Читать книгу: «Я вернусь»

Писатель Анатолий Мерзлов, член международного союза писателей, академик МАНИ, профессор, автор множества социально значимых произведений, представляет на ваш суд остросюжетный социальный роман – «Я ВЕРНУСЬ « том 1.

Аннотация.

В романе красной канвой проходит не самая легкая судьба девочки Матрены, впоследствии – Матильды, живущей в южном приморском городке. Как всегда у писателя Анатолия Мерзлова: правда и ничего кроме правды. Легкая художественная ретушь поможет вам достовернее и ярче представить события вокруг главного персонажа. В романе вы узнаете, как девочка из бедной семьи вырастает в достойную личность. Острые сюжеты не раз пощекочут вам нервы.

Я ВЕРНУСЬ.

ЧАСТЬ 1

Мачеха
Глава 1

Матреной она оставалась до той поры, пока не стала понимать, как серо и архаично звучит ее имя на фоне замысловатых имен ее лощенных, «упакованных» подружек: Лилиан, Сабрина, Лаванда, Лаура, Этель, Лайза.

- За что мне такое наказание?! Соображаю лучше, потому и тянутся ко мне?! А дальше, как клеймо: Матрена Ленкомовна!? - подобные нелегкие мысли ее, начинающую в не детском ракурсе познавать мир, посещали всегда по вечерам. У

ставшая после суетной работы мать, в это время парила млеющие ноги, в

доставшемся еще от бабушки Матрены, помятом при трагических перипетиях бурной истории страны, алюминиевом тазу. Мать таскала почту. В этом же тазу, по бедности да не слаженности быта, случалось варить джемы – сладкоежка-Мотька их очень любила. К

онфеты оставались для них роскошью - на них не напасешься. Умащивая в тазу зудящие ноги, Мотькина мать причитала о своей нелегкой участи. Говорила о гнусности наступившего времени, и о сопутствующем «всяком», вперемежку с ее, Матрены, настоящим и будущим. Каждый текущий вечер зеркально отражал события вчерашнего, за исключением редких дней, когда мама, нафактурив себя, пропадала на всю ночь.

От однообразия темы Матрена не воспринимала смысла, она слушала, как случалось слушать при поездках к отцу, усыпляющий мерный выхлоп

двигателей парома. Под монотонное сопровождение она улетала вдаль парящей высоко над палубой чайкой. И потом еще долго, после скрежета старого расшатанного дивана, от укладывающейся на покой матери, оставалась в этой ставшей почти магической взвеси. Иногда она могла поклясться утром, что слышала все малейшие звуки ночи, хотя, казалось, и спала.

- Скоро выдадут паспорт! – тешилась этой мыслью Мотька.

Она твердо решила изменить свое имя, стать другой, кем угодно, лишь бы не Матреной. Звучание своего имени вызывало в ней, если не отвращение к нему, то, определенно, острую неприязнь. Зараженная страстью поиска, она листала случайные книги, внимательно читала сопутствующие фильмам титры, искала везде, где только можно, порой уподобляясь невротической гонке собаки за собственным хвостом. Ее задача оставалась неразрешенной еще долго. На глаза не попадалось ничего звучного, достойного ее внимания. Ответ пришел, как случается всякая находка, нежданно. Мать, как всегда, брюзжала по поводу окружающих несоответствий, наставляя ее на путь истинный. Вспомнила Лилиан – дочь успешного в городе предпринимателя. Она называла ее не только за глаза, а и, не стесняясь, откровенно в лицо – Лилькой.

– Дурнушка-то забрюхатела от папашкиного вестового. А ей столько же, сколько тебе – пятнадцать. - Мотька знала, что Лилии стукнуло полные шестнадцать, но матери перечить не смела. - Для нее это, может быть, и подарок. Пока не потускнела – спешит. Мать Жанки поделилась со мной своими семейными горестями, – продолжала она скороговоркой.

Эти истории, несколько в другом подходе, Мотька слышала от нее неоднократно.

– Жанке, правда, шестнадцать, но там полный мрак – использовал заезжий армянин. Что сказать еще – шалашовка. Шофер-экспедитор у нас тоже армянин, но красавец, смугл, за испанца сойдет, учтивый такой – этот, еще куда бы ни шло. Она же подстелилась под инородца с авторитетным шнобелем. Ее мать, как увидела его «портрет», после признания о тягостях, не задумываясь, потащила к знахарке – вытравить вчистую даже напоминание о нем. А дальше, вишь, чем это пахнет? Слух здесь, что холодный ветер в щели нашего ветхого жилья –просачивается быстро. Кто в этом городишке теперь позарится на нее, разве что солдатик-срочник, сморчок какой не видный из задрипаного «мухосранска» , да и то за ради видов на жилье в курортной зоне? И это будет для нее бо-ольшой удачей, а ведь есть задатки в личике, могла бы сделать удачную партию. Теперь куда ее путь-дорожка? По рукам! А Элька, не могу назвать ее благородной Этель, как себя переиначила, мать-то ее с блуда начинала. Яблочко от яблоньки недалече катится. Повезло стервозе: отхватила себе старикашечку, пупсика плешивого – не бедный. Бабы галдят по городу: видели твою прошмандовку Этель у трассы, с дальнобойщиками якшается… Сколько раз пропадала? Еще та, прости Господи… Жизнь-то, вишь, какова? Гляди – гнусь одна, не хочу и тебе такой же участи. Дозреешь - соображалка включится – выберешь достойное. Удавлю вот этими руками, если что-то подобное затеешь. Успеется все, придет время. Времечко гнусное всему виной. Кинули людей на произвол страстей низменных. Дем-мократия долбаная!

«Вишь... вишь... вишь...» – и так каждый день без конца и края.

Монотонный голос матери, измученной повседневным графиком с подработкой, ради ухода от одного хлеба насущного, себе и Мотечке обновочку какую, да вкусненького изредка, уводил в знакомые дебри. Люди их жалели, сносили узлами к их порогу отвергнутые кичливыми чадами малоношеные вещи. Голос матери ее не раздражал, но всякий раз рождал отрешение от окружающего, часто переходящую в слезливую жалость к себе:

- Почему именно ей суждено родиться в такой семье?

Сегодня голос матери пыхтел парящими дымками из труб парома. Мотька кивала, как болванчик, а сама находилась далеко – в книге. Подружга Этель дала ей, как сама выразилась, философскую французскую классику. Рекомендовала из всего тома – «Милый друг», где все коротко и понятно. Под нескончаемый монотонный наказ - урывками прочитала, дожала.

- Ничего особенного, у нас похлеще ываетт, - заключила она.

Их маленький городишко имел такой же, как и всё в нем, миниатюрный центр. В нем вмещалось две общности, две ее формации: роскошь и откровенная нищета. Находясь в извечном взаимодействии, красота стремилась ассимилировать собой достаток, а деньги – купить вседозволенность. Городок хранил прошлое и настоящее, современная история и откровенный архаизм сосуществовали в нем бесовским переплетением. Родной барачный коммунальный домишко на четыре семьи, в самом, что называется центре города, сохранялся ярчайшим архаизмом. Лето удачно скрывало его роскошью юга – зеленой стеной. Убожество пряталось на какое-то время за сплошным частоколом цветущей сирени. А так как лишь лето привлекало сюда всемогущих функционеров с ностальгической закваской босоногого прошлого – за зеленым частоколом они не успевали разглядеть очевидной язвы на самом видном месте города. Зимой же унылый дворик сиротски замирал, в образовавшиеся просветы ветвей во всем неглиже, в ожидании теперь лишь божеской милости. Милости не от людей – от неба, чтобы стужа не разгулялась зимой более обычного, да не свирепствовали ветры, ибо худые двери и старые дощатые стены плохо держали тепло. Милостью Господ Бога не позволил бы еще какого непредвиденного катаклизма. Что печально – к убожеству привыкли. Для повседневного окружения оно стало чем-то обыденным, вроде безысходности натюрморта с контейнером для отходов в переплетении солидных инфраструктур. Мать, отчаявшись ходить по инстанциям по поводу ветхости и непригодности жилья, как-то хотела спилить частокол, оголиться пришлому народу, но в последний момент одумалась, постеснялась жить на виду, как в неухоженном аквариуме, да и ожесточение было коротким – собачья жизнь стала привычной. Так они и существовали, любуясь чужим капиталом, растущим со скоростью мухоморов в расщелинах их рассохшихся ступенек.

Вечерами, особенно летом, когда тень посадки скрывала Матрену от гуляющих допоздна парочек, она таилась у стены, подхватывая с чужих уст случайные реплики. Иногда, под шорох листьев сирени, от припертых к ним спин, случались редкие, непонятные ей витиеватые обороты речи. Она украдкой наблюдала бесконечные поцелуи и скоротечные проявления любви безудержных влюбленных. Мотьке досталось от природы чувствительное, склонное к романтике сердце. Оно даже от слов чужого признания начинало трепетать. Матрена боялась внезапных концовок и спешила ретироваться в укрытие, в коридорчик их унылой комнатешки.

Бурный роман, и страстность одной из пар своим необыкновенным напором, приковал ее ноги к земле – она не успела спрятаться, как обычно при форсировании событий. В этот раз сюжет развивался крайне стремительно – она не успела даже приблизиться к ступенькам. Эти двое зашли далеко: протиснулись в прореху частокола, оказавшись в их дворике. Побег в этом случае раскрыл бы Мотькино присутствие – пришлось застыть в тесном углу строения, слившись с его тенью в каких-то четырех-пяти метрах от них. Мотьке недавно минуло пятнадцать лет. Ее ухоженные счастливые подружки из состоятельных семей влюблялись, почти у каждой была скрытая от общедоступного взора жизнь, а она, как истинная Матрена, в чужих, хороших еще обносках, искала ответ в своем неудавшемся имени и явно отставала от злосчастного времени.

…Она отчетливо слышала, как возбужденное дыхание девушки проглотилось жадным поцелуем юноши. Матрена испугалась за них: стон их возбуждения могли услышать за изгородью. Забывшись в страсти, они отрешенно изливали свои чувства.

- Вот это любовь, – ахнула про себя Мотька.

А парень вдруг совершил непонятный молниеносный маневр. Путаясь в замысловатых фалдах платья подруги, поднял его, нырнув тут же к основанию ног. Судорожно заметался по ее телу, на ходу выпростав из проема платья ее дородные, белеющие в сумраке груди. Покрывая замысловатой вязью поцелуев, бормотал при этом что-то невразумительное. От увиденного Мотька открыла рот, она забыла дышать, а когда вспомнила об этом, от внезапного притока большой порции свежего воздуха в глазах потемнело. В радужном ореоле Мотькиного восприятия, подруга парня извивалась в объятиях, ей она представилась только что пойманной рыбкой. Казалось, случись сейчас сторонний наблюдатель, так они были увлечены любовью, и это не остановит влюбленных. Они упали тут же, на землю – Мотька в сгустившемся сумраке все же различала в переплетении ног и беспорядке одежды их белеющие малодоступности.

– Витечек, я тебя люблю, но у меня критические дни, – сквозь слившийся стон расслышала Мотька.

– Да-арагая, позволь между ножек, – дрожал его одышный голос.

Он внезапно оторвался от подруги, оставив ей полную свободу, изогнулся спиной в яростном порыве утомленного в хороводе собачьей свадьбы Бобика, застонал и стукнулся, обессиленный, спиной о стену совсем рядом с Мотькой – на нее пахнуло пересыщенным жаром его пылающего тела. Привалившись к стенке с закрытыми глазами, он, казалось, улетел неведомо куда. Его лицо устремилось к небу - он больше ничего не желал. Матрена побоялась от такой близости быть раскрытой, и со скоростью мышки метнулась за угол.

– Матильда, куда ты, я в порядке уже.

Наверное, сквозь забытье он принял ее за свою подружку.

...Когда Мотька, под заунывное бормотанье матери, заканчивала последние строчки романа, находя Гаспарини примитивным, ее вдруг осенило... Матильда!!! Она станет Матильдой – это созвучно ее имени, и ее полюбят, и захотят куда более возвышенно.