняет вспомогательные функции. У читателя есть своя голова на плечах, своё умение мыслить, с одной стороны, объективно, с другой стороны – критически. По крайней мере, я желаю ему обрести такое умение, и надеюсь на это.

Часть I
1895–1939

Глава 1
Сущность советской тоталитарной системы

1

Роман Джорджа Оруэлла «1984» сейчас в России – хит продаж. Роман гениальный, обсуждать здесь нечего.

В этом романе Оруэлл выдвинул идею о том, что в тоталитарных общественных системах история непрерывно переписывается. «У Оруэлла не совсем так, у него: «Кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее. Кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое».

Оруэлл оказался прав лишь наполовину. В нашей с вами современности история действительно постоянно переписывается – но происходит это и в авторитарных системах, и в либеральных, и в либерально-технократических, и в либерально-олигархических, всюду. В зависимости от общественной конъюнктуры тот или иной деятель объявляется то героем, то злодеем. Одно и то же событие профессиональные историки трактуют то как эпохальное, то как незначительное. Но они хотя бы имеют на вооружении научные методы, а вот историки непрофессиональные, любители, публицисты, журналисты, самоучки и недоучки, гуманитарии широкого профиля часто вообще ничем себя не ограничивают. Бурный расцвет социальных сетей дал всем этим людям – а их десятки тысяч – трибуну для высказывания, и они с неё не слезают.

Голоса серьёзных экспертов, авторитетных специалистов тонут в информационном шуме, производимом легионами дилетантов и демагогов, выдающих себя за профессионалов.

Появились историки модные, историки-звёзды, специалисты по раздаче звонких интервью.

История в принципе – наука точная или, вернее, стремящаяся быть точной: она опирается на факты, даты, имена. Но в этой науке, в отличие, например, от химии, важную роль играет интерпретация факта. Периодическая таблица элементов не нуждается в комментариях. Молекула воды состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода, тут не о чем спорить. История же предполагает не только вскрытие факта, но и его комментарий. Эта особенность исторической науки даёт простор для дискуссии – а в ней часто побеждает не самый квалифицированный специалист, но самый умелый спорщик. Описывая историческое событие, опытный демагог легко передёргивает, подтасовывает, жонглирует терминами, часто его просто невозможно поймать на лжи.

Нужна ли вообще историческая правда, если люди хотят обманываться? Общество тяготеет к простым объяснениям. Сложные теории никогда не бывают популярны.

Мы живём в информационную эпоху. Интернет подарил нам свободный доступ ко всему массиву информации, накопленной человечеством, и это бесценно. Однако тот же Интернет дал возможность каждому человеку свободно генерировать собственную информацию. Социальные сети переполнены ею. Теперь каждый сам себе умник и герой. Это неизбежно привело к кризису института экспертизы. Безусловных авторитетов более не существует. Любой эксперт может быть мгновенно осмеян, любая репутация – уничтожена в считаные часы. Культура дискуссии исчезает, люди разучились работать с аргументами. Серьёзного специалиста очень трудно отличить от шарлатана.

Профессиональный эксперт тщательно взвешивает каждое своё слово, и поэтому с ним скучно – зато с демагогом и популистом, наоборот, весело. А широкая публика очень любит, когда весело.

Информационная революция не изменила историческую науку, она как и раньше опирается на факты, но изменила отношение общества к ней. Сейчас каждый гражданин, основываясь на собственных взглядах, на собственной морали, может выбрать тут версию истории, которая ему удобна. Сторонники Сталина читают одни книги, противники – другие. В обоих лагерях – свои эксперты и авторитеты. И там и тут предпочтение отдаётся не самым квалифицированным ораторам, но самым ярким и шумным.

В ситуации информационного балагана серьёзный специалист, избегая психологической травмы, вынужден вовсе устраняться от ведения дискуссии, избегать споров, замыкаться, закрываться, и чем выше его квалификация – тем тише звучит его голос, и тем реже он раздаётся.

Так мы подходим к парадоксу, который, возможно, оценил бы и Оруэлл: слушать надо не того, кто говорит, а того, кто помалкивает.

Споры об истории никогда не прекратятся. Год от года интерес будет только усиливаться. Индустриальное общество создавало товары: чем больше, тем лучше. Информационное общество, соответственно, создаёт информацию. В том числе и историческую. В будущем нас ожидает вал книг, фильмов, монографий, лекций. Не только по истории – обо всём на свете. Но и по истории тоже.

Кроме того, следует помнить, что изначально история была вовсе не наукой. Древние греки считали историю искусством. Покровительницей истории была муза Клио, дочь верховного бога Зевса и богини памяти Мнемозины. В обязанности Клио входило воспевание славных деяний героев прошлого. Изначально «история» – это набор гимнов, воздающих хвалу героям. Концепция героя, совершившего подвиг и овеянного славой – для истории ключевая. Без героев цивилизация не может существовать. Герои – примеры для подражания, ими гордятся, им подражают. Герои раздвигают границы возможного.

Поскольку великие герои утверждают себя не в пустоте, а в битве с неприятелем – история хранит память не только о них, но и о поверженных врагах.

Герой моей книги – Анастас Иванович Микоян, один из крупнейших политических деятелей советского периода.

Личная история этого невероятного человека начала переписываться ещё при его жизни, в 70-е годы ХХ века, во времена правления Леонида Брежнева. Почему это случилось будет сказано ниже. Пока же зафиксируем только то, что имя Микояна на протяжении примерно 15 лет целенаправленно вымарывалось из советской истории, в точности по методике Оруэлла.

Руководил этим процессом Михаил Суслов, главный идеолог Коммунистической партии, а потом его сомнительный приемник Александр Яковлев, так называемый «архитектор Перестройки».

В первую очередь, конечно, вычеркнуть хотели Сталина, и это в общем удалось. В 70-е годы выросло новое поколение советских граждан (моё поколение) – знавшее про Сталина только то, что он был Верховным главнокомандующим Рабоче-крестьянской Красной армии одержавшей победу в величайшей в истории войне. Вся прочая информация о Сталине была удалена: его восхождение к власти, схватка с Троцким, коллективизация, Большой террор, лагеря – всё было вычеркнуто. Соответственно, вычеркнули и всех соратников Сталина, в первую очередь наркомов внутренних дел – Генриха Ягоду, Николая Ежова, Лаврентия Берию, а затем и остальных: Лазаря Кагановича, Николая Вознесенского, Георгия Маленкова, Анастаса Микояна. Клима Ворошилова удалось вымарать лишь частично: он был героем Гражданской войны, а герои, как мы помним, нужны всегда.

Вячеслава Молотова вымарать тоже не удалось – всё-таки народный комиссар иностранных дел, десять лет отвечавший практически за всю внешнюю политику.

С трудом, но всё же удалось частично вымарать и Никиту Хрущёва.

А поскольку Микоян был одной из ключевых фигур в команде Сталина и ключевым – в команде Хрущёва, его вымарывали изощрённо.

В этом деле Суслову помог сын Хрущёва – Сергей Никитович, который был убежден, что в 1964 году Микоян предал его отца. Сергей Никитович начал личную вендетту против Микояна, но не довёл дело до конца, отбыл в США.

Осталась лишь пущенная в оборот поговорка «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича», остался мясокомбинат, названный его именем.

В конце 80-х годов, уже при Михаиле Горбачёве и Александре Яковлеве, во времена гласности, историю СССР переписали едва ли не полностью, – этому я был внимательным свидетелем. Практически мгновенно была опубликована громадная литература о Сталине, о его просчётах, о его ГУЛАГе, о его верном Лаврентии Берии. Но поскольку Микоян к тому времени уже был надёжно вычеркнут, да вдобавок минимально замаран в репрессиях – луч внимания общества скользнул мимо него. Публика жаждала леденящих разоблачений. Микоян не вписался в дискурс. Он никого не пытал в подвалах НКВД. То ли дело «кровавый карлик» Ежов.

Наконец жажда крови была удовлетворена, Сталин объявлен палачом, Советский Союз прекратил существование, начались 90-е, кровь полилась въяве, а не со страниц книг. На некоторое время люди позабыли о прошлом: нужно было строить новое настоящее, «Новую Россию», «свободную», сбросившую оковы тирании.

Азартное построение «новой, свободной, демократической России» привело к войне в Чечне, и к полному банкротству государства в 1998 году.

Наконец началось правление Владимира Путина. Но чем более твёрдым оно становилось, тем громче звучали разговоры про тирана Сталина. Этими разговорами российское общество вроде бы надолго объелось в конце 80-х, вроде бы всё ясно уже было со Сталиным, каждое слово его запротоколировано и описано, любой желающий мог плюнуть на его могилу, память жертв репрессий увековечили, архивы – открыли, безвинно погибших – оплакали. Те, кто появились на свет после развала СССР, уже родили собственных детей. Двадцать лет – это много. За 20 лет, с 2000-го по 2020-й, мир изменился необратимо. Перед человечеством открылись совсем другие горизонты.

Но вдруг Сталин всем снова понадобился.

Эта книга писалась в 2020–2022 годах, 69 лет прошло с момента смерти Сталина, вроде бы его время прошло безвозвратно. Нет больше Сталина. Те, кто родился при Сталине – сейчас старики.

Не стану врать, первое время я недоумевал, зачем в 2020 году изучать деяния Сталина, если они были всесторонне изучены и оценены в 1988-м? Огненные дискуссии гремели, Верховный совет заседал. Александр Солженицын, вчера приехавший из Америки, в специально пошитом военном френче, выступал громогласно и учил нас, как обустраивать Россию.

Нынешние, 2022 года публикации не добавляют ничего нового к публикациям 1988-го – скорее наоборот, раньше публикации были более серьёзными, аргументированными, выверенными, в духе академической школы советской истории, даже если это были публикации не научные, но научно-популярные.

Нынешние антисталинские памфлеты – будем честны – ниже качеством.

Не стоит заблуждаться: современный интерес к советскому периоду истории связан вовсе не с жаждой исторической правды. Причины – политические, сугубо конъюнктурные. Сталина выкопали, чтобы критиковать современную российскую авторитарную государственную систему.

С этой целью демагоги от исторической науки – а их, повторим, в десятки раз больше, чем серьёзных исследователей, – поставили знак равенства между авторитаризмом и тиранией. СССР им не интересен, их задача – разрушить современное российское государство.

Политическая деятельность не имеет никакого отношения к науке, но демагога и манипулятора это не беспокоит. Для демагога нет слишком сильных терминов, он кричит о тирании всякий раз, когда полицейский ударит дубинкой малолетнего демонстранта.

Однако суть тирании – вовсе не в жестокости силовых структур.

Тирания начинается там, где граждане страны оказываются в заложниках у тирана.

Тиран уничтожает не только своих внутренних врагов, настоящих и мнимых, но их семьи.

Тиран убивает не только своего врага, но его жену и детей.

Любой современный российский гражданин, резко недовольный авторитарной системой управления, может свободно уехать из страны вместе с семьёй. Многие так и делают.

Из СССР времён Сталина уехать было нельзя. Только сбежать.

Тиран желает властвовать не только над миром живых, но и над миром усопших. От тирана нельзя скрыться, даже совершив самоубийство. Тиран отомстит и мёртвому.

В этой книге будет сделана попытка непредвзятого исследования механизмов тирании, применительно к фигуре Сталина. Ибо, говоря о фигуре Микояна, нельзя умолчать о Сталине.

Микоян работал под непосредственным началом Сталина с 1926 по 1953 год – 27 лет. Он входил в «ближний круг» Сталина. Их отношения трансформировались от товарищеских до резко враждебных.

Но мы докажем, что Микоян, более четверти века исполнявший волю тирана, однажды нашёл в себе силы не только отречься от Сталина, но и помочь это сделать другим.

Мы проследим моральную, идеологическую трансформацию Микояна, мы обнаружим, что он был человеком титанического склада ума и характера, и в этом смысле вполне конгениален Сталину.

Мы обнаружим, что Микоян – политик, равный Талейрану, крупнейший дипломат, принципиальный проводник социалистических идей на планете.

В искусстве дипломатии Микоян превзошёл Молотова, и тот ему этого никогда не простил.

Микоян вёл переговоры с Мао Цзэдуном, с маршалом Иосипом Броз Тито, Хо Ши Мином, Ким Ир Сеном, Фиделем Кастро, Дуайтом Эйзенхауэром, Джоном Кеннеди. Микоян держал в своих руках нити тайной дипломатии ХХ века.

В истории СССР Анастас Микоян – один из десяти или семи ключевых персоналий: это один из атлантов, державших на плечах первую в истории мировой цивилизации социалистическую страну, один из её создателей; один из главных моторов невероятного эксперимента.

Через личность Микояна постигается весь советский проект, вместе с Лениным, Сталиным, Хрущёвым и Брежневым.

Поразительно сейчас сознавать насколько быстротечна оказалась история СССР. Всего 70 лет. Одна человеческая жизнь. Пройдёт время, и историки будут особо отмечать именно кратковременность этого промежутка.

Пройдёт 200 лет – и эти наши «70 советских», от Ленина до Горбачёва, будут казаться неким казусом.

Но при этом масштабы содеянного за эти краткие 70 лет – поистине колоссальны. Это никак невозможно отрицать. Кровь лилась рекой. Живых людей, мужчин, женщин, подростков и даже детей, уничтожали целенаправленно. Ценой многих жертв страну укрепили, полностью реформировали, превратили из крестьянской, аграрной – в индустриальную, построили города, освоили необъятные территории, победили в самой страшной войне за всю историю человечества, восстановили страну после войны, обрели сверхоружие как гарантию безопасности, во избежание новой войны.

Этот рывок, не имеющий аналогов в мировой истории, по факту был совершён вовсе не за 70, а приблизительно за 40 лет, с 1917 по, например, 1957-й – в том году полетел спутник; Хрущёв уже держал в руках ключи от всей планеты.

Брежнев получил в распоряжение уже готовую сверхдержаву с населением в 200 миллионов человек, с атомными бомбами, космонавтикой, с международным авторитетом, с самостоятельной внешней политикой (к сожалению, убыточной), с мощной взбудораженной культурой: конец хрущёвской эпохи и был наивысшей точкой развития планетарного советского проекта.

Вот о чём будут спорить историки будущего. Как такое было возможно за четыре десятилетия? Совершенно фантастический созидательный рывок. Такое было совершено только один раз и очень давно, в других цивилизационных обстоятельствах – при Петре I.

Подобные невероятные свершения были возможны в России только при одном условии: максимально жёсткой власти, то есть при диктатуре.

Весь советский проект длиной в 70 лет был диктатурой. Он изначально задумывался Лениным как диктатура. Моисей, когда вёл свой народ 40 лет по пустыне, тоже был диктатором: ему верили и подчинялись безоговорочно. Библейские 40 лет похода Моисея, как ни странно, соответствуют 40 годам взрывного развития СССР: не три десятилетия, не пять, а именно четыре.

Под диктатурой Ленин полагал железную дисциплину и суровые наказания для врагов. Беспощадное физическое уничтожение врагов нового строя провозгласил именно Ленин, в декрете-воззвании от 21 февраля 1918 года «Социалистическое отечество в опасности», – для Сталина он стал Нагорной проповедью.

Сталин делал только то, чего хотел его учитель.

Согласно учению Ленина, диктатура пролетариата в новом обществе должна была сочетаться с демократическим принципом управления. Страной управляла социал-демократическая партия большевиков. Высшим органом партии был Центральный комитет, а самым высшим, выше некуда – Политбюро Центрального комитета: 10–15 человек, вершащих судьбы страны. Микоян входил в их число.

И в ЦК, и в Политбюро все решения выносились на свободную дискуссию и решались демократическим путём, голосованием. Демократический принцип, то есть следование воле большинства, был заявлен в самом названии партии. 10–15 человек регулярно собирались и обсуждали важнейшие решения под протокольную запись. Сам Сталин старался соблюдать демократическую процедуру, хотя бы формально: достаточно прочитать протоколы заседаний. Исключение составляет лишь период войны, 1941–1944 годы, когда собираться было просто некогда; по свидетельству самого Микояна, все члены высшего руководства страны просто созванивались несколько раз в день и все проблемы решали по телефону.

Советская диктатура не совершала преступлений в современном юридическом смысле.

Колоссальный рывок предполагал колоссальные жертвы.

Современные историки уже давно не спорят о репрессиях Сталина: все факты давно доказаны.

Ключевой аспект обсуждения фигуры Сталина – не в количестве расстрелянных врагов народа. Сейчас основной вопрос российской исторической науки заключается в том, был ли Сталин сознательным архитектором, принципиальным конструктором нового общества – либо просто властолюбцем, который вершил свои деяния наугад, следуя лишь стремлению подчинять нижестоящих.

Ненавистники Сталина, критики советского проекта, антикоммунисты организованно сплотились вокруг идеи о том, что Сталин всегда был ничтожеством, «гангстером» и главой шайки таких же «гангстеров», а все достижения социализма – либо вторичны по отношению к жажде власти, либо и вовсе случайны.

Сторонники Сталина – а их много больше, чем ненавистников, – легко готовы назвать его диктатором, но при этом указывают на огромные масштабы преобразований, состоявшихся под его руководством. Кроме того, Красная армия внесла ключевой вклад в уничтожение нацизма, одержала победу в самой кровопролитной и масштабной войне в истории человечества, а Сталин был Верховным главнокомандующим. От этого факта нельзя спрятаться, его нельзя отменить.

2

Если представить историю человеческой цивилизации как одни календарные сутки в 24 часа, то окажется, что принципами гуманизма, «права на жизнь, на свободу и на личную неприкосновенность» человечество озаботилось только в последние секунды этих суток.

Величайший философ древнего мира Аристотель вообще не считал рабов людьми – для него они всего лишь разновидность орудий труда: мычащие – волы, молчащие – мотыги, говорящие – люди-рабы.

Автор Декларации независимости США Томас Джефферсон, внесший в нее положение, что все люди по рождению равны, сам был крупным рабовладельцем, и далеко не милосердным. Он утверждал, что его состояние ежегодно увеличивается на 4 % только благодаря рождению новых чернокожих рабов. Своим друзьям «отец-основатель» советовал «инвестировать в негров». В середине XIX века в США подобные инвестиции были вторыми по привлекательности, после вложений в покупку земли.

В ходе Первой мировой войны погибло, по разным оценкам, не менее 10 миллионов военнослужащих различных армий, более 18 миллионов было ранено. Мирных жителей – по разным сведениям от одного до более десяти миллионов.

В разразившейся в 1918–1919 годах эпидемии испанского гриппа погибло от 12 до 50 миллионов. Некоторые историки называют и цифру в 100 миллионов.

Эпидемия чумы в Китае и Индии в 1910–1913 годах унесла порядка одного миллиона жизней.

Эпидемии туберкулёза, брюшного тифа и холеры уносили миллионы жизней по всему земному шару.

Широко известен пример и рукотворной эпидемии: в результате активной продажи англичанами опиума в Китае, сопровождавшейся опиумными войнами, к концу XIX века до 40 млн китайцев (каждый десятый) стали опиумными наркоманами.

Ещё более страшным бичом были эпидемии детских заболеваний и детская смертность: вплоть до начала XX века в аграрных обществах каждый третий ребёнок умирал от оспы, дифтерии, кори, не достигнув совершеннолетия.

Колонизация Африки сопровождалась огромными жертвами. Только в бельгийском Конго с 1885 по 1908 год погибли 6 миллионов африканцев (по другим источникам – до 10 миллионов), и эти злодеяния не были расследованы и не были признаны ни преступлением против человечности, ни геноцидом, поскольку ни того, ни другого юридического определения просто не существовало.

Термин «преступление против человечности» появился уже после Первой мировой войны, в 1915 году: впервые он был озвучен в декларации Великобритании, Франции и России об уничтожении армян в Османской империи.

Впервые термин «геноцид» был введен в оборот юристом Рафаэлем Лемкиным (1900–1959) в 1933 году в связи с расследованием массового уничтожения армян в Турции. Официально в международной практике этот термин используется только с 9 декабря 1948 года – даты принятия ООН «Конвенции о предупреждении геноцида и наказании за него». Разработку и принятие этой конвенции инициировал все тот же Лемкин, за что в Ереване ему установлен памятник.

Любимый англичанами и уважаемый во всём цивилизованном мире британский премьер-министр Уинстон Черчилль и возглавляемое им правительство несут ответственность за смерть от 1 до 3 миллионов граждан Индии во время голода в Бенгалии в 1943 году. Индийцев Черчилль называл «отвратительными людьми с отвратительной религией».

С декабря 1937-го по февраль 1938 года солдаты Японской императорской армии во время штурма Нанкина – столицы Китая – уничтожили, по разным оценкам, от 40 до 500 тысяч китайцев, как военнопленных, так и гражданских лиц, из них половина погибла от артобстрелов и бомбовых ударов, а половина – в результате беспрецедентно кровавой резни, начавшейся после захвата города. Командующий японскими войсками принц Асака Ясухико так и не понёс никакого наказания. Впрочем, Япония не признает этих цифр, хотя не отрицает факта кровавого штурма Нанкина.

Общее число жертв Японо-китайской войны 1937–1945 годов по подсчётам китайских историков – около 35 млн человек, большая часть – гражданское население Китая.

Нужно учесть, что девять из десяти человек, населявших планету Земля в начале ХХ века, ничего не знали ни про убийства армян или китайцев, если только сами не были армянами или китайцами. Люди не умели читать, не пользовались радиоприёмниками, не выписывали газет. Доступ к информации имела только элита, узкий слой образованных людей.

Элита имела в своём распоряжении и телеграф, и телефон, и радио, и периодическую печать, и книги, и кинематограф. Но под ногами своими элита ощущала пустоту. Могущество правящего класса целиком опиралось на невежество низших классов.

Это невежество острее всего ощущала русская интеллигенция – особенная прослойка людей, не имеющая прямого аналога в западных цивилизациях. Интеллигенция – педагоги, врачи, юристы – целенаправленно, не ставя пред собой цели обогащения, работала над просвещением нижних классов, над поднятием уровня культуры. Русская литература устами Николая Некрасова, Антона Чехова, Михаила Булгакова, Викентия Вересаева красноречиво зафиксировала этот неблагодарный процесс, растянувшийся на десятилетия.

Сто двадцать миллионов крестьян, расселившихся на огромных просторах Российской империи, интересовались политикой только в том случае, если она их касалась напрямую: война, призыв новобранцев, рост цен и т. д.

Эти крестьяне хорошо знали, когда сеять, когда собирать урожай, но их интересы не выходили за границы повседневных забот.

Среднестатистический гражданин Российской империи в начале ХХ века – крестьянин, умелый и терпеливый сельскохозяйственный труженик, живущий родовой общиной, в окружении братьев, сестёр и многочисленных родственников, при этом неграмотный либо малограмотный, никогда не покидавший границ своей губернии, привыкший хоронить собственных детей, ищущий утешения в религии – и, как правило, беспомощный перед начальником любого ранга.

Но страна не могла стоять на месте: ей требовались железные дороги и подвижной состав, средства связи, автомобили, металлообрабатывающие станки, современные вооружения, электричество, высшая школа для подготовки инженеров. Требовались, наконец, решительные лидеры, способные провести реформы и повернуть империю на новый курс.

Перемены сами собой не происходят, их нужно организовывать, и по возможности проводить твёрдой рукой, поскольку любая реформа, даже задуманная с самыми благими целями, обязательно провоцирует социальные конфликты.

Но реформы – не единственный способ разрешения накопившихся противоречий, есть ещё два способа: первый – революция, то есть насильственное свержение существующей власти, второй – война. Последний способ – наиболее кровавый и болезненный, но очень действенный. Война, даже проигранная, резко обновляет любое общество. Гитлер пришёл к власти в стране, униженной поражением в Первой мировой войне, под лозунгом возрождения германской нации, восстановления исторической справедливости.

Кроме того, война способствует резкой ротации элиты.

Но у России, по обиходному выражению, «особый путь». В России начала ХХ века реформы, революции и войны составили единое целое. По стране загулял смертельный ураган.

Ненависть к самодержавию в среде русской интеллигенции достигла такого накала, что вылилась в создание террористических организаций. Участники одной из первых – «Народной воли» – в 1879 году организовали несколько взрывов и 1 марта 1880-го убили царя-реформатора Александра II.

Преемниками народовольцев объявили себя члены Боевой организации эсеров, на их счету более 250 террористических актов. Самые известные убийства: министра внутренних дел Дмитрия Сипягина (2 апреля 1902 года) и его преемника Вячеслава фон Плеве (28 июля 1904 года), уфимского губернатора Николая Богдановича (6 мая 1903 года), великого князя Сергея Александровича (4 февраля 1905 года), петербургского градоначальника Владимира фон дер Лауница (21 декабря 1906 года)…

Самодержавная система отвечала ещё более кровавыми акциями: 9 января 1905 года – в Кровавое воскресенье – была расстреляна рабочая демонстрация, более ста человек погибли.

Выстрелы и взрывы гремели повсюду, от Уфы до Одессы, счёт шёл на сотни жертв.

В 1904-м началась война с Японией, потеряна большая часть флота, около ста тысяч человек убитыми, ранеными и пленными.

Шестого августа 1905 года император своим Манифестом объявил об учреждении Государственной думы, первого в истории страны парламента.

Двадцать третьего августа подписан Портсмутский мирный договор между Россией и Японией: потеряна половина Сахалина.

Но император живёт в своём особенном мире: через два месяца – 1 ноября – состоялась его первая личная встреча с Григорием Распутиным.

До Октябрьской революции ещё очень далеко – 12 лет.

Все реформы отданы на откуп новому министру внутренних дел Петру Столыпину, однако и он, пережив множество покушений, погиб в Киеве от пули террориста в сентябре 1911 года.

Через 5 месяцев – 4 апреля 1912 года – горные рабочие золотых приисков в Бодайбо подняли восстание, и их расстреляли, событие получило название «Ленского расстрела»: только погибших было 170 человек. Согласно апокрифам советской исторической науки, Владимир Ульянов взял себе псевдоним Ленин в память рабочих, погибших на Ленских приисках.

Но про Ленина пока мало кто знает. Образованная молодёжь читает Карла Маркса и Фридриха Энгельса, Августа Бебеля, Георгия Плеханова, Николая Чернышевского, Максима Горького, Дмитрия Писарева.

В стране – бурный расцвет кинематографа, но он считается развлечением для простолюдинов. Модная столичная публика боготворит поэтов.

Держава пребывает в состоянии неустойчивого равновесия. Но всё ещё стоит, опираясь на 120 миллионов крестьянских спин.

Они – соль земли, на них всё держится, и кажется, что так будет всегда.

Глава 2
Горец

1
Детство

В этом мире российского самодержавия начала ХХ века, в мире, донельзя расшатанном противоречиями, военными и политическими кризисами, в мире, летевшем на всех парах к мировой войне, появился однажды, в августе 1906 года, армянский мальчик неполных 11 лет.

Мальчик этот буквально спустился с гор, с высоты более 1000 метров над уровнем моря, из маленькой деревни, прилепившейся к краю горного ущелья.

В большой мир он пришёл с определённой целью: учиться.

Он не знал никаких языков, кроме родного армянского. Он только год, как научился читать, тоже по-армянски, но понемногу заглядывал уже и в русские книги.

Говорить по-русски он научился только потом, да и то с густым армянским акцентом, от которого не избавился до конца жизни, причём в периоды стрессов, сильного волнения акцент становился сильнее, настолько, что бывало собеседники просто не могли его понять.

Мальчик был худой, но крепкий, всё-таки вырос в условиях, которые сейчас можно назвать курортными. Он не испытывал никаких проблем со здоровьем, за исключением странной особенности: организм не принимал мяса. Аллергия на мясо – очень редкая генетическая аномалия, возникающая по непонятным причинам. Откуда она появилась у армянского мальчишки – бог весть. Биографы Микояна Михаил Павлов и Игорь Селиванов смогли избежать искушения связывать аллергию Микояна на мясо с недостатком этого продукта в советской системе торговли и общественного питания. Действительно, такой связи вообще не существует. Значение мяса как важного элемента рациона питания Микоян всегда оценивал объективно и очень высоко.

Он ел хлеб, сыр, овощи и фрукты. Однако пищевой вкус имел чрезвычайно развитый, потом он навяжет его огромной стране.

Очень подвижный и невероятно лёгкий на ногу. С семи лет – пастух, бегал за козами по горным склонам, исхаживал по несколько километров каждый день. Всю жизнь, до старости, будет ходить быстро, вынуждая подчинённых буквально бегать следом. Ездить тоже будет быстро. Первым из членов Политбюро освоит перемещение на аэропланах. Авиаперелёты, вплоть до преклонных лет, в том числе через половину земного шара, всегда будет переносить легко. По всей видимости, джетлаг ему вовсе был неведом: тоже странная, уникальная особенность его физиологии.

Не только перемещаться – он и думать умел быстро, любого собеседника просчитывал на три хода вперёд, и приобрёл международную славу сильнейшего переговорщика.

Воспитан в патриархальной крестьянской семье, в первую очередь – в привычке к труду, во вторую очередь – в почитании старших.

Культ старшинства, повсюду укоренённый на Кавказе и в Закавказье, сыграет в его судьбе большую роль, особенно в первой половине жизни. Оценивая его фигуру, нельзя не учитывать эту базовую, воспитанную с младенчества привычку; она потом легла в основу его сложных отношений со Сталиным и лидерами страны 20-х годов.

К вере в Бога был совершенно равнодушен, хотя вырос рядом с древним монастырём¹. Насколько религиозна была его семья – неизвестно, упоминаний об этом нет.

Такой вот паренёк, крестьянский сын, однажды осенью 1906 года вместе с отцом сел в вагон поезда на станции Алаверди и впервые в жизни проехал по железной дороге, и прибыл в город Тифлис, культурную столицу Закавказья.

* * *

Предок Анастаса Микояна носил фамилию Саркисян и жил в Нагорном Карабахе. По крови Микояны – карабахские армяне, люди горячие, упорные и упрямые.

Карабахский армянин Саркисян в самом начале XIX века стал отцом двух сыновей, и назвал их в честь сыновей российского императора Павла: одного – Алексан, в честь Александра Павловича (будущего императора Александра I), второго – Мико, в честь его брата великого князя Михаила Павловича.

Почему вдруг армянский крестьянин назвал детей в честь сыновей русского царя, догадаться нетрудно. В те времена на территории нынешней Армении шла Русско-персидская война. В мае 1804 году Карабахское ханство перешло под власть Российской империи. При персидском владычестве армяне подвергались сильнейшим притеснениям, и на русских солдат смотрели, как на освободителей.

В 1813 году во время очередной этнической резни отец и мать Саркисяны были убиты. Их сыновья бежали из Карабаха в Северную Армению, в село Санаин, и там записались по фамилиям, произведённым от имён: Алексанян и Микоян. То есть, сама фамилия Микоян происходит от имени великого князя Михаила Павловича из дома Романовых и соответствует русскому Михайлову.

Село Санаин – старое, оно возникло возле одноимённого монастыря, на склоне глубокого горного ущелья, пробитого рекой Дебед. Это самый север нынешней Армении, тогда – Тифлисский (а с 1880 года – Борчалинский) уезд одноименной губернии. Село расположено на южной стороне ущелья, а прямо напротив него, на северном склоне – село Алаверди, значительно крупнее.

В тёплый сезон здесь очень душно и жарко. Климат для сельского хозяйства подходящий, но плодородных участков, пригодных для распахивания, мало, в основном каменистые горные склоны.

Эти земли, как и вся Армения, входили в состав Российской империи. Ими владели армянские князья Аргутинские-Долгорукие. Когда в конце ХIX века здесь была найдена медь, пробивать шахту наняли опытных греческих рудокопов. Алаверди изначально – греческая колония. Здесь поставили медеплавильный завод, исправно работавший более ста лет. Разработки шли успешно, и появилась сначала железная дорога на Тифлис, затем гидроэлектростанция. По железной дороге отсюда до Тифлиса – меньше ста километров.

Предприятием по концессии управляла французская горнодобывающая компания, шахтёрами традиционно были греки, передававшие по наследству свою квалификацию и рабочие места. Для прочих нужд – нанимали армянских крестьян из соседних сёл. Так нанялся на Алавердинский комбинат крестьянин Ованес Нерсесович Микоян, сын Нерсеса Микояна и правнук карабахского Саркисяна, основателя рода.

Каждый день Ованес спускался со склона ущелья вниз, переходил реку по горбатому каменному мосту, поднимался вверх. Работал плотником. Домом и хозяйством занималась его жена Талита. В селе Санаин жили ещё семеро братьев и сестёр Ованеса – детей Нерсеса и Вартитер.

Их старший сын Ерванд, когда возмужал, тоже определился на медеплавильный завод, между прочим, молотобойцем, то есть физически был очень крепкий человек.

После Ерванда родилась дочь Воскеат.

Третьим, 25 ноября 1895 года, появился на свет снова мальчик, получивший имя Анастас. К моменту рождения Анастаса его дед Нерсес уже умер.

После Анастаса Ованес и Талита родили младшую дочь Астхик и младшего, третьего сына, получившего имя Ануш; позже Ануш взял себе русское имя Артём и стал авиаконструктором, разработчиком истребителей МиГ (где первая буква «М» и означает «Микоян»).

Однако, как мы видим, село Санаин в конце XIX века вовсе не было глухим углом, тупиком цивилизации. Скорее, наоборот. С одной стороны – древний действующий монастырь, с другой стороны – грохочущий завод; русская, французская, греческая речь; железная дорога, газеты, телеграф и телефон.

Своё детство Анастас Микоян подробно описал дважды, сначала в книге «Дорогой борьбы» (1971), а потом в гораздо более известной книге «Так было» (1999). Некоторые детали истории семьи привёл его сын Степан Микоян, в книге «Воспоминания военного лётчика-испытателя» (2014). Также есть интересные подробности в биографической книге «Артём Микоян» (1978) историка Михаила Арлазорова.

Ованес зарабатывал 38–40 рублей в месяц. Деньги приберегали для покупки предметов, которые нельзя было изготовить самостоятельно, например плотницкого инструмента. Покупали керосин, чай, сахар. По большей части семья жила натуральным хозяйством. Одежду и обувь шили сами. Дети с раннего возраста были вовлечены в хозяйственный круговорот. Анастасу доверили обязанности пастуха, козопаса. Один из будущих создателей советской цивилизации провёл детство, бегая в самодельной обуви за козами по горным склонам, следя за тем, чтобы хитроумные животные не вторглись на чужие посадки и не потравили всходы.

Все ровные участки земли с плодородной почвой отводились под пашни, а дома крестьяне ставили на склонах, уступами: внизу – курятник, катух и хлев, козы, куры, ослики; наверху – жилые комнаты и просторный балкон: в жаркое время года там и ужинали, и спали.

Вокруг – леса, дикие яблони, груши, кизил и грецкие орехи. С наступлением осени всё население уходило в леса и занималось собирательством. Яблоки солили и сушили. Грецкие орехи привозили огромными мешками. Сейчас это представляется как буколическая, пейзанская картина: дикие фрукты, орехи, козий сыр, горный воздух, обомшелые стены тысячелетнего монастыря. В наше время богатые горожане платят большие деньги, чтобы пожить в таких условиях две или три недели.

Первые десять лет жизни Анастаса заложили основу его огромного физического здоровья. Впоследствии он переболеет считавшимися смертельными болезнями, сначала малярией, потом туберкулёзом, но уже к своему 35-летию подойдёт в исключительной физической форме.

Психологическая обстановка в семье Ованеса и Талиты была чрезвычайно мирная, счастливая. Отец – добрый, мягкий человек – много работал и, конечно же, не имел времени особо возиться с детьми. Конструкция семьи была крестьянская, патриархальная, все работали с утра до ночи, начиная с шестилетних детей и заканчивая глубокими стариками. Родители воспитывали детей главным образом личным примером.

Анастас потом будет вспоминать всего два случая, когда отец был им недоволен и ругал его. И тот факт, что Анастас запомнил гнев отца, указывает на единичность таких событий. О матери же упоминания только в превосходной степени. Очевидно, эта женщина, Талита (Тамара) Омаровна, воспитавшая пятерых детей, из которых один стал лидером страны, а второй великим инженером, обладала сильными и разнообразными достоинствами. Её дети росли в любви и мире, и крепкими.

Из таких патриархальных крестьянских семей, в Рязани и в Армении, в Приморье и в Украине, вырастет огромное поколение, которому суждено будет переделать самую большую в мире страну, поставить великий эксперимент.

Анастас Микоян по рождению был крестьянином, сельскохозяйственный труд понимал, и это понимание потом ему очень помогло, а с другой стороны – повредило, поскольку ситуацию в сельском хозяйстве СССР он всегда оценивал резко негативно.

Создатели социалистической России в подавляющем большинстве были слабо знакомы с крестьянским трудом. Владимир Ленин (Ульянов) и Николай Бухарин происходили из провинциальной интеллигенции, Лев Троцкий (Бронштейн) – из семьи богатых землевладельцев, Вячеслав Молотов (Скрябин) – из мещан, Лазарь Каганович – сын торговца, Клим Ворошилов – из рабочей семьи, Иосиф Сталин (Джугашвили) – сын сапожника, Орджоникидзе – из мелкопоместных дворян. Когда возникнет «ближний круг» Сталина (его первый состав) Анастас Микоян окажется в нем единственным человеком, происходившим из крестьян.

Так или иначе, Анастас Микоян вырос в крепкой дружной семье, мать и отец горячо любили и друг друга, и своих детей.

Поклонники учения Зигмунда Фрейда не найдут в биографии Микояна ничего примечательного: ни страхов, ни детских травм; никаких чёрных ям в подсознании.

Потом Анастас создаст свою семью, столь же крепкую, как семья его родителей. Обитатели Кремля, начиная со Сталина, будут завидовать семейному счастью Микояна.

Этот момент следует особо отметить. Микоян всегда имел крепкий тыл. Семейный очаг, дом, где его любят, где его ждут, где о нём заботятся. В семье он восстанавливал силы. Любовь родных людей заряжала его внутренние аккумуляторы и вдобавок давала понимание своего места на земле. Он жил не только ради работы, но и ради семьи. Страх потерять семью – один из важнейших мотивов его деятельности.

2
Учёба

Отец и мать Анастаса Микояна не знали грамоты. О существовании начальной школы в селе Санаин в первые годы ХХ века сведения расходятся: сам Анастас Иванович утверждает, что в монастыре жил единственный монах (имя его неизвестно), который и обучил мальчишку читать по-армянски. Биограф Артёма Микояна Михаил Арлазоров заявляет обратное: школа была, и преподавали там монахи, и не один, а несколько; школа была двухклассной, детей – мальчиков и девочек – обучали грамоте, письму, арифметике. Есть также сведения, что некий образованный армянин приехал в село Санаин, предположительно, скрываясь от властей, и предложил крестьянам учредить школу, за небольшую плату в течение года обучал их детей, но потом уехал, и школа прекратила существование.

Наконец в Санаин прибыл некий епископ из Тифлиса. В своих мемуарах Микоян не называет его имени. Возможно, речь идёт о священнике по имени Геворг Суренянц, с 1884 года он был главой Грузинской епархии армяно-грегорианской церкви, а с 1911-го – католикосом всех армян. Суренянц инициировал создание многих армянских школ и сбережение армянской культуры, в том числе патронировал и армянскую Нерсесяновскую духовную гимназию в Тифлисе. Можно предположить, что именно этот неординарный человек дал путёвку в жизнь герою нашей истории.

Епископ (предположительно – Суренянц) поселился при монастыре и решил перестроить свой дом. Он нанял для этих работ плотника Ованеса Микояна, а тот взял себе в помощь среднего сына, десятилетнего Анастаса. Смышлёный ловкий паренёк, самостоятельно обучившийся чтению и письму, попался на глаза епископу, и тот предложил отцу отправить сына в Тифлис, в духовную семинарию, и обещал протекцию.

Есть вечные, бесперебойно работающие механизмы воспроизводства культуры. В любом народе, в любом этносе появляются талантливые, способные дети. Однажды их подмечают, кто-то берёт над ними шефство. Так случается не всегда, но часто. Обязанность любого культурного человека – подметить другого культурного человека и помочь ему укрепиться в своей культуре.

Армянская цивилизация и армянская культура в те времена находилась под защитой Российской империи. Этому способствовала общая христианская вера. Но турки – мусульмане – продолжали вытеснять армян с их исконных земель, загонять их в горы, отнимать у них плодородные долины. Армяне, под давлением превосходящих сил, уходили дальше и дальше на север, поднимались в горы, строили там монастыри-крепости, свозили туда книги. Спасали своё знание и свою культуру.

В начале ХХ века древний город Ереван (Эривань) имел население едва в 30 тысяч человек, из которых армяне составляли только половину, а вторую половину – азербайджанцы-мусульмане.

В те времена базовой точкой закавказской цивилизации был Тифлис. Грузия того времени – наиболее устойчивая, благополучная и спокойная территория. Тифлис – один из исторических центров Российской империи, культурная столица Закавказья, большой, крепкий, благополучный город.

В начале ХХ века у Тифлиса появился конкурент, новая столица региона – нефтяной Баку.

От Тифлиса до Баку сейчас 12 часов на поезде. Тогда было вдвое дольше. В Баку добывали нефть, на работу брали всех. Там был даже оперный театр. В Баку был порт, дорога морем в Россию и в Персию. В Баку были конторы нефтяных магнатов, крупнейших банков, английские шпионы, контрабандисты.

Пройдёт 12 лет, и в 1918 году за бакинскую нефть будут драться четыре армии; Советская Россия выйдет победителем, а позже бакинская нефть станет важной статье экспорта молодой республики. В 1942 году германский вермахт предпримет громадные усилия, чтобы добраться до нефтяных приисков. Но это всё случится потом.

А пока – интеллигентный Тифлис, административная столица губернии и всего Кавказского наместничества, с населением до 200 тысяч человек, из них более трети – армяне, значительная прослойка русских. Грузины к армянам относятся спокойно, всё-таки единоверцы.

В Тифлисе работают духовные семинарии: Тифлисская (православный экзархат Грузии), для грузин, и Нерсесяновская (армяно-грегорианская), для армян. В Тифлисской, как мы помним, учился Сталин (с 1894 по 1899 год). Микоян учился в Нерсесяновской. Потом историки будут напоминать, что Сталин – «недоучившийся священник», семинарист. И Микоян такой же семинарист.

Объяснение здесь простое. На всей территории Российской империи преподавание во всех учебных заведениях велось на русском языке. Девочки к обучению не допускались, только мальчики. Если мальчик, армянин или грузин, не знал русского языка – путь в семинарию ему был закрыт.

Обучение на других языках разрешалось только в духовных учебных заведениях, готовивших священников для местных церквей.

Чтобы обойти этот запрет, армяне и грузины создали большие духовные семинарии, куда брали всех способных детей. Впоследствии они образовали крепкие национальные элиты.

Осенью 1906 года Анастас Микоян, в возрасте 10 лет и 10 месяцев, переехал в Тифлис.

Сначала отец определил его на жительство к своей родственнице; её имя история не сохранила. Сыновья женщины относились к Анастасу свысока, высмеивали: шустрых горожан забавлял деревенский новичок. Детские, мальчишеские конфликты – самые болезненные. Однажды дело дошло до драки.

Анастас, кстати, никогда не боялся ни драк, ни любых других противостояний, в том числе и с оружием. Но тогда, осенью 1906 года, у мальчишки не выдержали нервы, он насобирал по родственникам денег, купил билет на поезд и сбежал домой, в Санаин.

Отец и мать очень расстроились, но наказывать блудного сына не стали – наоборот, помогли. Отец дал сыну время успокоиться, и они вдвоём вернулись в Тифлис.

На этот раз Анастаса определили на другое место жительства: в доме у двоюродной сестры матери: Вергинии Туманян (тёти Вергуш). Домик семьи Туманян находился в армянском районе Тифлиса, в так называемом Суркарапетском овраге. С 11 лет и до 17 лет, все важнейшие годы своего отрочества, учёбы, время формирования характера и интеллектуального становления, Анастас прожил в этом доме. И здесь же встретил свою будущую жену, дочь Вергинии – свою троюродную сестру Ашхени.

Отец отвёл Анастаса в семинарию и его зачислили, и выдали форму семинариста: ботинки, чёрные брюки, чёрный китель с металлическими пуговицами, кожаный ремень с бляхой и фуражку. В 1906 году форменная одежда много значила. Крестьяне ходили в самодельной одежде и обуви. Офицеры щеголяли в отлично пошитых мундирах и сапогах. Инженеры имели свою форму, чиновники – свою. Одежда стоила дорого, ещё дороже стоила обувь. Сейчас пару брюк можно купить за гроши – в начале ХХ века приличные чистые брюки почитались за большую ценность. Одежду и обувь берегли, изношенную – латали, чинили. Мужчины и женщины обязательно носили головные уборы. Ходить с непокрытой головой считалось неприличным. Крестьяне носили шапки и снимали их только когда садились за стол. Отец Анастаса носил «городскую» фуражку. Женщины носили шляпки и шапки, мужчины – шляпы и фуражки, зимой шапки, папахи. Анастас Микоян соблюдал эту традицию, в молодости ходил в фуражке, потом в шляпе. На большинстве официальных фотографий он всегда – в головном уборе.

Начало зимы 1906 года. Анастасу 11 лет. У него есть ботинки, первые в его жизни. Форма, ремень. Каждое утро он пешком бежит из своего карапетовского оврага на учёбу в семинарию. Вечером возвращается с охапкой книг, потом читает при свете керосиновой лампы.

Формально хозяином дома считался Лазарь (по паспорту Габриэл) Туманян, образованный человек, работавший по торговой части, приказчиком в лавке, и мечтавший скопить капитал на собственное торговое предприятие. В свободное время он почитывал армянскую газету «Мшак» («Труженик»). Домом, семьей и хозяйством на деле управляла его жена Вергиния, или тётя Вергуш, как её называл сам Анастас. Она не умела ни читать, ни писать, но была убеждённой социалисткой. Откуда это в ней взялось, мы не знаем. У Лазаря и Вергинии было четверо детей: три дочери и сын Гай (Гайк), – он потом станет разведчиком, диверсантом, «советским Джеймсом Бондом», генерал-майором. Когда они взяли в семью 11-летнего Анастаса – подросла старшая дочь, 10-летняя Ашхен Туманян, строгая и замкнутая девушка, мечтавшая стать учительницей.

Первые годы учёбы в Нерсесяновской семинарии для Анастаса были счастливейшими. Появились друзья, такие же способные, как и он сам. Появился доступ к книгам. Начался период взрывного развития интеллекта, период запойного чтения.

Термин «запойное чтение» сейчас уже нужно объяснять, современному молодому человеку он незнаком. Современный потребитель культуры с детского возраста подключён к мировой сети и привык воспринимать только аудиовизуальную продукцию. Разум читающего ребёнка был устроен иначе. От текстов элементарных, примитивных, помещённых в букварь, читающий ребёнок, по мере развития, переходил к текстам всё более и более сложным, непрерывно расширяя свой словарный запас, пока, наконец, не переходил к изучению полноценной взрослой литературы. Культура была логоцентрична, знание хранилось только в тексте. За разъяснением того или иного текста ученик мог обратиться к учителю, но бывало так, что учитель не мог дать разъяснения, и тогда ученик постигал ту или иную книгу самостоятельно. Авторитет учителя был огромен, перед учителем крестьяне ломали шапки. Знание считалось священным. Наконец в жизни подростка во все времена многое значило – и теперь значит – удовлетворение самолюбия, как часть становления личной психологической конструкции. И Анастас Микоян, студент единственного в мире высшего учебного заведения для армян, в те годы безусловно удовлетворил своё самолюбие; учиться в Нерсесяновской семинарии было очень престижно.

Чтение он начал с художественных романов писателей Раффи («Давид-бек») и Хачатура Абовяна («Раны Армении»), но далее переключился на то, что сейчас называется нон-фикшн, в частности, на публицистику и политэкономию. Очень быстро, в течение года, выучился читать на русском языке. В семинарии преподавали иностранные языки. Анастас с первого года учёбы взялся также и за немецкий язык.

К 12 годам Анастас был ярко выраженным билингвой, двуязычным: родным его языком был армянский, он читал и писал по-армянски, но при этом превосходно читал по-русски и неплохо разговаривал. Правда, говорить по-русски было не с кем. Потом Микоян вспоминал, что в окрýге единственным русским человеком был городовой. «Ну не с городовым же мне разговаривать», – смеялся он.

К двум языкам легко встаёт и третий. В следующие юношеские годы Анастас овладел немецким. «Капитал», «Женщина и социализм» – эти библии социалистов Анастас прочитал в оригинале. И не просто прочитал, но писал конспекты, делал доклады для своих товарищей, а некоторые места сам перевёл на армянский.

К началу юности, к 16 годам, он владел четырьмя языками: родным армянским, русским, грузинским (разговорным) и немецким.

Немецкий язык он потом понемногу забыл, но билингвой остался до конца жизни. Во взрослом возрасте, как можно предположить, он думал на смеси двух языков – родного армянского и русского. В Армении он прожил первые 10 лет жизни, в России – более 60 лет. С женой он разговаривал и по-русски, и по-армянски, но его дети уже знали по-армянски только отдельные слова.

Английский язык он не выучил, не ставил перед собой такой цели; да и не имел времени. Его увлечение языками – юношеское, восходит к восторгу получения знаний, а когда они были обретены и систематизированы и настало время практики – интерес к языкам пропал. Но умение читать Маркса в оригинале и толковать его максимы на трёх языках – русском, армянском, немецком – сослужило Анастасу величайшую службу.

В семинарии негласно считалось, что выпускники по большей части станут не священнослужителями, а педагогами, будут учить грамоте армянских детей. Поэтому в семинарии преподавали педагогику и широкий круг общеобразовательных предметов: алгебру, геометрию, географию, литературу, физику, химию, ботанику, зоологию, психологию, физиологию, пение. Микоян хорошо или отлично успевал по всем предметам, кроме пения (слух подводил) и Закона Божьего: религия его не интересовала.

Молодые люди того времени, как и современные, были полны энергии. В Тифлисе тех лет они, понятно, не имели ни Интернета, ни мобильных телефонов. Не существовало ни баров, ни ночных клубов. Доступ к популярной музыке был ограничен, патефоны стоили дорого. Кинематограф бурно развивался (первый кинотеатр появился в Тифлисе в 1909 году), но далеко не всем был по карману – как и театр.

И вот основным развлечением молодёжи стали так называемые кружки.

В том или ином доме, с разрешения хозяев, обычно родителей, собирался юношеский кружок, иногда десять человек, а иногда и двадцать. Не вечеринка, не алкоголь и танцы – только споры, дискуссии. Обсуждали прочитанные книги, обменивались мнениями. Была возможность – приносили с собой чай и какие-нибудь баранки или сухари. В обязательном порядке скидывались на керосин для ламп. Керосин стоил дорого, его берегли, и если молодые люди собирались сидеть дотемна – керосин приносили свой.

В любой такой кружок допускались и девушки. Это было очень важно. Женщины в то время не имели равных прав с мужчинами. Женщин не допускали к учёбе в высшей школе. В начале ХХ века выросло поколение девушек, получивших начальное образование и желающих учиться дальше, но система этого не позволяла. Все эти девушки поголовно были социалистками, потому что социализм гарантировал женщинам равные права с мужчинами и отменял любое порабощение женщины.

Но и юношам – таким, как Анастас Микоян, – социализм давал надежду на то, чтобы реализоваться в подвиге, в большом деле, в великой битве.

Кружки были только частью грандиозной системы общественных собраний, важной для социальной жизни того времени. Пройдёт несколько лет и эта культура процветёт в Советской России. Собрания, сходки, маёвки, митинги, дискуссии, диспуты, публичные чтения, лекции, доклады и даже открытые суды – вот основа развития общества того времени.

Культура спора, публичной дискуссии, как развлечения, как полезного времяпровождения, возникла в те годы, и потом просуществовала до конца 1950-х годов, фактически более полувека. Сейчас эта культура живой дискуссии утрачена, её победил Интернет. В наше время люди не собираются в частных квартирах, чтобы попить чаю с сахаром и поспорить о книге Августа Бебеля «Женщина и социализм». А в 1912 году в Тифлисе на чтения Бебеля набивалось по 30 человек.

Сам Анастас Микоян сделался социалистом немедленно, как только обучился чтению на русском языке. Это было неизбежно, и это произошло. Социализм был модным, ярким, крутым и опасным. Социализм обещал справедливое распределение материальных и духовных благ, равный доступ для всех к образованию и здравоохранению. Социализм был вне закона – это невероятно возбуждало. В Тифлисе уже активно работали марксисты и большевики. В Тифлисе действовали подпольные типографии.

В июне 1907 года (Микояну тогда было 10 лет) в Тифлисе произошёл всемирно известный экс – ограбление казначейской кареты – где была похищена огромная сумма. Камо (под этой кличкой скрывался армянин Симон Тер-Петросян) стал живой легендой. Его поймали п посадили в тюрьму, в Метехский замок, – он оттуда бежал. Его ловили и сажали ещё несколько раз, он снова бежал.

В 1909 году Иосиф Джугашвили, подельник Камо, уже уехал из Тифлиса, был сослан в Вологодскую губернию. Анастас Микоян так и не встретился с Кобой ни в Тифлисе, ни позднее в Баку. Микоян был ещё юнцом, а Коба – взрослым профессиональным революционером. Они познакомились только в Москве, гораздо позже и при совершенно других обстоятельствах.

А пока в Тифлисе конца 1910-х годов быстро мужающий студент духовной семинарии Анастас Микоян создаёт собственный марксистский, социалистический кружок, становится неформальным лидером для группы друзей и единомышленников. Он делает обстоятельные доклады, пересказывает немецкие тексты Маркса и Каутского на родном армянском.

В его воспоминаниях приводится неполный перечень книг, внимательно им изученных: Климент Тимирязев, Чарльз Дарвин, Дмитрий Менделеев, Жан Жорес, Дмитрий Писарев (особенно повлиявший на Анастаса), Виссарион Белинский, Николай Добролюбов, Иван Тургенев, Иван Гончаров, Лев Толстой, Николай Чернышевский, Этель Войнич, Томас Мор, Анри Сен-Симон, Роберт Оуэн, Федор Достоевский, Джек Лондон, Генрик Ибсен, Фридрих Шиллер, Георгий Плеханов, Карл Каутский, Август Бебель, Карл Маркс, Владимир Ленин…

Есть такой документальный фильм, 1975 года, так называемое интервью для кинолетописи, режиссер – Александр Косачёв, студия «Центрнаучфильм» (Творческое объединение «Орбита»). В этом фильме Микоян, уже пожилой, 80-летний человек, безо всяких усилий припоминает множество имён писателей, философов, публицистов, теоретиков социализма и марксизма – их книги он изучил в ранней юности и всю жизнь следовал идеям, в них изложенным.

Анастас Микоян неизбежно сделался социалистом – и столь же неизбежно перешёл на позиции социал-демократов.

Годы отрочества закончились. Осенью 1913 года студенту Микояну исполнилось 18 лет.

Далее грянул роковой для мировой истории 1914 год.

В апреле студент Микоян, активный организатор студенческих собраний, попал наконец в поле зрения политической полиции. Его кружок расширялся, приходили новые и новые люди, однажды среди них оказался доносчик. Начальник Тифлисского жандармского управления полковник И.И. Пастрюлин изучил материалы на студента Микояна и приказал учинить обыск по месту жительства. Акт обыска сохранился и процитирован в книге «Дорогой борьбы»: «Произведённым обыском обнаружено в кармане брюк обыскиваемого Микояна два клочка письма на русском и немецком языках, шесть заметок на армянском и русском языках, в числе их одна заметка адресована Левану Айвазяну за подписью “А. Микоянц, 18 апреля: Леван, прошу следующее коллективное собрание назначить у меня”».

Обыск не имел последствий, студента Микояна никак не наказали. Но сам Микоян, надо полагать, немедленно почувствовал себя настоящим революционером. А также впервые ощутил бегущий по спине холодок: борьба, к которой он себя готовил, предполагала жертвы. И такую борьбу нельзя было вести в одиночку. Той же весной, или в начале лета, Микоян добился встречи с известным социалистом-большевиком Даниэлом Шавердяном².

Анастас очень старался произвести впечатление, и ему это удалось. Перед Шавердяном был настоящий самородок, крестьянский сын, выучившийся читать и писать в 10 лет, а к 18 годам овладевший четырьмя языками, штудирующий Маркса в подлиннике. Анастас заявил о своём желании вступить в партию социал-демократов-большевиков. Умный Шавердян немедленно отказал. Анастас был страшно расстроен. Шавердян пообещал, что вступление в партию – дело ближайшего будущего, и снабдил молодого активиста запрещённой литературой, в частности вручил брошюру под названием «Что делать. Наболевшие вопросы нашего движения» за авторством некоего Ильина.

На ближайшие годы Шавердян станет ментором Анастаса Микояна, старшим товарищем, советчиком. От него Анастас будет регулярно получать книги мыслителя, скрывшегося под псевдонимом «Ильин». От него Анастас получит первые навыки конспирации. От него Анастас узнал, что существуют провокаторы, доносчики, осведомители.

Даниэл Шавердян дважды повернул судьбу Анастаса. В начале лета 1914 года это случилось в первый раз.

3
Его первая война

Летом 1914 года – 28 июля по новому стилю или 15-го по действующему в Российской империи старому – Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Началась Первая мировая война.

В сентябре Анастас начал новый учебный год, но теперь всё изменилось. Турция вступила в войну на стороне Германии и вторглась в пределы границ Российской империи – на территории Западного Закавказья, в Карскую область.

В Западной Армении проживало тогда до 2 миллионов армян – цифру приводит сам Микоян.

Начиная приблизительно с октября 1914 года на границе Турции и Российской империи, в Южном Закавказье, началось то, что позже назовут геноцидом армян. Планомерное уничтожение целого народа. Убийства, ограбления, насильственные выселения – сейчас и тогда это называется аккуратным словом «депортация», на деле выглядело как изгнание. Тех, кто пытался противостоять, убивали.

Армянские крестьяне были неграмотны, газет не читали. Кровавые расправы над армянами никем не были описаны. Расходились только слухи. Никто не знал, что происходит. Турецкое правительство не сделало никакого публичного обращения к армянскому народу – такой практики просто не существовало.

Мировое общественное мнение сфокусировалось на военных действиях в Европе. Продвижение турецкой армии в Закавказье никак не волновало европейского обывателя.

В сентябре того же года германская армия подошла к Парижу на расстояние в 40 километров, французское правительство бежало. В сентябре произошла решающая битва на Марне, хотя Германии удалось полностью оккупировать Бельгию, но ее войска были отброшены от Парижа. Весь мир внимательно следил за тем, как передрались между собой народы старой цивилизованной Европы: французы, англичане, немцы, бельгийцы. Счёт жертв уже шёл на десятки тысяч, включая множество мирных жителей, поскольку война велась в густонаселённых территориях. В этой ситуации мировое общественное мнение не проявило интереса к военным действиям на юге Карской области. Армения была слишком далеко от Европы.

Битва на Марне осенью 1914 года стала первой в череде тяжелейших сражений Первой мировой. Далее были другие мясорубки: одно только сражение при Вердене унесло почти 700 тысяч жизней. Поля Европы покрылись мёртвыми телами. История про уничтожение армян была забыта.

Воюющие государства изнемогли в этой войне, но развитие получили новейшие вооружения: танки, боевые отравляющие вещества, самолёты, тяжёлую артиллерию, подводные лодки. Однако технологичность той войны не следует преувеличивать. Танки и аэропланы использовались редко, их значение разгоняла военная пропаганда. Основная тяжесть войны легла на живую силу, на пехоту. На фоне этих ужасающих потерь мировое общественное мнение просто не запомнило геноцид армян.

Зимой 1914 года Тифлис наводнили русские войска: Кавказская армия под руководством генерала Юденича. Тифлис превратился в опорную базу русской армии, здесь был главный штаб, железнодорожный перевалочный пункт и весь тыл, включая интендантов и лазареты. Здесь же, вокруг Тифлиса, в полевых лагерях (палаточных городках), находились резервисты, десятки тысяч рядовых солдат, либо ожидавших отправки в действующие части, либо уже повоевавшие, отозванные в тыл для отдыха.

Начиная примерно с ноябре в Тифлисе появились армянские беженцы, сообщившие о стремительном наступлении турецких войск на юге Закавказья и о массовых убийствах армян.

В этой ситуации русское военное командование разрешило создание национальных армянских боевых дружин. В Тифлисе активизировалось Армянское национальное бюро – руководящий орган Дашнакцутюна.

Армянские националисты были объединены в крепкую и сильную партию Дашнакцутюн. Это было достаточно молодое и агрессивное движение: партию создали в 1890 году. Она существует и поныне. Изначально партия опиралась на радикалов, молодых людей, готовых защищать свой народ с оружием в руках. Дашнаки провозгласили своей целью создание независимой Армении. Царское правительство активно преследовало армянских националистов, но перед лицом военной угрозы сменило тактику: были амнистированы и выпущены из тюрем более тысячи ранее осуждённых дашнаков.

История политического движения дашнаков, армянских националистов, изложена уже достаточно подробно, и пишется до сих пор. Здесь нам важно отметить следующее. Анастас Микоян, начитавшийся Маркса, Бебеля и Каутского, в свои 18 лет был убеждённым интернационалистом, сторонником классовой теории. Его сознание отвергало национальные различия. В своих мемуарных книгах Микоян и вовсе никогда не использует формулу «национализм», всюду заменяя его на формулу «шовинизм». Всю свою жизнь Микоян резко отмежёвывался от дашнаков.

Отношения со своей кровной родиной, с Арменией, сложились потом в отдельный сюжет.

Но осенью 1914 года, в первые месяцы войны, когда в Тифлисе стали множиться слухи о массовых убийствах армян 18-летний Анастас Микоян немедленно вступил в армянскую боевую дружину и отправился воевать.

Он вступил в боевой отряд не один, с ним пошли ещё несколько друзей. Потом большая часть отсеялась. Один друг написал отцу, тот срочно приехал и своей волей забрал сына из отряда. Другой просто сбежал сам. Настоящая война не понравилась 18-летним юношам, она оказалась слишком грубая и страшная.

В отряде Анастаса большинство составляли деревенские парни, неграмотные молодые люди. Они пошли воевать из неосознанного желания реализоваться, или, грубо говоря, из жажды приключений.

Эта первая война Анастаса Микояна потом отзовётся эхом во многих других войнах.

Его первый поход. Его первые выстрелы. Его первый убитый враг. Опыт первой войны, изнурительной и неблагодарной, всегда останется с ним.

Ни один лидер советской державы, начиная с Ленина, не имел опыта Первой мировой. Никто не дрался на той войне – только Микоян. Ни Сталин, ни Ворошилов, ни Троцкий, не видели въяве Первой мировой, а Микоян видел.

Его описания войны – точные и любопытные, хотя и краткие.

Горная война велась вдоль ущелий и проходящих через ущелья дорог. С обеих сторон солдаты имели мотивацию. Турки дрались за «Великий Туран» – империю, контролирующую всё Закавказье, включая Каспий. Армяне воевали за спасение своего малочисленного народа. Русские – за полный контроль над регионом. Курды дрались на стороне турок, ассирийцы – на стороне русских.

В ноябре отряд Анастаса перевезли по железной дороге в город Джульфа, там новобранцев наскоро обучили обращению с винтовками и перебросили в район персидского Азербайджана, к городу Хой (ныне расположен на территории Ирана). Это высокогорье, более 1800 метров над уровнем моря.

Основной целью турецкой армии на том, первом этапе войны был захват крупного персидского города Тебриза и превращение его в опорный пункт для дальнейшего продвижения к берегу Каспийского моря. До Тебриза турецкие соединения добрались только в январе 1915-го, но уже через две недели были отброшены. Всю зиму шло довольно успешное контрнаступление русских войск и армянских дружин, увенчавшееся кровопролитным сражением при Ване весной 1915 года.

Сам Микоян, согласно его воспоминаниям, принял участие минимум в двух крупных боевых столкновениях, с применением артиллерии и с большими потерями с обеих сторон. Турки отчаянно контратаковали, их полегло много. Однажды, во время редкой перестрелки, Микоян специально полез под пули, чтобы, как он сам говорит, испытать себя, понять, насколько велик его страх и можно ли его преодолеть. Он прополз и пробежал несколько сотен метров по ничейной земле, под непрерывным винтовочным огнём, но не пострадал. Однако личная храбрость сочеталась в Микояне с физиологическим неприятием человекоубийства, пусть даже в условиях войны. Микоян описал случай, когда отряд получил приказ готовиться к ночному штыковому бою. Анастас понял, что не способен воткнуть штык в живого человека, пусть и во врага. Вдобавок он не владел навыками рукопашной схватки: какие навыки у вчерашнего юноши-студента? В предстоящем бою он решил драться не штыком, а револьвером. Револьвер попросил у товарища: тот понял и отдал. Вообще, воинский обычай не велит просить оружие у друга, тем более перед боем. Хороший солдат имеет своё оружие, свою винтовку, свой револьвер, свой нож; бережёт оружие, ибо оно хранит его жизнь. Попросить у друга взаймы его оружие, да ещё непосредственно перед делом, – значило переступить через гордость, нарушить воинскую этику; но Микоян на это пошёл, а его товарищ, имя которого мы не знаем, всё понял и помог. К счастью, ночная рукопашная атака так и не состоялась.

Война – это прежде всего физическое изнурение. Война в горах, зимой – троекратное изнурение. Анастаса Микояна спасало то, что он сам был горец. Каждый солдат имел шинель и компактную одноместную брезентовую палатку. Вечером, где-нибудь на ровном участке, на горном склоне, палатку надо было расставить – и в ней заночевать. Ежедневный пеший переход – от 3 до 5 километров, по безлюдной местности. Редкие сёла по пути следования – все пусты. Население бежало в горы, забрав с собой продовольствие. Еду подвозили из тыла, в основном солдаты обходились сухим пайком. Снег, обморожения, переохлаждение, мозоли, недоедание, бессилие. Грязь: стирать и мыться негде. Так продолжалось шесть месяцев, включая всю зиму 1914/15 года.

Организм солдата Микояна не принимал мяса. Стоило съесть кусок курицы – тошнота, рвота, сыпь на теле. Анастас Микоян обходился только кашей и хлебом, свой паёк – мясные консервы – обменивал на сыр и хлеб.

Так отряд, ведомый дашнаком Андраником, в течение зимы пробился с боями – и, надо полагать, с тяжёлыми потерями – далеко на запад, к городу Ван, древней столице Армении. Этот город находится на территории Турции. Ванское сражение весны 1915 года историками хорошо изучено. Потери с обеих сторон составили до 2 тысяч только убитыми; из них более тысячи – турецкие солдаты. Микоян, однако, не участвовал в Ванском сражении. В конце марта, когда отряд подходил к городу, 19-летний солдат армянской дружины Микоян выбыл из строя – свалился с тяжёлой малярией. Малярия – это высокая температура, лихорадка, рвота, поражение нервной системы. В острой форме – смерть. В начале апреля 1914 года Анастаса отправили в тыл. На этом первая война для него закончилась. Потом будут ещё две большие войны и четыре международных военных конфликта.

Солдат Микоян две недели ехал в тыл: шатающийся от озноба инфекционный больной, сначала на конных повозках, потом по железной дороге в Эривань, а оттуда в Тифлис, в военный госпиталь.

Впоследствии, в советский период, Первую мировую объявят империалистической. Любой национализм будет запрещён. Дашнаки станут врагами советской власти. Участие в империалистической войне, в отряде националистов, скорее не украшало анкету большевика Анастаса Микояна. Даже в своих воспоминаниях, написанных в позднейшее время, в 1970-е годы и позже, он описывает свой поход коротко, на двух страницах.

В СССР существовал свой четкий канон отношения к Первой мировой войне: это была несправедливая мясорубка, капиталисты ввергли свои народы в бойню, ради денег, ради ресурсов и рынков сбыта. В СССР Первая мировая замалчивалась. Никакой общественной дискуссии не было. В литературе и кино она была представлена как унылая и несправедливая. Поэтому и Микоян описал свою Первую мировую очень скупо.

Но сейчас, пытаясь реконструировать тот май 1915 года, можно предположить, что эта первая война войдёт в подкорку Анастаса Микояна. С тех пор и до конца жизни он будет знать всё про войну: какова она на самом деле, как её выносит солдат на своём горбу. За шесть месяцев, включая зиму 1914/15 года, Микоян прошагал пешком от персидского города Хой до армянского города Ван, в составе отряда, который, в свою очередь, входил в русскую Кавказскую армию. Русские дрались рядом с армянами. Был совершён тяжёлый зимний переход через горы длиной около 300 километров. Турецкая армия дважды пыталась перейти в контрнаступление, и тогда Кавказская армия оборонялась.

В условиях горной местности войска не могут маневрировать, совершать обходы с флангов. В горах флангов нет: сражения ведутся за дороги, проходящие через долины и ущелья. Единственный способ пробить себе путь – лобовая атака на неприятеля. Огромное значение приобретала в таких условиях огневая мощь, горная артиллерия, лёгкие орудия, перевозимые на конной тяге, а главное, получившие широкое распространение миномёты – ещё более лёгкие и исключительно эффективные в бою.

Бронемашины и вообще автомобили также не использовались. Три десятка автомобилей ездили по Тифлису. А по горным тропам сновали вьючные лошади.

Разведка – важнейшее оружие русской армии во все времена – полностью зависела от донесений местных союзников. Разведка вся была армянская.

Тыловые службы, в условиях растянутых коммуникаций, работали плохо. Боеприпасы и провиант доставлялись на конной тяге, повозками и вьюками. Сёла на пути следования отряда все были беднейшие, на 10–15 дворов, – и все пусты. Бойцы, первыми добравшиеся до села, немедленно разбредались по домам – разжигали печки и грелись. Потом подходили другие отряды, русские и армяне, и командиры выгоняли солдат из тёплых домов, наводили порядок: здесь штаб, здесь лазарет, здесь арсенал, здесь кухня. В каждом селе задерживались на два-три дня. Раненых было мало, но много больных, истощённых, со сбитыми ногами. Кое-как отогревались, собирались с силами и шли дальше. В таких условиях сражались обе армии: и наступающая русская, и отступающая турецкая.

В той войне штаб Кавказской армии и ее командующий генерал Николай Юденич – блестящий военный специалист – применили тактику быстрого передвижения крупных конных соединений. Скорость маневра обеспечила победу в войне. Большие – в несколько сотен сабель – конные отряды, вооружённые винтовками, пулемётами и миномётами, совершали стремительные прорывы по горным дорогам, занимали сёла, мосты и переходы через реки. Если наталкивались на сильные контратаки так же быстро уходили. Русские кавалеристы хорошо владели навыками горной войны – иначе бы не добыли победу.

К 1916 году Кавказская армия отбила для России большие территории, включая Трапезунд (Трабзон) – Россия впервые в истории выходила на южное побережье Чёрного моря. Под контроль Кавказской армии также перешла вся Западная Армения.

Захватив значительные территории Османской империи, генерал Юденич приказал установить военный, оккупационный режим, и стал ждать воли свыше. Что делать с новыми, присоединёнными землями? Население их – в основном армяне, и многие сражаются вместе с русскими. Армяне давно включены в русскую цивилизацию, а турки – наоборот, исторически – оппоненты, враги.

В мае 1915 года мы находим Анастаса Микояна в Тифлисе, в военном госпитале, в инфекционном, малярийном отделении, в плохом состоянии, с признаками дистрофии. Однако молодой парень быстро идёт на поправку.

Пока лежал в госпитале разошлась страшная весть о чудовищной резне, учинённой турками над армянским населением Западной Армении. Сам Микоян называет цифру в 1,5 миллиона убитыми.

После выписки из госпиталя Анастас уехал домой, в Санаин, и там в родительском доме восстанавливал здоровье. Он вернулся в Тифлис в августе. Состоялись несколько встреч с Даниэлом Шавердяном. Тот снабдил парня свежей литературой. Псевдоним Ильин уже был давно раскрыт, под ним работал Владимир Ульянов (Ленин), и Анастас проглотил статьи «Война и российская социал-демократия», «Шаг вперед, два шага назад» и работу «О праве наций на самоопределение», а также брошюры Степана Шаумяна и Иосифа Сталина по национальному вопросу, и ещё – книгу Георгия Плеханова «Наши разногласия». По рекомендации Шавердяна Анастас отправился в городскую библиотеку Тифлиса и свёл знакомство с девушкой по имени Джаваира Тер-Петросян, родной сестрой легендарного Камо. С этого момента запрещённую литературу Микоян будет получать по двум каналам: и от Шавердяна, и из библиотеки.

Позиция большевиков, обозначенная Лениным, была ясной: империалистическая война зашла в тупик; миллионы солдат гибнут ради интересов буржуазии; войну следует прекратить, а штыки развернуть против настоящих врагов – мирового капитала и сросшегося с ним аристократического истеблишмента. Осенью 1915 года, Микоян уже изменил своё отношение к войне. Ленин выступал за превращение ее в войну гражданскую. Армянин и турок должны были драться не между собой, а против общего врага – крупной буржуазии, которая наживалась, стравливая меж собой народы. Большевики предлагали объединение людей не по национальному, а по классовому принципу. Национальные противоречия должны были отойти на второй план.

В последующие десятилетия в Советской России любой национализм, включая армянский, будет жестоко преследоваться. Русский национализм придёт в решительный упадок. Все русские националисты эмигрируют, вместе с Белой гвардией и аристократией, и далее зачахнут в берлинских и парижских кафе. В ленинской, и позже в сталинской России националистов просто уничтожали. Сама партия изначально была интернациональной, её руководство составляли русские, украинцы, евреи, грузины, в том числе армянин Микоян.

Наконец в ноябре 1915 года Анастас Микоян вступил в партию большевиков. Формально для него ничего не изменилось: его партийным заданием стала агитация среди учащейся молодёжи; он её вёл уже несколько лет.

Весь год он учился, не поднимая головы, усиленно навёрстывая пропущенное за прошлую зиму. За год он прошёл программу 6-го (пропущенного) и 7-го классов, в июне 1916 года сдал выпускные экзамены и закончил учёбу в семинарии. Ему исполнилось 20 лет. Теперь ситуация для него кардинально изменилась. Война продолжалась. Анастас был военнообязанным и подлежал призыву. Призвали его старшего брата Ерванда – тот ушёл на фронт. Но Анастас уже не собирался воевать за интересы буржуев. Существовал способ уклониться от призыва: продолжить образование в духовной академии, в Эчмиадзине, тем более что выпускников Нерсесяновской семинарии принимали туда без экзаменов. Обучение – бесплатное, проживание – в интернате. И не только Анастас – все его товарищи по марксистскому кружку приняли то же самое решение.

Ленин, повторим, сформулировал позицию большевиков относительно войны исчерпывающе: «Для нас, русских с.-д., не может подлежать сомнению, что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии… ‹…› Чем больше будет жертв войны, тем яснее будет для рабочих масс измена рабочему делу со стороны оппортунистов и необходимость обратить оружие против правительств и буржуазии каждой страны. Превращение современной империалистской войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг…» Член партии Анастас Микояни эти инструкции лидера большевиков знал наизусть; об участии в войне не могло быть и речи.

Восемнадцатого сентября 1916 года Микоян был зачислен на 1-й курс духовной академии и получил официальную отсрочку от призыва, после чего переехал в интернат при Эчмиадзине. Его учёба в академии длилась недолго, с сентября 1916-го по февраль 1917 года. Анастас и его товарищи не занимались ничем, кроме изучения языков и марксистской литературы. Микоян продолжал осваивать немецкий.

В декабре 1916-го он написал и опубликовал свою первую в жизни статью, в армянской газете «Пайкар» («Борьба»).

Следует кратко упомянуть, что в тот период в Закавказье в Эривани, Эчмиадзине, Тифлисе, Баку выходили не менее 50 периодических изданий на армянском языке – газет и журналов самых разных направлений, включая детские и сатирико-юмористические. Тиражи были скоромные: от нескольких сотен до нескольких тысяч экземпляров. Наиболее популярная газета «Мшак» в 1916 году имела тираж в 6 тысяч копий. Большинство издателей успевали выпустить десяток-другой номеров, после чего прогорали и закрывали дело. Но самые популярные, вроде журнала «Хатабалла» («Переполох»), держались долго.

В феврале 1917-го грянула революция. 2 марта царь отрёкся от престола. Власть перешла к Временному правительству России. В том же марте Анастас отправился к ректору академии и попросил дать ему отпуск; пообещал, что экзамены сдаст позже. Важно было сохранить официальную отсрочку от призыва. Ректор уступил. Оставаясь официально слушателем академии Микоян отправился в Тифлис, ещё не зная, что к учёбе он больше не вернётся. Его ждала совсем другая жизнь.

В Тифлисе он немедленно разыскал Шавердяна и очертя голову бросился в политический водоворот. В том же марте закавказские большевики впервые собрались легально: 250 человек. Место собрания – Народный дом Зубалова, построенный на деньги нефтепромышленника, благотворителя и мецената Льва Зубалова (Зубалашвили), уроженца Тифлиса. Пройдёт два десятилетия и Анастас Микоян, перебравшись в Москву и став народным комиссаром, поселится в ближнем Подмосковье в бывшем поместье всё того же Зубалова.

Анастас познакомился с Алёшей Джапаридзе, опытным, прошедшим тюрьму и ссылку 37-летним большевикому. Потом Микоян будет работать в Баку под началом Джапаридзе и останется с ним до последних дней его жизни – тот будет расстрелян в числе других бакинских комиссаров. Пока же Алёша Джапаридзе – один из лидеров большевистского Закавказья.

Дни полетели в лихорадочной суете. Большевики не признали власть Временного правительства и призвали создавать Советы рабочих и солдатских депутатов. В конце марта в Тифлисе состоялось ещё одно собрание: обсуждали, как усилить работу в Баку. Оттуда прислал письмо Степан Шаумян: просил прислать в помощь надёжных людей.

Микоян вызвался добровольцем.

Даниэл Шавердян второй раз сыграл важную роль в судьбе Микояна, не только одобрил его поездку, но и снабдил рекомендательным письмом к Шаумяну. Вот его текст: «Дорогой Степан! Представитель сей записки Анастас Микоян является новокрещённым эсдеком в достаточной степени подготовленным. Направляю его тебе для борьбы против дашнаков. Он очень способный парень. Прошу уделить особое внимание. О здешнем положении он расскажет тебе».

Анастас уехал в Баку.

С марта 1917 года он – профессиональный революционер.

4
Баку, 1917 год

Баку стремительно развивался. Чтобы стать нефтедобытчиком, достаточно было купить участок земли на Апшеронском полуострове. Правда, к середине 1910-х годов все участки были давно захвачены нефтяными магнатами: Нобелями, братьями Маиловыми, Зубаловым, Гукасовым, Манташевым и др. Нефть залегала на глубине около 20 метров – то есть практически под ногами. Сначала добычу вели примитивным способом: владелец участка нанимал чернорабочих-персов, они копали огромные ямы и вытаскивали нефть вёдрами, далее переливали в бочки. Персы в Баку были наиболее униженной, низкооплачиваемой рабочей силой. Им платили в два раза меньше, чем всем остальным. Потом появились вышки и нефтепроводы, и нефтеналивные резервуары, но их обслуживание требовало ручных, физических усилий. Постепенно весь Апшеронский полуостров был застроен вышками и бараками, заполненными рабочими-нефтяниками: персами, армянами и азербайджанцами. Их прозвали «мазутной армией». Они жили в тяжёлых условиях, ночевали в утлых дощатых сараях на двух- и трёхъярусных нарах. Продолжительность рабочего дня никто не считал. Солдаты «мазутной армии» не умели считать, читать и писать. Но это был тот самый промышленный, индустриальный пролетариат, который большевики определили как главную движущую силу революции: десятки тысяч совершенно бесправных, беднейших мужчин, покрытых чёрной нефтяной коркой. Азербайджанцев значительно меньше, армян и персов – больше. В Баку, как и в Тифлисе, армяне составляли примерно треть всего населения.

Захват нефтеносных полей Баку был объявлен одной из главных задач турецкой армии в 1914 году, но наступление быстро захлебнулось. Турки дошли до Баку только в 1918-м, и единожды даже маршировали по его улицам, но потом их отодвинули от бакинской нефти на много десятилетий.

Азербайджанцы – изначально трудолюбивый и терпеливый сельскохозяйственный народ, расселившийся по тёплым и благодатным долинам Восточного Закавказья. Этот народ сформировался в политическую нацию, претендующую на самоопределение, не так давно, приблизительно в середине XIX века. У азербайджанцев не было ни своего древнего государства, ни сонма национальных героев. Их крупнейший древний город, Гянджа (Елисаветполь), в начале ХХ века имел население в 30 тысяч, из которых почти половину составляли армяне. В литературе тех лет употребляли выражение «азербайджанские тюрки», а в обиходе их называли «татары».

Город Баку построили не азербайджанцы, а международный нефтяной капитал. Наконец в Баку была база Каспийской военной флотилии. Флотилия входила в состав вооружённых сил империи и призвана была контролировать всю акваторию Каспийского моря. С началом войны Баку приобрёл в два раза больше веса: как важнейший транспортный перевалочный пункт, и одновременно место скопления беженцев. От Баку до Владикавказа была протянута железная дорога, с американскими паровозами – их котлы работали не на угле, а на сырой нефти.

Беднейшие армяне, спасавшиеся от резни, доехавшие до Баку и приютившиеся в углах у дальних родственников, шли наниматься на нефтепромыслы за считаные рубли, и пополняли ряды «мазутной армии», превращались в чёрных зомби.

Конечно, рабочие изначально жили порознь, персы в своих бараках, армяне в своих, азербайджанцы – в своих.

После Февральской революции в России объявили полную свободу всех политических партий, свободу любых собраний. Марксисты, меньшевики, большевики, эсеры могли вести свою агитацию на любом перекрёстке, в любом помещении: в заводском цеху, казарме или ресторане. Эсеры имели громадное влияние и были для социал-демократов сильными соперникамии. В 1917 году эсеры считались самой крутой, радикальной или даже романтической партией, за ней тянулся шлейф террористических актов, взрывов, сенсационных убийств. Идеологически эсеры примыкали к анархистам: и те и другие провозглашали полную вседозволенность.

В Баку 1917 года вышло так, что все матросы Каспийской флотилии разделяли идеи эсеров и анархистов. Спустя время это обстоятельство сыграет ключевую роль в судьбе Бакинской коммуны.

Каспийская военная флотилия состояла всего из двух боевых кораблей, но зато довольно мощных и быстроходных канонерских лодок «Карс» и «Ардаган», каждая была вооружена 6 орудиями и пулемётами, на каждой – по 120 человек экипажа. Обеспечивать ударную мощь должны были вспомогательные суда, многочисленные пароходы, баркасы и катера. Всего флотилия насчитывала примерно два десятка судов; на них несли службу около тысячи рядовых матросов.

Матросы избрали Центральный комитет Каспийской флотилии, провозгласили диктатуру, сместили командование, включая капитанов судов. Многие офицеры были изгнаны. Их оружие перешло в пользование рядового состава. Арсенал флотилии также оказался под контролем Центрального комитета. На всех кораблях выставили охрану. По городу расхаживали сотни решительно настроенных матросов, из которых у каждого третьего был при себе револьвер.

Молодые люди, армяне и азербайджанцы, члены националистических партий, также создавали боевые группы и вооружались. Будущее не обещало ничего хорошего.

После революции и отречения царя вся государственная деятельность была парализована. Заработная плата не выплачивалась. Конец монархии всех оглушил. Колоссальная административно-бюрократическая машина потеряла управление и покатилась в никуда. На протяжении многих сотен лет последнее слово всегда было за государем-императором. Его воля считалась безусловной. Теперь государя не стало: чью волю считать священной? Князя Георгия Львова? Александра Керенского?

В Баку работала военная комендатура Кавказской армии, здесь были тыловые службы. В Баку постоянно находились несколько сотен русских офицеров – все они, однажды присягнувшие царю, теперь не знали, кому служить.

Солдаты Бакинского гарнизона все были распропагандированы большевиками и хотели одного: штыки в землю и разъехаться по домам.

В Баку жили и работали несколько тысяч первоклассных русских инженеров, включая гениального Владимира Шухова. Не все знают, что он – изобретатель стальных сетчатых конструкций и создатель Шуховской башни – внёс колоссальный вклад в развитие нефтяной индустрии, спроектировал бакинские нефтепроводы и нефтеналивные резервуары. Когда вы смотрите фильм «Белое солнце пустыни», где герои прячутся в огромном цилиндрическом нефтеналивном резервуаре, вам следует знать, что такие резервуары придумал и спроектировал именно Шухов.

Все эти инженеры очень хорошо зарабатывали, арендовали квартиры, выписывали из России семьи, жён и детей. В Баку приехали работать многие тысячи квалифицированных банковских работников, счетоводов, бухгалтеров. В Баку работали железнодорожные мастерские, торговые дома, транспортные и страховые компании. Тысячи извозчиков перевозили пассажиров на колясках, и ещё большее количество транспортных извозчиков возили грузы на тяжёлых арбах и телегах. Все эти люди оказались заложниками политической ситуации.

Баку пропахший керосином и морской солью, копчёный, мазутный, дымный, свистящий ветрами, теперь замер: будущее обещало большие, принципиальные перемены.

Тем временем нефтепромыслы работали бесперебойно и непрерывно расширялись. Тысячи цистерн с нефтью и керосином уезжали по железной дороге в Дербент. Нефть была нужна мировой экономике при любых раскладах.

5
Степан Шаумян. «Старшие» и «младшие»

Приехав в Баку, Анастас Микоян первым делом отправился на Меркурьевскую улицу, в штаб Бакинского комитета РСДРП, разыскал там Степана Шаумяна и доложил о прибытии.

Шаумян произвёл на новичка колоссальное впечатление. Микоян потом даже стричься будет «под Шаумяна», отрастит такую же аккуратную бородку. Он познакомится с женой Шаумяна, с сыновьями Левоном и Суреном. Дружба семей Микояна и Шаумяна сохраняется и по сей день – более ста лет.

Детали интереснейшей судьбы большевика Степана Шаумяна изложены в обстоятельной биографии историка Ильи Дубинского-Мухадзе, вышедшей в 1965 году в серии ЖЗЛ издательства «Молодая гвардия». Не собираясь повторять уже известного, отметим, что Шаумян, член РСДРП с 1900 года, был интеллигентнейшим человеком, выпускником философского факультета Берлинского университета. Шаумян пользовался безоговорочным доверием Ленина, от которого позже получит мандат чрезвычайного комиссара по делам Кавказа. С 1912 года Шаумян кандидат в члены ЦК РСДРП.

Получая распоряжения и инструкции от Шаумяна, молодой большевик Анастас Микоян считал, что выполняет волю Ленина. Собственно, так оно и было.

Анализируя отношения Анастаса Микояна с Шавердяном, Шаумяном, далее со Сталиным и Орджоникидзе, нельзя забывать про особенности кавказского, горского воспитания, а именно – о почитании старших по возрасту. И Шавердян, и Шаумян, и Алёша (Прокофий) Джапаридзе, и Камо (Тер-Петросян), и Джугашвили (Сталин), и Орджоникидзе относились к первому изводу кавказских революционеров, все они были на 10–15 лет старше Микояна, несли за плечами разнообразный опыт политической борьбы, они сидели в тюрьмах и отбыли ссылки. Микоян, 21-летний, относился к ним как к старшим братьям, никогда не оспаривал их авторитет, – но при этом в критических ситуациях всегда рассчитывал на их поддержку. «Старшие братья» искали, поднимали, обучали «младших», но настоящие большие дела проворачивали сами. «Младших» не допускали в круг «старших»: на Кавказе 35-летний никогда не будет учитывать мнение 20-летнего. Анастас Микоян, с первых дней пребывания в Баку буквально влюбившийся, со всем армянским жаром сердца, в Степана Шаумяна, в его интеллект и мудрость, в его семью, тем не менее не допускался к принятию главных политических решений. Бакинским советом рабочих депутатов управляли «старшие»: Шаумян, Джапаридзе и др.

«Старшие», согласно тем же общепринятым правилам, не только не создавали для «младших» особых, мягких условий, но, наоборот, бросали их в круговорот проблем, ставили на самые тяжёлые участки работы: слабые отсеивались, сильные выдерживали и далее рассчитывали на восхождение по иерархической лестнице. В полном соответствии с этой жестокой концепцией нашего героя – молодого активиста, приехавшего из Тифлиса, – не стали жалеть. Ему выдали из партийной кассы некоторую сумму, на покупку еды. Жить было негде. Рядовые бакинские большевики мыкались по углам, снимали вскладчину комнаты и там ночевали вповалку. Все были при деле с утра до ночи, питались хлебом с чаем. К счастью, фрукты в Баку стоили копейки и все были первоклассные, ибо азербайджанцы – величайшие специалисты по их выращиванию. В Баку 1917 года нельзя было умереть от голода.

Активист Микоян поселился в помещении Баксовета. Приходил поздно вечером, раскладывал на столе газеты, пачку тех же газет подкладывал под голову и спал, не раздеваясь. Рано утром прибирался и уходил работать.

Грохочущий, продутый ветрами Баку никак не походил на уютный спокойный Тифлис. Ясно было одно: главные политические события ближайших лет будут происходить именно здесь.

Политическая жизнь бурлила, но практически вся была поделена по национальному признаку. Армяне объединялись вокруг партии Дашнакцутюн, персы (иранцы) – вокруг партии «Адалет» («Справедливость»), азербайджанцы вокруг партий «Гуммет» («Энергия») и «Мусават» («Равенство»). И только РСДРП предлагала альтернативу, партию для всех, без учёта национальных и религиозных принадлежностей.

Каждая партия привлекала новых и новых рядовых членов, они голосованием выдвигали своих представителей в Бакинский совет.

Ежедневно до обеда Микоян работал в редакции газеты, во второй половине дня садился на поезд и отправлялся в Балаханы на нефтепромыслы и там проводил митинги и собрания в армянских бараках: по два, по три в день. С собой обязательно приносил пачку газет («Бакинский рабочий» – на русском, «Социал-демократ» – на армянском), но толку от газет было немного: никто не умел читать.

Зато послушать образованного агитатора собирались охотно. Агитатор в обязательном порядке рассказывал последние новости, а затем переходил к «разъяснению текущего момента». Не доверять агитатору было нельзя: очень образованный человек, окончил духовную семинарию, учился в Эчмиадзине, вдобавок воевал, проливал кровь, то есть – не просто болтун, а настоящий последовательный боец. Наконец, главное: агитатор – такой же бедняк, как и слушатели, худой, дочерна загорелый, измученный жарой, одежда заношена и выгорела на солнце.

Агитация в политической деятельности значила многое, если не всё. Нельзя было стать революционером, не имея навыков публичного выступления и публичной дискуссии. Сейчас слово «сагитировать» практически вышло из оборота, а что такое распропагандировать – молодые люди и вовсе не знают. А в 1917 году один умелый оратор мог за час распропагандировать тысячную толпу. Анастас Микоян быстро овладел набором полемических навыков: потом он за жизнь произнесёт, наверное, несколько тысяч всевозможных речей. Говорил он хорошо, образно, точно, кратко, остроумно.

Неизвестно, сколько рабочих ему удалось привлечь на сторону социал-демократов, но буквально спустя несколько месяцев, в сентябре 1917 года, на нефтепромыслах грянула масштабная забастовка (организаторы – большевики, впоследствии бакинские комиссары Прокопий Джапаридзе и Григорий Корганов), в её успехе был немалый вклад рядового агитатора Микояна. Однако его самого в сентябре в Баку уже не было. Бродячая полуголодная жизнь, мягко говоря, не укрепила его здоровье. К концу июля его уже шатало от истощения. По прямому указанию Степана Шаумяна Анастас прервал работу и уехал в отпуск, домой, поправляться.

Дома, в Санаине, он пробыл весь август 1917 года. Пришлось признаться родителям: учёбу забросил, нигде не работает, профессионально занимается революционной деятельностью. Отец и мать критически смотрели на изголодавшегося революционера. Отец, которому уже минуло 60 лет, никогда в социализм не верил и даже попытался отчитать сына. Но ссоры не вышло. Повторимся, в семье все друг друга любили.

Отъевшись и окрепнув, в конце лета Анастас уехал в Тифлис, намереваясь, во-первых, повидать свою возлюбленную – Ашхен Туманян, во-вторых, встретиться с Шавердяном. Очевидно, далее Анастас хотел снова выехать в Баку, но остался в Тифлисе, скорее всего, по распоряжению руководства. В сентябре он стал секретарём Тифлисского комитета РСДРП, в октябре участвовал в Общекавказском съезде партии. Агитацию теперь вёл в солдатских массах Тифлисского гарнизона.

В Тифлисе Анастас встретил октябрь 1917 года.

Формально Закавказьем тогда управлял Особый Закавказский комитет (ОЗАКОМ), подчинявшийся Временному правительству. 15 ноября 1917 года ОЗАКОМ был низложен. Представители националистических партий и правые эсеры создали новый орган власти – Закавказский комиссариат. Эсеры, следует повторить, имели на той территории очень большое влияние, на их стороне были офицеры полумиллионной Кавказской армии: десятки тысяч профессиональных военных специалистов, немалая сила. Неожиданно на сторону Комиссариата перешли и тифлисские социал-демократы – меньшевики.

Девятнадцатого ноября главнокомандующий Кавказским фронтом генерал от инфантерии Михаил Пржевальский официально признал Закавказский комиссариат законным органом власти. На следующий день, 20 ноября, вооружённые группы меньшевиков захватили Тифлисский арсенал.

Тем временем в Баку, наоборот, верх одержали большевики, 2 ноября установившие власть Совета рабочих и солдатских депутатов. 22 ноября из Баку в Тифлис срочно прибыл Шаумян. Он несколько раз выступил на собраниях Закавказского комиссариата, но без успеха. Шаумяна, разумеется, арестовали бы в Тифлисе, но его охраняли вооружённые люди, в том числе сам Камо – а с ним шутки были плохи.

Националисты, эсеры и меньшевики теперь действовали единым фронтом, их поддерживали армейские соединения, лояльные командованию. На большевиков объявили охоту, задерживали и помещали под арест в Метехский замок (Тифлисскую тюрьму). Редакции большевистских газет разгромили. Шаумян попытался отправить телеграмму в Петроград, Ленину, но её перехватили. Тогда Шаумян попросил своего старого друга Камо лично поехать к Ленину и попросить помощи. Далее Шаумян призвал тифлисских большевиков перебираться в Баку. Тифлис был проигран.

В ноябре Анастас сидел в доме у Туманянов и, видимо, не предпринимал никаких активных действий: каждый день ожидал ареста. Он сумел встретиться с Шаумяном, и тот повторил рекомендацию, общую для всех: революционную борьбу в Тифлисе временно прекратить, уходить в Баку.

В биографической книге «Степан Шаумян» Дубинского-Мухадзе есть редкая фотография Анастаса Микояна тех лет: молодой мужчина с усами и богатыми армянскими бровями, взгляд весьма печальный. Он оказался в тяжёлой ситуации. Ему вот-вот исполнится 22. Тифлисский дом Туманянов давно стал для него родным. Отношения с Ашхен перешли стадию дружеских: они полюбили друг друга. Анастас мог остаться в доме Туманянов, пересидеть тяжёлые времена. Его бы прятали. Что ожидало его в Баку? Опять голод и ночёвки на столах, с пачкой газет под головой?

Но он выбрал Баку. Он хотел драться. В последних числах ноября он попрощался с Ашхен – как выяснилось, надолго – сел на поезд и уехал.

Он выбрался из Тифлиса чудом: уже в декабре начались перебои в железнодорожном сообщении, а в январе поезда вообще перестали ходить.

Глава 3
Бакинская коммуна

1
Оружие

В декабре 1917-го Анастас Микоян – снова в Баку. У него ничего нет, никакого имущества, кроме одежды, смены белья и револьвера «Кольт».

Одевается он в военную форму без знаков отличия, гимнастёрку и штаны, и фуражку. Обувь – сапоги или ботинки.

В те годы, когда грохотала огромная война, мужчины повсеместно носили военную форму, не только на Кавказе, повсюду в стране появились десятки тысяч демобилизованных. К 1917 г. многие военные склады были разграблены, имущество растащено или распродано. Гражданские теперь тоже носили шинели, галифе и гимнастёрки, – это была самая дешёвая доступная одежда, и вдобавок прочная. Военная форма без знаков отличия потом станет фирменным брендом любой диктатуры – начиная со Сталина, основавшего эту моду, видимо, навсегда. В сознании современного человека диктатор – это мужчина в военном френче, застёгнутом под горло.

Истоки этой моды, привычки одеваться в военную форму, лежат как раз в 1917 году, когда армия перестала воевать и начала деградировать. Военная форма считалась одеждой бедняков.

Началась зима, впереди – новый 1918 год.

Анастас – молодой парень, ему всего 22, но он уже много повидал. Окончил семинарию, воевал, учился в духовной академии, вёл революционную работу. Прочитал многие сотни книг на разных языках. Лично знает многих лидеров революционного движения на Кавказе. У него нет дома, нет собственности. Деньги на пропитание он получает из кассы партии. Он всегда голодный. Он не один – вокруг него сотни таких же, как он сам. Его разум воспалён: революция совершилась, мечты сбываются. Что будет дальше – знает только Ленин и руководство партии.

Партия между тем переживает серьёзный раскол: ушли меньшевики, соглашатели; остались радикалы, самые решительные.

Анастас снова ночует где придётся, в основном у товарищей по партии. Теперь ему поставлена другая задача. Власть большевиков, власть Советов нужно защищать. Царской армии более не существует: солдаты массово расходятся по домам. Но государство всегда опирается на штыки. Началось создание новой, Красной армии. Сам Микоян пишет, что основные усилия по созданию боеспособных подразделений большевистской Красной армии в Баку пришлись на февраль–март 1918 года. Приводит и точные данные: в строй поставили около 13 тысяч красноармейцев, объединённых в четыре бригады. Железные дороги контролировали три красных бронепоезда. Красная армия состояла из интернациональных частей, а армянские и азербайджанские националисты формировали собственные боевые подразделения.

На руинах Российской империи разгоралась братоубийственная Гражданская война.

Теперь Анастас Микоян уже не агитатор, не пропагандист, теперь он – боевая единица, у него есть револьвер, и он всегда готов стрелять. У него был шестизарядный американский «Кольт», 45-го калибра.

Восьмого марта он отправил письмо Ашхен, в Тифлис, текст заканчивается фразой: «Очень благодарен, что ты взяла мои туфли у сапожника, я-то думал, что они уже пропали». Это к вопросу о том, насколько велика была в то время ценность одежды и обуви для бедняков.

* * *

Начало весны 1918 года в Баку омрачилось кровавым националистическим мятежом.

Сам Микоян точно указывает дату начала: вечер 19 марта 1918 года, в субботу. Его описание событий достаточно обширное. Он неоднократно настаивает, что бои носили классовый характер. Но современные историки склонны считать, что имел место межнациональный конфликт азербайджанцев и армян, в котором армяне взяли верх.

По всей видимости, истина лежит посередине: 19 марта в Баку произошёл политический мятеж, перешедший в стадию межнациональной резни; мятеж провалился, и большевики на несколько месяцев утвердились во власти.

Работавший в Баку британский вице-консул Рональд Макдонелл в 1938 году в лондонском издательстве Constable & Co Ltd выпустил книгу мемуаров «…And Nothing Long» («…И ничего не довёл до конца»). Биограф Шаумяна Дубинский-Мухадзе приводит обширные отрывки из этой книги, вот один из них: «То, что мы ждали, наконец, пришло. Взорвался бакинский котёл. Резня была невероятная. В течение трёх дней не было известно, кто возьмёт верх. В конечном счёте татар и “дикую дивизию” разбили. Теперь мы были при ортодоксальном большевистском правительстве со Степаном Шаумяном во главе. Дашнаки и Армянский национальный комитет оказались безвольными против популярности большевизма. Без славы вернулась на свою позицию и Каспийская флотилия».

А вот фрагменты описания самого Микояна (опять из письма Ашхен Туманян): «В одной руке держали шашку, в другой винтовку, кричали “вперед!”. Руководил бойцами я. ‹…› Мы просто целились в головы и стреляли, как и наши противники. В результате, до подхода подкрепления нам из нас 4-х двое были убиты выстрелами в лоб. Я был легко ранен в ногу, и еще какая-то шальная пуля попала мне в бок».

Сообщать такое своей возлюбленной – это, конечно, надо иметь характер. Но между Анастасом и Ашхен изначально установились отношения максимально доверительные и откровенные. На многие десятилетия, вплоть до ухода Ашхен Лазаревны из жизни в 1962 году, её супруг будет рассказывать ей всё, ничего не скрывая, не отмалчиваясь.

В теории театральной и кинематографической драматургии есть классическое понятие «конфидент»: ближайший друг главного героя; человек, которому главный герой поверяет все свои сомнения, потаённые мысли. Ашхен стала для Анастаса таким конфидентом.

Итак, мятеж удалось подавить, резню остановить. В том числе потому, что в разгар боёв националистические партии армян и азербайджанцев объявили о своём нейтралитете. Ничего более благоразумного придумать было нельзя. Политические организации создаются не для того, чтобы враждовать, а для того, чтобы договариваться.

Когда дым рассеялся, стало очевидно, что бакинские большевики сильно укрепили свои позиции, и в апреле 1918 года они образовали Бакинский совет народных комиссаров, в котором составили большинство. Председателем выбрали Шаумяна.

Далее Бакинский совнарком приступил к решительным действиям: передаче земли крестьянам, национализации банков и нефтедобывающей промышленности. Был создан Бакинский совет народного хозяйства, под председательством большевика, комиссара Ивана Фиолетова, ранее возглавлявшего Союз нефтепромышленных рабочих. Добыча нефти не прекращалась ни на один день, но теперь вся она направлялась в Советскую Россию, главным образом морем в Астрахань. Там власть Советов была установлена в январе 1918 года после кровопролитных боёв. Морской транспортный маршрут Баку – Астрахань станет для Бакинской коммуны важнейшим, а в некоторые периоды и единственным.

Микоян, по его собственным словам, принимал участие в национализации местного отделения Русского для внешней торговли банка, но (опять же по его признанию) абсолютно ничего не понимая в банковской деятельности, ограничился тем, что наклеил бумажные пломбы на все банковские сейфы, а печать банка изъял и отнёс в помещение Баксовета.

Далее события стали развиваться по наихудшему сценарию. Российская Кавказская армия, три года назад вошедшая в Трапезунд и занявшая обширные территории Турции, прекратила существование и сдала без боя все отвоёванные рубежи. Командование турецких вооружённых сил обнаружило, что противник исчез. Путь на Баку был открыт.

Уже 25 мая 1918 года турецкие войска заняли Елисаветполь (Гянджу) и стали готовиться к наступлению на Баку. По тем временам – это примерно две недели марша, через Шемаху и Геокчай.

Бакинские армяне – а их было до ста тысяч – оказались заложниками ситуации. Турецкий марш к берегам Каспия обещал новую резню, реки крови. Интересы армянских националистов и большевиков снова полностью совпали, но договориться не удалось. Дашнаки создали свои отряды, большевики – свои, Красную армию. Бежать бакинским армянам было некуда – за спиной море, край земли. Законы стратегии велели выдвигаться навстречу неприятелю, навязывая ему бои на дальних подступах. Так в конце весны 1918 года армянские боевые дружины выступили из Баку в сторону Елисаветполя, чтобы сойтись с врагом на горной дороге в районе городка Геокчай.

Микоян настоял на том, чтобы его направили в действующие части, и был назначен комиссаром 3-й бригады (добровольческой дружины) под командованием дашнака Амазаспа Срванцтяна. В другие бригады были направлены большевики Иван Габишев и Авраам Гулоян.

Амазасп, как следует из признаний самого Микояна, не проявил к нему большого уважения. Между большевиками и дашнаками был возможен лишь временный и шаткий союз, и только на платформе совместного противодействия азербайджанским националистам и турецким войскам. Формально отряд Амазаспа, весьма мощный (более 3 тысяч штыков), входил в состав Красной армии, на деле же действовал самостоятельно.

Амазасп, по всей видимости, просто попытался проигнорировать молодого комиссара.

Бригада заняла город Геокчай, где сходились дороги на Елисаветполь (Гянджу), Мингечевир и Кюрдамир, здесь столкнулась с передовыми частями наступающих турецких войск и заняла оборону. Все важные решения Амазасп принимал самостоятельно, либо в узком кругу старших командиров. Комиссар Микоян не был допущен в этот круг, и по собственной инициативе занялся тыловым обеспечением, подвозом хлеба на передовые позиции. В тех условиях – самое разумное решение.

Однако до масштабного боевого столкновения дело не дошло. Турецкие войска многократно превосходили отряд в численности и стали обходить город с флангов. Под угрозой окружения Амазасп решил отступать в Шемаху.

Микоян описал геокчайский эпизод своей военной биографии достаточно подробно. Это была его вторая война, боевой опыт пригодился. Но, к сожалению, комиссар Микоян не имел опыта штабных интриг. О запланированном отступлении ему никто не сообщил. Когда Микоян в очередной раз приехал в расположение отряда, он увидел колонны солдат, уходящие в тыл, на восток. Комиссар Микоян попытался остановить колонну с оружием в руках. Солдаты вернулись, но на следующий день отступление продолжилось. Попытка поговорить с Амазаспом ни к чему не привела – тот отмахнулся от упрёков молодого комиссара. Обдумав происходящее, Микоян решил, что имеет дело с предательством, верхом добрался до ближайшего телеграфа и отправил сообщение Шаумяну, потребовал привлечь Амазаспа к суду.

Далее произошёл неприятный инцидент, дорого обошедшийся Микояну. Его телеграмма попала в руки секретаря Шаумяна Ольги Шатуновской, молодой девушки, и она, по неопытности, передала текст в редакцию газеты «Бакинский рабочий». 22 июля телеграмма была опубликована. Амазаспу доложили, что комиссар Микоян публично обвинил его в измене. Это было тяжкое оскорбление. Охрана Амазаспа попыталась избить Микояна, чудом дело не дошло до стрельбы. Микоян уехал из отряда и больше туда не возвращался. 25 июля он вернулся в Баку.

Ольга Шатуновская впоследствии оставила воспоминания, записанные публицистом и философом Григорием Померанцем, «Следствие ведёт каторжанка». Она утверждает, что дашнак Амазасп несколько раз подсылал к Микояну убийц; в юного комиссара стреляли из-за угла, он чудом остался жив.

Судьба Амазаспа сложилась трагически. После полного установления советской власти в Закавказье он был арестован и в 1921 году умер в тюрьме в Эривани.

Оказавшись в Баку, Микоян увидел, что политическая и военная ситуация развернулась. Бакинский совет рабочих и солдатских депутатов большинством голосов высказался за то, чтобы пригласить в город английские войска. 4 августа 1918 года на пирс Бакинского порта сошли первые подразделения Британского экспедиционного корпуса. Прибыли они из Персии, и это было не вторжение: их пригласила законная на тот момент власть. Формальности были соблюдены.

Ни красноармейские отряды, ни армянские национальные дружины не смогли сдержать натиск превосходящих и хорошо организованных регулярных турецких боевых соединений, наступающих при поддержке артиллерии.

К началу августа турецкий авангард уже занимал посёлок Баладжары, откуда открывался путь на Баку по железной дороге.

2
Поражение коммуны

Сейчас существуют две версии истории Бакинской коммуны и, если шире – истории установления советской власти в Азербайджане. Первая версия – официальная советская, существовавшая на протяжении 70 лет. Вторая – кардинально отличающаяся современная, созданная историками независимого Азербайджана.

В пользу первой версии, советской, говорит то, что она изложена непосредственными участниками событий.

В распоряжении автора – свидетельство Анастаса Микояна, изложенное в его книге «Дорогой борьбы» (1971), и затем, с незначительными изменениями в более поздней книге «Так было» (1999).

Есть второе свидетельство, многим неизвестное. Оказывается, старший сын Степана Шаумяна, Сурен, в 1927 году опубликовал в Баку свои воспоминания, под названием «Бакинская коммуна». В год выхода книги Сурену Шаумяну было 25 лет. Он, по всей видимости, имел тягу к литературному творчеству и находил для него время. Микоян сообщает, что в 1930 году Сурен Шаумян выпустил ещё одну книгу, под названием «Большевистская контрабанда». То есть воспоминания о событиях в Баку Сурен Шаумян создал самостоятельно и по доброй воле, а не по рекомендации «товарищей по партии».

Далее, следует учитывать, что младший сын комиссара Степана Шаумяна, Лев, на протяжении многих лет (с 1954 по 1971 год) работал заместителем главного редактора Большой советской энциклопедии. Лев Степанович Шаумян сам не написал воспоминаний, но, очевидно, оказывал помощь и консультировал и Анастаса Микояна, и историка Дубинского-Мухадзе, биографа своего отца. Оставил Лев Шаумян и прямое свидетельство: сохранился текст его лекции «Расстрел 26 бакинских комиссаров английскими интервентами» (опубликован в Москве отдельной брошюрой в 1949 году).

Если предположить, что некая «подлинная», «настоящая» история Бакинской коммуны 1918 года искажена – тогда получается, что солгали и Анастас Микоян, и Сурен Шаумян, и Лев Шаумян, и Дубинский-Мухадзе.

Но жизненный опыт подсказывает нам, что ложь невозможно проработать во всех деталях.

Если существуют подробные свидетельства участников событий, образованных, умных людей – безусловно, опираться следует именно на них, а уже потом на теории позднейших комментаторов и интерпретаторов.

Но это не всё. Есть также и альтернативное свидетельство: мемуары английского генерала Лионеля Денстервиля, под названием «Британская интервенция в Закавказье». Денстервиль – между прочим, друг и однокашник поэта и писателя Редьярда Киплинга – не испытывал симпатий ни к большевикам, ни к турецким солдатам, однако своё дело знал хорошо, и его анализ военной и политической ситуации в Закавказье 1918 года нельзя назвать неверным или поверхностным. При этом Денстервиль владел русским языком и признался на страницах своей книги в «известных симпатиях к России».

Сличение текстов Микояна, Сурена Шаумяна и Денстервиля в значительной степени позволит читателю составить объективный взгляд на историю Бакинской катастрофы большевиков.

По свидетельству Сурена Шаумяна, англичан в Баку активно приглашали эмиссары Армянского национального совета, дашнаки, а также представители эсеров, ещё в апреле 1918 года. Первоначально речь шла о мощной силе в 40 тысяч штыков, но на деле численность британского соединения едва достигала 3 тысяч. Сурен Шаумян называет цифру в 300–400 человек. Также известно, что британцы привезли четыре броневика «Остин». Большинство британских солдат были индусами, носили чалмы.

После того как главный орган власти – Бакинский совет – проголосовал за приглашение британцев, Совет народных комиссаров сложил полномочия; это случилось 25 июля. 31 июля власть перешла к новому органу власти, так называемой Диктатуре Центрокаспия, полное наименование – Диктатура Центрокаспия Президиума исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов. В его состав вошли эсеры, меньшевики и дашнаки.

В этих условиях большевики приняли решение об эвакуации в Астрахань всех частей Красной армии, с оружием, артиллерией и бронемашинами.

Об эвакуации Коммуны объявили официально, выпустили воззвание. Шаумян опубликовал в газетах несколько статей. Выход пароходов согласовали с портовыми властями. 31 июля пароходы вышли в море, но далее их догнала канонерская лодка «Ардаган», под дулами её орудий суда были возвращены в порт.

Конечно же, попытка отступления Красной армии была воспринята частью населения Баку как предательство. На англичан, наоборот, смотрели как на спасителей. Для достижения психологического эффекта генерал Денстервиль приказал своим солдатам пройти маршем по центральным улицам города.

Однако впоследствии оказалось, что бакинские комиссары во главе с Шаумяном были правы. Английский отряд продержался против наступающих турок едва три недели, а затем эвакуировался морем, точно так же, как это предполагали сделать большевики. В противном случае англичан, как и красноармейцев, ожидало полное уничтожение.

Уход из Баку большевики полагали временным и вынужденным маневром. В городе решили создать несколько нелегальных групп и типографию. Анастас Микоян вызвался остаться нелегалом, и ему не возразили.

Четырнадцатого августа большевики предприняли вторую попытку отступления. 17 пароходов (по другим источникам – 15) покинули бакинский порт, увозя комиссаров, членов их семей, рядовых красноармейцев (до 3 тысяч штыков), оружие, технику и даже лошадей.

Микоян остался в Баку.

Это обстоятельство требует развёрнутого комментария. Анастас Микоян никогда не входил в Бакинский совет народных комиссаров. Он работал агитатором, писал статьи, распространял газеты, участвовал в боевых действиях, проводил национализацию и аресты, но действовал как рядовой большевик, один из множества. Если бы он был широко известен, как один из большевистских лидеров – он бы покинул город вместе с Шаумяном. Но он остался. Объяснение может быть только одно. Анастас Микоян к тому времени прожил и проработал в Баку ровно год (3 месяца в 1917 году, 9 месяцев в 1918 году), и, несмотря на свою бешеную активность, пребывал в ранге рядового революционера, такого же, как десятки других молодых парней. Попросту говоря, Микояна мало кто знал в Баку. Оставаясь на нелегальной работе, он не рисковал быть узнанным на улице.

По своему авторитету и влиянию он никогда не стоял на одном уровне с Шаумяном, Джапаридзе, Коргановым и другими создателями бакинской коммуны. Такова, возможно, главная причина, по которой 21-летний Микоян уцелел, когда бакинские комиссары были казнены.

Но не будем забегать вперёд.

15 августа пароходы пережидали шторм, 16 августа флотилию настигли военные суда Центрокаспия и обстреляли. Под угрозой гибели людей, после переговоров и длительных маневров, Шаумян, Корганов и другие комиссары приняли решение о возвращении в порт и сдаче. 17 августа все пароходы вернулись в Баку. Матросы Центрокаспия разоружили красноармейцев. Всех комиссаров Бакинского совнаркома арестовали. Далее они были обвинены в измене. Против них открыли следствие в военно-полевом суде. В этот день Бакинская коммуна фактически прекратила существование.

Как утверждает Денстервиль, его солдаты храбро сражались, пытаясь остановить турецкое наступление, но без особого успеха. 12–13 сентября, после трёх недель боёв, британские отряды организованно отступили в порт, погрузились на корабли и ушли в Персию.

Иными словами, и сугубо гражданский большевик Шаумян, и профессиональный офицер Денстервиль приняли одно и то же решение, с разницей в три недели, а именно: уходить, сберегая людей и оружие. Только уход Красной армии из Баку был объявлен предательством, а столь же организованный уход британцев – благоразумным маневром.

Диктаторов Центрокаспия то ли предупредили об уходе британцев, то ли нет. Сам Денстервиль пишет о диктаторах высокомерно и снисходительно. Скорее всего, их никто не информировал. Около 14 сентября диктаторы также бежали. Военные суда Центрокаспия стояли под парами, готовые отчалить в любой момент.

Уход британцев спровоцировал панику. Толпы гражданских бросились в порт, в попытке добыть себе места на отплывающих пароходах.

Теперь дадим слово Сурену Шаумяну. Орфография текста 1927 года сохранена.

«Примерно 12 сентября английские войска, не предупредив диктатуру, погрузились на пароходы и отправились в Энзели. Правительство, проснувшись на следующее утро, увидело себя покинутым “доблестными” союзниками, и ему ничего не оставалось делать, как самому броситься на пароходы.

Что касается наших товарищей, сидевших в тюрьме, то они были забыты правительством. Оставшиеся на свободе товарищи, главным образом тов. Микоян, несколько раз в последние дни обращались к правительству с требованиями эвакуировать арестованных в один из портов Каспийского моря. (Требовать освобождения было бы бессмысленно, поскольку против них подготавливался судебный процесс с явной тенденцией подвести их под смертный приговор). Следовательно, говорить о том, что арестованные действительно были забыты, не приходится. На напоминание тов. Микояном и др. дважды ответили отказом. Стало ясно, что правительство подготовляет фактическое уничтожение большевиков, предполагая выполнить это руками турецко-мусаватистских банд. ‹…› За несколько часов до сдачи города – вечером 14 сентября тов. Микоян отправился в помещение Диктатуры, надеясь в последний раз вырвать приказание об эвакуации арестованных. Одновременно группа товарищей в шесть-семь человек, вооружившись револьверами и ручными гранатами, пошла к тюрьме, дабы в случае неудачи тов. Микояна пытаться силой вывести из тюрьмы арестованных товарищей. Возлагать большие надежды на это предприятие, конечно, не приходилось. Слишком ничтожна была сила в три-четыре револьвера и две-три ручные гранаты. ‹…› Группа поджидала прихода тов. Микояна около тюрьмы. Неожиданно она была задержана матросами, заподозрившими в них турецких шпионов. Пока выяснилась личность этих товарищей (конечно, назвавшихся другими фамилиями), тов. Микоян пришёл к тюрьме. Оказалось, что правительство уже эвакуировалось. Случайно в Исполкоме находился один из диктаторов, эсер Велунц: который и написал распоряжение на имя председателя ЧК Далина об эвакуации арестованных и выдаче их под росписку Микояну. Распоряжение это было неофициальное. Получив его, тов. Микоян оправился к Далину. Последний написал приказание начальнику тюрьмы о выдаче под ответственность тов. Микояна арестованных товарищей. В качестве конвоя в распоряжение Микояна было дано двенадцать человек при оном отдалённом командире. Когда задержанные для выяснения личности вышеупомянутые товарищи были освобождены, все арестованные были уже выведены из тюрьмы тов. Микояном. Проходя по Баилову группа арестованных подверглась ружейно-пулемётному обстрелу со стороны противника. Конвой в панике разбежался, и таким образом наши товарищи фактически, только благодаря трусости своих конвоиров, оказались на свободе. Оставшись единственным «тюремщиком», тов. Микоян, не долго думая о своём долге перед Диктатурой, вместе со всеми товарищами погрузился на единственный пароход, ещё не отошедший от пристани. Это был пароход «Туркмен», предоставленный для эвакуации отряда Амирова. На рассвете 15 сентября этот пароход отошёл в Красноводск. В тот же день город был взят турецко-мусаватистскими бандами».

К свидетельству Сурена Шаумяна следует добавить, что сам он, 16-летний, также участвовал в освобождении своего отца и других комиссаров, входил в группу товарищей из «шести-семи человек, вооружённых револьверами и ручными гранатами».

Выйдя в море, пароход «Туркмен» взял курс на Астрахань. Помимо комиссаров, чудом выбравшихся из тюрьмы, на судне находилось около 600 беженцев. Но команда парохода стала протестовать: семьи матросов находились на других пароходах, шедших в Красноводск и Петровск. Оказавшись в Астрахани, матросы рисковали потерять своих близких на неопределённый срок. Капитан решил поворачивать на Красноводск. По свидетельству Сурена Шаумяна, большевики могли под угрозой оружия заставить команду направить судно в Астрахань, но в этом случае быстроходные канонерские лодки Центрокаспия догнали бы «Туркмена» в открытом море и в лучшем случае арестовали бы, а в худшем – потопили.

В результате «Туркмен» пришёл в Красноводск: город на восточном берегу Каспийского моря. Отсюда шла железная дорога в Туркестан, на Ашхабад.

3
Убийство бакинских комиссаров

Ходу морем на корабле от Баку до Красноводска по спокойной воде около суток. «Туркмен» пришёл в Красноводск днём 16 сентября. Город контролировало Закаспийское Временное правительство, официально пригласившее к себе, точно так же, как и в Баку, британские военные соединения под командованием генерал-майора Уилфрида Маллесона.

Ночь «Туркмен» простоял на рейде и встал под разгрузку утром 17 сентября.

Все пассажиры «Туркмена» были профильтрованы сразу же, в порту, у всех проверили документы и обыскали личные вещи. Оружие изъяли. Членов Бакинского совнаркома арестовали, вместе с их семьями и сопровождающими. Всего было арестовано 35 или 36 человек, в том числе жена Шаумяна Екатерина, оба его сына (Левон и Сурен), а также жёны комиссаров Варвара Джапаридзе, Ольга Фиолетова, Мария Амирова, Сатеник Матикян и Марго Туманян. Как утверждает сам Микоян, арест производился по указаниям стукачей-провокаторов из числа пассажиров и команды парохода. Те же провокаторы сообщили, что комиссары везут с собой огромную сумму золотом, изъятую в бакинских банках. Но никакого золота в имуществе комиссаров не нашли.

Микояна, как и прочих, также обыскали и отобрали револьвер, а затем предложили отправиться восвояси. Однако он увидел, что Шаумяна, его жену и сыновей отвели в сторону и поместили под охрану, и добровольно к ним присоединился.

Задержанных поместили в так называемый арестный дом, мужчин в одну камеру, женщин в другую. Там они просидели двое суток, с вечера 17 сентября до вечера 19 сентября. 19 сентября в камеру к мужчинам зашли охранники и вызвали по списку 26 человек.

По официальной советской версии, написанный от руки на бумажке список из 26 фамилий был изъят при обыске у комиссара Корганова. По этому списку Корганов, ещё находясь в Баку, в Баиловской тюрьме, и выбранный старостой, распределял среди арестованных продовольствие, передаваемое с воли.

В мужской камере красноводского арестного дома находилось 30 человек. Вывели 26, остались четверо: Анастас Микоян, Левон Шаумян, Степан Шаумян и большевик Самсон Канделаки. Только этих четверых можно назвать полноценными очевидцами и свидетелями произошедшего. Из этих четверых трое оставили свидетельства: Анастас Микоян – в двух своих мемуарных книгах; Лев Шаумян – в лекции под названием «Расстрел 26 бакинских комиссаров английскими интервентами»; Сурен Шаумян – в книге «Бакинская коммуна» и в официальных свидетельских показаниях на суде в Баку в 1926 году.

Элементарные соображения здравого смысла предлагают всякому заинтересованному читателю опираться прежде всего на свидетельства этих троих фигурантов, как непосредственных участников событий. Иными словами, если трое говорят, что было вот так – значит, оно было так.

Сам список не сохранился. Но помимо членов Бакинского совнаркома, из камеры в ту ночь забрали и рядовых большевиков: Ивана Николайшвили, Ираклия Метаксу, Исая Мишне.

Жёны комиссаров находились в другой камере и в событиях никакого участия не принимали.

Куда выводят вызванных по списку – разумеется, охрана умалчивала.

В ту же ночь 26 большевиков отвели к железной дороге и поместили в отдельный вагон поезда, идущего в Ашхабад. В ночь с 19 на 20 сентября поезд остановился на 207 версте дороги, между телеграфными столбами 118 и 119. Бакинских комиссаров вывели из поезда, отвели в сторону и казнили. Согласно официальным документам, комиссаров изрубили на куски, секли шашками, били лопатами, головы разбивали прикладами винтовок. В каждого вдобавок выпустили пули из винтовок и револьверов. Головы отделили от тел и бросили рядом. Некоторые отсечённые головы вдобавок размозжили.

Растерзать 26 здоровых крепких мужчин, способных оказать сопротивление, пусть даже и безоружных, – дело довольно хлопотное. Можно предположить, что в преступлении участвовал большой отряд, не менее 50 человек, рядовых исполнителей и их командиров. То есть это была масштабная бойня, заранее спланированная, просчитанная и организованная. Зачем нужно было отрубать головы и обезображивать тела – остаётся неясным. Зверский, бесчеловечный характер ликвидации остаётся на совести организаторов. Тела убитых присыпали песком. Покончив с делом, отряд палачей вернулся в вагоны, и поезд проследовал далее в Ашхабад.

В 1920 году, после установления советской власти и в Баку, и в Туркестане, было открыто следствие по факту убийства, место казни разыскали, тела эксгумировали и обследовали. Была образована специальная комиссия ВЦИК РСФСР, её возглавил эсер юрист Вадим Чайкин.

Согласно официальной версии, приказ о казни отдали первые лица Закаспийского Временного правительства, эсеры Фёдор Фунтиков и Кун.

Согласно той же версии, казнь осуществилась при одобрении командующего Британским экспедиционным корпусом генерала Уилфрида Маллесона и британского политического представителя, резидента британской разведки Реджинальда Тиг-Джонса.

Впоследствии, уже в совсем другие времена, в середине 60-х годов, Лев Шаумян вступил в переписку с сыном генерала Маллесона, и отрывки из писем опубликовал в журнале «Советский Союз» в 1967 году. Факт участия британских офицеров в расправе над бакинскими комиссарами так и не удалось доказать. Сын Маллесона категоричеки отрицал эту версию. Однако Лев Шаумян процитировал письменные свидетельства самого Маллесона, из которых следует, что британские войска полностью контролировали всю территорию Туркестана к востоку от Каспия. А если полностью контролировали – значит, как минимум санкционировали казнь бакинских комиссаров, а как максимум – соучаствовали.

Далее, если предположить, что трое свидетелей – Микоян, Сурен и Лев Шаумяны – договорились между собой, и представили ситуацию в искажённом виде, то зачем тогда Лев Шаумян впоследствии, спустя почти полвека, упорно искал свидетельства тех же событий, оставленные британским командованием?

Английские военные историки давно могли бы опубликовать два-три архивных документа, приказы или донесения, из которых следовало бы, что британская армия не имеет отношения к зверскому убийству 26 человек – всех самых сильных и влиятельных большевиков города Баку. Но это не было сделано.

Правительство Закаспия возглавлял паровозный машинист Фёдор Фунтиков, по убеждениям эсер. О нём известно мало. Но если паровозный машинист поднялся до главы правительства – он наверняка был очень умный и ловкий малый. Зачем ему было нужно вершить зверскую расправу, уничтожать сразу 26 человек? Фунтиков не имел к ним никаких личных счетов, и вообще не очень хорошо представлял себе ситуацию на противоположной стороне Каспийского моря.

С политической точки зрения гораздо выгоднее было не казнить бакинских комиссаров, а держать их под арестом, как заложников, для будущей торговли с противоборствующим противником, кто бы он ни был. Далее, Фунтиков и другие люди абсолютно точно знали, что Шаумян не просто глава большевиков Закавказья, но и прямой ставленник Ленина. Убийство Шаумяна было ударом по Ленину. Получается, что те, кто казнил Шаумяна, не воспринимали большевиков и Ленина как сильную угрозу. Возможно, Фунтиков был убеждённым социалистом-революционером, и получил из Баку письма или радиограммы, с прямым приказом от руководства своей партии, предать большевиков смертной казни. И подчинился приказу.

Возможно, инициатива казни исходила от англичан, но этому нет никаких доказательств. Британские офицеры относились к революционерам снисходительно и безо всякого страха, – но и без ненависти. С точки зрения военного искусства революционеров лучше было держать живыми – это ценные пленники.

В любом случае ни одна из сторон конфликта не имела прямого мотива для массовой казни. Всем было выгодно оставить комиссаров целыми и невредимыми, чтобы потом обменять на преференции. Но их зверски убили.

При этом из 30 пленников оставили в живых четверых: двоих юношей, сыновей Шаумяна, и ещё двоих молодых людей, Микояна и Канделаки. Зачем? Чтобы соблюсти видимость законной процедуры?

У нас есть воображение, давайте представим. В Красноводске в те времена проживало не более 10 тысяч населения. Это был городок, где почти все друг друга так или иначе знали. Чтобы убить 26 человек, надо собрать большой отряд минимум из 50 человек с оружием, и не простых, а самых надёжных, чтобы потом языками не трепались, и посадить расстрельную команду по вагонам, и руководить ею. Это целая большая операция, её надо подготавливать.

И конечно, про казнь комиссаров быстро прознал весь город.

Эсера Фёдора Фунтикова потом ловили и поймали, по одним сведениям в 1919-м, по другим – в 1925 году. На допросах он прямо признался, что именно британские офицеры склонили его к казни. В 1926 году в Баку состоялся суд над виновниками казни, в том числе и над Фунтиковым. На суде свидетелем выступал Сурен Шаумян. Суд приговорил Фунтикова к расстрелу.

В книге Микояна «Дорогой борьбы» эти события изложены исчерпывающе на десятках страниц, с приложением документов и фотографий; здесь добавить нечего, кроме краткого комментария.

В сентябре 1918 года на юге России большевики, захватившие власть в Баку, воевали в абсолютном меньшинстве. Большевики, по идее, были обречены. Они шли против турок, и против армянских националистов, и против азербайджанских националистов, и против офицеров царской армии. Матросы военных кораблей – эсеры и анархисты – презирали большевиков. Убийство лидеров Бакинской коммуны было, что называется, «ритуальным», и должно было знаменовать полный разгром большевизма в Закавказье, торжественное удаление лишней фигуры с шахматной доски. Огромный регион теперь должны были делить меж собой Англия и Турция. Повсюду следовало насадить марионеточные правительства и покупать лидеров этих правительств. Чтобы эти правительства враждовали меж собой, они должны были быть националистическими.

Большевиков нельзя было купить – и их убрали.

Убийство бакинских большевиков не удалось скрыть. Возможно, никто и не пытался. Уже через полгода, в апреле 1919 года, Сталин, в то время член Реввоенсовета Республики, отреагировал статьёй в «Известиях»: «Приглашая англичан в Баку и предавая большевиков, бакинские меньшевики и эсеры думали “использовать” английских “гостей” как силу, причём предполагалось, что хозяевами в стране останутся меньшевики и эсеры, “гости” же уедут восвояси. На деле получилось обратное: “гости” стали неограниченными хозяевами, эсеры и меньшевики превратились в непременных участников злодейского и низкого убийства 26 большевистских комиссаров, причём эсеры вынуждены были перейти в оппозицию, осторожно разоблачая новоявленных хозяев, а меньшевики в своей бакинской газете “Искра” вынуждены проповедовать блок с большевиками против вчерашних “желанных гостей”. Разве не ясно, что союз эсеров и меньшевиков с агентами империализма есть “союз” рабов и лакеев со своими хозяевами?»

По упоминанию Микояна, Сталин считал эвакуацию бакинской коммуны ошибкой Шаумяна. Но официальная советская версия гласит, что Шаумян был прав.

Судьба Сурена Шаумяна сложилась фантастическим образом. Он воевал в Орловской области против деникинцев и в 17 лет был награждён орденом Боевого Красного знамени. В 1930 году он возглавил первую в стране Орловскую бронетанковую школу им. М.В. Фрунзе. Он осваивал первые советские танки. В 1936 году возглавил бригаду автобронетанковых войск Белорусского и Ленинградского военных округов. В том же 1936 году комбриг Сурен Шаумян скончался от тяжёлого заболевания. Перед смертью выезжал в Австрию на лечение, оно не помогло. Подробности богатой биографии Сурена Шаумяна опубликованы. Ни один их тех, кто работал с Суреном Шаумяном, воевал с ним, служил с ним – не сказал о нём ни одного плохого слова.

Его брат Левон (Лев), как уже было сказано, стал впоследствии заместителем главного редактора Большой советской энциклопедии и пытался проводить своё расследование, искал «британский след» в убийстве своего отца, но твёрдых доказательств не нашёл.

Итак, официальная версия гласит, что бакинских комиссаров казнили активисты красноводской организации эсеров, вооружённые боевики Закаспийского правительства во главе с Фёдором Фунтиковым. Не было ни следствия, ни суда, ни приговора. Документы либо не оформлялись, либо были оформлены и потом уничтожены.

Впоследствии в советской печати были опубликованы цитаты из газеты эсеров «Голос Средней Азии» от 20 сентября 1918 года, вот одна из них: «Судьба нам снова улыбнулась. К нам в руки попали бывшие вершители судеб Баку… Среди них находится один из самых знаменитых героев Шаумян, которого давно окрестили кавказским Лениным. ‹…› Они сеяли ядовитые семена недоверия к нашим союзникам – англичанам, благородно отозвавшимся на зов бакинцев о спасении. Они все твердили, что рядом с английскими империалистами сражаться честным революционерам позор… Они в наших руках… Мы живем в эпоху варварства. Так будем пользоваться его законами. Мы не остановимся даже перед причинением ужасных мук, до голодной смерти и четвертования включительно»³.

Если эта статья действительно вышла 20 сентября, то написана она была как минимум днём раньше, то есть тогда, когда комиссары были ещё живы.

Факты говорят о том, что зверская расправа была задумана и подготовлена заблаговременно: возможно, ещё до прихода «Туркмена» в порт Красноводска, а если взглянуть шире – становится понятно, что Шаумяна, Джапаридзе, Корганова, Фиолетова и других комиссаров должны были расстрелять ещё в Баку, по приговору суда и с одобрения эсеров и меньшевиков.

Теперь мы возвращаемся в пустую камеру красноводского арестного дома, в 19 сентября 1918 года.

Ещё вчера в камере сидели 30 арестантов – теперь осталось лишь четверо.

Начинается новая эпопея Анастаса Микояна, тюремная.

По свидетельствам Микояна, он узнал о гибели своих товарищей только через месяц, в октябре. Что происходило в душе Анастаса в те дни – можно только предположить. Смерти он, конечно, не боялся, его характер уже полностью был выкован. Но теперь он взял на себя ответственность за двух юношей, сыновей погибшего учителя. Со Львом он будет близко дружить всю жизнь, и Лев потом сильно поможет Микояну в большом деле развенчания культа личности; это будет уже в другой жизни.

А пока они, едва оправившись от горя, сидят в душной камере весь октябрь и ноябрь. Потом их перевозят из Красноводска в тюрьму в Ашхабаде. Вместе с ними туда же перевели и женщин, жён расстрелянных комиссаров.

В декабре, январе и феврале 1919 года Анастас Микоян и братья Шаумяны сидят сначала в тюрьме города Кизил-Арват (ныне Сердар, 200 км от Ашхабада), затем в тюрьме Ашхабада. Тюремная эпопея Микояна продолжалась полгода и обошлась дорого. Он заболел цингой и валялся в тюремной больнице. Описание его отсидки в трёх тюрьмах занимает в книге «Дорогой борьбы» десятки страниц. Так или иначе, 27 февраля 1919 года узники были освобождены. На волю вышли вдовы расстрелянных комиссаров, двое сыновей расстрелянного Шаумяна, а также Микоян и Канделаки. Освобождения узников удалось добиться путём переговоров армянских активистов с эсеровским правительством Закаспия. Микоян утверждает, что освобождение санкционировали и британские военные власти, получившие рекомендацию от вышестоящего командования, то есть были задействованы и международные каналы.

Сразу после выхода из тюрьмы всех бывших арестантов разобрали по домам, люди смыли с себя тюремную грязь, почистили и обновили одежду. Возможно, так они восстанавливали силы один или два дня, но не больше; той же группой они сели на поезд в Красноводск, решив возвращаться в Баку. Вдову Шаумяна Екатерину Шаумян и обоих сыновей удалось переправить в Москву.

В марте 1919 года Микоян снова в Баку: это было его третье хождение в этот город (потом будет четвёртое, последнее). Теперь это другой Микоян, повзрослевший на целую жизнь. Он чудом избежал неминуемой гибели, потерял старших товарищей, потерял друга и учителя. Он добровольно взял на себя обязательства помогать вдове Шаумяна и участвовать в судьбе его сыновей. Наконец, он избавился от каких бы то ни было иллюзий и относительно революционной работы, и относительно своих политических врагов, начиная от националистов-дашнаков и заканчивая британскими интервентами. Теперь его лучшим другом стал револьвер, а главным оружием – опыт и здравый смысл.

В Баку теперь власть принадлежала националистическому правительству Азербайджана, опиравшемуся на военную силу британской оккупационной армии генерала Уильяма Томсона. Бакинские большевики, объявленные вне закона, тем не менее сохранили свою организацию и даже создали легальное прикрытие: так называемую Бакинскую рабочую конференцию. Но Микоян сразу же перешёл на нелегальное положение, выправил себе паспорт на фамилию Тер-Исраэлян и отпустил бороду. Обрёл он и нового старшего друга: им стал большевик Серго Орджоникидзе, приехавший в Баку в январе того же года.

Отступать было некуда: в России шла Гражданская война. Большевиков, в случае разгрома, ожидала неминуемая физическая ликвидация. Битва за революцию стала для Микояна вопросом жизни и смерти.

Он вместе с товарищами организовал несколько крупных забастовок рабочих-нефтяников. Дважды – в мае и июле – его ловили и сажали в тюрьмы, по обвинению в организации вооружённого восстания. Он посидел в Центральной тюрьме Баку, потом в Баиловской тюрьме. Из Центральной тюрьмы ему удалось сбежать, выдав себя за другого человека.

Наконец он освоил ремесло контрабандиста: занимался нелегальными поставками бензина из Баку в Астрахань. Бочки с бензином под покровом ночи грузили на рыбацкие баркасы и гнали морем в дельту Волги. Подходы к Астрахани с моря контролировало азербайджанское националистическое правительство. Большевистские контрабандисты теряли каждый четвёртый транспорт. Но если удавалось пройти – в Астрахани сгружали по десятке и больше бочек с бензином, и он немедленно попадал в баки легковых машин и грузовиков Красной армии.

В это же лето Анастас съездил домой, навестил семью, впервые за два года. И не только навестил, но и произвёл важные перестановки в семье. Всё изменилось. Отец, Ованес Микоян, год как умер. Семью теперь содержал Ерванд, старший брат Анастаса, отслуживший в царской армии несколько лет и вернувшийся домой в 1917 году. Ерванд устроился на тот же медеплавильный комбинат, на котором работал до войны, и на свой заработок содержал мать, двух сестёр и младшего брата Анушавана. Между тем младший брат, окончивший 4 класса сельской школы, показал очень хорошие успехи, и средний брат, пожив в гостях у старшего в родном селе, когда уезжал в конце лета 1919 года, забрал Ануша с собой. Он привёз его в тот же дом, где и сам получил приют, в семью Лазаря и Вергинии Туманян, и Ануш пошёл учиться.

4
Первый раз в Москве. Ленин. Образование социалистического Азербайджана

В октябре 1919 года Кавказский краевой комитет решил направить Микояна в Москву, встретиться с Лениным, отчитаться о ситуации на Кавказе и в Закавказье, получить указания и рекомендации. Одновременно Микоян получил мандат на участие в съезде VII Всероссийского съезда советов. Помимо участия в съезде, Микоян должен был лично встретиться с Лениным, рассказать о работе кавказских большевиков и получить от вождя пожелания, указания и рекомендации.

Около 20 октября Микоян с поддельными документами отплыл из Баку в Астрахань на рыбацкой лодке, по пути попал в сильный шторм и едва не утонул. 26 октября ему удалось сесть на поезд, идущий в Москву. Регулярного сообщения не существовало, поезд ходил едва раз в неделю, а дорога занимала не менее двух недель.

Анастас Микоян впервые оказался в европейской части России.

Прибыв в Москву, Микоян сначала побывал у секретаря ЦК Елены Стасовой, и вечером того же дня отправился в Кремль.

Микоян хорошо запомнил поведение Ленина: тот жадно и внимательно слушал, когда речь шла о фактах – но как только гость от фактов переходил к выводам, Ленин его тут же прерывал: «Не нужно, выводы мы сделаем сами». Никаких указаний и распоряжений Ленин по итогам беседы не сделал: попросил Микояна изложить всю информацию в письменном виде и потом ждать выводов из ЦК.

В воспоминаниях Микояна о личности вождя мировой революции нет ничего сенсационного: всё-таки эти воспоминания создавались в советский период и неизбежно выполнены в стиле официальной ленинианы. Но некоторые детали беседы всё же можно назвать примечательными. Ленин, как известно, никогда не бывал ни на Кавказе, ни в Закавказье, и специфику региона не вполне себе представлял. Он подвёл товарища Микояна к карте и попросил показать местонахождение Чечни, Ингушетии, Кабарды. Микоян, который, в свою очередь, не бывал ни в Чечне, ни в Дагестане, тем не менее ответил на все вопросы. Попутно коснулся и ситуации с армянскими беженцами из Западной Армении, назвал цифру в 300 тысяч человек. Но Ленин не проявил большого интереса к этой истории.

Насколько сейчас известно, в 1919 году Ленин получал информацию по Южному фронту от его командующего Михаила Фрунзе, и далее – от Иосифа Сталина. Последний тогда уже полностью заявил свою позицию знатока национального вопроса. Фрунзе, Сталин, Орджоникидзе – вот люди, которые сформировали отношение Ленина к Закавказью. Сам же он, своим ледяным умом, рассчитал, что нужно обязательно забрать бакинскую нефть и обязательно заключить мир с Турцией. Про армян Ленин совершенно не думал.

Позже руководство партии большевиков во главе с Лениным выработает свою позицию по Закавказью, и эта позиция не будет учитывать интересов армянского народа. В первую очередь правительству большевиков была нужна бакинская нефть. Во вторую – дружественные отношения с Турцией (при условии, что Баку отойдёт под власть Москвы). Наконец Ленин вынашивал планы военного похода в Иран и далее в Индию, и Баку должен был стать плацдармом такого похода. Во всех этих геополитических расчётах армяне оказались лишними. Их принесли в жертву интересам РСФСР. В последующие годы будет создан социалистический Азербайджан, начнётся активное строительство азербайджанской нации при дружественном влиянии соседней мусульманской Турции. Нагорный Карабах достанется Азербайджану, Западная Армения полностью отойдёт к Турции. В обмен на это Москва получит бакинскую нефть. Армянских националистов будут жестоко преследовать. Полевые командиры – дашнаки – либо будут уничтожены, либо эмигрируют, полагая советскую власть своим врагом. Так армяне, едва пережив турецкий геноцид 1915 года, окажутся в положении «бедных родственников» советского Закавказья. В последующие десятилетия из трёх советских закавказских республик – Грузии, Азербайджана и Армении – последняя станет самой бедной и малочисленной.

Забегая вперёд, следует сказать, что Анастас Микоян не принимал практически никакого участия в становлении социалистической Армении. Он вырос в Тифлисе и возмужал в Баку. Армения его юности – бедная высокогорная сельскохозяйственная территория, часть Тифлисской губернии. В Эривани – едва 30 тысяч населения, в Тифлисе – до 200 тысяч, в Баку – до 300 тысяч. У армян нет выхода к морю, нет никакой промышленности: есть только горные крепости-монастыри, где они хранят свои священные книги.

К концу 1919 года в Гражданской войне наметился перелом в пользу красных. Армии Антона Деникина отступали на юг. Зимой нового, 1920 года Белая гвардия уже поспешно уходила в Крым и на Кавказ. Из Крыма бежали в Турцию, из Баку – в Персию.

Красная армия быстро научилась воевать. Зимой 1920 года красные поставили в строй несколько бронепоездов и наступали по всем правилам стратегии, по главным транспортным путям: железным дорогам. Автомобильных дорог в те времена, как мы понимаем, просто не существовало (зато был развит речной транспорт, пассажирские суда ходили по всем крупным рекам между всеми крупными городами). Красноармейцы научились быстро восстанавливать железнодорожные пути там, где они были выведены из строя. Следом за бронепоездами шли составы с пехотой и кавалерией. Продвижение на юг продолжалось всю зиму.

В начале зимы Анастас сел на один из таких вооружённых поездов, под личным командованием Фрунзе, и больше месяца провёл в пути, из Москвы до Самары и оттуда до Ташкента. В Ташкенте он пересел на поезд – военный или гражданский – до Ашхабада. Оттуда – до Красноводска.

Никаких тёплых чувств к Красноводску он, надо полагать, не испытывал. Он пересёк Каспий на баркасе, высадился в Петровске (ныне Махачкала). Оттуда переехал в Дербент и влился в штурмовой отряд, находящийся на борту бронепоезда «III Интернационал», у границы с Азербайджаном.

Тем временем в Баку большевистская организация (ею руководил в том числе Камо) подготовила вооружённое восстание; ждали только сигнала. Кроме того, с правительством буржуазной Азербайджанской республики были начаты негласные переговоры о мирной сдаче города и нефтепромыслов.

В 6 утра 28 апреля 1920 года Микоян в четвёртый раз появился в Баку, теперь – в головном вагоне бронепоезда Красной армии. Вооружённые силы Азербайджана не оказали сопротивления. Бронепоезд без помех дошёл до железнодорожного вокзала. 29 апреля в Азербайджане была установлена советская власть.

На этом точку не поставили: наступление продолжилось на юг. Каспийскую военную флотилию, ещё совсем недавно находившуюся под контролем эсеров, теперь возглавили красные командиры Серго Орджоникидзе и Фёдор Раскольников. Последний известен как заместитель наркомвоенмора Льва Троцкого и муж писательницы Ларисы Рейснер; впоследствии Раскольников стал невозвращенцем.

Раскольников и Орджоникидзе повели флотилию в персидский порт Энзели и там вынудили британское командование вернуть все торговые суда, угнанные белогвардейцами.

Но победившим большевикам уже было мало просто закрепиться в Баку. И забрать бакинскую нефть тоже было мало. Новая власть хотела большего, а именно: установить полный контроль над всем восточным регионом и придать факту такого контроля международное значение.

Идею победоносной мировой революции ещё пока никто не отменил.

5
Первый съезд народов Востока, сентябрь 1920 года

В июле в Москве был созван II Всемирный конгресс Коминтерна. На этом съезде Исполком Коминтерна принял решение организовать в Баку I съезд народов Востока. Считается, что идею проведения такого съезда подал Ленин. Выбрать Баку местом съезда предложил Карл Радек. Руководить работой съезда поручили Григорию Зиновьеву. За непосредственную организационную работу отвечала Елена Стасова, срочно выехавшая в Баку.

Съезд готовили весь июль. Делегаты начали съезжаться в августе. Съезд открылся 1 сентября.

Существует документальный фильм об этом съезде: весьма красноречивое историческое свидетельство. Чёрно-белые немые кадры являют огромный наплыв людей. На съезд пригласили почти 2 тысячи гостей, и не только коммунистов. Из Турции, например, прибыл Энвер-паша, с отрядом из десятка охранников. Венгрию представлял Бела Кун, США – Джон Рид, Китай – восемь делегатов. Приехали представители татар, калмыков, курдов, башкир, люди из Персии, Индии, Афганистана, Японии.

Микоян вошёл в Организационное бюро съезда и выполнял, скорее всего, прямые указания Орджоникидзе и Стасовой.

Все важные гости съезда приехали из Москвы ночью 1 сентября на огромном агитпоезде: Зиновьев, Радек, Джон Рид, представители британских и французских коммунистов, отряд газетчиков и фотографов и большая киногруппа, которая и сумела подготовить документальный фильм.

Заседания съезда проходили в Бакинском оперном театре, в зале, забитом до отказа. Была сильная жара и духота, вдобавок кинооператоры в зале установили мощные осветительные прожекторы, накалявшие воздух. На кадрах – сотни дочерна загорелых людей в белых рубахах и светлых гимнастёрках, многие обмахиваются шляпами и газетами.

Микояна нет в этом фильме. Он не выступал на съезде, не произносил речей и не делал докладов. Понимая квалификацию Микояна, можно предположить, что он занимался обеспечением безопасности гостей съезда. Он – уже давно не рядовой активист, он перешёл на другой уровень доверия. 9 сентября съезд закончился.

Анастас Микоян получил приказ ЦК партии: покинуть Баку, выехать в Москву для участия в IX Всероссийской партийной конференции. Одновременно с этим товарищу Микояну было приказано поступить в распоряжение ЦК РКП(б) и продолжить работу в Нижнем Новгороде. Это было, конечно, хладнокровное кадровое решение центрального аппарата ВКП(б). Способного молодого большевика заметили и стали продвигать выше. Скорее всего, идея продвинуть Микояна принадлежала Серго Орджоникидзе. Их отношения разовьются потом в дружбу. Серго был на девять лет старше Микояна, Серго – из отряда «старших», из отряда Камо, Шаумяна, Джапаридзе, Сталина, Шавердяна. Возможно, идею выдвинуть Микояна принадлежала Елене Стасовой. С ней у Микояна сложились товарищеские отношения, продолжавшиеся вплоть до смерти Стасовой в 1966 году. Кто-то из них – либо Орджоникидзе, либо Стасова (оба тогда находившиеся в Баку) – сообщил Анастасу о том, что ему приказано ехать в Нижний Новгород для усиления партийной работы.

Анастас Микоян все свои почти 25 лет прожил в Закавказье, в южном, субтропическом климате. У него была семья в Армении, любимая девушка и родня в Тифлисе, друзья и товарищи в Баку. В Европейской России Анастас был лишь один раз, четыре месяца, включая январь 1920 года. Надо полагать, Анастас совершенно не горел желанием уезжать в Нижний Новгород.

И он даже сгоряча написал заявление, потребовал зачислить его в действующую часть и отправить на войну с Врангелем. Но ему отказали.

В районе 9 сентября он уехал из Баку на том же агитпоезде, вместе с Джоном Ридом, Еленой Стасовой и другими гостями съезда. Тот путь ознаменовался трагедией, Джон Рид заразился тифом и умер в Москве через месяц.

* * *

Так закончилась первая история Анастаса Микояна, первая часть его биографии, важнейшая.

В Баку он больше не вернётся, в родной Армении будет бывать редко, один раз в несколько лет.

24-летний Микоян, уезжающий из Баку в том шумном и надо полагать, весёлом поезде, из сентябрьской жары всё дальше и дальше на север, в прохладную осень, в компании иностранцев и кинооператоров, – тот Микоян уже точно знал, чего он хочет и какую цену готов заплатить.

Он воевал на двух войнах, Империалистической и Гражданской. Он сидел в пяти тюрьмах: в Красноводске, Ашхабаде, Кизил-Арвате в Центральной тюрьме Баку и в Баиловской тюрьме. Он нажил себе врагов. Он несколько раз чудом избежал смерти.

Ему очень везло на друзей. Вокруг Анастаса всегда были люди, которые его любили, поддерживали его. Он никогда не был один. У него был сначала родной родительский дом, потом сердечный приют в доме Туманянов, потом приют в бакинской квартире Шаумянов. Ему помогали старшие товарищи, его уважали ровесники.

При этом интересно отметить, что у Микояна не было тогда лучшего друга, закадычного напарника по всем затеям. Обычно юноши ввязываются в приключения не самостоятельно: сбиваются в компании, на двоих, на троих. Но Микоян такого друга юных лет не имел. Наверное, в те времена общественно-политического кризиса и последовавших войн крепкие дружбы вообще считались редкостью. Людей слишком часто растаскивало в стороны. Однако воспоминания Микояна полны имён, упоминаются многие десятки. Микоян легко упоминает однокашников по училищу, потом по академии в Эчмиадзине, потом товарищей по партийной работе в Баку.

Знакомство со Степаном Шаумяном и работа под его руководством сильно повлияли на Микояна. Шаумян воплощал в себе все лучшие качества и стал образцом для подражания.

И самое главное – тот 24-летний Анастас Микоян очень точно понимал, за что он сражается.

За то, чтобы все люди, независимо от происхождения и национальной принадлежности, имели равный доступ к образованию и охране здоровья.

За прекращение эксплуатации, то есть несправедливого распределения результатов труда.

За то, чтобы все межнациональные конфликты были прекращены, национальные противоречия сняты.

За построение нового, бесклассового, справедливого будущего, социалистического, в котором средства производства будут принадлежать не отдельным гражданам, а всему обществу.

Создать такое новое общество обещали только большевики. Все другие политические партии перешли в стан их врагов. И если три года назад с эсерами, националистами, меньшевиками ещё можно было как-то договориться, то теперь – никаких переговоров, только прямое физическое уничтожение.

Создавать новое социалистическое государство приходилось буквально вслепую, методом проб и ошибок, руководствуясь исключительно теориями, изложенными в книгах. Перенять чужой опыт было нельзя, за отсутствием такового. Вся внутренняя политика большевиков, в том числе и экономическая, рассматривалась как поле для эксперимента. В таких уникальных условиях резко возросла роль лидеров, капитанов революции, способных уверенной рукой держать штурвал и вселять уверенность в окружающих. Таким лидером Микоян признал Ленина и потом следовал его идеям, а когда Сталин объявил себя прямым продолжателем дела Ленина – Микоян пошёл за Сталиным.

Вне партии Микоян себя не мыслил. Партия дала ему главное: возможность самореализации и ощущение принадлежности к великому делу. Никаких привилегий, кроме главной: чувства собственной непобедимости. Материальные привилегии появятся гораздо позже. Пока он – бродяга, ночует где придётся, его имущество – смена белья и револьвер.

И лишь один существенный недостаток имел Анастас Микоян: он слабо представлял, как устроена жизнь в Европейской России, чем она отличается от жизни в тёплом Закавказье.

Но этот недостаток будет вскоре исправлен.

Глава 4
Нижний Новгород

1
Ссора Ленина и Сталина. Знакомство с Молотовым

Агитпоезд вышел из Баку 9 сентября 1920 года и прибыл в Москву около 20 сентября. Отработав неделю на съезде народов Востока, Микоян с ходу попал на другое мероприятие: IX Всероссийскую партийную конференцию, начавшуюся 22 сентября. Не только Микоян – многие делегаты и участники бакинского съезда тут же включились в работу конференции.

В эти дни с Микояном произошли сразу два примечательных события.

Во-первых, он оказался свидетелем открытой конфронтации Ленина и Сталина.

С Лениным он уже был знаком, как минимум один раз имел с ним длительную беседу и потом несколько раз слушал его выступления (в том числе и на упомянутой конференции в Свердловском зале Кремля). А вот когда впервые увидел Сталина – вопрос открытый. Возможно, это случилось именно в конце сентября 1920 года.

Про Кобу-Джугашвили он, конечно, знал: от Камо и Орджоникидзе, возможно, от Джапаридзе. Микоян, собственно, шёл по пути, проторенному Сталиным: учёба в семинарии, раннее начало профессиональной революционной деятельности сначала в Тифлисе, потом в Баку. Но в Закавказье Сталин и Микоян никогда не пересекались, хотя и ходили по одним и тем же улицам.

Летом 1907 года весь Тифлис был взбудоражен дерзким и жестоким ограблением казначейской кареты («Тифлисский экс»), но имена участников нападения остались неизвестны широкой публике. Зимой 1909 года, когда Микоян, 12-летний, учился в Нерсесяновской семинарии, Сталин был впервые выслан из Тифлиса в Вологодскую губернию и с тех пор много лет не возвращался в Закавказье.

Первое упоминание о Сталине в мемуарах Микояна относится к январю 1922 года, знакомство произошло в Москве. Не исключено, что вплоть до этого дня имя большевика по кличке Коба мало значило для Микояна. Он ценил дружбу с Щавердяном, Шаумяном, Орджоникидзе, Камо, Джапаридзе – Кобы нет в этом списке. Коба прошёл той же дорогой, но на полтора десятилетия раньше.

Нужно отметить, что в книге Микояна его работа со Сталиным, его отношения со ним и его семьёй изложены подробно – за исключением наиболее интересного раннего периода. Когда наш герой впервые узнал о существовании Кобы? От кого? Почему первое впечатление от Ленина Микоян описал детально, но умолчал о впечатлениях от первых наблюдений за Сталиным?

Возможна и другая версия. На самом деле Микоян вообще ничего не знал про Кобу. Большевики соблюдали конспирацию, больше помалкивали, особенно о делах прошлых. Вполне возможно, ни Шаумян, ни Камо, ни Орджоникидзе своему младшему товарищу Микояну про большевика Кобу не сказали ни одного лишнего слова. Сам же «младший» Анастас Микоян, в свою очередь, не задавал вопросов. Сильно любопытных товарищей подозревали в стукачестве. Полицейские осведомители, провокаторы, двойные агенты работали во всех политических партиях, предателей и двурушников было достаточно, самые бессовестные продавали информацию направо и налево. Люди, имевшие серьёзный опыт нелегальной работы, привыкали молчать.

Так что мы не знаем, что думал Микоян про Сталина, как относился к нему в день, когда впервые его увидел.

Когда мы здесь, впервые в этой книге, начинаем говорить про Сталина – мы понимаем, что его жизнь давно описана на тысячах страниц, а в некоторых периодах его жизнь и деятельность восстановлены буквально поминутно.

На фигуру Сталина мы будем смотреть глазами Микояна, и анализировать увиденное, в соответствии с опытом современной нам историографии 20-х годов нынешнего века.

Ленин множество лет прожил в Европе и строил русскую революцию по европейским чертежам. Масштаб революции Ленина – был масштаб европейский. Закавказье же не имело отношения к Европе, для Ленина это был второй, мало ему знакомый политический театр. В анализе политического устройства Закавказья Ленин целиком полагался на экспертов, имеющихся в его распоряжении, а их были единицы: Сталин и его друг Серго. Был ещё Шаумян, и Ленин выписал ему личный мандат комиссара по делам Кавказа – но Шаумян зверски убит. Кто же советовал Ленину, когда он размышлял о южных границах Республики? Товарищ Коба и товарищ Серго. Товарищ Фрунзе, обеспечивший решительную победу на Южном фронте, сам родился в Киргизии и отлично понимал Восток, но и он, планируя действия в Закавказье, опирался на мнение Орджоникидзе. В ЦК работал ещё один уроженец Тифлиса, Рубен Катанян, между прочим заместитель начальника Политуправления РККА, затем глава Агитационно-пропагандистского отдела; очевидно, и он тоже оказывал влияние на принятие решений, касающихся ситуации в Закавказье.

Нужно учесть, что большевики, сенсационно победив в войне (а должны были проиграть по всем расчётам) теперь столкнулись с необходимостью пожинать плоды победы. Экономика, и так расшатанная, теперь грозила совсем остановиться. Чтобы подтолкнуть страну в новом направлении, требовались исполнители, надёжные люди, и в огромном количестве. Страна очень большая, разная, в Архангельске одна жизнь, в Эривани совсем другая, в Иркутске третья.

Большевики столкнулись с сильнейшим кадровым голодом. Для захвата власти в столицах – Петрограде и Москве – достаточно было усилий нескольких сотен верных бойцов. Для удержания власти на громадных территориях требовались десятки тысяч управленцев, решительных, умных, грамотных людей. Такого ресурса в России тогда просто не существовало. Негде было брать людей. Некому было проводить линию партии в каждом уезде. Ценили любого активиста, способного прочитать газетную статью и пересказать её содержание. В начале 20-х годов в почти 150-миллионном государстве было менее 150 тысяч студентов, обучавшихся высшим наукам. Один гражданин страны на 10 тысяч имел возможность получить высшее образование.

В этих условиях действительно образованные молодые люди, такие как Микоян, вдобавок прошедшие горнило черновой революционной работы, – считались буквально на вес золота. Можно утверждать, что восхождение Микояна по партийной карьерной лестнице было неизбежным. Не имело значения, где он родился и вырос и насколько хорошо говорил по-русски.

В первый день конференции, 22 сентября, Ленин сообщил делегатам об «огромном поражении», а именно разгроме Красной армии в Польше (август 1920 года). Никакого подробного разбора причин поражения Ленин не сделал, иначе пришлось бы обвинять всё командование РККА – Льва Троцкого, Михаила Тухачевского, Александра Егорова. При этом Ленин сделал резкий публичный выговор Сталину. Тот входил в Реввоенсовет Западного фронта. Нет, Ленин никак не оскорбил Сталина – но раскритиковал со свойственной ему энергией.

На страницах этой книги нет смысла анализировать причины катастрофы Красной армии в Польше. Мы пишем про Микояна, а он не воевал с белополяками, и вообще, скорее всего, имел самые смутные представления о польском походе. О степени вины Сталина в военной неудаче историки спорят до сих пор. Применительно к Микояну важно понимать, что он стал очевидцем публичной ссоры Ленина и Сталина.

Самолюбивому Сталину очень не понравилось, что Ленин унизил его в присутствии полутора сотен делегатов конференции, и на второй день Сталин выступил с официальной речью, она записана, в ней есть такой пассаж: «Заявление товарища Ленина о том, что я пристрастен к Западному фронту, что стратегия не подводила ЦК – не соответствует действительности».

Резкий выпад Сталина все отметили, но сенсации не случилось. Сталин входил во второй эшелон большевистских лидеров. Первые роли играли совсем другие люди: Лев Троцкий, Григорий Зиновьев, Лев Каменев, Николай Бухарин, Алексей Рыков, Михаил Томский. Да, Сталин огрызнулся, возразил Ленину, но это сочли за проявление внутрипартийной демократии. Дисциплина в партии большевиков была строжайшей, но ЦК представлял собой своего рода дискуссионный клуб, в котором Ленин имел неоспоримый авторитет, но не имел никакой возможности продавливать единоличные решения.

Между тем поражение в Польше имело далеко идущие последствия. После разгрома Красной армии в плен попали около 150 тысяч солдат, из них домой вернулся только каждый третий. Около 40 тысяч красноармейцев погибли от голода, холода и болезней.

Закавказский революционер Микоян ничего этого не знал и знать не мог. В его картине мира большевики были непобедимы. Ровно три года, с весны 1917 по весну 1920-го, Микоян дрался за установление советской власти в Закавказье, и она триумфально и безоговорочно победила. Новость о том, что большевики потерпели в Польше жестокое поражение, просто не могла вместиться в его сознание.

Потом разгром в Польше большевики постараются забыть. Троцкий, Тухачевский, Егоров исчезнут из политической истории. Возобладает принцип непобедимости Красной армии. И его не пошатнут даже неутешительные итоги Финской кампании 1939 года. Весь путь революционной Красной армии объявят чередой триумфов. Разгромили Деникина, Врангеля, Колчака, белофинов, белоказаков, британских интервентов в Баку и Архангельске, японских интервентов в Приморье и т. д. Голодные, неграмотные рабочие и крестьяне разнесли золотопогонную Белую гвардию, вооружённую на деньги западных империалистов. Польскую катастрофу вырежут из памяти. Через 20 лет в живых останется только один военный руководитель, причастный к поражению в Польше: сам Сталин.

Вторым важным событием на той же конференции стало знакомство Микояна с 30-летним Вячеславом Молотовым. Оказалось, что Молотов только что приехал из Нижнего Новгорода. То есть Микояна направляли на пост, который ранее занимал Молотов (если быть до конца точным – Молотов возглавлял Нижегородский губернский исполнительный комитет, а Микояна направляли на должность председателя губернского комитета партии). Впоследствии Микоян обмолвится, что Молотов, мягко говоря, не преуспел, действуя в Нижнем, – Микояну пришлось разгребать проблемы, созданные его предшественником. Но точной информации нет: Вячеслав Молотов не оставил воспоминаний.

Существует книга поэта и публициста Феликса Чуева «140 бесед с Молотовым» – расшифровка устных бесед Чуева с Молотовым в 1969–1986 годах. Книга впервые вышла в 1991-м и Молотов, скончавшийся в 1986 году, не авторизовал текст. Но профессиональные историки оценивают книгу Чуева весьма высоко.

Микоян и Молотов никогда не были друзьями, хотя позже жили в Кремле на одном этаже в соседних квартирах и общались, что называется, семьями. Отношения Микояна и Молотова – это отношения коллег по работе, не меньше и не больше. Когда Сталин укрепит свою единоличную власть, он приблизит Молотова; Микоян же, наоборот, постарается реже бывать в кабинете отца народов. После ХХ съезда Микоян и Молотов станут политическими противниками. Молотов останется правоверным сталинистом до последнего дня и не простит Микояну критику культа личности. Молотов станет одним из тех, кто приложит руку к искажению исторической памяти о Микояне.

Пока же они только познакомились и присмотрелись друг к другу. Молотов прямодушно сообщил, что в Нижнем будет трудно: местные товарищи чужих не любят, вдобавок злоупотребляют алкоголем.

Предупреждён – значит вооружён. Микоян приехал в Нижний Новгород в первые дни октября 1920 г. готовый ко всему.

2
В Нижнем Новгороде

Его ждал холодный приём. Руководители нижегородских большевиков сразу же объявили, что должность председателя губкома партии ими упразднена, все решения принимает Бюро комитета, а если должности для нового товарища нет, то и делать ему в Нижнем нечего. Однако Микоян не смутился и ответил, что его направил ЦК, и, соответственно, отозвать может только ЦК. И если товарищи не могут направить его на нужный участок работы, то он, Микоян, сам найдёт такой участок. Надо полагать, нижегородские большевики не были осведомлены о деталях биографии Микояна и не представляли, с кем имеют дело.

Назначенцу предоставили койку в рабочем общежитии, в комнате с несколькими соседями.

Микоян отправился в нижестоящие партийные организации города, для начала – в городской комитет, потом на завод в Сормово, перезнакомился со всеми активистами, предложил любую помощь. В низовых организациях отношение к чужаку было другое: его никто не рассматривал как конкурента. В сохранившемся письме к Екатерине Шаумян от 14 октября 1920 года Микоян описал обстановку тех дней как «очень неприятную».

Сначала руководители губкома сделали вид, что Микояна просто не существует. Потом, когда увидели, что чужак не только не стушевался, но и начал действовать самостоятельно, сменили тактику, и, наоборот, взвалили на новичка большую часть текущей работы. В Бюро губкома его избрали только спустя год, сначала Микоян стал работать в губисполкоме (как до него Молотов) и там фактически вёл отделы народного хозяйства, продовольственный, лесной, земельный, топливный, финансовый, национальный, агитационный, руководил союзом молодёжи и возглавлял губернскую газету «Нижегородская коммуна».

Наконец спустя месяц после приезда, ему выделили комнату в доме бывшего нижегородского губернатора, превращённом в коммунальную квартиру, – там теперь жили члены губкома, у каждого по комнате, кухня – одна на всех.

Обосновавшись, Микоян рассудил, что пора наладить и личную жизнь, и написал в Тифлис Ашхен, предложил ей переехать к нему. Ашхен приехала в конце 1920 года вместе с младшим братом, 19-летним Гаем Туманяном. Микоян помог родственнику устроиться на Сормовский завод. Гай вскоре перебрался в рабочее общежитие, а Анастас и Ашхен зажили своей семьёй. Хотя брак они не регистрировали. Тогда большевики культивировали свободное сожительство: захотели – сошлись, захотели – разошлись. Скажем, Никита Хрущёв и его третья жена Нина Петровна Кухарчук жили вместе с 1924 года, а брак зарегистрировали только в 1965 году, когда оба стали пенсионерами.

К тому же Ашхен опасалась, что её родители не дадут благословения. Ашхен приходилась Анастасу троюродной сестрой. Армянский обычай запрещал такие браки. Втайне от Анастаса Ашхен написала письмо домой, сообщила матери о свершившемся факте, и мать, Вергиния Туманян, отреагировала с возмущением. По крайней мере, так события выглядят в пересказе Микояна: сам он письма тёти Вергуш не читал. К Вергинии он относился всегда с благодарностью и огромным уважением, но о том, чтобы оступиться от своей единственной любви, не могло быть и речи.

Двадцать второго декабря 1920 года в Москве открылся VIII Всероссийский съезд Советов. Микоян присутствовал на нём как делегат от Нижегородской губернии и снова слушал выступления Ленина.

Прошла зима, с 8 марта 1921 года Микоян снова в Москве, на этот раз делегат Х съезда ВКП(б) – на этом съезде Ленин провозгласил переход к новой экономической политике.

В том же году началась беспрецедентная засуха и недород. Сам Микоян называет цифры: от голода в различных губерниях страны пострадало в общей сложности 30 миллионов человек, из них в Приволжских губерниях – 17 миллионов. Погибли 3 миллиона.

Нижегородская губерния никогда не была плодородным краем. Более половины области занимали (и до сих пор занимают) леса. Хлеба, выращиваемого крестьянами, хватало на полгода, потом его приходилось докупать в юго-восточных уездах, в Мордовии. Неурожай сильно ударил по губернии. Туго пришлось заводским и фабричным рабочим – они выживали только за счёт своих огородов.

В июле 1921 года ЦК РКП(б) назначил Микояна уполномоченным ВЦИК по проведению сбора продналога по Нижегородской губернии. Должность, говоря современным языком, «расстрельная». В большинстве крестьянских хозяйств забирать было просто нечего. Крестьяне ели лошадей. Семенное зерно прятали. Если и его пытались отобрать – бунтовали. Спекулянты продавали за золото даже картофель. Продотряды сталкивались с вооружённым сопротивлением, и тогда в сёла и деревни заходили регулярные части РККА. Выдачу продовольственных пайков промышленным рабочим ограничили или вовсе прекратили, часть предприятий временно закрыли.

Положение тогда спасли массированные закупки продовольствия и семян на внешних рынках, а также значительная помощь международных неправительственных организаций, прежде всего АRА⁴.

Сам Микоян называет цифру в 27 миллионов пудов (около 430 тысяч тонн) продовольствия, поставленного в Советскую Россию неправительственными организациями (ARA, Красный Крест, Международный рабочий комитет и др.) и благодаря активной деятельности верховного комиссара Лиги Наций по делам беженцев Фритьофа Нансена. Но цифры эти, надо предполагать, попали в мемуары Микояна задним числом; сам он не сотрудничал с иностранцами и голод 1921–1922 годов описывает довольно кратко. И тому есть серьёзная причина. Микоян перестал быть революционером, и превращался в управленца-хозяйственника, у него постепенно стали формироваться свои собственные представления о сельском хозяйстве страны, живущей в условиях рискованного земледелия. Эти свои представления он будет отстаивать всю жизнь, он будет полемизировать со Сталиным и едва не поплатится за это жизнью, а после смерти вождя он первым заявит, что вся социалистическая аграрная политика была сплошным провалом.

Ситуация не выправится ни при Хрущёве, несмотря на все его усилия, ни тем более при Брежневе.

Представим себе человека, который сталкивается с голодным бунтом в 1921 году, в первые годы советской власти, в Нижегородской губернии, а потом – с голодным бунтом в 1962 году, в Новочеркасске, через 40 лет после установления советской власти. Что чувствует такой человек? Очевидно, ничего, кроме глубокой горечи.

3
Первый разговор со Сталиным

Сталин появился в жизни Микояна в начале следующего, 1922 года.

Двенадцатого января Анастаса неожиданно вызвали телеграммой в ЦК. Примерно 13 января вечером (возможно, 14 января) Микоян впервые встретился со Сталиным в его квартире, в Кремле. Тот жил в двух комнатах на втором этаже старого здания Оружейной палаты.

По признанию Микояна, Сталин встретил его «приветливо», тон беседы был «спокойный и доброжелательный». А речь пошла о подготовке нового, XI съезда партии и об усилившемся влиянии Троцкого. Сталин опасался, что среди вновь избранных делегатов съезда окажется слишком много сторонников Льва Давыдовича, и при всяком голосовании они будут поддерживать своего лидера. Сталин предложил Микояну фактически тайное поручение: выехать в Сибирь, в Ново-Николаевск (теперь Новосибирск), встретиться с лидерами большевиков Сибири Емельяном Ярославским и Михаилом Лашевичем и передать им пожелание воспрепятствовать избранию троцкистов в число делегатов съезда.

Микоян согласился без каких-либо колебаний.

Неожиданно в комнате появился Ленин, посмотрел на обоих и затем спросил Сталина:

– Обсуждаете кавказские дела?

Сталин ответил, что речь идёт вовсе не о Кавказе, а о Сибири, что товарищ Микоян едет к товарищам Ярославскому и Лашевичу с поручением, мягко говоря, деликатным.

Микоян, по его признанию, очень смутился, попрощался и ушёл.

Этот эпизод – встреча Ленина, Сталина и Микояна на троих – не фигурирует нигде, кроме воспоминаний самого Микояна, и выглядит как своего рода инициация Микояна, «рукоположение». Сталин привлёк Микояна к опасной внутрипартийной борьбе, рекрутировал в ряды сторонников Ленина, противостоящих сторонникам Троцкого, а Ленин лично одобрил решение Сталина. Но логика этой встречи косвенно подтверждается биографами Сталина, например Святославом Рыбасом. Сталин ещё не был секретарём ЦК, но уже давным-давно твёрдо выбрал сторону: во всём поддерживать Ленина и, соответственно, громить его врагов (пока только в политическом смысле). Сталин уже сделался, по выражению Троцкого, «цербером Ильича».

Описывать подробности внутрипартийной борьбы тех лет нет смысла, также как и перечислять разнообразные партийные и административные должности Сталина. Важнее отметить, что происходило и личное сближение. В мае того же 1922 года у Ленина случился первый инсульт (удар). Ленин предвидел, что умрёт рано и от инсульта. Точно так же ушёл из жизни его отец, в возрасте 55 лет. Сильные головные боли начались ещё зимой 1920 года. Есть свидетельства, что в мае 1922-го Ленин просил Сталина доставить ему яд, цианистый калий, с тем, чтобы достойно уйти из жизни, не превращаясь в обузу для товарищей.

С этой ужасной просьбой можно было обратиться только к очень близкому человеку: либо к лучшему другу, либо к ближайшему доверенному помощнику, причём к такому, кого эта просьба не напугает, к такому, который и сам много раз смотрел смерти в глаза.

Поручение Сталина (и Ленина) Микоян выполнил в точности, попросил лишь дать ему возможность вернуться в Нижний, чтобы взять тёплые вещи.

Поездка в Ново-Николаевск заняла всю зиму. Микоян переговорил и с Ярославским, и с Лашевичем. Оба выразили преданность Ленину и пообещали сделать всё, чтобы троцкисты не были избраны делегатами съезда. Вернувшись в Москву, Микоян ещё раз встретился со Сталиным и отчитался о результатах.

На XI съезде Микояна избрали в секретариат съезда. Кроме него, туда же попали Енукидзе и Киров. Микоян выступал в прениях.

Ленин руководил съездом, выступал с политическим отчётом.

В районе 2 апреля, сразу после окончания съезда, Микоян ещё раз встречался со Сталиным. Это был важнейший разговор. Сталин распорядился, чтобы Микоян подготовил себе замену на посту партийного руководителя Нижегородской области, а сам подготовился к переводу на другое место. В том разговоре Сталин озвучил основу своей внутренней политики, а именно – работу с людьми, с кадрами. По мысли Сталина, все партийные руководители должны быть взаимозаменяемыми. Весь управленческий аппарат должен пребывать в движении и в непрерывной ротации. Исполнители, не справляющиеся с работой, должны удаляться, на их место следует набирать новых и новых. Должны быть социальные лифты, административные, партийные, профсоюзные, молодёжные. Пылесос должен подхватывать талантливых способных людей со всех уровней и приспосабливать в работе системы. Любой партийный работник должен быть всегда готов к тому, что его переведут из Костромы в Ашхабад, повысят в должности или понизят.

Фразу «кадры решают всё» – Сталин произнёс в 1935 году, но строить свою систему он начал уже в начале 1922 года, если не раньше.

4
Ротация кадров и Молотов как преемник

Я, как уже было сказано (и как видно из текста), стараюсь выстраивать свою книгу простейшим способом, линейно, то есть от ранних событий к поздним. Но иногда такой подход себя не оправдывает: интереснее бывает мгновенно скользнуть вперёд и назад по всей истории социалистического проекта, от 1920-х годов до 1960-х годов: часто в таком скольжении отыскивается нечто, чего невозможно уловить при грубом последовательном изложении.

Вернёмся к Вячеславу Молотову. Его судьба странно пересеклась с судьбой Микояна уже в 1920-м, когда Молотова удалили из Нижнего Новгорода, а Микояна прислали на замену.

Зимой 1922 года Микоян имел первую конфиденциальную встречу со Сталиным, с участием Ленина, и получил рискованное задание выехать в Сибирь. С этого момента Микоян – особо доверенное лицо, допущенное к участию во вращении тайных политических шестерёнок.

Затем, в марте–апреле 1922 года, Микоян работал на XI съезде РКП(б), а по окончании съезда, после 2 апреля, имел третью встречу со Сталиным.

Эту третью аудиенцию Микоян запомнил и описал.

«Он, – пишет Микоян, – сказал, что каждому руководителю и мне в данном случае необходимо подготовить такого работника, который мог бы при необходимости нас заменить». По мысли Сталина, каждый партийный деятель, независимо от высоты занимаемого поста, должен был иметь заместителя, либо доверенного человека, который, полностью находясь в курсе текущей работы, мог бы мгновенно заступить на место своего руководителя в случае перевода руководителя на другое место работы, с повышением либо с понижением (либо в случае утраты доверия и ареста).

Спустя 25 лет, в 1947 году, Сталин ещё раз, опять в присутствии Микояна, снова повторил то же самое. «Как-то в 1947 году, – пишет Микоян, – он выдвинул предложение, чтобы каждый из нас подготовил из среды своих работников пять-шесть человек, которые могли бы заменить нас самих, когда ЦК сочтет нужным это сделать. Он это настойчиво повторял несколько раз».

Но если Сталин последовательно утверждал универсальный принцип ротации кадров, взаимозаменяемости руководителей – значит, он и сам следовал этому принципу.

Кто же тогда был тот партийный функционер, который готовился заменить самого Сталина? Этот человек – Вячеслав Молотов. Именно Молотова Сталин готовил себе в преемники. Доказательств достаточно. Микоян много раз упоминает, что Сталин держал Молотова при себе, что Молотов сидел в кабинете Сталина целыми днями напролёт, присутствуя при всех встречах вождя с подчинёнными. Молотов, скорее всего, довольно быстро понял, Сталин готовит его себе на замену – и стал действовать соответствующе.

В первые дни войны группа членов Политбюро отправилась к Сталину на дачу с предложением создать Государственный комитет обороны. По пути 1-й заместитель председателя Совнаркома СССР Николай Вознесенский сказал Молотову: «Вячеслав, мы за тобой пойдём». То есть Молотова уже тогда рассматривали как первого кандидата на пост лидера партии и страны.

После войны идея о том, что Молотов заменит Сталина, продолжала считаться очевидной, и опять Микоян об этом пишет прямо. Хотя были и другие претенденты, в первую очередь Маленков и Берия.

Но это всё будет потом, а пока, в этом тяжёлом 1922 году, ещё при жизни Ленина, Сталин в разговоре с Микояном сформулировал важнейший свой кадровый принцип. У каждого руководителя есть заместитель, готовый в любой момент быстро заменить руководителя. Сам руководитель в любой момент готов покинуть свой пост и занять другой пост, по приказу лидеров партии, на любом участке и в любой географической точке.

В 1922 году демократический принцип работы партии неукоснительно соблюдался. Съезды партии, как правило, проводили в конце зимы, когда хозяйственная деятельность приостанавливалась. Эта традиция потом будет продолжаться десятилетиями. По окончании съезда делегаты разъезжались, оставались те, кого избрали в новый состав ЦК. Этот новый состав немедленно после завершения съезда собирался на Пленум ЦК, там обсуждали решения съезда уже более узким кругом и выбирали главный орган власти, Политбюро (Президиум) ЦК.

Кроме непосредственно членов ЦК и Политбюро (Президиума) ЦК, выбирали и кандидатов в члены ЦК и Политбюро (Президиума) ЦК, готовых заместить действительных членов в случае смерти, болезни, утраты доверия и другое.

В том же мае Микоян оказался на заседании ЦК, собравшемся по итогам съезда. ЦК – 27 человек и 19 кандидатов, и ещё 5 членов Центральной контрольной комиссии, и ещё помощники-делопроизводители, и стенографисты: примерно 70 человек за длинным столом. Ленин вёл заседание, держа в руке часы, каждому выступавшему давалось 3 минуты. Если Ленин считал нужным, то добавлял докладчику ещё четыре минуты. За несколько часов на заседании рассмотрели огромный круг вопросов. Организованная Лениным деловая обстановка поразила Микояна, он впервые увидел, что значит руководить огромной страной, растянувшейся «от Амура до Туркестана».

Ленин выступил на съезде, потом провёл заседание ЦК, потом, очевидно, ещё много дней работал, подводя рабочие итоги, и в том же мае пережил инсульт. В том же мае, оправившись, он попросил Сталина найти ему яд.

В том же самом мае Сталин снова вызывает к себе Микояна, на этот раз с конкретным предложением. Речь пошла о внезапном и невероятном повышении Анастаса Микояна: ему был предложен пост в Ростове-на-Дону, во главе Юго-Восточного бюро ВКП(б). Сталин предложил ему возглавить регион по территории превышавший Германию. Опять же, с кадровой точки зрения решение Сталина совершенно понятно. Кавказское бюро возглавлял его друг Серго – ему в поддержку нужно было поставить надёжного человека на Ростов.

Летом Ленин приходил в себя после удара и страной не руководил: это время Сталин потратил на укрепление позиций «ленинцев» против «троцкистов», заодно объединив «ленинцев» вокруг себя.

И всё же позиции Сталина были очень шаткие. В партии сверкали остроумием и красовались в блеске заслуг Троцкий, Зиновьев, Каменев. Троцкий считался главным полководцем Гражданской войны, под его контролем была вся Красная армия. Троцкий выступал за привлечение царских офицеров (военспецов) к службе, и большинство таких офицеров более или менее ему симпатизировало. Наконец, Троцкий был достаточно осведомлён о состоянии здоровья Ленина и понимал, что у него появилась прямая возможность – в случае смерти Ленина – возглавить партию, а вместе с ней и 150-миллионную державу.

В 1922 году Троцкий контролировал армию и половину Политбюро, а что контролировал Сталин? Только Закавказье и бакинскую нефть – руками верного Серго. Продвинув Микояна в Ростов, Сталин обеспечивал поддержку для Серго, а заодно испытывал своего нового протеже. Микоян, уже с зимы 1922 года (26 лет ему было) фактически был выдвиженцем Сталина, учитывая, что у них были, во-первых, общие цели, во-вторых, общий друг Серго.

Троцкий же был, как мы давно знаем, человеком мирового масштаба, мыслил глобально, и пропустил момент, когда Сталин поставил своего человека – молодого перспективного парня – во главе самого важного сельскохозяйственного региона Республики.

В воспоминаниях Микояна нет почти ничего о Троцком. Они никогда не встречались лично. Микоян слушал выступления Троцкого на съездах, но о впечатлениях не сообщил. В истории СССР, описанной Микояном, Троцкого как будто почти нет. Микоян много лет шёл за Сталиным, и когда Сталин сделал вид, что Троцкого никогда не было, – Микоян тоже сделал такой вид и потом привык. Это была не его война. Это спорили меж собой отцы-основатели. Он лишь следовал их решениям.

Существует, конечно, загадка Троцкого. Почему крупный и влиятельный государственный лидер вдруг за считаные годы превратился в беглеца и изгоя. Его выслали в Алма-Ату в январе 1928 года – то есть он за шесть лет профукал все свои выигрышные позиции. А мог бы стать главой страны, вместо Сталина. Он был ярче Сталина, образованнее Сталина, популярнее Сталина. Но проиграл Сталину величие, историческую миссию. И не только проиграл, но был Сталиным умерщвлён.

Но к этой «загадке Троцкого» Микоян не имеет отношения; исследователи биографии Троцкого не найдут в записях Микояна ничего интересного.

Летом 1922 года Микоян закончил все дела в Нижнем Новгороде и уехал. Его супруга была беременна, и Микоян ещё зимой отправил её к матери в Тифлис. В Нижнем было очень голодно. Сам Анастас заболел туберкулёзом. Отправить беременную жену домой в Тифлис – было одно из благоразумных решений, принятых им в то время.

Скорее всего, двигателем судьбы Микояна в те годы был Серго Орджоникидзе. О близости их отношений свидетельствует тот факт, что в августе 1922 года, когда Ашхен Туманян родила первенца – именно Серго забрал роженицу из тифлисского роддома. Сам отец в это время отсутствовал.

Но сначала был переезд в Ростов.

Голому собраться – только подпоясаться.

Надо полагать, Нижний Новгород Микоян покидал с облегчением. Таких тяжёлых условий для работы, как в Нижнем, у него уже никогда не будет. В последующие годы партия сильно облегчит его бытовые условия.

Перебираясь в Ростов, Анастас Микоян, конечно, уже был начеку. Он знал, как себя поставить, он знал, кто его двигает и может поддержать, он знал, наконец, себе цену.

К опыту тюрем, стрельбы, смертельного риска, вражды с единокровниками, добавился опыт ледяного голода и холода, отчаяния, обитания во враждебной среде.

В Ростов летом 1922 года Микоян приехал уже активным участником решительной внутрипартийной интриги, призванной уничтожить конкуренцию Троцкого.

5
Итоги работы в Нижнем Новгороде

Эти два, без малого, года в Нижнем Новгороде многое дали Микояну. Он откровенно признаётся, что с такой нехваткой продовольствия, как в Нижнем в 1920–1922 годах, он даже близко не сталкивался ни в Армении, ни в Тифлисе, ни в Баку. Далее он столь же откровенно сообщает, что с трудом привык к холоду, к морозам, а Ашхен привыкала ещё дольше, хотя, разумеется, никогда не жаловалась.

За две зимы, проведённые в Нижнем, Анастас Микоян перестал быть субтропическим человеком. Он увидел, что в средней полосе России хлеб даётся крестьянину гораздо тяжелее, чем в зелёных, залитых солнцем закавказских долинах. Он убедился, что крестьянин в европейской России – заложник погодных, климатических условий. В хороший год он сыт, но в плохой, засушливый или наоборот, дождливый, он рискует расстаться с жизнью не только своей, но и своих детей. Это обстоятельство – одно из ключевых в нашей истории. Без понимания этого фактора изучение биографии Микояна и биографии Сталина не имеет никакого смысла. Ведь основы миропонимания закладываются в детстве и юности.

Иосиф Сталин тоже был таким же стопроцентно субтропическим человеком, как и Микоян. Сталин родился, вырос, сформировался как личность в жаркой плодородной Грузии. Он имел очень слабое представление об экономике русского крестьянина. Сталин впервые покинул Грузию в возрасте 26 лет: взрослый, сформировавшийся, много повидавший мужчина, боевик, нелегал; сам чёрт ему был не брат. В декабре 1905-го он поехал в Финляндию, на съезд ВКП(б). Очень понравилось. Европейскую Россию видел лишь из окна вагона. В следующем году уже едет в Стокгольм. Затем и в Лондон. Руководство партии знает, что у товарища Кобы умерла от тифа жена, и он остался с сыном-младенцем на руках. Товарищ Коба выглядит как герой Байрона, романтическая фигура, парень с наганом, отчаянный и суровый. Много знаний он держал в голове, но главного знания – как устроено сельское хозяйство Российской империи – так и не обрёл. Его революция – это были романтические перестрелки во фруктовых садах, с перерывами на поедание хинкали. Наконец его сослали в Вологду, оттуда он сбежал, не дожидаясь морозов, но его поймали и уже надёжно упрятали в Туруханский край, где он отмотал четыре года. И с тех пор товарищ Коба жил только в столицах, и с крестьянской Россией не соприкасался.

И вот такой человек, в жизни не вспахавший ни одной борозды, возглавил сельскохозяйственную реформу в крупнейшей аграрной стране мира, где крестьян было более 120 миллионов. Оглушительный факт привёл сам Микоян: за всю свою жизнь Сталин ни разу не был ни в одном колхозе или совхозе. Если бы Сталин, предположим, по прямому приказу Ленина, посвятил бы два года непосредственной работе с русским крестьянством – судьба страны сложилась бы совсем иначе.

Но нет. Сталин четыре года мёрз в Туруханске – и потом решил, что достаточно знает о крестьянском труде в России. А на деле – почти ничего не знал. Он, в отличие от Микояна, ни разу не участвовал в сборе продналога, он ни разу не забрал у русского землепашца ни одной жмени пшеницы или овса, он не смотрел при этом в глаза крестьянина, в глаза его жены и его детей. А Микоян смотрел.

Ключом к пониманию успеха и неуспеха советского проекта и роли Сталина в его становлении является аграрный, крестьянский вопрос, а именно: коллективизация.

Главная трагедия Советского проекта – вовсе не репрессии, хотя они – чёрное пятно в нашей истории.

Марксистско-ленинская теория, назубок выученная Сталиным, гласила, что движущей силой построения социализма является промышленный пролетариат. И Сталин занялся созданием такого пролетариата в аграрной стране. Сам он заявлял прямо: «Нам нужно 30–35 миллионов индустриальных пролетариев».

Где их взять? Набрать из крестьян.

Что будут есть эти миллионы пролетариев – Сталин, по всей видимости, до конца не понимал. Он полагал, что русский крестьянин живёт так же изобильно, как грузинский: пьёт вино, кушает барашка.

Товарищ Сталин, выросший в субтропиках, думал, что крестьянин из Рязани или Орла похож на крестьянина из Алазанской долины.

Товарищ Сталин думал, что у русского крестьянина всегда вдоволь вина, хлеба, молока и сыра, так же, как этого вдоволь у крестьянина из Сакартвело.

Коллективизация была с самого начала мертворождённым ребёнком: в первые же годы её проведения разразился голод.

Недоедание стало нормой.

Голод приводит к отчаянию; отчаяние толкает на преступления. Люди воровали всё, что могли, всё, что можно было обменять на еду. Воров ловили и сажали в тюрьмы и лагеря, но на место пойманных и посаженных заступали новые. Для поимки воров требовалась мощная силовая структура. Для того чтобы заставить крестьян собраться в колхозы, требовалось ещё большее количество сотрудников силовых органов. Для изъятия у крестьян продовольствия понадобились третьи силовики. Для того, чтобы контролировать силовиков, сделать их работу эффективной, нужно было насадить железную дисциплину.

Первопричиной сталинских репрессий была вовсе не кровожадность Сталина и не его паранойя (которая, кстати, никем и никогда не была доказана), а именно голод.

Голод невозможно заглушить ни призывами к сознательности, но пропагандой успехов социалистического строительства. Голод стал отцом и матерью сталинских репрессий.

Управлять голодными и полуголодными людьми можно было только одним способом: насаждая страх смерти.

Хроническое недоедание меняет сознание человека, он хуже работает, хуже думает, ломаются защитные механизмы психики. Голодный думает только о еде, так уж мы все устроены.

Колхозы – вот была мина, заложенная под фундамент советского социализма. Именно недостаток продовольствия стал главной причиной краха советского проекта.

Оправиться от последствий страшного голода начала 1930-х едва, кое-как удалось к середине 1930-х, затем война фактически уничтожила сельское хозяйство, затем его добил ещё один голод, послевоенный. Хрущёв сделал попытки укрепить аграрный сектор, провёл ряд реформ, но чего стоили эти реформы показал, в частности, голодный бунт в Новочеркасске в 1962 году.

Ни Сталин, ни Хрущёв, ни Брежнев так и не смогли решить продовольственную проблему.

Ещё раз: аграрную реформу в крупнейшей аграрной стране возглавил и проводил человек, которые не имел никакого представления о сельском хозяйстве в условиях сурового субконтинентального климата.

В такой обстановке Анастас Иванович Микоян, народный комиссар торговли и пищевой промышленности, стал фактически ключевой фигурой в высшем руководстве страны: он должен был обеспечить доставку пищи в желудки людей в условиях, когда её не хватало.

Но пока он только в начале своего пути. А Сталин – его проводник и его патрон. Не благодетель ни в коем случае. Если бы Микоян не справился с работой в Ростове – Сталин бы задвинул Микояна, убрал бы его подальше, нашёл бы другого активного молодого человека. В системе, выстраиваемой Сталиным, незаменимых не было, только взаимозаменяемые.

У них есть общий друг: Серго Орджоникидзе. Сталин двигает и Серго: его недавно сняли с Кавказского бюро, но в 1932 году он станет народным комиссаром тяжёлой промышленности. С уроженцами Кавказа – Орджоникидзе, Микояном, Тевосяном – Сталину было проще: он знал, как они устроены. Подчинение старшему – непреложный закон. Возражение старшему – попросту немыслимо. Предательство – глубочайшее катастрофическое бесчестие, за которое расплачивается весь род. Дерзких, шумных евреев Сталин с трудом терпел, не понимал их и не желал понимать: его, Сталина, мир предполагал чёткую иерархию.

Точно так же Хрущёв и далее Брежнев начнут тащить во власть украинцев, уроженцев Южной России – они понимали менталитет, они могли просчитывать действия своих ставленников. Это вполне объяснимая кадровая стратегия: окружать себя теми, кто тебе понятен, кого легко просчитать. Сталин тащил кавказцев (по крайней мере, в первое десятилетие), Хрущёв тащил украинцев – в этом нет ничего особенного.

На повышение Микоян пошёл с готовностью; видимо, потому, что ему очень уж не нравилось в голодном и холодном Нижнем Новгороде. Сам он пишет, что не возражал против перевода, но просил оставить его в Нижнем ещё на один год, чтобы закончить начатые дела; но ему не разрешили.

Своим человеком в Нижнем Микоян так и не стал. Если бы захотел – смог бы, конечно. Но было очень трудно. Вдобавок начался у него туберкулёзный процесс в лёгких; а с этим не шутят. Антибиотиков тогда не существовало; лечить туберкулёз умели только климатом и питанием; в наихудшем случае Микояну грозила смерть в ближайшие два года. Грустная перспектива для молодого пламенного революционера. Возможно, Сталин был информирован о диагнозе, но не обязательно.

В те времена отношение людей к своему здоровью было совсем другим. Эпидемии испанки, тифа, холеры уносили десятки миллионов жизней. Ещё больше умирало детей: от коклюша, дифтерии, оспы. Лидеры Республики выезжали на отдых в обязательном порядке: один месяц в году. Жить старались только в Подмосковье, на дачах, на свежем воздухе. Питание – научно разработанное, с учётом индивидуальных пожеланий. При этом преждевременные внезапные смерти оставались бичом: Яков Свердлов умер, нарком продовольствия Александр Цюрупа умер, Михаил Фрунзе умер, Леонид Красин умер, Феликс Дзержинский умер, Ленин умер тоже – изнурённые лидеры Революции не дотягивали и до 60 лет, а те, кто оставался жить, опасались такой же участи. Сам Сталин, переболевший оспой, с искалеченной в детстве левой рукой, четыре года проживший в голодном ледяном Туруханске, тоже не мог себя назвать образцово здоровым человеком.

В этой связи Микоян не собирался слишком сильно возражать против своего назначения в Ростов.

Переезд состоялся в начале июня 1922 года.

Глава 5
Ростов. Юго-восточное бюро ЦК ВКП(Б)

1
НЭП

Микояну – представителю центральной партийной власти – в 1922 году было 26 лет.

Его предшественником на важном посту был Виктор Иванович Нанейшвилич, его потом перевели в Пермь, затем в Казахстан, потом вернули в Москву и поставили руководить Торговой академией, репрессировали в 1939-м и расстреляли в 1940-м. Печальная судьба дельного работника.

В Ростов Микоян приехал уже в высоком статусе кандидата в члены ЦК РКП(б). Через год он станет действительным членом ЦК, и на этом посту пробудет более 50 лет, до 1976 года.

Выше статуса члена ЦК было ещё три. Первый, официальный – статус кандидата в члены Политбюро (потом Президиума) ЦК. Второй, также официальный – статус члена Политбюро, вступление на самую вершину власти. И третий, уже неофициальный – принадлежность к так называемому «ближнему кругу Сталина», к очень узкой группе лидеров, облечённых особым доверием вождя.

«Ближний круг» не состоял из друзей Сталина, из его наперсников и единомышленников, количество членов «ближнего круга» менялось, иногда это были пять человек, иногда больше десяти. Принадлежность к «ближнему кругу» не гарантировала от физического уничтожения. Попадание в «ближний круг» означало лишь неформальное общение, знакомство со Сталиным как с частным человеком, физической единицей, с гостеприимным хозяином, готовым выпивать и закусывать наравне с прочими. В середине 1920-х этот «ближний круг» едва начал формироваться.

Ленин ещё жив, вся текущая политика вращается вокруг Ленина. Он болен, но никто не знает, сколько он ещё протянет. Наиболее вероятный преемник – блестящий Троцкий, полностью контролирующий армию. Вопрос здоровья Ленина стоит ребром – но все молчат.

Ленин между тем принимает политически важное решение о старте новой экономической политики, НЭПа, временного отступления от ранее заявленных догматов. В экономику частично возвращаются элементы капитализма. Кризис, вызванный разрушительной Гражданской войной, нужно как-то преодолевать – и Ленин придумал, как это сделать.

* * *

Советские денежные знаки стремительно обесценивались. В январе 1922 года средняя заработная плата заводского рабочего доходила до 3,5 миллионов рублей. В октябре того же года было принято постановление о проведении денежной реформы: со следующего, 1923 года вводился в обращение новый рубль, равный одному миллиону дореформенных знаков. Однако и этот новый рубль стал быстро обесцениваться, и параллельно в обращение ввели и ещё одну расчётную единицу, «золотой червонец». Червонец имел твёрдое золотое наполнение в 1 золотник и 78,24 доли (7,74235 грамма) чистого золота, такое же, как в дореволюционной монете в 10 рублей. Червонец в любой момент можно было сдать в банк.

Микоян пишет, что эта мера позволила покончить с голодом в стране. Внутренние потребности в хлебе были полностью удовлетворены, зерно стали отправлять на экспорт.

Сплошная коллективизация ещё не началась, крестьяне работали в единоличных хозяйствах, часть продукции отдавая в виде продовольственного налога, по твёрдой цене, установленной государством. В 1923 году продналог был заменён единым сельскохозяйственным налогом, который уплачивался только деньгами. Излишки же продукции крестьянин мог свободно продавать, в том числе и за золотые червонцы.

Продовольственный налог, как свидетельствует сам Микоян, собирали с применением силы, обычно привлекая ЧОН (части особого назначения), а иногда и регулярные части РККА. Соответственно, основной задачей нового главы Юго-Восточного бюро ЦК было наведение порядка в сборе продналога. Установили и обязательный к выполнению план в 48 миллионов пудов. План Микоян обеспечил: к счастью, урожай 1922 года был гораздо выше среднего.

Однако закупочные цены на зерно были низкими, и возникла ситуация, которую Троцкий назвал «ножницами цен». Зерно стоило дёшево, а промышленная продукция, наоборот, подорожала. Микоян приводит цифры: в 1913 году на деньги, вырученные от продажи одного пуда зерна, крестьянин мог приобрести 8 аршин ситца, а в 1923 году только два аршина. Это вызвало протесты крестьян и негативное отношение к новой власти. В южных областях страны резко враждебную позицию заняло зажиточное казачество. Казаки воевали то за белых, то за красных, и по итогам завершившейся войны в большинстве заняли позицию вынужденного подчинения новой власти.

Когда Микоян приехал в Ростов-на-Дону по краю ещё гуляли вооружённые банды, нападавшие на станицы и сёла. Коммунистов и комсомольцев казнили, сельские советы поджигали, склады с продовольствием грабили.

Подчинённые Микояну территории были огромны: Ставропольская губерния, Терская губерния, Донская область, Кубано-Черноморская область, Дагестанская автономная республика, Горская автономная республика, Кабардино-Балкарская и Карачаево-Черкесская автономные области.

Чтобы везде успевать, Микоян привлёк к работе авиацию. В те времена в Советской республике уже работала немецкая компания «Люфтганза». Сначала был налажен международный рейс Москва – Берлин, потом компания поставила несколько лёгких самолётов для внутренних рейсов. Можно предположить, что любовь к самолётам соответствовала его бешеному темпераменту. Четверо из пяти его сыновей станут лётчиками, младший брат свяжет с авиацией свою жизнь.

В 1924 году Микоян прилетел на самолёте в Пятигорск. В это время рядом, в Кисловодске, отдыхал Бухарин, и Микоян заехал его проведать. Бухарин тоже хотел попробовать полетать на самолёте, и изъявил желание облететь вокруг Эльбруса. Микоян ответил, что готов организовать дело прямо сейчас. Но Бухарин вдруг засомневался: а вдруг надо запросить разрешение ЦК? Он передумал лететь и, когда вернулся в Москву, решил посоветоваться со Сталиным.

Сталин на самолётах летать боялся, это была одна из нескольких его странных фобий. Он вдруг проявил заботу о жизни своих соратников, и 21 августа 1924 года появилось специальное решение Политбюро ЦК РКП(б) «О Бухарине и Микояне». Решение прямо запрещало обоим лететь на аэроплане в Ростов-на-Дону. Бухарин подчинился, Микоян же продолжал летать – иначе он просто не смог был выполнять свои обязанности.

Несмотря на огромные сложности, в Ростове Микоян, что называется, расцвёл, все его лучшие качества развились до максимума. Он был прирождённым руководителем-универсалом: одинаково хорошо справлялся и с кабинетной работой, и с выездами на места; он овладел познаниями в экономике и финансах, он выступал на митингах, умел и поощрять и наказывать, и наконец, овладел умением мыслить и действовать масштабно.

Одной из главных его задач была механизация крестьянского труда. Микоян добился создания в Ростове механических мастерских, где собирали лобогрейки. Эти мастерские потом выросли в огромный завод «Ростсельмаш».

Весной 1923 года Микоян организовал приобретение десяти американских тракторов «Форд». Сделку курировал молодой предприниматель Арманд Хаммер, получивший от самого Ленина мандат на ведение бизнеса в РСФСР. Он лично привёз трактора на пароходе в Новороссийский порт. Груз встречал Микоян, он познакомился с Хаммером. В книге он отозвался о нём доброжелательно, но потом никаких дел с ним не имел. Есть упоминание о встрече Хаммера с Микояном в 70-е годы, когда Микоян был уже пенсионером, но о чём они говорили – неизвестно.

2
Чечня

Чем дальше в горы, тем меньше советской власти.

Образованная в январе 1921 года Горская АССР со столицей во Владикавказе существовала в основном только на бумаге. Объединённые в республику народы – чеченцы, ингуши, осетины, карачаевцы, кабардинцы, балкарцы – говорили на разных языках. Самый большой и воинственный горский народ – чеченский (около 500 тысяч человек) – не имел своей государственности и чётко определённых границ.

В чеченских ущельях до сих пор прятался, со своим хорошо вооружённым отрядом, имам Кавказа Нажмудин Гоцинский, пытавшийся создать независимое исламское государство Северного Кавказа. На всю полумиллионную Чечню в 1922 году насчитывалось едва десяток коммунистов и примерно 400 комсомольцев. Чеченцы почти все были неграмотны. Письменный язык находился в стадии становления. В немногочисленных церковных школах муллы преподавали основы ислама на арабском языке.

Город Грозный изначально был русским военным укреплением, и чеченцы вовсе его не признавали: приезжали из своих сёл только на базар, торговать. Отчаянные чеченские молодые люди учиняли в Грозном вооружённые грабежи. Добычу привозили домой и раздавали родственникам. Такие затеи считались не преступлением, а наоборот, проявлением доблести, из них не делали секрета. Собравшись в большие конные отряды, чеченцы грабили и железнодорожные составы.

Когда закончилась Первая мировая и солдаты Кавказской армии возвращались по домам через территорию Чечни, их активно грабили, забирали оружие и боеприпасы. На руках у чеченцев было несколько десятков тысяч одних только винтовок. В соседнем Дагестане, по данным ОГПУ, число винтовок достигало 100 тысяч.

В Чечне не работали никакие суды, кроме судов шариата.

На нефтепромыслах Грозного чеченцы не работали, в милиции их тоже не было. Подобие порядка удавалось поддерживать силами людей, лично преданных известному полевому командиру, герою Гражданской войны, члену Юго-Восточного бюро Николаю Гикало. Другим авторитетным большевиком считался глава Чеченского ревкома Таштемир Эльдерханов. Но чтобы навести порядок в народе, разделённом по родоплеменному признаку, усилий отдельных активистов было недостаточно.

Приезжая в Москву, Микоян несколько раз встречался с Дзержинским и Сталиным, продвигая идею выделения Чечни из состава Горской республики и создания Чеченской национальной автономии. В октябре 1922 г. ЦК РКП(б) постановил создать во Владикавказе специальную комиссию по вопросу чеченской автономии. В комиссию вошли Ворошилов (тогда командующий Северо-Кавказским военным округом), Киров (тогда 1-й секретарь ЦК Азербайджана), Гикало и Эйдельханов, Идрис Зязиков и председатель Совнаркома Саханджери Мамсуров.

Очень быстро, уже 30 ноября 1922 года, ВЦИК принял решение об образовании Чеченской автономной области со столицей в Грозном. Причём сам Грозный, имеющий большое значение как центр нефтедобычи, не вошёл в состав чеченской автономии и подчинялся ВЦИК.

В сёлах появились школы с преподаванием на чеченском языке, а также фельдшерские пункты.

Эти меры далеко не сразу дали эффект. Повседневной жизнью управляли старейшины. Образованных людей, знавших русский язык, не хватало для ведения делопроизводства. Было решено издавать и распространять учебники чеченского языка, организовать курсы обучения письменности. Но главное – чеченцы по-прежнему не воспринимали Грозный как свой родной город, грабежи не прекращались.

Позже Грозный был всё же включён в состав чеченской автономии. Более того, с каждого пуда добытой в Грозном нефти 3 рубля отчислялись в пользу революционного комитета автономии. Но и этого было мало: теперь ущерб от грабежей официально стали покрывать именно за счёт отчислений от продажи нефти. Эта мера тут же сработала. Члены ревкома выезжали в сёла, собирали старейшин и называли цифры убытков, понесённых в результате вооружённых налётов. Постепенно грабежи пошли на убыль.

Каждый участник грабежей, явившийся в Чеченский ревком с повинной, тут же получал амнистию. Нескольким таким лихим парням предложили возглавить охрану железной дороги, с выплатой зарплаты и предоставлением права бесплатного проезда.

В 1925 году Дзержинский вызвал Микояна в Москву и сообщил, что страны Антанты предполагают начать против РСФСР боевые действия, в том числе и на Кавказе, с тем, чтобы отрезать республику от бакинской нефти. Дзержинский подозревал, что в таком случае многие чеченцы могут обратить оружие против советской власти. Он предложил Микояну организовать операцию по разоружению чеченцев.

Разумеется, отобрать у каждого вайнаха его винтовку было невозможно, ибо оружие является неотъемлемой частью личности горского мужчины, но можно было попытаться изъять излишки. Весной 1925 года в Ростове Микоян в деталях разработал операцию, он работал вместе с командующим Северо-Кавказским военным округом Иеронимом Уборевичем (он сменил на этой должности Клима Ворошилова), полпредом ОГПУ СССР по Северо-Кавказскому краю Ефимом Евдокимовым и секретарём Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Николаем Гикало. Той же весной операцию одобрил Сталин, приехавший на отдых в Сочи.

В Чечню ввели две дивизии Красной армии и несколько отрядов ОГПУ. Местные чекисты задействовали все свои агентурные связи и собрали информацию о количестве винтовок, хранящихся в том или ином селе.

Официально регулярные части вошли в Чечню для проведения учений. Привезли артистов, в сёлах провели концерты, вечера самодеятельности. Одновременно были блокированы дороги между сёлами. В один и тот же день сотрудники ОГПУ в каждом селе явились к председателям местных советов и потребовали в течение суток сдать строго определённое количество винтовок. Сдавать нужно было только огнестрельное оружие. В случае несогласия чекисты пригрозили обстрелять сёла из миномётов и артиллерийских орудий.

Микоян операцией не руководил, и даже не приехал в Грозный: находился рядом, в Пятигорске, «приберегая, – как он сам пишет, – свой авторитет на случай необходимого вмешательства».

Дело обошлось без кровопролития, но всё же однажды пришлось открыть предупредительный огонь. Операция по разоружению Чечни одновременно предполагала арест Нажмудина Гоцинского и нейтрализацию его отряда. Чекисты применили тактику, известную ещё с царских времён. Примерно зная местонахождение отряда Гоцинского, они пригласили к себе старейшин окрестных сёл и объявили их заложниками. Выдвинули требование: либо старейшины сами сдадут Гоцинского, либо их сёла будут разрушены артиллерийским обстрелом. Жители сёл, разумеется, могли беспрепятственно уйти в безопасное место, но дома пригрозили стереть с лица земли.

Старейшины между тем отказались выполнять требования. Их уговаривали сутки, но безрезультатно. Далее, как пишет Микоян, в целях устрашения горцев был вызван военный аэроплан, сбросивший бомбы на окраине одного из сёл. Это произвело нужный эффект, и старейшины выдали местонахождение Гоцинского.

В первые дни сентября 1925 года отряд Гоцинского был разгромлен. Большая советская энциклопедия сообщает, что Гоцинский контактировал с агентами британской разведки и планировал продолжать вооружённую борьбу. Потеряв своих людей и поняв бесперспективность сопротивления, Гоцинский сдался сотрудникам ОГПУ и был расстрелян 28 сентября 1925 года в Ростове-на-Дону.

В новейшие времена появились публикации, утверждающие, что операция по разоружению Чечни всё же сопровождалась жертвами с обеих сторон. ОГПУ и РККА потеряли 6 человек убитыми. 16 аулов подверглись бомбардировке, более ста населённых пунктов обстреляно. Арестовано более 300 человек «бандитского элемента», 12 человек убито. Оружия изъято – более 25 тысяч винтовок и более 4 тысяч револьверов. Микоян называет цифру в 30 тысяч винтовок. Цифры, как видим, более или менее сходятся.

Следом за операцией в Чечне такая же была проведена в Дагестане (с 1 сентября 1925-го).

Операцию по разоружению Чечни Микоян описал в своей книге «Вначале двадцатых…» вышедшей в 1975 году. Изначальный текст был сильно сокращён, отредактирован и проверен цензурой по личному указанию Михаила Суслова. Потом текст книги «В начале двадцатых…» с сокращениями был помещён в итоговый труд Микояна – «Так было».

В настоящей книге, как уже было сказано, предпочтение всегда отдаётся свидетельствам непосредственных участников событий, в данном случае – самого Анастаса Микояна. Изучая его текст, достаточно легко отличить строки, приглаженные редакторами, от его собственных.

Историки, изучающие чеченскую письменность, подтверждают свидетельства Микояна. Чеченский алфавит изначально создавался на базе арабского, но в начале 20-х был переведен на латиницу – по предложению писателя, драматурга и просветителя Халида Ошаева, руководителя отдела народного образования Чечни, тогда – молодого человека 27 лет, фактически ровесника самого Микояна.

Но есть и расхождения с текстом Микояна: так, он называет красного командира Гикало чеченцем, а на самом деле Николай Фёдорович Гикало (1897 года рождения, также почти ровесник Микояна) был украинцем по национальности, хотя и прожил первую часть жизни на Кавказе, воевал за советскую власть, командовал соединениями Красной армии в Грозном, а потом даже возглавлял «Персидскую красную армию». Гикало проработал на Кавказе до 1927 года. В 1937-м он был арестован, в следующем году расстрелян, а в 1956-м реабилитирован. Так или иначе, Микоян пишет о Гикало с большим уважением. Возможно, в те годы самому Гикало было удобнее, чтобы его считали чеченцем.

Упомянутый Микояном Таштемир Эльдарханов, наоборот, принадлежал к первому поколению кавказских социалистов, написал и издал первый чеченский букварь, потом был избран председателем ЦИК Горской республики, далее председателем исполкома Чеченской автономной области. Скончался он в 1934-м, в отличие от Гикало, своей смертью.

Насколько велика была роль Микояна в создании чеченской политической автономии, в превращении крепости Грозный в полноценную столицу Чечни, пусть спорят историки. Точно известно, что после смерти Сталина, когда возник вопрос о возвращении депортированных чеченцев из Казахстана на родину – чеченская интеллигенция составила группу ходатаев, они приехали в Москву и пришли на приём именно к Микояну. Об этом будет рассказано ниже.

А между тем с 1922 года, когда была образована Чеченская автономия, до 1956 года, когда чеченский народ вернулся домой, прошло почти четверть века. Давно исчезли имам Гоцинский, и Эльдарханов, и Гикало, и Уборевич. Канул в прошлое и сам Сталин. В Кремле уцелели лишь двое деятелей, имевших отношение к Чечне: Ворошилов, командующий войсками СКВО в 1921–1924 годах, и Микоян, 1-й секретарь Юго-Восточного (с декабря 1924-го – Северо-Кавказского) крайкома РКП(б). И ещё Иван Серов, заместитель главы МГБ и прямой организатор депортаций. Но чеченцы пошли, разумеется, не к Серову. Не пошли и к Ворошилову. Единственным «экспертом по Чечне» в послесталинском руководстве был Микоян; к нему и обратились.

Этот факт, что именно Микоян оказался «главным специалистом по Чечне» в руководстве страны, – кажется не столь примечательным, если не рассматривать его в ряду других схожих. Микоян также постепенно превратился в «главного специалиста» по Дальнему Востоку, в «главного специалиста» по отношениям с Китаем и Мао Цзэдуном, в «главного специалиста» по отношениям с США, Северной Кореей, Кубой, Вьетнамом, он появлялся везде, где возникало историческое электричество. Он возникал в самой потенциально опасной точке конфликта – и гасил напряжение.

Его личное отношение к чеченцам неизвестно. Возможно, личного отношения и не было, а имел место лишь правильный административный маневр. Предоставить большому и сильному – полмиллиона человек – народу самостоятельность, уделить ему необходимое внимание, разобраться в особенностях бытования и эти особенности учесть.

Сам ведь он тоже был горцем, сам помнил вкус козьего сыра и боль в ступнях, разбитых о камни.

Предполагаемая Дзержинским война на Кавказе так и не состоялась. Бочки с нефтью исправно грузили в Баку и Грозном на железнодорожные платформы и отправляли на север, в Европейскую Россию, а оттуда на Запад. В обратном направлении текли доллары, свободно конвертируемые и остро необходимые Советской республике. С Кубани и из Краснодара шли эшелоны с зерном в том же направлении – всё в Европу, всё за валюту. 27-летний Микоян стал прямым участником и движителем этого процесса.

Всё вроде бы шло удачно.

3
Рождение сыновей

Первенец у Микояна родился 12 июля 1922 года, сына назвали в честь Шаумяна Степаном. Ребёнок появился на свет в роддоме Тифлиса. Ростов показался Микояну не самым удобным местом для проживания семьи. Ашхен родила сына в Тифлисе. Отец отсутствовал. Помощь оказал его друг Серго Орджоникидзе. Он забрал молодую мать и младенца и отвёз в дом Вергинии Туманян.

Предоставить мать и ребёнка заботе тёщи – святое дело.

Отец между тем в Ростове мыкался на съёмной квартире, пусть и в центре, но с соседями, такими же партийными деятелями.

Только в августе Микоян выхлопотал себе кратковременный отпуск, чтобы съездить в Тифлис и повидать первенца. Тёща, тетя Вергуш, заняла твёрдую позицию: для всех будет лучше, если дочь и внук останутся в Тифлисе, пока младенец не окрепнет. Новоиспечённый отец согласился. В государственных делах он был дока, но в отцовстве пока ничего не понимал.

Реальность повернулась к нему совсем другой стороной. Вдруг он осознал ответственность за продолжение рода, никак не связанную с работой, профессией, партией. Рождение сына не имело никакого отношения к партии и государству. Просто появился маленький человечек, за которого отец нёс всю полноту ответственности. Сработал фактор армянского чадолюбия; отец, большой начальник, оказался в совершенно другой вселенной.

Наконец мать с годовалым ребёнком переехала в Ростов. Отцу выделили отдельную квартиру в четыре комнаты. Но в городе свирепствовала эпидемия холеры. Маленький Степан заболел дизентерией и уже был готов отдать Богу душу. Врач – некий знаменитый профессор Меренес – сказал, что шансов нет и лечить обречённого младенца не имеет смысла. Ребёнок уже агонизировал. К счастью, Микоян сумел найти другого врача, и тот назначил правильное лечение. В кризисный период болезни сына отец уехал в Москву на очередной Пленум ЦК. Он ведь был членом ЦК и уклониться не мог. Что это был за Пленум – не очень ясно, история лишь фиксирует возросшую активность Троцкого в этот период. Нет смысла путать читателя, перечисляя съезды, конференции и пленумы тех лет. Микоян в своих воспоминаниях опирается на официальную канонизированную советскую историю КПСС, из которой были вымараны многие имена – на это следует сделать скидку.

Микоян уехал в Москву на Пленум, оставив своего сына умирающим на руках у жены. Ситуация была кошмарная, но отец сделал выбор в пользу партии. Какое мнение имела Ашхен – нам неизвестно. Дизентерия – это непрерывный понос и связанное с ним сильнейшее обезвоживание. Антибиотиков тогда не существовало. Но врач, найденный отцом, умудрился спасти Степана, и тот выжил. Фамилия врача – Николай Осиновский. Вернувшись домой, отец застал сына выздоравливающим. Ашхен упрекнула мужа, что тот не удосужился прислать из Москвы ни одной телеграммы. Муж как-то оправдался. Годовалый Степан, будущий лётчик-испытатель и Герой Советского Союза, чувствовал себя хорошо.

Эта история осени 1923 года совершенно преобразила Анастаса Микояна. Его сознание преломилось. Семья стала больше значить. Более того, его собственное здоровье, сильно тогда пошатнувшееся, стало тоже много значить. Умереть он сам не боялся ни в малейшей степени, но стал бояться оставить семью без кормильца. Он обследовался в Москве у лучших врачей. Признался, что перенёс малярию в 1915 году, и цингу в тюрьмах Закаспия в 1919 году. Ему поставили диагноз «туберкулёз» и назначили в виде лечения длительный отдых. Этот вариант он отверг. Его вес тогда не превышал 57 килограммов. 1-й секретарь крайкома представлял собой ходячий скелет.

Но не таков был этот парень, спустившийся с гор. В следующем, 1924 году родился у него второй сын, Володя, названный в честь Ленина.

На этом Микоян не останавливается. Укоренившись в Ростове, он перевозит к себе свою мать и своего младшего брата Анушавана.

После смерти отца всю семью содержал на свой грошовый заработок старший брат Ерванд: мать, двух сестёр и младшего брата. Анастас решил, что настало время перемен, и забрал к себе в ростовскую квартиру и мать, и брата. Теперь Ерванд хлопотал только о судьбе двух сестёр.

Мать мирно перебралась в Ростов и стала жить со средним сыном.

Неожиданно младший брат Ануш проявил характер и самолюбие, превосходящие те же качества среднего брата. Анушаван взял себе русское имя Артём и устроился учиться в ФЗУ – фабрично-заводское училище. С этого момента и до конца жизни Артём Микоян будет принципиально и решительно дистанцироваться от своего высокопоставленного брата. В последующие годы он построит свою собственную, самостоятельную судьбу.

Но пока, в Ростове, он живёт в квартире брата и работает токарем. Здесь же живёт и мама: ей нравится быть при сыновьях и наблюдать за их возмужанием. Семья горских карабахских армян уцелела и крепнет. У среднего сына уже двое детей, Степан и Володя. Невестка – Ашхен – держит дом в идеальном порядке. Мужа никогда нет, и так будет и дальше; ничего не поделать. Муж приходит только ночевать.

4
Смерть Ленина

В январе того года в Москве работала ХIII партийная конференция, на ней присутствовал и Микоян. После заседаний в квартире Сталина в Кремле собирались руководители партии, обсуждали события очередного дня. Сталин приглашал к себе и Микояна. Скорее всего, он уже имел дальнейшие планы по поводу своего выдвиженца и хотел, чтобы тот постепенно привыкал, и чтобы старшие товарищи привыкали к новичку.

Сам Микоян пишет, что около 19.00 из Горок позвонили Николаю Бухарину, – он считался ближайшим другом Ленина. Бухарин без стука вбежал в квартиру Сталина и объявил о смерти вождя.

Из Кремля в Горки они поехали на аэросанях. Руководство партии, очевидно, использовало аэросани, что называется, в рекламных целях, чтобы производить впечатление на обычных граждан. Практической пользы от аэросаней было мало: ездить можно было только зимой и только по речному льду, либо по гладкому зимнему накату. О том, чтобы разговаривать во время передвижения, не могло быть и речи. Но в этот раз Сталину показалось важным первым приехать к остывающему телу лидера партии.

Они поехали втроём: Сталин, Бухарин и Микоян.

Можно себе представить, что это была за поездка, по темноте, под рёв самолётного мотора, в открытом фанерном кузове, при температуре в –35°. Сильнейший мороз стоял потом ещё долго, все дни, пока длилось прощание с Лениным.

С большой обидой Микоян пишет, что Троцкий не приехал хоронить Ленина: он в те дни отдыхал в Сухуми. Сам Троцкий выдвигал другую версию: если бы покойника хоронили по русскому обычаю, на третий день, то он бы, действительно, не мог успеть прибыть на поезде. Когда было решено перенести похороны (из-за огромного наплыва желающих проститься), Сталин умышленно не поставил Троцкого в известность. Микоян же полагает, что Троцкий, если бы захотел, добрался бы из Сухуми до Ростова поездом, а потом полетел бы в Москву на самолёте; он мог использовать и военный самолёт, но он этого не сделал.

В записях Микояна этого периода по существу только два антигероя: Троцкий и Зиновьев. «Ретивость Зиновьева, – пишет он, – я объяснил тогда его особенной жадностью ко всяким публичным выступлениям и его стремлением непомерно выпячивать свою персону». Что касается Троцкого – впечатлений о нём нет в рассказах Микояна. Нет упоминаний об их личных встречах.

Как член ЦК Микоян участвовал в перипетиях начавшейся внутрипартийной борьбы, но относился к ней как к здоровой демократической дискуссии. Так, он пишет, что осенью 1925 г. Зиновьев выпустил брошюру, и содержание её резко раскритиковал председатель СНК СССР Алексей Рыков. Его выступление было таким запальчивым и грубым, что и Григорий Зиновьев, и Лев Каменев и их сторонники (Григорий Евдокимов, Моисей Харитонов, Михаил Лашевич) покинули заседание ЦК. Надежда Крупская заняла их сторону и вышла вместе с ними. Орджоникидзе заплакал, крикнул Рыкову: «Что ты делаешь?» и тоже выбежал. Микоян отправился его успокаивать. Оставшиеся в зале члены ЦК решили, что нужно вернуть ушедших, и выслали «парламентёров»: Григория Петровского, Матвея Шкирятова и Микояна.

Покинувших заседание «протестантов» быстро нашли: они все вместе сидели в помещении секретариата Зиновьева в Кремле, пили чай, пребывали в отличном настроении, шутили и пересмеивались. Появившегося в комнате Микояна это изумило, но и успокоило. И Зиновьев, и прочие были довольны, что им предложили примирение, и немедленно вернулись к остальным. Эту фарсовую ситуацию Микоян оценил как часть игры, своего рода политического балагана, в правилах которого он пока не до конца разбирался. Сам он признаётся, что его гораздо больше волновала практическая работа в Ростове, нежели страсти, накалявшиеся в руководстве партии.

1925 год – первый без Ленина – для Микояна закончился благополучно: 20 декабря Ашхен родила третьего сына – Алексея – будущего советского генерал-лейтенанта авиации и отца музыканта Стаса Намина.

5
Смерть Дзержинского и новое назначение

Однако в следующем, 1926 году дискуссия обострилась донельзя. Микоян присутствовал на заседании Пленума ЦК 20 июля, и был очевидцем гневного выступления председателя ОГПУ и при СНК СССР и ВСНХ СССР Феликса Дзержинского, который раскритиковал сначала Каменева, а затем его сторонника Георгия Пятакова, по вопросу о хлебозаготовках. Пятаков между тем был заместителем Дзержинского в ВСНХ (Высшем совете народного хозяйства), но свою длинную речь никак не согласовал с непосредственным руководителем. Дзержинский был оскорблён. Его речь перебивали с мест Каменев, Троцкий и сам Пятаков. Едва Дзержинский закончил, выступил Каменев, не менее резко оппонируя Дзержинскому. Тот почувствовал себя плохо. Его под руки вывели в соседнее помещение, он прилёг на диван. Были вызваны врачи. Дзержинского отвезли домой, и там он умер.

На том же Пленуме Зиновьева исключили из состава Политбюро. Каменева убрали ещё раньше, в январе перевели из действительных членов Политбюро в кандидаты. В итоге из Политбюро в течение первого полугодия 1926 года выбыли трое: Каменев, Зиновьев и Дзержинский. Для пополнения состава высшего руководящего партийного органа нужны были новые люди. Кандидата в члены Политбюро, заместителя председателя СНК СССР и СТО СССР Яна Рудзутака перевели в члены Политбюро, а из числа членов ЦК повысили статус сразу пятерым: Орджоникидзе, Киров, Каганович, Андреев и Микоян стали кандидатами в члены Политбюро.

Партийная этика требовала от Микояна взять самоотвод, что он и сделал. Следом за Микояном выступил Каганович, с теми же возражениями. Свою кандидатуру хотел снять и Орджоникидзе, но его даже не стали слушать. Все пятеро были утверждены большинством голосов. Так Микоян шагнул на следующую ступень партийной иерархии.

Но этого было мало: вдруг Микояну протянул руку его политический противник, сам Лев Каменев. Разумеется, назвать этих двоих полноценными политическими оппонентами невозможно. Каменеву было 43 года, он принадлежал к поколению «старших», был соратником Ленина. Но Ленин умер, и в последующем и неизбежном расколе руководства партии Микоян неизбежно занял сторону Сталина. Ни Троцкий, ни Зиновьев, ничего не сделали для Микояна, а Сталин его упорно продвигал. Микоян дружил с Орджоникидзе, тот дружил со Сталиным. Понятно, на чьей стороне оказался Микоян.

Но будет большим преувеличением объяснять позицию Микояна только товарищескими отношениями, а тем более симпатиями по «земляческому» принципу. Да, существует знаменитая фотография, где Сталин, Орджоникидзе и Микоян зафиксированы втроём: молодые, с горящими глазами мужчины, излучающие решительность или даже несокрушимую мощь: вот-вот выхватят револьверы. С другой стороны, пройдёт всего несколько лет и Орджоникидзе пустит себе пулю, а Сталин начнёт уничтожать не только своих земляков, но и своих родственников. Правда в том, что Сталин, поднимая на верхние этажи власти условных «кавказцев», на самом деле ограничился лишь фигурами Орджоникидзе и Микояна; достаточно изучить состав Политбюро 1920–1930-х годов, чтобы увидеть: никакого «кавказского землячества» никогда не было. И тем более не было никакого противостояния условных «евреев» и условных «кавказцев» в руководстве партии. В этом вопросе Сталин проявлял особенную щепетильность, поскольку продвижение «кавказцев» на руководящие посты неминуемо повлекло бы обвинения в национальных предпочтениях, а такого Сталин никак не мог себе позволить, в силу осторожности и благоразумия.

В январе 1926 года Лев Каменев возглавил Народный комиссариат внешней и внутренней торговли СССР, но на этом посту никак себя не проявил. Он тяготел скорее к теоретической деятельности, к политике; как практический администратор оказался слабым. К его чести, он сам это понимал и быстро осознал, что занимает не своё место. Деятельность Наркомторга пришла в упадок. Промучившись на своей должности полгода, Каменев подал в ЦК официальное заявление, попросил освободить его от обязанностей наркома и предложил назначить вместо себя более молодого и перспективного деятеля, товарища Анастаса Микояна. «Считаю, что товарищ Микоян, – писал Каменев, – единственный, способный справиться с задачей».

Сталин вызвал к себе Микояна, зачитал заявление Каменева и сделал предложение. К тому времени Микоян и Сталин перешли на «ты». И даже больше, сохранилась записка Микояна Сталину от 1926 года, где Микоян называет Сталина «дорогой Сосо».

Далее развернулась политическая драма. Микоян не хотел переезжать в Москву. Его самолюбие очень грело назначение кандидатом в члены Политбюро, но он предполагал и дальше работать в Ростове, на той же должности 1-го секретаря крайкома. Он много сделал для подведомственного региона и собирался сделать ещё больше. Ему было всего 30 лет. Он болел туберкулёзом и весил 57 килограммов. В Ростове у его был дом, жена, трое маленьких детей, мама и младший брат. Он впервые в жизни кое-как наладил быт, укоренился. В Москве у него не было ни друзей, ни знакомых. Он бы хотел и дальше работать на том же месте в той же должности. А что такое Москва? Неизвестный мир, ледяные зимы, покатушки на аэросанях? Первый сынишка едва не умер, и это в тёплом Ростове, а теперь сыновей трое, что с ними будет? В ЦК, а тем более в Политбюро все были много старше Микояна, деятели, искушённые в хитросплетениях политики, соратники ушедшего Ленина, бывавшие в Европе, – кто был на их фоне 30-летний Микоян, единственный этнический армянин, не сумевший избавиться от акцента? Горское самолюбие никуда не делось: да, он был соратником и союзником Сталина, но быть у него на побегушках совсем не собирался.

Он решил отказаться от предложения и остаться в Ростове. Поговорив со Сталиным, он ответил отказом и уехал домой.

Но из Москвы в Ростов пришло телеграфное сообщение: Политбюро утвердило назначение тов. Микояна на пост руководителя Наркомата внешней и внутренней торговли.

Микоян был разъярён. Он понял, что Сталин его буквально «нагибает». Микоян направил на имя Сталина телеграмму: «Я Наркомторгом не гожусь и не могу взять на себя обязанности сверх своих сил и возможностей». Для закрепления эффекта он по почте выслал письмо в ЦК, с теми же формулировками.

Но ничего у него не вышло. В ответ на его телеграмму Сталин выслал свою, с одним только словом: «Приезжай». В переписку включились Бухарин и Рыков, совместно со Сталиным 9 августа приславшие Микояну ещё одно письмо с требованием выехать в Москву и приступить к работе на новом месте.

В августе Микоян, получив очередной свежий номер газеты «Правда», прочитал официальную публикацию о своём назначении на пост народного комиссара внешней и внутренней торговли СССР. Но даже и тогда Микоян надеялся, что сумеет убедить Политбюро в ошибке и добьётся отмены решения о своём назначении.

Всё же в середине августа он приехал в Москву и вступил в новую должность, став самым молодым (30 лет) народным комиссаром Союза по нынешней терминологии – министром. При этом он ещё и был самым молодым членом ЦК.

В своей книге он детально описал, как пришёл в здание наркомата, в Москве на улице Варварка, в кабинет Каменева, и лично принял от него дела.

С тех пор Каменев неуклонно катился только вниз. С поста Наркомторга он был переведён на дипломатическую работу, уехал полпредом в Италию. Был исключён из партии, потом восстановлен, вновь исключён, в 1935-м по делу «Московского центра» получил 5 лет лагерей, а по делу «Кремлевской библиотеки и комендатуры Кремля» – еще 10. В 1936 году на 1-м Московском процессе – по делу «Антисоветского троцкистско-зиновьевского центра» – осуждён к высшей мере наказания и на следующий день расстрелян.

Никаких личных отношений у Микояна с Каменевым не было и быть не могло. Во второй половине 1926 года Микоян был новичком в Москве и только осваивался.

На место Микояна в Северокавказский крайком был назначен Орджоникидзе. Он, как и Микоян, был страшно недоволен переводом, посчитав его понижением, писал Сталину резкие письма, но в конце концов и он так же оказался в Москве, осенью того же года стал председателем Центральной контрольной комиссии ВКП(б), наркомом рабоче-крестьянской инспекции СССР и заместителем председателя СНК СССР и СТО СССР.

Глава 6
1926 год: Народный комиссар внешней и внутренней торговли

1
Нужна валюта

Вторая половина 1920-х – чрезвычайно важные для страны годы. Они подробно описаны и в исторической литературе, и в художественной. Преодолены последствия страшного голода. Ещё нет никаких репрессий, нет ГУЛАГа, нет культа личности. Взят лишь общий курс на индустриализацию, но пока никто не понимал, что эта самая индустриализация будет проведена за счёт населения. То было относительно мирное время. НЭП оживил страну. Быстро сформировался новый класс «совслужащих», чиновников всех рангов и уровней, работавших на новую власть.

Индустриализация требовала закупок иностранного промышленного оборудования, надо было оплачивать труд иностранных специалистов. Государству была нужна валюта. Конечно, Микоян не сам её добывал. Все важнейшие вопросы внешней торговли согласовывались и лично со Сталиным, и с членами Политбюро, и на заседаниях СНК.

Есть множество самых разных свидетельств очевидцев и участников событий, и выводов, сделанных историками, все они одинаковы: основные проблемы торговли, особенно внешней, и снабжения продовольствием, в те годы решались самим Сталиным и узким кругом членов Политбюро, прежде всего Томским и Рыковым. Позже оба они будут объявлены «правыми уклонистами», то есть сторонниками элементов частной инициативы в экономике.

Советская Россия могла экспортировать только товары сырьевого сегмента. В 1927–1928 годах главной статьёй экспорта была пушнина – более 17 процентов, на втором месте – нефть (более 15 процентов), на третьем – древесина (более 12 процентов). Зерно даже не вошло в тройку – всего 5,5 процента от общего объёма. А Сталин очень хотел зарабатывать на продаже зерна.

Вместе с тем его ставка на Микояна оказалась правильной. Микоян, например, сумел резко нарастить второстепенный экспорт. Россия стала продавать больше лаврового листа, табака, орехов, минеральной воды.

Но экспорт сельскохозяйственной продукции нельзя было планировать, поскольку он прямо зависит от климата: в урожайный год продукции больше, в неурожайный – меньше. Правительство могло сколько угодно расчерчивать пятилетние планы, предполагать рост, наращивание темпов, но приказать солнцу светить чаще и ярче было невозможно.

Уже следующий, 1927 год выдался неурожайным, план по хлебозаготовкам не был выполнен. Зимой 1928 года недовольный Сталин отправил всех членов Политбюро по стране, исправлять ситуацию. Микоян поехал туда, где раньше работал – на Северный Кавказ. Сам Сталин отправился в Сибирь.

В качестве меры по исправлению положения предлагали в том числе повысить закупочные цены на зерно. Сталин высказался решительно против. Святослав Рыбас в своей биографии Сталина цитирует его письмо Микояну от 26 сентября 1928 года: «Многие думали, что снятие чрезвычайных мер и поднятие цен на хлеб – есть основа устранения затруднений. Пустые надежды пустых либералов из большевиков!»

Эту позицию Сталина объяснить логикой невозможно. Закупочные цены на хлеб в Советской России не менялись с 1926 по 1953 год, вплоть до смерти Сталина. Тех, кто активно выступал за материальную заинтересованность крестьянина обвиняли в правом уклоне, резко критиковали, а затем и уничтожали.

Продажа зерна за валюту превратилась для Сталина в идею фикс. Вероятно, он полагал, что это наиболее простой способ увеличить доходы казны, а чтобы получить больше зерна, надо просто хорошенько потрясти крестьянина.

К лету 1928 года в стране повсеместно появились хлебные карточки разных видов, причём они водились по инициативе снизу.

Люди стояли в очередях за хлебом по пять часов.

Однако Сталина это не останавливало. В ноябре 1928 года на очередном Пленуме ЦК ВКП(б) он поставил задачу догнать и перегнать передовые капиталистические страны в промышленном развитии. Пленум одобрил увеличение капиталовложений в промышленность сразу на 25 процентов.

Именно в эти годы начинает формироваться сталинская модель управления экономикой. Её основы: 1) составление планов, плохо или совсем не учитывающих реальной ситуации; 2) обязательное соблюдение принципа непрерывного роста, ускорения, интенсификации; 3) полное пренебрежение к последствиям, возникающим в результате выполнения предыдущих двух пунктов. Наконец, 4) безжалостная расправа со всеми, кто выступает против.

А последствия – обнищание народа, падение производительности труда, рост преступности, недоверие к власти. Чтобы держать людей в повиновении, требовалось непрерывно укреплять карательные органы. А каждый сотрудник ОГПУ тоже должен что-то есть.

В феврале 1929 года карточная система была официально введена на всей территории страны.

2
1928 год: продажа коллекций Эрмитажа

Здесь на сцене вновь появляется уже известный нам Георгий Пятаков, троцкист, бывший заместитель Дзержинского, косвенно виновный в его смерти. Пятаков был отправлен торговым представителем в Париж и там свёл знакомство с бизнесменом армянского происхождения, нефтяным магнатом Галустом Гульбенкяном. Пятаков предложил ему покупать у СССР нефть и создать для этой цели совместное предприятие. Дело выгорело: Гульбенкян получил монополию на покупку советской нефти. Затем Пятаков выяснил, что Гульбенкян – знаток старинной живописи и собирает её, и за редкие полотна готов щедро платить. У Пятакова возникла идея продать Гульбенкяну часть полотен из советских музейных коллекций – в первую очередь из Эрмитажа. Нефтяной магнат очень заинтересовался и даже составил список картин, которые он желал бы купить в первую очередь.

Пятаков 11 августа 1928 года написал соответствующее письмо Микояну, но тот засомневался в идее и решил просто не отвечать на предложение. Лично Гульбенкяна он не знал, вся работа по реализации нефти велась через Пятакова. Текст письма Пятакова, кстати, сохранился. «Я ему [Гульбенкяну], – пишет Пятаков, – всё время отвечаю, что если нарком согласится, то только в виде величайшего одолжения Вам».

Не получив ответа, упорный Пятаков написал второе письмо, на этот раз члену Политбюро ЦК Михаилу Томскому. Тот перенаправил послание Микояну – но и на этот раз нарком промолчал. Обращает на себя внимание приказной стиль записки Томского: «Микоян! Немедленно спишись с Пятаковым о предложении Гульбенкяна купить у нас картины, может быть, можно узнать, что именно он хочет?» Одна только эта записка Томского даёт полное представление о степени участия Микояна в распродаже коллекций Эрмитажа: он выполнял прямые приказы руководства партии.

Не получив ответа из Наркомторга, Томский обратился напрямую к Сталину. В районе 14 августа Сталин вызвал к себе Микояна и дипломата Аркадия Розенгольца. Как пошёл разговор – неизвестно. Но Сталин действовал быстро: уже 16 августа решением Политбюро была создана «комиссия для обеспечения срочного выделения для экспорта картин и музейных ценностей на сумму 30 млн рублей». Председателем комиссии стал Михаил Томский. Контакты с Гульбенкяном осуществлял Пятаков. Микоян также вошёл в комиссию, должность обязывала. Но Пятаков получил распоряжение по всей текущей работе отчитываться напрямую перед Политбюро, то есть через голову наркомторга.

Резко протестовали против продажи картин директор Эрмитажа Герман Лазарис и народный комиссар просвещения РСФСР Анатолий Луначарский, но их жалобы не имели никакого смысла – всё было решено на уровне Политбюро, фактически лично Сталиным.

Выручка от продажи первых партий живописных полотен оказалась гораздо меньше, чем ожидалось, Пятаков стал искать других покупателей и нашёл американского миллионера и страстного коллекционера предметов искусства Эндрю Меллона. Гульбенкяну это не понравилось, он решил прекратить сотрудничество с Пятаковым и направил ему письмо: «Торгуйте чем хотите, но только не тем, что находится в музейных экспозициях. Продажа того, что составляет национальное достояние, даёт основания для серьёзного диагноза». Пятакова это письмо не смутило, он продолжал бизнес с Меллоном, но дела по-прежнему шли неважно.

Наконец в ноябре 1930 года наркомат Микояна был разделён на два ведомства: Народный комиссариат снабжения СССР (Наркомснаб) и Народный комиссариат внешней торговли (Наркомвнешторг) СССР. Наркомснаб возглавил Микоян, Наркомвнешторг – Розенгольц, который с этого момента визировал, по согласованию со Сталиным, разрешения на вывоз музейных ценностей.

Продажу прекратили только в 1934 году. По подсчётам историка Юрия Жукова, автора книги «Операция “Эрмитаж”», всего от продажи полотен за пять лет советское правительство выручило 25 миллионов золотых рублей, или 12,5 миллиона долларов. Цифра мизерная: ежегодный внешнеторговый оборот страны составлял примерно 1,5–1,7 миллиарда рублей (в 1927–1928 году – 1 миллиард 719 миллионов). Выходит, что в год казна получала от продажи бесценных живописных полотен менее 1 процента от общего оборота.

Эпизод с продажей картин Эрмитажа историки оценивают негативно, как позорный и варварский. Но здесь лучше будет оценить тот же эпизод как типичный, характерный, демонстрирующий специфику государственного управления Советской Россией. В стране действовала партийная диктатура. Все решения принимались на Олимпе: в Политбюро ЦК ВКП(б). Этот же орган брал на себя всю полноту ответственности за свои решения. Народные комиссары – министры – одновременно занимали высшие посты в партийной иерархии. И самое главное: основным ресурсом, за счёт которого происходило развитие страны, считалось её сельское население – 120 миллионов крестьян. Сами крестьяне никак не участвовали в государственном управлении, их никто ни о чём не спрашивал. Общественной дискуссии не существовало. Дискуссии были возможны только внутри высших органов партийной власти – ЦК и Политбюро – но и там эта традиция, заложенная Лениным, к 1928 году уже сходила на нет; постепенно устанавливалась единоличная власть генерального секретаря ЦК товарища Сталина. Ему ещё можно было возражать, но уже нельзя было критиковать.

Пренебрежение судьбами крестьян считалось нормой, общепринятой государственной практикой, установленной на самом верху. Крестьянам не нужны были полотна Эрмитажа. Большинство крестьян даже не подозревало об их существовании. Крестьяне были озабочены только тем, чтобы выжить. В этом униженном состоянии они просуществуют вплоть до последних лет существования СССР.

3
Быт и семейные хлопоты

Переехав в Москву, Микоян несколько недель жил в гостинице, пока наконец ему не выделили квартиру в Кремле: четыре комнаты. В том же здании находилась столовая Совнаркома, оттуда приносили готовые обеды и ужины, это стоило 20 рублей в месяц.

Потом он перевёз из Ростова жену и детей.

В соседней квартире жил Вячеслав Молотов и его жена Полина Жемчужина.

Что чувствовал он в те дни? Старшие товарищи по партии буквально силой затащили его на самый верх и поставили на один из самых трудных участков работы. За считанные годы он превратился из рядового большевика в одного из руководителей огромной страны. 33-летний мужчина, ещё вчера бегавший с «Кольтом» в руке по пыльным улицам Баку, дышавший гнилыми тюремными испарениями, вдруг за неполные восемь лет взмыл в политическое поднебесье. Очевидец и непосредственный участник самых невероятных событий, армянский мальчишка из горной деревни – собеседник Ленина, на «ты» со Сталиным, друг Орджоникидзе, накоротке с Рыковым, Дзержинским, Бухариным. Оглушительный, фантастический взлёт, второго такого история Советской России не знает. Даже вундеркинд Маленков не взлетал так мощно.

Да, Микоян держался осторожно, но и уверенно.

Став наркомом внешней и внутренней торговли, собрал подчинённых на совещание. Из зала кто-то выкрикнул: как мы можем вам подчиняться, вы же совсем молодой человек!

Микоян ответил:

– На Кавказе, где я вырос, младшие молчат в присутствии старших. Пока тебе не исполнилось хотя бы 40 лет – ты вообще не подаёшь голоса. Вы что, предлагаете распространить этот кавказский обычай на деятельность нашего комиссариата?

Собравшиеся расхохотались.

Так он и двигался, шаг за шагом, где шуткой, где компромиссом, а где и резким нажимом. Память о револьвере за поясом его никогда не покидала. Он был очень горячий, никто не рисковал схватиться с ним всерьёз. За спиной – две войны и пять тюрем. Огромный кругозор: и с персами имел дело, и с турками, и с азербайджанцами, и с грузинами, и с нижегородцами, и с казаками, и с чеченцами. Страх был ему неведом. Боялся только за семью, но это началось потом, во второй половине 1930-х.

Первого сентября 1927 года в Москве, в роддоме им. Г.Л. Грауэрмана, на свет появляется четвёртый сын, Вано (Иван), получивший имя в честь бакинского комиссара Ивана Корганова.

ЦК вошёл в положение многодетного отца: в 1927 году наркому Микояну предоставляют, кроме квартиры в Кремле, ещё и большую благоустроенную дачу в ближнем Подмосковье, в бывшем поместье нефтепромышленника Зубалова.

Поместье было огромным, и всё по периметру обнесено высокой кирпичной стеной. Это было удобно с точки зрения безопасности. Там же, внутри периметра, примерно в километре от дачи Микояна, поселился и Сталин – а он занял дом сына Зубалова. Официально дача Сталина именовалась Горки-4, Микоянов – Горки-2. В посёлок вошли три больших двухэтажных кирпичных дома, два жилых и технический корпуса и ещё отдельное здание кухни, где была столовая для обслуги и шофёров.

Микояны жили в своём доме не одни: часть комнат заняли польские коммунисты Юзеф Уншлихт и Адольф Варский. В том же доме жил заместитель наркома обороны Ян Гамарник. На втором этаже комнату занимала вдова Степана Шаумяна Екатерина.

Соседний дом занял нарком обороны СССР Клим Ворошилов, затем он переехал в другое место. С ним жил его приёмный сын Пётр.

В техническом корпусе жила семья Сталина: братья его жены Светланы, Фёдор и Павел Аллилуевы, и Александр Сванидзе, брат первой жены Сталина Като Сванидзе. В этом же доме жили заместитель наркома иностранных дел СССР Лев Карахан и вдова Дзержинского Софья Сигизмундовна. Про Карахана Микоян пишет: «Хороший, компанейский парень».

На свою дачу (Горки-4) сам Сталин только наезжал, но часто. Летом там жили его дети, Василий и Светлана, и сестра жены Анна Сергеевна, а также приёмный сын Артём Сергеев, сын погибшего в железнодорожной катастрофе известного большевика Артёма (Фёдора Сергеева).

После смерти Михаила Фрунзе в 1925-м его дети, Тимур и Татьяна, воспитывались в семье Ворошилова, назначенного их опекуном.

С Ворошиловым Микоян познакомился ещё в Ростове – тот командовал Северо-Кавказским военным округом. Друзьями они не стали, но отношения были товарищеские; в своей книге Микоян отзывается о нём положительно.

Именно Ворошилов (а вовсе не Микоян) станет главным политическим долгожителем Советского Союза: член Политбюро (позже – Президиума ЦК) с 1926 по 1960-й – более 34 лет, и член ЦК с 1921 вплоть до смерти в 1969 году – 48 лет. Хрущёв, правда, изгнал его из ЦК в 1961 году, но Брежнев вернул в 1966-м. В отличие от Микояна, политическая карьера Ворошилова состояла из взлётов и падений, но всё же судьбы их имеют сходство: оба работали со Сталиным, входили в «ближний круг», а после смерти оба превратились в «равновесные» фигуры, олицетворяющие незыблемость генерального курса партии.

Практически во всех семьях обитателей поместья Зубалова были дети, примерно одного возраста: они постепенно составили одну большую компанию: Вася Сталин, Артём Сергеев, Тимур Фрунзе, двое старших Микоянов – Степан и Володя. Позже к этой дружной банде присоединись другие дети и подростки.

Постепенно Микояны сблизились и с Молотовыми. Даже отдыхали в одно и то же время в одном и том же крымском санатории Мухалатка (сейчас это посёлок Оливы).

Никогда не забывал Микоян и сыновей Шаумяна, Льва и Сурена. Сурен, правда, жил в Орле и там руководил бронетанковой школой. Лев же выбрал науку и остался в Москве.

Переехав в Кремль, Микоян немедленно предложил одну из комнат своему брату Артёму, но тот наотрез отказался, объявив, что ему дали койку в рабочем общежитии завода «Динамо». На самом деле Артём обманул старшего брата, он снимал угол за свои деньги. Артём мало походил на своего энергичного брата, он был интровертом, погружённым в себя, упорно строил собственную судьбу.

Главной опорой Микояна в первые годы жизни в Москве стал Серго Орджоникидзе, всеобщий любимец, обаятельный, «гений общения», доверенный человек Сталина, а потом и его правая рука, нарком тяжёлого машиностроения.

Так постепенно Микоян обжился на Олимпе. Ашхен держалась очень скромно, но была в близких отношениях с Надеждой Аллилуевой и Полиной Жемчужиной. Общалась она и со Сталиным, уважала его и доверяла.

В Москве поселился и ещё один герой нашей истории, возможно, самый загадочный: брат Ашхен – Гай (Гайк) Туманян, будущий разведчик-нелегал. Дела у него сначала шли неважно: в письме к своей жене от 7 сентября 1926 года Микоян сообщает: «Гайка не приняли в Военную академию, из-за слабой груди, и не допустили в экзаменам». Впрочем, Гай Туманян, как и Артём Микоян, жил самостоятельной жизнью.

Понятно, что все перечисленные здесь мужчины – и сам Сталин, и Микоян, и Ворошилов, и Молотов, – приезжали в свои семьи только ночевать, и то не каждый день. Все работали с утра до ночи.

4
Грядут перемены

К 1930 году грандиозные реформы дали свои первые плоды. Правда, они были горьки на вкус.

Сотни огромных строек закипели по всей стране.

Деревня стремительно нищала. Но до деревни Сталину было мало дела. Миллионные массы – в основном, конечно, молодёжь – устремились в города. Спрос на рабочую силу вырос в сотни раз. На всех вокзалах во всех крупных городах дежурили специальные агенты: они высматривали в толпе приехавших молодых людей, тут же предлагали им работу, койку в общежитии и талоны на питание. Тех, кто соглашался, сразу же вели в общежитие и устраивали. За питание вычитали из зарплаты. Всё равно деньги некуда было тратить, если только на алкоголь.

Сухой закон в России был введён ещё царским правительством после начала Первой мировой войны в июле 1914-го, но в Советской России его начали постепенно отменять с 1921-го и закончили в августе 1925-го, когда были возобновлены производство и торговля водкой. Цель была известна: надо пополнять бюджет, зарабатывать деньги на пьянстве.

Нужны были кардинальные изменения в распределении продовольствия. Сталин понял, что Микояна нужно, во-первых, немного разгрузить, а во-вторых, поставить на более важный участок работы. Разделив 22 ноября 1930 года микояновский наркомат пополам, Сталин взял в основном на себя внешнюю торговлю. Новый наркомвнешторг Розенгольц был очень дельным специалистом, но никаких инициатив (в отличие от Микояна) не проявлял, а сосредоточился на том, чтобы аккуратно выполнять приказы Политбюро. Розенгольца Сталин потом на всякий случай расстрелял, в 1938 году.

Микоян же, наоборот, всё время выдвигал новые идеи.

Одна из таких идей, внешне простая, заключалась в следующем. Увеличить количество продовольствия невозможно: деревня с каждым годом производит его всё меньше и переломить эту тенденцию не получается. Но зато можно оптимизировать распределение продовольствия в городах, там, где сосредоточены промышленные и строительные рабочие, а также чиновники и администраторы. Наведение порядка в этом вопросе могло дать экономию продовольствия, а сэкономить – значит заработать. Согласно этой идее, продовольствие, произведённое сельским хозяйством, в первую очередь следовало направлять не в магазины и лавки, для продажи в розницу, а на предприятия общественного питания, то есть в столовые.

Реформа продовольственного снабжения обещала быть очень сложной и трудоёмкой, более того – рискованной.

Параллельно Микоян изыскивал новые источники получения продовольствия, и в 1928 году нашёл один, зато практически неисчерпаемый: дальневосточная промысловая рыба. Сам он пишет, что «это было идеей Сталина». Об участии Микояна в развитии рыбного промысла на Камчатке и в целом на Дальнем Востоке будет рассказано ниже; пока мы зафиксируем эту необычную инициативу, а также то, что именно Сталин дал добро на интенсификацию рыбного промысла Дальнего Востока.

Пятого июня 1929 года Ашхен родила пятого, и последнего ребёнка, снова мальчика. Он получил имя Серго, в честь Орджоникидзе.

Теперь Микоян – мало того, что самый молодой нарком, так ещё и самый многодетный, отец пятерых сыновей. Второй по многодетности – сам товарищ Сталин, отец троих родных детей (от двух жён), да еще воспитывает одного приёмного сына.

Продолжалась, и весьма активно, внутрипартийная борьба, детально описанная биографами Сталина, историками Олегом Хлевнюком, Святославом Рыбасом и Николаем Капченко, – здесь нет смысла пересказывать солидные их труды; скажем только, что под видом борьбы товарищ Сталин фактически осуществлял избиение.

Микоян свидетельствует, что в 1928 году, когда уже был сформирован первый вариант «ближнего круга», вечером Сталин пригласил Микояна, Кирова и Орджоникидзе на ужин на свою дачу, а после ужина все четверо на машине с открытым верхом поехали в Москву. Сталин сидел рядом с шофёром, Микоян, Киров и Серго – на заднем сиденье. Сталин повернулся и сказал: «Вы высоко цените Рыкова, Томского, Бухарина ‹…› вскоре вместо них мы поставим вас, и вы будете лучше работать».

Фраза эта примечательна. Сталин был прирождённым манипулятором и умел программировать своих соратников. «Вы будете лучше работать» – это значило, что удаление старой ленинской гвардии и замена ветеранов на молодых – это не месть лидера, не прихоть его и, конечно, не стремление к единоличной власти, а суровая необходимость, практическая мера. Тех, кто работает хуже, мы убираем и оставляем тех, кто работает лучше. Ничего личного.

Потом эти трое жарко обсуждали сказанное Сталиным. Они уважали ветеранов-ленинцев и были готовы с ними сотрудничать. Но лидер намекнул, что никакого сотрудничества не будет. Ветераны будут вышвырнуты, и позже физически ликвидированы.

Система управления была усложнена, ветераны держались независимо, а хуже того – у каждого были свои сторонники в руководящих органах партии. Наибольшую проблему представлял Троцкий – но ему и досталось больше других.

Сталин первым понял, что для всех будет проще иметь одного непререкаемого лидера, Ленина, исключительного и пребывающего вне критики. Дискуссии вокруг ленинских идей расшатывали едва возведённое здание первого на планете социалистического государства. С точки зрения Сталина, гораздо проще было объявить недавно усопшего Ленина живым богом, его наследие – канонизировать, ленинскую теорию – законсервировать, все споры – прекратить на корню. Ничего лучше для страны придумать было нельзя; по крайней мере, Сталин так решил. Ленин написал десятки томов теоретических работ, там содержались ответы на все вопросы.

Старая гвардия – Троцкий, Бухарин, Рыков, Каменев, Зиновьев, Томский – помнили Ленина неуверенным, слабым, ошибающимся, сомневающимся, но такой Ленин не устраивал Сталина; ему был нужен носитель абсолютной истины. Языческий идол. Оспаривать Ленина – значило смущать неподготовленные умы. Массам, как полагал Сталин, нужен был сверкающий бог, каждое слово которого есть закон.

Сталин первым понял, что ветер переменился. Громогласная внутрипартийная дискуссия должна была быть прекращена, ибо Бог – неоспорим, необсуждаем, он вне критики.

Языческий Бог живёт не сам по себе, его величие и всесилие должны хранить жрецы, и Сталин назначил себя на роль верховного жреца.

В этой простой схеме прочие лидеры партии, воспринимавшие Ленина как равного, как участника дискуссии, как человека, однажды приехавшего из Швейцарии в кургузом пиджачке, подлежали изъятию из политического поля. Должен был существовать только один Бог, и только один великий жрец, толкующий божественные пророчества.

Все дальнейшие действия Сталина, включая репрессии середины и конца 30-х годов, – действия жреца, приносящего кровавую жертву непререкаемому идолу нового Бога.

Каждый расстрелянный был казнён не просто так, но во имя заветов Ленина.

Сталину казалось, что живой Бог, восставая из царства мёртвых, диктует необходимость казней.

Но пока ещё кровавая жатва не начата.

Николай Иванович Ежов – между прочим, ровесник Микояна, 1895 года рождения – пока работает всего лишь инструктором Орграспредотдела ЦК партии, ведающем кадровыми назначениями; потом это станет епархией Маленкова. Ежов познакомится со Сталиным только в ноябре 1930 года.

Тем более пока не знаком с Ежовым и Микоян. Он инстинктивно держится в стороне от ОГПУ. Его работа никак не связана с государственной безопасностью. Микояна всецело поглощают идеи перераспределения продовольствия на научной технологической основе, и Сталин его в этом поддерживает.

Глава 7
Пищевая промышленность

1
Новый голод

В 1932 году в России случилась национальная катастрофа.

Страну накрыл великий голод: второй за время правления большевиков; но, к сожалению, не последний.

Голод спровоцировала засуха и неурожай 1931 года.

Вторая причина – проведённая правительством сплошная коллективизация и компания гонений на зажиточных крестьян – кулаков.

Сплошная коллективизация стала крупнейшей, грандиозной ошибкой Сталина, миной, заложенной под весь фундамент советского социализма.

Русская патриархальная деревня, с её многовековым хозяйственным укладом, была раздавлена безжалостно. Современные украинские и казахские историки и общественные деятели называют этот период «голодомор» (по-казахски «ашаршылык»), имея в виду, что катастрофа была сознательно спровоцирована лидерами ВКП(б), в первую очередь – лично Сталиным. Действительно, Сталин даже в эти кризисные годы упорно продолжал отправлять зерно на экспорт, чтобы выручить необходимую валюту. Цифры таковы: в 1930-м в СССР пшеницы произведено 83,5 миллиона тонн, в 1931-м – уже только 69,5 миллиона тонн, в 1932 году – 69,9 миллиона тонн. За эти же три года на экспорт вывезено 12 миллионов тонн: примерно 6 процентов от общего объёма. На основании того, что в период голода Сталин продал в Европу 6 процентов полученного зерна, историки Украины и Казахстана сделали вывод о намеренной инициативе Сталина к доведению миллионов людей до голодной гибели.

Точные цифры жертв, по всей видимости, никогда не будут установлены, поскольку и на Украине, и в Казахстане история давно и надёжно переписана. Дискуссии бесполезны. Порядок – от 2 до 7 миллионов человек погибшими. Современная передовая историческая мысль стремится к выводу, что именно голод 1932–1933 годов унёс наибольшее количество жертв за весь период существования советского социализма: больше, чем все политические репрессии в годы Большого террора и после.

В любом случае аграрная политика большевистского правительства, начиная с конца НЭПа, была одним сплошным провалом; одна ошибка наползала на другую.

Прямых доказательств того, что Сталин сознательно спровоцировал голод, не существует. С глобальной политической точки зрения, ему это было не нужно. Но мы точно знаем, что нуждами крестьян Сталин решительно и принципиально пренебрегал и озабочен был только форсированием индустриализации, формированием армии промышленного пролетариата как главной движущей силы социализма.

Пролетариат нужно было как-то кормить. А кроме него – государственных служащих, сотрудников силовых органов, солдат и офицеров.

Все хотели есть.

Микоян – народный комиссар снабжения СССР – оказался в совершенно кошмарной ситуации. Ему, как Иисусу Христу, надо было накормить толпу пятью хлебами. Но он, в отличие от сына Божьего, не умел творить чудеса: он полагался лишь на свой здравый смысл. Его ведомство не производило хлеб – оно лишь распределяло его. Нужно было, во-первых, изыскивать новые способы производства пищи, во-вторых, дотошно и скрупулёзно рассчитывать нормы потребления. Наркомат Микояна разработал сложнейшую многоуровневую систему пайков, где учитывались десятые, сотые и тысячные доли граммов жиров, белков и углеводов. Были высчитаны нормы пайков для столовых на производствах, заводах, фабриках, в научных учреждениях, для студенческих столовых, военнослужащих, включая раненых, для тяжело больных, санаторных больных, для яслей и детских садов, школ, для инвалидов, заключённых в тюрьмах и лагерях, тюремных надзирателей, для детских домов, полярных лётчиков, сталеваров, служебных лошадей (а их тогда было десятки тысяч), служебных собак, военнопленных, шахтёров, моряков подводного флота, паровозных машинистов и т. д. Каждому человеку, так или иначе включённому в государственную систему, полагался точно рассчитанный паёк: скудный, но с точки зрения передовой науки достаточный для выживания и сохранения трудоспособности. Сотые и тысячные доли граммов мяса и масла в масштабах огромной страны давали люфт в сотни тонн в ту или иную сторону.

Эту систему мало было наладить: она требовала развития и совершенствования, поиска новых и новых источников любых съедобных субстанций. Сейчас никто не помнит, что такое «маргагуселин», а это был жировой продукт, на основе свиного смальца, дешёвый аналог и предшественник маргарина, внедрённый в употребление в 1930-е годы и остававшийся в системе вплоть до 1970-х годов. Сейчас никто не помнит, что такое морковные котлеты, а мода на вегетарианство была введена в конце 1920-х с подачи руководства страны. Сейчас мало кто помнит, что такое зельц или напиток из цикория.

Натуральные фрукты в столовых не предлагались, но зато людей приучили пить компоты: напитки из фруктов вываренных.

Более или менее хорошо обстояли дела с сахаром, добываемым из свеклы. Популярный ужин советского человека 1930-х годов – кусок хлеба, посыпанный сахаром, и стакан чёрного чая.

В обиходе оставалась полба: пшеничная или ржаная мука, размешанная в воде, иногда – сырой. От такой пищи люди массово болели дизентерией и холерой.

Голоду всегда сопутствуют эпидемии желудочных заболеваний, холеры, дизентерии, брюшного тифа. Люди ели гнильё, падаль, известны случаи и каннибализма, в том числе в отношении уже умерших. Отчаяние и безысходность вели к моральной деградации: люди оставались людьми, но переставали быть гражданами. Тысячные толпы несчастных бродили по стране, собираясь в городах возле продуктовых лавок и умоляя подать хлебную корку.

Но Сталин и его команда, к которой всецело принадлежал и Микоян, сознательно пошли на эти жертвы, поскольку полагали, что будущая польза многократно перекроет нынешние убытки. Нужно просто потерпеть – два-три года, – а дальше станет легче. Все расчёты были сделаны, курс проложен. Страну покроет сеть заводов, фабрик, железных дорог. Колхозы получат трактора и сеялки, урожай будет огромен, и к середине 30-х наступит эпоха изобилия.

Верил ли в это сам Микоян? Мы не знаем. Скорее всего, не только верил, но и старался этот счастливый период приблизить. Он шёл наперекор недостатку хлеба: он проектировал принципиально новую систему, которая должна была создавать еду буквально из воздуха. Три фактора он учитывал и ценил: 1) наведение полного, железного порядка в распределении продовольствия; 2) тотальная экономия на всём, на чём только можно; 3) революция в пищевых вкусах и пристрастиях.

1.Монастырь Санаин армяне строили 300 лет, с Х по ХIII век. Монахи монастыря перевели здесь на армянский сочинения Платона и Аристотеля. В селе Санаин родился в 1712 году Саят-Нова (Арутюн Саядян), поэт и просветитель, владевший всеми наречиями Закавказья. В школе санаинского монастыря учил детей грамоте ещё один просветитель – Хачатур Абовян. Но, согласно свидетельствам самого Микояна, в начале ХХ века санаинский монастырь отнюдь не процветал.

2.Даниэл Шавердян (Шахвердян) – 32-летний дворянин – к тому времени принадлежал, как Сталин и Камо, к первому поколению закавказских социалистов. Образованный человек, учившийся в Петербурге, забросивший карьеру юриста ради политической деятельности, свидетель событий Кровавого воскресенья, участник революции 1905 года, автор многих статей в пролетарских газетах, с 1902 года член Союза армянских социал-демократов; в отличие от Камо и Кобы – любителей силовых акций – он тяготел в интеллектуальной, организационной работе.

3.Цит. по: Смирнов Н. Дело об убийстве бакинских комиссаров // Неотвратимое возмездие. М., 1979.

4.Американская администрация помощи (American Relief Administration, ARA) – американская организация, действовавшая в 1919–1923 годах и занимавшаяся поставками продовольствия и медикаментов для пострадавших стран Европы. Во главе ее стоял Герберт Гувер, будущий президент США.

Бесплатный фрагмент закончился.