Читать книгу: «Диагноз», страница 3

В нашей палате шла «партийная конференция». Не знаю, кто её открыл, но я появился при обсуждении вопроса о приёме в партию. Секретарь обвинял нас в несознательности, низком моральном уровне и политической близорукости. Он шпарил доклад, повторяя наизусть материалы Пленумов, о которых уже давно надоело каждый день читать в газетах и слушать по радио. Проповедник он был умелый, иначе не попал бы в секретари, а партийные идеи защищал с верной собачьей преданностью. И только. Но ни на один вопрос не смог дать правдивого ответа. Или не хотел.

– Парторг, давай короче! – не выдержал Миша. – А то позывы тянут к унитазу! У меня вопрос: кому и сколько надо дать, чтобы взяли в коммунисты?

– Если будешь много болтать, сам знаешь, дадут тебе! – сказал «парторг».

– Да, знаю, потому что к вашей кормушке простого человека не подпустят на пушечный выстрел. Жратва со склада – вам, импортные тряпки – вам, всё – вам, и всё – сейчас, а мы подождём прихода коммунизма!

В обсуждение вклинились остальные, тема интересная, из-за неё уже много кто пострадал, но трудно устоять перед соблазном, чтоб совершенно бесполезно, но всё же высказать правду этому упитанному номенклатурщику, – напрямую, прямо в глаза. Даже если у него туберкулёз, не может быть никакой солидарности!

У меня язык тоже чесался, но сеструшечка позвала на анализ крови.

– Мы вас готовим к операции, – сказал после обеда Кравченко, – будем удалять почку, а пока ещё недельку подержим на капельницах. Интоксикация прогрессирует, больше медлить нельзя. Надеюсь, вам ясно, что иного выхода нет. Как я уже понял, вы человек мужественный и в состоянии оценить серьёзность положения, поэтому без лишних рассуждений ставлю вас перед фактом. Избавьте меня от вопросов, если имеются. Так вы по-прежнему утверждаете, что никогда ничего не замечали?

– Это может что-то изменить?

– Теперь нет. Чисто профессиональный интерес.

– Болезненных ощущений не было, но иногда поднималась температура и менялся цвет мочи.

– Я так и предполагал, – сказал Кравченко. – Вам в известной степени повезло: в любой момент могли сразу попасть на операционный стол ближайшей больницы, но в таком состоянии, что лично я не хотел бы оказаться на месте хирурга.

Больница далеко за городом. Наверно, её умышленно построили подальше от глаз, дабы не напоминала, что человеческая жизнь состоит не только из радостей здорового тела. Я часто стоял в коридоре у окна, слушал вой электрички и наблюдал, как люди идут в больницу по дороге от пригородного вокзала. У каждого из них кто-то был в каком-то отделении, они шли к своим больным родственникам или друзьям и не боялись заразиться. Чёрно-золотая вывеска «Областная туберкулёзная больница» была похожа на надгробную плиту и навязывала мысль о неизбежном конце. Я думаю, эта мрачная доска в определённой мере отпугивала моих друзей, потому что с некоторых пор они стали приходить всё реже, а потом и совсем перестали, будто я уже умер.

О причине я догадался, когда обратил внимание, что под любым предлогом они вроде забывают подать мне руку, а если подают, после рукопожатия стараются незаметно вытереть ладони салфеткой, заранее смоченной питьевым «Тройным одеколоном». И всё стало понятно: друзья-товарищи боялись от меня заразиться, хотя в действительности это им не угрожало.

Вадим оказался единственным человеком, который ничего не боялся. Он был на два года старше, и мы с ним прошли одну из горячих точек того времени. Теперь Вадим работал на заводе начальником цеха и приезжал ко мне на старом служебном автобусе, а когда автобус ремонтировался, ездил электричкой.

В этот раз он появился со спортивной сумкой.

– Я тут, старик, привёз тебе замечательное средство от ненормального настроения, чтоб не думал перед операцией о глупостях.

– Коньячок?

– Чего захотел! – рассмеялся Вадим. – Может, ещё и бабёнку тебе доставить?

– Нет, – сказал я, – у нас хватает своих.

Вадим вытащил из сумки магнитофон и несколько кассет.

– Высоцкий. Послушай под настроение. Теперь не темни, рассказывай.

– Нечего рассказывать, ты всё знаешь…У нас есть одна медсеструшечка – мечта сумасшедшего, который в здравии ума, и прямо для тебя.

– Старик, я серьёзно, а ты пудришь мне мозги! – рассердился Вадим.

– Операция через несколько дней. Если не умру, познакомлю тебя с этой девочкой, возможно, совершишь очередную ошибку.

– Знаешь, старик, по-моему, люди относятся к этому как-то иначе, а тебя не понять: то равнодушен, словно пень, то похороны справляешь, а то вдруг бабы в голове. Когда ты поумнеешь?

– Как только стану начальником цеха. Должность обяжет, – пошутил я. – Но в самом деле, о чём ещё рассказывать? Обычное устранение неполадок в организме, вызванных его несовершенством, но сколько вокруг этого разговоров! И зачем они, когда есть только единственный целесообразный выход? На операцию я дал согласие в письменном виде, и на этом документе сделал пометку, чтоб не искали крайних при exitus letalis, а ты что думал? Полагаешь, очень легко устранить лейкоцитоз и сплошную муть? Здесь, как у тебя в цеху, без молотка и зубила не обойтись.

– Ладно! – рассмеялся Вадим, – я знаю, что переживёшь. На точке не такое переживали, не надеясь на врачей. У меня нет времени, уезжаю, а ты обойдёшься без моих дурацких пожеланий. – Он крепко пожал мне руку и пошёл к своему автобусу, на ходу обернулся:

– Даю вводную: у тебя закончились патроны, твои действия?

– Ждать, когда в мою честь вспыхнет на коридоре табло: «Тихо! Идёт операция».

Глава 2

Если я женился без любви, это не предполагает подлого отношения к женщине. Наоборот, мужчина должен оставаться мужчиной, организовать нормальные бытовые условия, о чём-то позаботиться, настроить ровные и добрые отношения, коль свела судьба двух бездомных, а далее всё образуется и определится по-честному. С самого начала так и пошло, но вскоре доверительные отношения стали рушиться безвозвратно, а задуманный размен квартиры оказался в «танке».

Я никогда не обращал внимания на уровень жизни соседей и знакомых, с которыми у жены очень быстро нашёлся прочный контакт. Меня совершенно не интересовал дефицитный ширпотреб, который не покупали, а доставали с помощью связей и переплаты в две-три цены, то есть не с полки, как я сперва буквально представлял. В таких делах нос жены всегда держался по курсу, но не всегда она была к этому безразлична. Какие-то паршивые ковры, эти настенные пылесборники, тоже были в дефиците, впрочем, как и всё, начиная от лампочек, а невозможность достать вызывала у неё неиссякаемое стремление к заполучению. Ведь надо уподобиться всем, чтоб не выглядеть хуже на общем фоне! Принципиально я был не против, но, пытаясь мягко умерить пыл жены, напоминал о реальных возможностях, не позволяющих участвовать в таком спринте. Со временем желаемое исполнится, а нам важнее здоровье и душевное равновесие, шутил я, и как раз это спасает от многих соблазнов. И великодушно предлагал съездить куда-нибудь за город, поискать уцелевшие места первозданной жизни и не думать о предметах домашней выставки. Лучше бы не шутил. В первое время мои замечания вызывали у жены снисходительную улыбку, а с некоторых пор стали раздражать, и даже приводить в ярость, и уже появился веский довод: она желает жить сегодня, прямо сейчас, настоящим, а не будущим, которое неопределённо. Именно так живут все нормальные люди – живут, но не томятся в ожидании, ибо уходят лучшие годы, а дальше ждёт старость или наступит конец. Я ничего не имел против справедливого рассуждения, только за ним пряталось иное. Ей будто бы надоели насмешки и подковырки дотошных подруг: где ты, мол, выцарапала себе такого честного мужика – видано ли, чтоб он, профессиональный фотограф, да не имел хорошие левые бабки!

Время от времени я печатался в городских газетах и надеялся, что меня возьмут фотокорреспондентом в штат молодёжной газеты. О такой возможности я сказал жене – поделился приятной новостью! – и напоролся на скандал. Голый гонорар! Совсем умом свихнулся! Гонорар – это вилами по воде, а семейному человеку нужна ста-биль-ность. Жить надо, как люди живут, и не витать в облаках, а творчеством сыт не будешь. И если уж так, то есть на примете другая работа, замечательная и перспективная, прямо золотое дно, и уже всё договорено, только она не успела мне об этом рассказать. Кстати, помогли опять же подруги, которых я зря ругаю. Для начала надо дать на лапу солидный вступительный взнос, который с избытком окупится.

Я подумал, что жена решила определить меня в пивной бар, но нет, её замысел оказался куда модерновее. Новорожденная фирма приспособилась путём шелкографии штемпелевать отечественный трикотаж адидасовским клеймом. Естественно, обыватели хватали любые тряпки с иноземными надписями, даже не зная, как это по-русски, и продукция шла на ура, но главное заключалось в том, что предоставлялась возможность в любом количестве оттиснуть фирмудля себя лично, на собственном товаре, а потом продавать перекупщикам оптовыми партиями, и чистоган превысит пятьсот процентов!

Такой поворот меня взбесил. Мы – чужие люди, у нас нет ничего взаимного, кроме крыши, и каждый живёт по-своему, и только с единственным запретом: не приводить в дом хахалей и хахальниц. Нашу общую проблему мы решили и сносно обустроились – ведь даже при договорном супружестве смешно жить среди пустых стен. Я никогда не мелочился, не подсчитывал бытовых расходов и в разумных пределах не жалел денег. Но впереди оставались развод и размен! Так почему я должен терпеть «семейные» скандалы? Мой гнев перевалил шкалу, а открытый текст всегда унизителен, поэтому я поспешил молча выскочить на улицу. Жаль, что в тот момент некуда было уйти надолго, с бельём в чемоданчике! После подобных разговоров между нами на некоторое время наступало затишье, мы притворялись, будто неудачно пошутили, но всё равно каждый оставался при своём и видел свою цель. «Ученье – свет» – пусть бородатая банальщина, но таким, как я, не позволяла в самом начале жизни застрять в «семейных» трусах и шлёпанцах, и моя цель заключалась в учебниках и книгах – вечерами, после работы, которая пока кормила. И этого вполне достаточно – чем больше заработаешь, тем больше не хватает, а если превратиться в слепого добытчика, то не увидишь мимолётных радостей, которых и без того мало между рождением и смертью. Я знал, что условной спутнице жизни не нравятся мои ежевечерние занятия, но недовольство она умело скрывала, и лишь иногда шутливо корила за пропавшие (!) вечера, в которые мы могли бы куда-нибудь пойти, с кем-то пообщаться и просто развлечься. Будто забыла, что мне такое сто лет не надо! Я старался грубо не нарушать правила нашей дурацкой игры и соглашался на вылазку в «общество», без малейшего желания, но в качестве вознаграждения за временное спокойствие. Мы шли «куда-нибудь», и это всегда был ресторан. Она любила рестораны, видимо, полагала, что там собирается достойное общество. Ей всё нравилось: паршивая кухня, плавающие в табачном дыму пьяные рожи, прилипчивые взгляды, болтовня сомнительного значения, одуряющий грохот доморощенных оркестриков, с похабными певцами и затасканными ретропеснями, которые всегда связаны с безвозвратной любовью где-нибудь у моря, разбавлены ностальгией по еврейско-бандитским временам и называются «шансоном». От солирующих завываний она могла пустить слезу, но пила очень мало, для порядка, ведь заведение обязывает.

Как правило, нам составляли компанию две-три замужние подруги, без мужей, но с дублёрами, приходилось вежливо улыбаться и терпеть этих сучек. Хахали не раздражали, они, не подозревая того, отвлекали меня от атмосферы дурдома, давая возможность наблюдать «ухаживание за дамами», то есть методическое спаивание, будто без этого «дамы» не согласятся. Когда неистовство пьяного веселья прерывалось короткой тишиной, за столами громко болтали о шмотках, а лабухи вытирали лоснящиеся морды и протягивали руки за трёшками, пятёрками и червонцами – под заказ очередного «шансона» или повторения прежних.

Самое отвратительное зрелище начиналось после музыкальной паузы, когда с первыми звуками оркестра из-за столов срывались одуревшие от выпивки, но вполне солидные с виду мужчины и женщины. В спешке толкаясь и не переставая жевать, они устремлялись к танцевальному пятаку и, добежав, начинали гримасничать и с шутовскими ужимками подпрыгивать, изображая танец «Без двадцати восемь», потрясая бюстами максимальных размеров, обильно потея и жутко воняя.

Во всех ресторанах было одинаково, и вечерами всё забито до отказа, и репертуар тот же, только разные цены и лабухи. Я удивлялся, что люди постоянно жалуются на тяжёлую жизнь, но не имеют никаких забот, если драгоценное время коротают по ресторанам и безжалостно тратят на обжорство и пьянку, да ещё за это платят.

Подозрительно давно не было ссор, и это меня настораживало, потому что я свыкся с определённым циклом, словно с переменой погоды, а временное спокойствие казалось неестественным. Вероятно, опять что-то назревало, тем более, у неё участились короткие командировки, чего раньше и в помине не было, а вскоре я стал замечать в доме посторонние вещи. Это были какие-то незнакомые женские тряпки, и в ответ на мои вопросы она смеялась: ну неужели только сейчас обратил внимание? Я сомневался: чёрт его знает, возможно, не замечал, у меня никогда не было привычки, как у других, копаться в домашнем барахле, я и в платяной шкаф ни разу не заглянул, и там запросто мог обжиться хахаль.