Читать книгу: «Профессор без души»

В оформлении форзаца использована иллюстрация: © Sonya illustration / Shutterstock.com (http://shutterstock.com/) <http://shutterstock.com/> / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com (http://shutterstock.com/) <http://shutterstock.com/> / FOTODOM

© Бэйланд А., текст, 2025

©  Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Педагогический состав университета

Цю Вэй – преподаватель естественнонаучных дисциплин, брат-близнец Цю Вэня

Цю Вэнь – лаборант, брат-близнец Цю Вэя

Гун Шань – глава отделения светлых заклинателей и преподаватель спецкурса

Цзи Цюань – преподаватель психологии и смежных дисциплин

Мянь Шэнь – ректор университета

Цин-лаоши – декан экономического факультета

Студенты

303-я комната:

Бин Чуань – первокурсник факультета иностранных языков

Гань Юэ – студент, который учился на факультете управления персоналом, ныне первокурсник химического факультета

Ши Дин – второкурсник факультета искусствоведения

205-я комната:

Хунь Лан – четверокурсник исторического факультета, друг Гань Юэ

Фэй Чжао – второкурсник механико-математического факультета, болтун

Лю Лэй – второкурсник экономического факультета, сводный брат Фэй Чжао

210-я комната:

Лю Лянь – пятикурсница экономического факультета, сестра Лю Лэя и Фэй Чжао

Гэ Лю – четверокурсница факультета журналистики

206-я комната:

Цзюэ Мэй – второкурсник юридического факультета, сосед Фэй Чжао по блоку в общежитии

Цзюэ Мин – четверокурсник филологического факультета, брат Цзюэ Мэя

305-я комната:

Цзюй Си – пятикурсник физического факультета

Лай Чжи – пятикурсник факультета дизайна

103-я комната:

Хэй Янь – четверокурсник социологического факультета

Цин Е – четверокурсник экономического факультета, сын декана

109-я комната:

Хо Нуань – первокурсник медицинского факультета

Бао Фэн – третьекурсник химического факультета, жених Лю Лянь

112-я комната:

Хо Ан – пятикурсник юридического факультета

Прочие лица

Хо Чжэнь – частный врач, заклинательница

Цан Юань – бывший студент медицинского факультета, ныне отбывает наказание в тюрьме

Профессор Мо – бывший преподаватель и научный руководитель близнецов Цю

Предисловие

Уважаемые читатели!

Текст перед вами основан на китайской культуре. Действие происходит в вымышленной стране, где по сей день существуют заклинатели – люди, занимающиеся боевыми искусствами и духовными практиками, а потому способные сражаться с различными чудовищами. Имена, названия населенных пунктов, законы, принципы работы таких сфер, как образование, медицина или охрана правопорядка, а также другие аспекты вымышлены. Совпадения случайны.

В сносках вы найдете пояснения ко всем специфическим терминам и понятиям, полагающимся выбранному сеттингу, а также значения имен и названий в переводе на русский язык.

Приятного чтения!

Глава 1

До некоторых пор Бин Чуань¹ искренне надеялся, что не поселится в общежитии.

Не то чтобы оно представлялось ему особенно страшным. В общем чате университета о нем вроде бы даже неплохо отзывались: один из тогда еще абитуриентов задавал вопрос старшекурсникам. К тому же это заклинательское общежитие. А значит – лучшие условия, лучшее оснащение, лучшее… все.

Заклинателей ныне, конечно, меньше, если сравнивать с древними временами. Есть несколько крупных многопоколенных семей – у них выше статус, больше известность, а способности передаются по наследству. Есть те, кто оказывается необычным человеком совершенно случайно, по воле, как сейчас объясняют, малоизученной мутации, – и таков Бин Чуань, например.

В целом заклинатели утратили свою значимость в уничтожении чудовищ и злых духов, измельчавших и в некоторых местах даже почти вымерших, и потому вынуждены осваивать обычные профессии, чтобы зарабатывать достаточно денег, но все же до сих пор имеют особые привилегии. И довольно высокое положение в глазах людей, ведь периодически и в нынешнее время случаются ситуации, в которых требуется помощь заклинателей. А обучение теперь проходит в официальных учреждениях, где их обеспечивают необходимым комфортом.

Однако, даже несмотря на условия, Бин Чуань… не хотел быть в одной комнате с кем-то.

Он всегда плохо сходился с людьми и привык к одиночеству, к тишине, нарушаемой только музыкой в наушниках. Ему хотелось, чтобы его вещи находились в строго определенном порядке. И чтобы порядок никто не нарушал. Большую часть жизни это было для него не вполне возможно.

Поэтому он собрал все накопленные за школьные годы деньги и в конце августа снял относительно недорогую комнату неподалеку от университета. И нашел подработку официантом в небольшом кафе. В принципе, ему хватало – хорошо, что набрал достаточно баллов и смог поступить на предназначенные для заклинателей бюджетные места. На еде, правда, пришлось сильно экономить, но он быстро привык.

Вырвавшийся из маленькой деревушки в свободный город, Бин Чуань на первые в своей жизни пары шел с горящими глазами. Студенческая жизнь представлялась яркой и интересной, и он думал, что сможет с кем-нибудь подружиться. Найти общие темы для разговоров. Заниматься совместными проектами – ведь будут же они однажды, верно?

Но в университете повторилось то же, что и в школе. Что в одной, что в другой.

Кажется, в одном из языков, изучением которых Бин Чуань занимался недолго и поверхностно, потому что не мог толком выбрать, какие ему больше нравятся, и не определился с германской ветвью, есть саркастичное выражение «никогда такого не было, и вот опять».

Сначала над ним стали смеяться из-за одежды, поношенной и местами по несколько раз зашитой. Потом – из-за легкого акцента, который он перенял в детстве от мамы. Из-за множества вопросов преподавателям. Из-за того, что учится на бюджете, хотя толком не владеет заклинательским искусством: в группе есть те, кто не набрал достаточно баллов и теперь платит за обучение наравне с остальными обычными студентами.

С тех пор и по сей день Бин Чуань чувствует себя всеобщим посмешищем.

Но он не может перестать посещать пары, потому что понимает: ему нужны хорошие оценки и стипендия. Первым приходит, выбирает одно и то же место перед самым преподавательским столом, где точно никто не стал бы садиться, и первым уходит, чтобы ни с кем не сталкиваться лишний раз. Правда, это не сильно спасает.

С ним нормально общается староста. Но она не может повлиять на остальных.

Учиться Бин Чуаню нравится, он с удовольствием записывает лекции и выполняет задания. Даже приспособился распределять свое время так, чтобы все успевать, и только пару раз за два месяца ложился спать позже полуночи. Но из-за одногруппников остается горький осадок. Порой появляется в голове быстрая мысль, что просыпаться утром от будильника, чтобы снова оказываться среди них, не очень-то хочется.

Бин Чуань не надеется, что со временем станет иначе. Главное, чтобы преподаватели хорошо относились. А он очень старается заработать авторитет. С английским и немецким справляться достаточно легко: в конце концов, это его стихия. Небольшие проблемы возникают с математикой, потому что он никогда в жизни толком ее не понимал. Ну и еще – с основами естествознания.

Нет, этот предмет Бин Чуань как раз понимает. Просто на подготовку требуется порой даже больше времени, чем на все остальное.

Преподаватель молодой, двадцати девяти лет², насколько Бин Чуаню известно по информации с сайта университета, всегда приходит в тщательно выглаженных, застегнутых под самое горло рубашках и собирает длинные-длинные волосы в аккуратный хвост, перевязанный лентой. Цю Вэй³. Цю-лаоши⁴. Он строгий и придирается к каждому слову, а еще дает задания, которые в интернете найти невозможно – старшекурсники предупреждали, что каждый год они новые, так что у них спрашивать тоже бесполезно.

Но это только раззадоривает. Ведь хорошие оценки именно у Цю-лаоши особенно ценны. И Бин Чуань их получает. Особенно с недавних пор, когда тот стал почему-то чуть менее придирчивым к студентам. И, если честно, начал вести себя немного странно, с внезапными перепадами настроения и нехарактерными для него прежде жестами. Но… не важно. Бин Чуань пообещал себе рано или поздно разузнать об этом преподавателе, так непохожем на остальных.

Тем более времени на учебу будет еще больше: работы у Бин Чуаня теперь нет.

Две недели назад его неожиданно уволили за случайно разбитую тарелку: сам виноват, пришел тогда расстроенный из-за того, что одногруппники порвали куртку, и не смог как следует собраться. Бин Чуаня не считали ценным работником. Само собой, за первый же промах директору не составило никакого труда его выгнать.

Всю следующую неделю Бин Чуань пытался найти любое другое место, но та кафешка оказалась единственной, где брали без опыта. Пара месяцев работы и школьные подработки опытом, разумеется, не считались. А откуда его было взять, если в любой официальной деятельности, даже банальном мытье полов, почему-то принимают только с ним?

Кому нужны оценки и знание двух языков на почти разговорном уровне, если они пока никак не помогают в реальной жизни?

За октябрь Бин Чуань еще заплатил. На ноябрь у него денег уже не осталось: маленькая стипендия первокурсника, даже вкупе с выплатами для заклинателей, оказалась меньше того, что требовала хозяйка. Скрепя сердце он написал заявление на заселение в общежитие, где, по словам старшекурсников, жить очень-очень дешево. И молился, чтобы соседями не оказались одногруппники. Всех остальных, наверное, он сможет перетерпеть.

Свободное место, разумеется, нашлось. Еще бы оно не нашлось при заполненности общежития только наполовину, как говорили первокурсникам.

И вот теперь, вечером первого ноября, Бин Чуань со своими немногочисленными вещами и выданным постельным бельем стоит на пороге комнаты, номер которой назвала ему комендант, суровая на вид женщина в ярко-малиновом брючном костюме. Неловко переминается с ноги на ногу, не решаясь постучать в дверь и войти.

Через пару минут она вдруг открывается сама, едва не хлопнув Бин Чуаня по лицу. Он не успевает отшатнуться, из-за чего нос к носу сталкивается с вылетевшим из комнаты невысоким парнем в вычурной черно-золотистой рубашке. Тот замирает, удивленно хлопает глазами, – в уголках прорисованы острые и длинные стрелки – и чуть склоняет голову набок. Бин Чуань нервно сглатывает.

– Эм, привет, – произносит парень. – Ты?..

– Здравствуйте. Я Бин Чуань. Первокурсник. Меня… подселили к вам, – отвечает Бин Чуань, сжимая пальцами постельное белье, от тяжести которого начинают болеть руки. На секунду он думает, что перепутал что-нибудь, и в горле пересыхает. – Это же триста третья комната?

Парень вскидывает брови, а потом сощуривается. Бин Чуань отмечает, что его довольно короткие волосы криво обрезаны в некоем подобии каре. Как будто сам ножницами орудовал. Или просил кого-то… у кого с ними явно не очень хорошие отношения.

– Ты готовить умеешь? – внезапно спрашивает парень.

Бин Чуань от неожиданности даже дышать на мгновение перестает. Это что, какая-то проверка? Старшекурсники предупреждали, что в общежитии иногда любят «испытывать» новеньких, но… Если он неправильно ответит, его что, не пустят в комнату? И где тогда он будет ночевать? В коридоре? Комендант наверняка не позволит. На улице? Ведь уже отдал хозяйке квартиры ключи, вернуться туда точно не получится.

Спать периодически на улице, прячась под козырьком крыльца и кутаясь в куртку вместо одеяла, ему не привыкать.

Да, конечно, всех детей-заклинателей отправляют в город Сяньчэн⁵, потому что только здесь существует целый образовательный комплекс, состоящий из школы, колледжа и университета, где они учатся вместе с обычными детьми, но по особой программе с факультативными занятиями по субботам. И Бин Чуань ездил туда целых пять лет. Учителя даже говорили, что он подает большие надежды.

А потом умерла мама.

Бин Чуань, к своему стыду, так редко в последнее время бывал на ее могиле… Из-за загруженности получается только зажигать время от времени благовония⁶ в небольшом местном храме, чтобы почтить память.

Отца у Бин Чуаня не было – погиб еще до его рождения, неудачно нарвавшись на уличных хулиганов. За отчима мама вышла замуж, когда Бин Чуаню исполнилось года четыре. При ее жизни отчим был достаточно приветлив к нему, чужому, по сути, ребенку. И продолжал держать эту маску ровно до момента оформления документов на усыновление.

Потом на Бин Чуаня каждый день орали – не кричали, нет, криком он бы это не назвал. Именовали не иначе как мелким гаденышем и бесполезной тварью. Били. Периодически выгоняли из дома. При этом отчим весьма талантливо распоряжался деньгами и связями, чтобы органы опеки не навещали его. А еще позвонил в школу Сяньчэна… и сказал, что Бин Чуань там учиться отныне не будет, так как «решил отказаться от пути самосовершенствования».

К сожалению, ему поверили. Больше детей-заклинателей в деревне не было, и школьный автобус с того дня туда не заезжал. А на обычном междугороднем Бин Чуань не мог ездить до совершеннолетия без специального документа от родителей. Которого, разумеется, ему было не видать.

Бин Чуаня перезаписали в местную, обычную школу. Он был слишком упрям и все равно продолжал старательно учиться. Сам кое-как занимался духовными практиками, формируя хотя бы слабое ядро. Никто даже не догадывался, что творится у него дома, хотя назвать это место домом было сложно. Только с одноклассниками отношения не ладились, но Бин Чуань уже привык. В школе Сяньчэна он тоже особо ни с кем не общался.

Оставалось ждать восемнадцатилетия, когда он сможет уехать. Отчим его держать не будет точно – толку, если на совершеннолетнего никаких пособий не получишь?

Где-то на задворках сознания у Бин Чуаня вертелась мысль, что смерть мамы не была естественной. Не от тяжелой болезни.

Но ничем доказать это он бы все равно не сумел.

Будучи усыновленным отчимом, Бин Чуань не мог рассчитывать на социальные выплаты для сирот. И уже с двенадцати-тринадцати лет активно искал подработки: помогал с благоустройством улиц, раскладывал товары в единственном на деревню магазине, раздавал листовки, мыл посуду в кафе-столовой, тоже единственной и крошечной. Пытался заниматься репетиторством, но быстро понял, что это не его. Абсолютно.

Платили немного, да и работать без разрешения отчима, который бы его точно не дал, приходилось нелегально. Но за оставшиеся до конца двенадцатого класса пять лет он сумел накопить достаточно, чтобы после окончания школы добраться до Сяньчэна и сдать университетские вступительные экзамены, в том числе – с горем пополам – по заклинательству. Объяснять, почему решил вернуться на путь самосовершенствования, пришлось долго и с выдумкой, чтобы не рассказывать про издевательства отчима.

И еще получилось на эти сбережения один месяц снимать комнату… а за второй пришлось платить уже из того, что заработал в кафе. Комнату, которой теперь нет. Сейчас, если его не пустят, смириться с холодом и сыростью улицы будет проблематично.

Бин Чуань усвоил, что в жизни нужно говорить и делать правильные вещи, чтобы иметь хорошие результаты. Но в данный момент он не знает, что будет правильным.

– Да?.. – неуверенно отвечает Бин Чуань.

Парень сощуривается еще больше, а потом вдруг смеется и весело хлопает в ладоши. И, повернувшись, кричит куда-то в глубину комнаты:

– Юэ-гэ⁷! Ты слышал? Мы наконец-то, по ходу, будем есть что-то кроме лапши быстрого приготовления!

Бин Чуань изумленно моргает, абсолютно не понимая, как реагировать. Он прошел проверку? Ему разрешили остаться?

Слышатся тихие шаги. На пороге появляется еще один парень с немного растрепанными волосами, собранными в маленький торчащий хвостик, и в светлом домашнем костюме с черными манжетами. Он приветливо улыбается, увидев Бин Чуаня. Тот машинально читает надпись на костюме: No one can make you feel inferior without your consent. И так же машинально переводит: «Никто не может заставить вас чувствовать собственную неполноценность без вашего согласия». Неожиданно.

– Здравствуй! Комендант вчера говорила, что подселят новенького. Значит, это ты?

– Стоп, когда? Почему я ничего не знаю? – вскидывается первый парень еще до того, как Бин Чуань успевает ответить хоть что-нибудь.

– Может, потому что ты провел весь день в комнате своего друга с мехмата? – второй пожимает плечами и снова улыбается Бин Чуаню: – Заходи, располагайся. Чувствуй себя как дома. Кстати, – он показывает на своего соседа, – это Ши Дин⁸. А меня зовут Гань Юэ⁹.

Бин Чуань неуверенно кивает, едва сдерживая облегченный вздох: кажется, он и вправду может остаться. Соседи отходят в сторону, пропуская его внутрь. Кто-то из них закрывает дверь, – он не видит, потому что занят разглядыванием комнаты. Персиковые обои, три кровати, по небольшому столу и стулу около каждой, один общий шкаф. Кровать у дальней стены пуста. Видимо, она и предназначается Бин Чуаню, так что он сразу кладет на нее постельное белье, чтобы освободить руки.

Вторая кровать, почти у входа, с расшитым золотистыми нитями покрывалом, завалена так, что на ней буквально негде присесть. Книгами, исписанными листами, рисунками, свитками, кисточками… и совершенно невообразимым количеством вееров разного размера и цвета. Как и стол. Их, на первый взгляд, больше, чем в любом магазине, несколько даже подвешены на стене. «Наверное, эту кровать занимает Ши Дин. Так кажется из-за его подведенных глаз и вычурной рубашки», – думает Бин Чуань.

На третьей кровати, у самого окна, лежит светлое, аккуратно расправленное покрывало, похожее на то, что выдали Бин Чуаню. Еще под ней стоит множество коробок разного размера, под завязку набитых чем-то, что он разглядывать не рискует. Лишь предполагает, что она, по методу исключения, принадлежит Гань Юэ.

– Ты с какого факультета? – вдруг спрашивает тот из-за спины.

Бин Чуань, не ожидавший вопроса, вздрагивает и оборачивается. Ши Дина в комнате нет. Должно быть, вышел. Он же, видимо, как раз собирался это сделать, когда столкнулся с Бин Чуанем. А Гань Юэ все так же приветливо улыбается, и весь его облик кажется каким-то мягким и уютным. Располагающим к себе. Бин Чуань упорно ищет подвох, но никак не находит.

– Иностранные языки, – осторожно отвечает Бин Чуань. – Германское направление. Вернее, западногерманское в моем случае, но нам сказали, что можно будет выбирать только со второго курса.

– О! Должно быть, это интересно, – отзывается Гань Юэ. – Я с химического, а он, – кивок в сторону как раз открывающего дверь Ши Дина с двумя упаковками лапши быстрого приготовления, – с искусствоведения.

– Ты… старшекурсник? – спрашивает Бин Чуань, немного осмелев. Гань Юэ выглядит достаточно взрослым. По крайней мере, более взрослым, чем Ши Дин. Да и обращение «гэ»…

– Ох, эм, – Гань Юэ неловко зарывается пальцами в волосы на затылке, – я…

– Он в свое время даже первый курс не закончил и после одной о-о-очень плохой истории пропал на три с лишним года. Два из которых, как я понял, проторчал в армии, – замечает Ши Дин, отдавая одну лапшу Гань Юэ. Теперь Бин Чуань видит, что она исходит паром. – Мне кажется, триста четвертая скоро будет ненавидеть нас за то, что мы постоянно пользуемся их термопотом.

– Если бы ты не тратил все деньги на веера, мы уже давно купили бы собственный, – мягко произносит Гань Юэ. Слишком мягко. – И не то чтобы я не в состоянии рассказать о себе сам, Дин-ди¹⁰.

Ши Дин лишь хмыкает и со второй порцией в руках совершенно магическим образом устраивается на своей кровати, умудрившись ничего не пролить. Гань Юэ, вздохнув, прикрывает веки и чуть опускает голову, – из-за того, как упал теперь свет, отчетливо видны синяки у него под глазами. Потом он аккуратно садится – весь в светлом на светлом же покрывале – и осторожно открывает крышку лапши.

Бин Чуань вдруг обращает внимание: то, что он принял за манжеты костюма, на самом деле напульсники. Широкие, аккуратные черные тканевые полоски, идеально прикрывающие запястья, где обычно выделяется сетка вен. Довольно странный выбор цвета – да и зачем носить подобное не на улицу? Но, разумеется, ему не хватит наглости спросить.

– В общем, да. Я вечный первокурсник. Надеюсь, на этот раз продержусь подольше, – Гань Юэ улыбается, словно совершенно не обиделся, и вдруг, посмотрев сначала на Бин Чуаня, а потом на лапшу у себя в руках, опоминается: – Ой, прости. Тебе, может, тоже заварить? У нас есть еще.

– Нет, спасибо, – качает головой Бин Чуань. Он немного голоден, но не хотел бы тратить чужую еду. И не планировал сегодня ужинать. А на завтрак можно что-нибудь купить в буфете, если прийти пораньше.

– Даже не хочешь поинтересоваться, почему мы только лапшой питаемся? – весело выдает Ши Дин с набитым ртом. Он очень быстро орудует палочками, но умудряется оставаться изящным. – И почему я с ходу спросил, умеешь ли ты готовить?

Бин Чуань только чуть склоняет голову набок. Ему неловко задавать подобные вопросы, – если любопытство сгубило кошку, то он крайне не желает быть этой самой кошкой. Хотя поинтересоваться, конечно, хочет.

– Потому что я не умею, – продолжает Ши Дин, – вообще.

– Я тоже не особенно силен в этом. Родители не учили меня готовить, а самому как-то… не пришлось, – печально отзывается Гань Юэ. – Когда я жил в общежитии в первый раз, едой занимались мои соседи по комнате.

– И мы, – Ши Дин вскидывает палочки вверх, – торжественно возлагаем сию почетную миссию на тебя. Продукты я буду покупать, ты только говори, что именно. Согласен?

Вот тут точно есть какой-то подвох. Может, он в том и заключается, что возиться в кухне теперь придется одному только Бин Чуаню до самого конца обучения? Так ему и не сложно. Он все равно давно привык к графику жизни, при котором у него выпадают как минимум четыре часа свободного времени. Так что Бин Чуань торопливо кивает, пока не успели подумать, будто он отказывается.

– Отлично! – восклицает Ши Дин, снова взмахнув палочками. – Да здравствует Бин Чуань, спаситель триста третьей комнаты от голодной смерти!

Гань Юэ тихонько смеется и смотрит на Бин Чуаня как будто ласково, аккуратно подцепляя немного лапши. Тот, чувствуя, как лицо отчего-то заливается краской, отворачивается и начинает застилать кровать. Атмосфера кажется едва ли не домашней, уютной, но все равно… очень неловкой. Бин Чуань ощущает себя чужаком.

Эти двое странные. И относятся к нему по-дружески, хотя видят первый раз в жизни. Подвох точно существует. Обязательно, непременно, только Бин Чуань его в упор не видит. Но, по крайней мере, его соседями оказались не одногруппники. И над ним не издеваются.

Пока что.

Кажется, его пребывание в общежитии обещает быть вполне сносным.

Глава 2

Гань Юэ определенно импонирует новенький, которого подселили к ним. Хотя за несколько дней создалось ощущение, что он слишком идеальный. Таких людей не может существовать по определению.

Каждое утро – безукоризненно заправленная кровать и безупречно чистая раковина в блоке, хотя обитатели триста четвертой умудряются превратить ее в шедевр абстракционизма одной только зубной пастой всего за пятнадцать минут. Учебники и тетради, максимально компактно уложенные в освобожденном уголке общего шкафа, с разноцветными стикерами-закладками на страницах. А еще Гань Юэ мельком видел конспекты Бин Чуаня. Даже у него самого никогда не было таких аккуратных записей.

Вещей у новенького мало, и он хранит их в сумке под кроватью. Большую часть вечера, когда они втроем находятся в общежитии, его не видно и не слышно: либо готовится к занятиям за столом в комнате, уйдя в наушники, – Гань Юэ искренне не понимает, как можно что-то учить и при этом еще и запоминать в наушниках, – либо возится в кухне.

Да, он в самом деле готовит, как и обещал. А готовит… если коротко, то так же, как и все, что он делает. То есть идеально.

Получается, в самом деле спаситель от голодной смерти.

Но раньше остальных встает все-таки не он.

Сегодня суббота, и у заклинателей факультативные занятия, которые, как и обычные пары, проходят с утра. Гань Юэ за два года армии привык просыпаться ровно в пять тридцать. С учетом того, во сколько ему приходится ложиться, чтобы подготовиться к парам, и явно совиной натуры Ши Дина, это, без сомнений, чревато неизбежным хроническим недосыпом. Но давно знакомым и даже родным. Гань Юэ не замечает его.

В комнате он может ориентироваться, не включая свет. Аккуратно снимает напульсники, чтобы умыться без них, тихо выходит с мылом, зубной щеткой и пастой, через пять минут тихо возвращается и снова тщательно закрывает запястья.

Ничего такого, на самом деле.

Просто старые шрамы, которые другим не следует видеть.

Так же в темноте он переодевается – черные штаны, черные носки, светло-коричневое худи с рукавами до самых пальцев – и складывает в рюкзак учебные принадлежности. К тому времени, как он заканчивает, как раз просыпается по будильнику Бин Чуань – шесть утра, можно щелкнуть выключателем и услышать ворчание Ши Дина, разбуженного звуком и светом. Одновременно с будильником Бин Чуаня звенит и его собственный – правда, это абсолютно не означает, что сейчас Ши Дин встанет.

Как он умудрялся просыпаться вовремя целый год до появления Гань Юэ и умудрялся ли – загадка века. Особенно с учетом того, что жить Ши Дину в комнате сначала посчастливилось одному, а будильник он, как оказалось, каждый раз ставит с вечера, но магическим образом сбрасывает, не просыпаясь, и преспокойно досматривает сны.

Еще через пятнадцать минут, когда Бин Чуань приводит себя в порядок, – вставать этот идеальный человек тоже умеет сразу, без «еще немножечко», – и уходит в кухню готовить завтрак, а Гань Юэ осуществляет не вполне удачные попытки стянуть Ши Дина с кровати и при этом не задеть ничего из висящего вокруг нее, на телефон приходит уже привычное сообщение.

Хунь Лан 06:16 аm

Доброе утро, а-Юэ¹¹!

А-Юэ. Когда-то его так называла мама, давно, настолько давно, что это уже кажется иллюзией и ложным воспоминанием, которое он создал для собственного утешения. Так что от подобного обращения становится немного больно, но в то же время… приятно. Он мог бы сказать, что пишет ему старый хороший друг, с которым они давно и близко общаются…

Но на самом деле Гань Юэ знает его лишь четыре месяца, а общаются они и того меньше, с перерывом в половину этого срока. А сообщения с пожеланием доброго утра Гань Юэ получает всего две недели.

Хунь Лан¹² – четверокурсник с исторического факультета с длинными угольно-черными волосами и такого же цвета глазами, который, кажется, знает буквально все и обо всем, носит берцы, кожаные штаны и кожаную куртку, повязывает на лоб яркие банданы, а еще везде таскает с собой графический планшет или скетчбук и подрабатывает тем, что рисует на заказ.

Он живет этажом ниже, в двести пятой комнате, с двумя соседями, имен которых Гань Юэ не запомнил, и, с тех пор как поступил еще в школу Сяньчэна, ни разу не был дома. Он ненавидит рыбу в любом виде и терпеть не может готовить, однако делает это весьма неплохо, если берется. А еще хочет завести домашнюю лису после выпуска, когда съедет из общежития, где держать животных запрещено.

На данный момент это все, что Гань Юэ известно о нем.

Ну, кроме того, что именно Хунь Лан принимал у него документы во время приемной кампании, которая проходила в начале июля.

В полурваной, как сейчас модно, футболке с вырвиглазно-ярким принтом он выглядел безумно не соответствующим обстановке, слишком выделяющимся в пыльной душной аудитории, где десятки абитуриентов ожидали своей очереди. Гань Юэ был несколько растерян, когда электронный голос назвал его номер и номер стола, за которым сидел этот странный парень.

– Добрый день, – полуулыбка на губах и ленивым тоном сказанная уже заученная фраза, – меня зовут Хунь Лан, я помогу вам подать документы на поступление.

Звук его имени вдруг что-то потревожил в памяти, но Гань Юэ решил не зацикливаться на этом. По крайней мере, пока.

Хунь Лан как сидел, закинув ногу на ногу, так и продолжил. Взял у Гань Юэ документы, пробил их по базе Сяньчэна – конечно же, там отобразились первое поступление и последующее отчисление «по обстоятельствам, не зависящим от воли обучающегося и учебного заведения», хоть паспорт у него тогда и был другой. А чего он, впрочем, ожидал?

– Итак, вы желаете восстановиться на прошлом факультете или попробовать что-то новое?

Гань Юэ не особо задумывался, на какой факультет будет поступать, когда вернется. Да, именно так, он явился в университет, не имея представления, куда хочет пойти. Но на самом деле главным было сбежать подальше от прошлой попытки.

– Новое, – решительно ответил он. – Я хотел бы поступить на химический факультет.

Сказал первое, что пришло на ум. Как он будет сдавать вступительные экзамены по химии, на тот момент в голове даже не промелькнуло. Но ведь в итоге как-то сдал, верно? Даже умудрился набрать порог, хотя бюджетное место в любом случае при втором поступлении недоступно.

Хунь Лан вздернул одну бровь, но кивнул, что-то быстро забил в компьютере и выдал ему бланк заявления вместе с согласием на обработку персональных данных. Вот только…

– Извините, – неловко произнес Гань Юэ, – вы забыли дать мне ручку.

– О, да, разумеется, – странный парень только улыбнулся и, казалось, вообще не растерялся от собственного промаха. – Прошу прощения.

Это «прошу прощения» прозвучало так лениво, словно прощения говорящему просить абсолютно не за что.

Пока Гань Юэ заполнял нужные бумаги, он вернулся к тому, что потревожило его память. Имя. Имя, которое он где-то как будто прежде слышал. Хунь Лан. Хунь Лан… Ну конечно же! Так звали юношу, с которым он познакомился, когда учился здесь первый раз.

Тот оканчивал старшую школу, ходил на подготовительные университетские курсы, любил подолгу сидеть в холле внизу и смотреть в окно, а еще был крайне неуклюж: знакомство их состоялось, собственно, когда он споткнулся на лестнице, потерял равновесие и налетел на Гань Юэ, который поднимался на нужный этаж, уткнувшись в конспект.

Сам паренек отделался испугом, а вот Гань Юэ – слегка рассеченным об угол ступеньки локтем. Но трудно было злиться после долгих сбивчивых извинений и при виде крайне растерянного лица паренька с огромными черными-черными глазами.

Он был милым. И обычно, когда они пересекались на большой перемене в буфете, робко расспрашивал об учебе в университете. Почему-то ужасно смущался, когда Гань Юэ угощал его сладкими булочками, и однажды подарил довольно красивый набросок. Цветок пиона. После этого создалось впечатление, что юноша непременно должен поступить на художественный факультет, хоть и неясно было, к чему на самом деле лежит его сердце.

Потом жизнь Гань Юэ стремительно полетела в пропасть… И порой бывает стыдно вспоминать, скольким он обязан этому юноше за помощь в то время.

Гань Юэ украдкой посмотрел на сидящего перед ним Хунь Лана, скучающе покачивающего ногой и рассматривающего собственные ногти. Люди могут так сильно меняться? Но, с другой стороны, прошло слишком много времени. Даже сам Гань Юэ не рискнул бы сравнивать себя с прошлым собой. Его тоже можно узнать далеко не с первого взгляда.

– Извините… а можно спросить, из каких иероглифов состоит ваше имя? – неловко поинтересовался Гань Юэ.

– Можно. Почерк у меня не очень, поэтому вот, – легко отозвался парень и, подцепив с края стола студенческий, протянул Гань Юэ. – А что?

– А… – внутри было напечатано «Хунь» как «темнота» и «Лан» как «волк». Гань Юэ разочарованно опустил плечи, ощутив отчего-то горечь. – Нет, ничего. Просто спросил.

Тот паренек показывал иероглифы «сбиться с толку» и «сорная трава» в своем временном пропуске в университет. Гань Юэ еще тогда подумал: боги, кто дал ребенку столь уничижительное имя? Кому хватило совести назвать собственное дитя сорняком¹³?!

Так или иначе, Гань Юэ умудрился поступить, и они с Хунь Ланом столкнулись еще дважды. Просто случайно пересеклись, даже не разговаривали, разве что взглядами встретились с неожиданным эффектом узнавания. Сначала в актовом зале университета первого сентября на приветственной церемонии, – кажется, это была среда, – потом на перекличке перед началом факультативных субботних занятий. Там же выяснилось, что Хунь Лан – с отделения темных заклинателей.

Третий раз был уже в понедельник, когда Ши Дин, очень быстро взявший за привычку нарушать личные границы Гань Юэ, как и прочих своих знакомых, при любом удобном случае, на большой перемене потащил его в буфет под предлогом, что «скоро ветром сносить будет». В принципе, что не так с его телосложением и с тем, что он не ест в буфете, ибо там для него дорого, Гань Юэ искренне не понимает до сих пор.

Хунь Лан, преспокойно обедавший за одним из столиков, тогда махнул приветственно рукой, мягко улыбнулся и сказал что-то вроде: «Мы в последнее время так часто встречаемся, неужели Гань Юэ запомнил меня с приемной кампании и хочет познакомиться поближе?»

То, как он выделил это «Гань Юэ», то, что он в принципе безошибочно назвал имя…

Насколько давно Гань Юэ сделался такой уникальной персоной? Какой момент из своей нынешней серомышиной жизни умудрился пропустить? Или его слава прогремела сильнее, чем он предполагал?

От одних только мыслей об этом у Гань Юэ разболелась голова. Наверное, ему стоило выбрать колледж, а не университет. А лучше – поступить в обычное учебное заведение. И почему этот вариант не пришел ему на ум?

А потому, что в колледж можно поступить только после окончания девяти классов школы, а вот после двенадцати – будьте добры, выбирайте какой-то вуз. А еще потому, что ничего обычного он бы не потянул. Ему и так бюджет больше не светит в любом случае, а после отказа от заклинательского пути еще бы перестали выплачивать положенные всем совершенствующимся пособия.

Гань Юэ был не готов лишиться пособий. У него не имелось нормального источника дохода, потому что он ничего толком не умел. Ему, как совершеннолетнему, не полагались больше никакие социальные компенсации – только та одноразовая, которую он получил, отслужив в армии. Так что продолжать путь заклинателя было единственным выходом.

Хотя Хунь Лан явно не собирался подшучивать и издеваться. И несмотря на то, что знакомиться и сближаться с кем бы то ни было в планы Гань Юэ не входило, они обменялись контактами. Все равно аккаунты в мессенджере привязаны к номерам телефонов, и так проще, чем выискивать друг друга в общих чатах.

Произошло это под изумленным взглядом Ши Дина. Почему изумленным, Гань Юэ потом узнал от него же: оказалось, с Хунь Ланом предпочитают не связываться, потому что он пользуется репутацией чуть ли не грозы университета.

Впрочем, графический планшет и скетчбук в этот образ не вполне вписываются. Ну, или получается какой-то злодей с тонкой душевной организацией. Гань Юэ не любит штампы и не думает, что Хунь Лан им соответствует.

Своего старого знакомого Гань Юэ так и не встретил. И не понимал, почему этим фактом расстроен: сразу ведь решил, что ни с кем «из прошлого» контактировать не будет, когда вернется. Он даже не знал, на каком факультете тот учится. А спрашивать вездесущего Ши Дина было крайне неловко. Да и правильно, в принципе: скорее всего, юноша давно забыл о Гань Юэ и не вспоминает, что когда-то его спокойную жизнь потревожили, нарушили и, вероятно, даже испортили.

Ему же лучше.

А с этим, другим Хунь Ланом, который, к счастью, не знал никаких ужасных подробностей, они стали переписываться в мессенджере. И все так же периодически пересекаться в коридорах. Это оказалось неожиданно легко. Хунь Лан еще в самом начале отправил презрительные смайлики на попытки назвать его «лао¹⁴ Хунь» и «Лан-гэ», аргументировав это тем, что по возрасту, скорее, ему следует так называть Гань Юэ.

Неловкость от того, что почти выпускник младше него, поступившего на первый курс, зашкалила все существующие уровни, но Гань Юэ решил ее игнорировать.

Гань Юэ 09:23 pm

Как же тогда мне называть тебя?

Сяо¹⁵ Хунь? Лан-ди? Просто по имени?

Хунь Лан 09:26 pm

Еще более ужасно.

На самом деле ты можешь звать меня просто а-Ланом, если хочешь.

Я был бы счастлив, если б кто-то мог обращаться ко мне так.

Гань Юэ почудилось что-то болезненное в последней фразе. Он решил, что, в принципе, не переломится, если немного подыграет.

А еще через некоторое время, под конец сентября, он сдуру сказал Хунь Лану, что пусть уж тогда зовет его «а-Юэ» в ответ.

Хунь Лан ничего не рассказывает о себе первым, но всегда с готовностью отвечает на вопросы и удивительно открыт в общении. Гань Юэ не вполне видит, за что была получена репутация грозы университета и почему Хунь Лана многие опасаются.

В этот раз поздороваться утром, кроме как сообщениями, им не удается, потому что триста третья комната в полном составе опаздывает из-за Ши Дина, которого снова пришлось полчаса поднимать с кровати. Не первый раз в целом, но первый – совместно с Бин Чуанем, который явно не в восторге.

Гань Юэ тоже ненавидит опаздывать, особенно на факультативные занятия. Он на них и так не особенно хорошо себя проявляет, ци¹⁶ слушается плохо, и приходится прикладывать много усилий, чтобы делать то, что требует преподаватель.

Но… он сам виноват. Совершил одну отвратительную вещь, из-за которой были серьезно повреждены его меридианы¹⁷ и нарушена работа уже давно и весьма успешно сформированного ядра¹⁸. Теперь приходится расхлебывать. Конечно, у него есть справка по этому поводу… однако она никого не волнует. В заклинательстве нет «спецгрупп» и упрощенного обучения, как в случае, например, с физкультурой. У тебя либо есть способности, либо их нет вообще. Промежуточные варианты не учитываются. Только влияют на баллы и оценку на экзамене, разумеется, но это уже другая история.

Обучение в школе предназначено для формирования ядра, в колледже или университете – для его дальнейшего развития. Сейчас у заклинателей нет цели обрести бессмертие, хотя когда-то это было высшим достижением, к которому все стремились. Но мир изменился, количество монстров в нем и роль заклинателей тоже, так что самое главное, чтобы ты обладал достойным уровнем контроля ци и в случае чего мог помочь людям. Становиться бессмертным от тебя не требуется.

Однако Гань Юэ периодически чувствует себя так, словно застрял на уровне школы и до сих пор учится управлять потоками ци. Какой позор.

На занятиях по заклинательству в университете, в отличие от школы, нет разделения на младшие и старшие группы: почему-то считается, что все, кто получил аттестат и сдал вступительные экзамены, находятся на плюс-минус одинаковом уровне. Так что курсы с первого по пятый учатся вместе в специально отведенных для этого аудиториях-залах. Единственное: темные и светлые заклинатели отдельно. Кроме редких совмещенных промежуточных зачетов, которые проводят пару раз в семестр.

Конечно же, их троих отчитывают за опоздание.

Гань Юэ как можно быстрее старается об этом забыть.

Он помнит план занятий по заклинательству еще с первого поступления. Сначала – дыхательные упражнения и медитация, половину которой они уже пропустили. Затем – теоретическая часть, начертание талисманов¹⁹ и их использование в зависимости от установленной преподавателем ситуации. Следом – отработка приемов, сначала без оружия, потом с ним. Тем, у кого по какой-то причине нет собственного, выдают университетское, по большей части довольно потрепанное жизнью. И в конце – работа в парах по жеребьевке.

Гань Юэ относительно хорош в талисманах, но по большей части ужасен в боевой практике. Тело помнит приемы, которые он уже когда-то изучал, но гнать ци по меридианам больно, а преподаватель следит за тем, чтобы студенты отрабатывали приемы с приложением духовных сил.

На сей раз, правда, в качестве напарника ему хотя бы достался Цзюй Си²⁰, – с ним Гань Юэ жил в одной комнате, когда пытался учиться первый раз. Другим его соседом был Лай Чжи²¹. Они трое тогда довольно неплохо сдружились за семестр.

Однако теперь и Цзюй Си, и Лай Чжи уже на пятом курсе и заканчивают специалитет, – а Гань Юэ только-только начинает обучение заново. В его жизни однажды так много всего произошло, что он попросту оборвал с ними любые связи. Заставил думать, будто его больше не существует. Даже аккаунт в мессенджере восстановил только недавно. И то лишь потому, что нужно как-то получать электронные задания.

Так было проще. Так было легче. Гань Юэ ошибся везде, где только можно, он хотел исчезнуть из памяти всех, кто его знал, – надолго, желательно навсегда. Впрочем, не вышло. Вернуться для получения пресловутого высшего образования пришлось. А вот неприятный след все равно остался.

Удивительно, как бывшие соседи по комнате могут более-менее нормально относиться к нему теперь. Особенно Цзюй Си, отчаянно пытающийся вести себя так, будто все как прежде.

Но ничего уже не как прежде.

Гань Юэ устал от постоянной боли, прокатывающейся вдоль меридианов, поэтому сражается вполсилы. Любой другой бы жалеть не стал – но Цзюй Си подыгрывает, сам сбавляя обороты. Гань Юэ смутно чувствует неприятную влагу под напульсниками и надеется, что ничего не просочится через ткань. Это было бы крайне нежелательно.

Он совершенно выдохся после занятия. Остальные студенты, особенно первокурсники, обступают преподавателя, активно задают вопросы и уточняют насчет каких-то приемов, но ему хочется только поскорее уйти в общежитие. Однако Цзюй Си задерживает его, осторожно обхватив запястье. Выше напульсника, к счастью. В янтарно-карих глазах – странное, слишком серьезное выражение.

– Цзюй Си? – вяло недоумевает Гань Юэ. – Что такое?

– Ты в порядке? – внезапно спрашивает тот.

Гань Юэ тяжело вздыхает. Поворачивает голову, взглядом ловит среди выходящих студентов Ши Дина и дает ему знак взмахом руки, чтобы не ждал. Ши Дин тут же утаскивает не сопротивляющегося Бин Чуаня.

– Все нормально, – заверяет Гань Юэ. – Почему ты спрашиваешь?

– У тебя вид какой-то… нездоровый, – неловко признается Цзюй Си.

На эту фразу Гань Юэ отвечает молчанием. Ему не хватает решимости опровергнуть чужие слова: Цзюй Си слишком прав, чтобы отрицать очевидное. Убрать бы руку, тем более что и держат-то его некрепко, развернуться и молча уйти, не контактировать, не связываться с собственным прошлым. Но этого не позволяет совесть. И он стоит, опустив взгляд в пол, ощущая, как силы утекают из тела, и ожидая либо продолжения, либо окончания разговора.

– Цзюй Си! – вдруг слышится оклик со стороны двери.

Там стоит Лай Чжи, держа в одной руке сразу два рюкзака, а в другой телефон. Волосы, собранные в высокий хвост, немного растрепались после занятия, губы кривятся в недовольстве. Цзюй Си оборачивается с выражением лица, на котором явно читается желание послать Лай Чжи куда подальше.

– Чего тебе надо? – резко спрашивает он.

– Да так, ничего, – саркастично растягивая слоги, отзывается Лай Чжи. – Просто ты вчера договорился связаться со своим научником сразу после занятий по заклинательству, то есть в час, а время уже пятнадцать минут второго, и он звонил тебе пять раз подряд. Мне что, самому взять трубку и сказать, что ты тут важные разговоры разговариваешь?

– Демоны! – Цзюй Си хлопает себя по лбу. – Я совсем забыл. Иду.

Он отпускает запястье Гань Юэ с неохотой и странной печалью во взгляде. Задерживается на мгновение, прежде чем броситься к Лай Чжи. Последнее, что слышит Гань Юэ, это ворчливое: «Дай сюда. Надеюсь, ты не брал в самом деле трубку? Почему ты лезешь в карманы моего рюкзака?!» – и крайне возмущенный звук в ответ.

Гань Юэ чувствует себя сделанным из растрескавшейся глины и готовым развалиться на части.

В толпе студентов преподаватель с кем-то вежливо спорит. Гань Юэ не слушает. Он выходит из аудитории после того, как отыскивает свой рюкзак, который вытолкнули в сторону из общей кучи у входа в зал, где все студенты оставляют вещи во время занятия. Выходит, чтобы тут же столкнуться с Хунь Ланом.

Тот сразу притворяется, что, конечно же, совершенно не ждал и просто случайно задержался, хотя Гань Юэ прекрасно видит, что он скучающе стоял у подоконника. Хунь Лан без привычной куртки, в простой темно-бордовой футболке в тон бандане, и Гань Юэ, которому в плохо отапливаемых коридорах зябко даже в худи, искренне недоумевает от подобного внешнего вида.

Хунь Лан как ни в чем не бывало улыбается и радостно приветствует:

– А-Юэ! Еще раз доброе утро. То есть уже добрый день, – а потом тут же становится серьезным, чуть нахмурившись: – Выглядишь очень уставшим. Все в порядке?

– Ничего страшного, – отмахивается Гань Юэ, – просто сложная тренировка.

Хунь Лан смотрит так, словно ответ его нисколько не удовлетворил. Это искреннее беспокойство во взгляде… Гань Юэ уже давно не видел подобного. То есть о нем волнуется Ши Дин в своей бесцеремонной манере, и вот Цзюй Си… но это кажется другим. Хочется спрятаться и закрыться: они ведь в первую очередь думают не о нем и его мнении, а о собственных догадках и подозрениях.

А от Хунь Лана – парадокс – не хочется.

И Гань Юэ слабо приподнимает уголки губ.

Глава 3

Столпотворение вокруг преподавателя изначально образуется исключительно из-за первокурсников, уточняющих детали каких-то приемов.

Но потом в разговор врывается звезда второго курса Фэй Чжао²².

Он минут двадцать обсуждает возможность развития у себя двух ядер одновременно, спорит, а остальные студенты-заклинатели остаются посмотреть на это, как на эффектное представление. И расходятся, когда преподаватель отправляет Фэй Чжао «как следует повторить теорию и не задавать больше подобных вопросов».

Фэй Чжао прекрасно понимает, что его очень тонко и очень-очень вежливо послали, и чувствует взгляд в спину, но он слишком хорошо провел эти двадцать минут, чтобы задумываться о чем-то неприятном.

– Ты – упрямый баран, – констатирует идущий рядом Лю Лэй²³, когда они забирают свои рюкзаки, последние оставшиеся. – Тебе на каком еще языке должны повторить, что это надо было делать в школе?

– Ну, упустил я возможность, да, – весело соглашается Фэй Чжао. – Но параллельный ряд меридианов-то остался. Мне, может, интересно, как управляют темной ци.

– Так интересуйся про себя. Или, вон, Лан-гэ спроси.

– Это не то! – восклицает Фэй Чжао.

За что тут же получает тычок в бок.

Фэй Чжао – один из тех немногих заклинателей, у которых есть два параллельных ряда меридианов: для темной и для светлой ци. Довольно редкая мутация с вероятностью примерно один к тремстам, которая позволяет самому выбрать путь самосовершенствования. Обычно он предопределен генетически, и гнать, скажем, темную ци по меридианам, для нее не предназначенным, не только больно, но и опасно. И даже чревато искажением²⁴.

А еще, чисто теоретически, при этой мутации можно сформировать два равноценных ядра вместо одного, разные виды ци пересекаться не будут, и это позволит использовать ту и другую по необходимости. Правда, по словам преподавателей, таким сложным процессом нужно заниматься с детства. Неиспользуемые меридианы ссыхаются, и снова превратить их в рабочие, особенно во взрослом возрасте, весьма проблематично.

Но «проблематично» – не равно «невозможно».

Фэй Чжао пребывает в прекрасном настроении и собирается попробовать как-нибудь на досуге, потому что ему внезапно к своим девятнадцати стало правда интересно, как управляют темной ци. Отличается ли это чем-то от управления светлой? Какие возникают ощущения, те же или совсем другие? Так много вопросов, так мало ответов. И нет, он не собирается спрашивать Хунь Лана, это совсем легко и ни капельки не весело.

Кстати, о Хунь Лане.

Вон, стоит в коридоре у подоконника и болтает с каким-то парнем в светлом – не тот ли его новый знакомый первокурсник? Кажется, Фэй Чжао и на занятии этого парня мельком видел. Правда, он не похож на первокурсника…

Хотя Лю Лэй тоже выглядит старше своих лет. И периодически пытается играть роль грозного старшего брата, но получается у него не очень, потому что старший здесь Фэй Чжао. Это во-первых. И он никого не слушает, кроме как, если поэтически выражаться цитатой, которую где-то вычитал, собственное сердце. Это во-вторых.

– Привет! – здоровается Фэй Чжао. Не с Хунь Ланом, разумеется, – с ним-то чего здороваться, только с утра из одной комнаты вышли и в нее же скоро зайдут. – Извини, я не помню, как тебя зовут, хотя Лан-гэ говорил вроде бы. Но не обижайся, пожалуйста, у меня память на имена очень-очень плохая! Я вот даже преподов до сих пор не всех запомнил.

Парень поворачивает голову. У него очень уставший взгляд и темнющие синяки под глазами, но при этом слабая, неловкая улыбка на губах.

– Привет, – кивает он, заводя руки за спину. – Гань Юэ. Ваших имен, стыдно признаться, я тоже не помню, хоть и наслышан.

– О, так это замечательно! – восклицает Фэй Чжао. – То есть не замечательно, но, в общем…

– Меня зовут Лю Лэй, – тут же перебивают его словоизлияние. – А этого придурка – Фэй Чжао. Можешь не обращать на него внимания, Юэ-гэ.

– Так, стой, в смысле «гэ»? Он же…

– Ты хоть иногда слушаешь, когда тебе кто-то что-то говорит? – Лю Лэй прикладывает ладонь ко лбу. – Юэ-гэ поступил второй раз. Он старше даже Лан-гэ, не то что нас с тобой.

– Ой, пра-а-авда, что ли? – вытаращив глаза, Фэй Чжао всем телом разворачивается к Гань Юэ.

Тот машет руками, улыбаясь еще более неловко, чем прежде. Лицо Хунь Лана приобретает то самое выражение «вам лучше заткнуться», которое он обычно использует для не очень приятных ситуаций, и у Фэй Чжао достаточно мозгов, чтобы понять: они случайно задели что-то, чего задевать не следовало.

– Пожалуйста, не стоит акцентировать внимание, – просит Гань Юэ. – Это не самая приятная для меня тема, и я был бы признателен… если бы вы ее не поднимали больше.

– Да, разумеется, – тут же легко подхватывает Фэй Чжао.

Хунь Лан все это время молчит, но, на самом деле, его прожигающие взгляды говорят больше, чем могли бы сказать слова. Иногда именно благодаря им понимаешь, почему остальные считают его грозой университета. Такое увидишь, да еще не дай боги усиленное троекратно – на всю жизнь запомнишь! И калекой останешься. Моральным. А может, и физическим, если совсем не повезет.

Ну, к счастью, сейчас он возвращается к привычному «мне плевать на все происходящее вокруг».

– А где сегодня янцзе²⁵? – спрашивает Фэй Чжао невпопад.

– Тебе уши для чего? Чтобы хлопать ими? – возмущается Лю Лэй. – Она же вчера говорила, что отпросится в больницу на прием к врачу.

– М-м-м… – задумчиво протягивает Фэй Чжао, подперев подбородок пальцами. – А я, напомни, что в этот момент делал?

– Чертил какие-то свои каракули.

– Эй! Это не каракули! Это развертка очень важного прибора!

Лю Лэй машет на него рукой. Фэй Чжао оглядывается на Гань Юэ: тот смотрит на них, прикрыв рот ладонью и сощурив глаза, – в них появляется немного больше жизни, чем пару минут назад. Очень приятно поднимать настроение людям. Именно поэтому Фэй Чжао часто и мелет языком все подряд. В большинстве случаев попадает. А если не попадает, всегда можно экстренно исправиться и вырулить в другом направлении.

Ну, почти всегда.

Иногда получаешь по шапке раньше.

– Она оставила в холодильнике свиные ребрышки и тушеные овощи, – говорит Лю Лэй. – Если их уже кто-нибудь не сожрал.

– В нашей комнате? – рассеянно спрашивает Фэй Чжао, мыслями уже пребывая в мечтаниях о божественных свиных ребрышках. У него аж слюнки начинают течь. – Тот друг Лан-гэ с социологического таскает только его еду.

– В общем холодильнике на этаже, придурок. В кухне, – добавляет следом Лю Лэй. – Откуда у нее ключи от нашей комнаты? И да, она говорила, что оставит еду там часов в девять, когда мы уже будем на паре.

– О, диди²⁶, почему ты вечно называешь меня придурком? – протягивает Фэй Чжао. – Придурки, знаешь ли, не учатся на «отлично».

– Не называй меня диди! – тут же ощетинивается Лю Лэй. – Я младше тебя всего на пять дней!

– Тогда не называй меня придурком, – хитро сощуривается Фэй Чжао.

– Свали в туман.

– Ты где-то здесь видишь туман?

– Свали куда угодно и не беси меня! – заканчивает Лю Лэй, и вот тут возразить уже нечего. – Ты можешь хотя бы перед другими людьми вести себя прилично?

Фэй Чжао смеется:

– А я разве неприлично себя веду? Очень прилично. Правда, Юэ-гэ?

Гань Юэ лишь улыбается в ответ и чуть кивает. Фэй Чжао вдруг думает, что эти двое с Хунь Ланом, стоя рядом, выглядят довольно забавно. Потому что Хунь Лан – каланча ростом метра под два. Фэй Чжао не уточнял, но он сам гордится своим прекрасным метром восьмьюдесятью шестью, а Хунь Лан еще выше. А Гань Юэ маленький. Ниже всех их троих.

– Кстати, Юэ-гэ, не хочешь к нам присоединиться? – поймав озарение, предлагает Фэй Чжао.

– Ох, я… – замявшись, тихо произносит Гань Юэ.

– Не отказывайся, а-Юэ, – вмешивается Хунь Лан. – Лю Лянь²⁷ порой, кажется, думает, что нас в комнате живет как минимум человек семь.

– Да-да, – кивает Фэй Чжао. – Это не плохо, конечно, я обожаю готовку янцзе, но иногда кажется, что она пытается превратить нас в кру-у-углые такие мягонькие баоцзы²⁸, а мы не очень хотим быть как баоцзы, потому что тогда будет сложно тренироваться. И мы периодически предлагаем кому-то пообедать или поужинать с нами. Янцзе в курсе, и она не против.

Конечно же, они могут уговорить кого угодно. Причем Лю Лэй будет стоять рядом, наблюдать и пребывать в искреннем шоке. Именно этим он занимается и сейчас, пока Фэй Чжао с Хунь Ланом на пару с помощью всего нескольких искусных фраз все-таки затаскивают Гань Юэ в компанию адептов культа коллективного поедания блюд Лю Лянь.

Он соглашается, хоть и явно смущаясь при этом.

Так что в итоге в комнату они идут вчетвером.

Но сначала, само собой, заглядывают в кухню на этаже. И ребрышки, что удивительно, целы и невредимы. Фэй Чжао повторно захлебывается слюной от запаха, который чувствуется даже несмотря на то, сколько они простояли в холодильнике. Только прямо к полиэтилену, которым обернут контейнер, прилеплена записка-стикер с лаконичным каллиграфически выведенным «иди ты в задницу».

Лю Лэй выглядит так, словно в лицо ему бросили дохлую рыбу. Фэй Чжао тоже в ступоре, не понимая, как ему реагировать: кто и почему посмел написать подобное их замечательной Лю Лянь?! Но Хунь Лан со своим неизменно скучающим выражением лениво отлепляет стикер, комкает его и с меткостью снайпера бросает в стоящее у двери мусорное ведро.

– Не обращайте внимания, это адресовано не вашей сестре, – говорит он, раздраженно дернув плечом. – Просто кому-то не хватило мозгов нормально сделать то, о чем попросили.

– Лан-гэ, ты что… ты попросил того своего друга посторожить нашу еду? – тут же сложив два и два, изумляется Фэй Чжао.

– И сказал, что, если исчезнет хоть кусочек, ему будет очень-очень плохо.

Фэй Чжао хохочет в голос:

– Лан-гэ… не удивительно, что он послал тебя в задницу!

Хунь Лан улыбается едва-едва заметно, бросая короткий взгляд на Гань Юэ, губы которого тоже тронуты дрожащим на них легким смехом. За год с небольшим жизни в одной комнате Фэй Чжао ни разу не видел, чтобы Хунь Лан улыбался как-то иначе. Интересно, он вообще умеет? Если не считать случаев общения со всякими особенно бесстрашными – или бессмертными – и этих его жутких холодных смешков.

Хунь Лан в принципе существо весьма уникальное. Они с Лю Лэем в этом вполне убедились.

Если говорить об университетском общежитии для заклинателей, то оно довольно маленькое. Особенно в сравнении со школьным – уж там все с размахом. Пять этажей, кухня, столовая внизу, – потому что в начальной школе самим готовить еще не позволяют и кормят трижды в день, – и куча дополнительных помещений для учебы. И для развлечений тоже, ведь без разрешения родителей выходить за пределы здания можно только в определенное время и в определенные места. «Прелести» быть несовершеннолетним.

А вот университетское общежитие – то, что для заклинателей, – небольшая трехэтажная пристройка к основному, которое для обычных студентов. И стольких помещений там нет: лишь кухни, библиотека и парочка залов для отдыха. Зато есть длинные балконы, которых в школьном не водится от слова совсем. На них можно попасть с лестницы запасного выхода.

Комнаты, двенадцать на этаж, расположены по две в блоках с общими раковинами, туалетом и душем, и они все трехместные. С тремя отдельными столами, но одним шкафом. А еще в каждой есть микроволновка и маленький холодильник. Чайники или термопоты, правда, самим покупать приходится. Что-то объемное, типа замороженного мяса, многие предпочитают хранить в общем холодильнике в кухне.

Основная забавная штука заключается в том, что далеко не все комнаты заняты полностью. Общежитие рассчитано на сто восемь заклинателей, а обитает в нем сейчас всего около шестидесяти. Места распределяются рандомно, хотя правило «девочки – отдельно, мальчики – отдельно» действует неизменно, и соседями могут оказаться студенты абсолютно разных направлений и разных курсов. Только-только поступившие с почти выпускниками, физики с художниками – фактически это норма.

В школьном общежитии иначе: там комнаты тоже на трех человек рассчитаны, но из-за довольно жесткого разделения по возрасту селить вместе тех, кто не с одного класса или хотя бы не с одной параллели, нельзя. Исключения могут сделать разве что для родственников. И то редко. Поэтому при переходе из одного общежития в другое неизбежна «перетасовка». Фэй Чжао слышал, что у тех, кто в колледж идет, приблизительно та же ситуация.

Из-за репутации, сложившейся еще с первого курса, с Хунь Ланом никто жить не хотел. Если и попадались непросвещенные, то уже спустя неделю или две просились в другие комнаты.

А потом появились Фэй Чжао и Лю Лэй.

Хунь Лан создает впечатление человека, которому глубоко наплевать на все, что происходит вокруг. Он занимается своими делами: пишет домашку, клацая по клавишам ноутбука, смотрит видео, черкает в скетчбуке или на графическом планшете, обложившись тем, что называет «референсы», то есть картинки, более-менее похожие на то, что он пытается нарисовать.

Если Хунь Лана не трогать, он успешно притворяется мебелью – очень яркой и модной – большую часть времени. А остальную часть – общается довольно отстраненно, но вполне миролюбиво. Видимо, все, кого подселяли к Хунь Лану прежде, его как раз трогали, натыкались на тот самый взгляд и сбегали в ужасе. Потому что не были такими безрассудными, как Фэй Чжао.

Их знакомство ознаменовалось тем, что Фэй Чжао влетел днем двадцать пятого августа в почему-то не запертую комнату чуть ли не с ноги и застал Хунь Лана за работой над очередным наброском. Активно этим самым наброском поинтересовался, достал вопросами, получил пару молчаливых прожигающих до костей взглядов, временно угомонился и преспокойно пошел разбирать вещи.

Как потом говорил Хунь Лан: «Мне стало крайне любопытно понаблюдать за единственным за два года человеком, который проигнорировал все, что можно было проигнорировать».

Тихая война продолжалась почти целый семестр. Фэй Чжао, впрочем, никакой войны не заметил, а вот Лю Лэй очень даже заметил и каждый раз налетал с бесполезным «перестань уже до него докапываться». А потом Хунь Лан, не выдержав, однажды взял и прямым текстом высказал все, что думает о Фэй Чжао, в выражениях, которые, наверное, от него мало кто слышал.

Они подрались. Сначала первыми попавшимися под руку предметами. Фэй Чжао обожает вспоминать, как смачно заехал Хунь Лану в лицо подушкой. Потом дошли до оружия, за что комендант едва не выставила их из общежития. Лю Лэй, кроя матом обоих, какими-то неведомыми способами уговорил ее этого не делать.

Как удобно, когда комендант – твоя же собственная мать.

С тех пор взаимоотношения у них великолепные. На все вопросы о том, как они умудрились ужиться, Лю Лэй обреченно закатывает глаза, в то время как Фэй Чжао таинственно улыбается и называет это «секретом фирмы».

– Конечно, секрет, – неизменно добавляет Лю Лэй, – так доставать людей, как ты, больше никто не умеет.

В принципе, да. Никто.

Уже в коридоре блока они сталкиваются с Цзюэ Мэем²⁹, который моет в раковине чайную кружку и при их появлении даже не поднимает голову, очень талантливо делая вид, что он в помещении один и в паре метров от него не стоят еще четыре человека. Моет в черных свободных брюках и в белоснежной рубашке танчжуан³⁰, у которой даже рукава не закатал нормально.

Он каждый день так ходит, в том числе на занятиях по заклинательству, и его почему-то не ругают, хотя одежда не совсем похожа на спортивную, – впрочем, в этом плане и кожаные штаны Хунь Лана спортивными назвать можно с натяжкой. Рубашка всегда свежая и идеально чистая – Фэй Чжао иногда начинает думать, что у Цзюэ Мэя их миллион, и он даже ничего не стирает, а выбрасывает и достает из шкафа новое. А еще его длиннющие, до талии, волосы всегда идеально собраны в аккуратный низкий хвост.

– Мэй-гэ! Привет! – восклицает Фэй Чжао, подскакивая к нему.

– Нет нужды, – холодно отзывается Цзюэ Мэй.

– А? Нужды в чем?

– Здороваться. Мы уже приветствовали друг друга утром. И на занятии.

– А если я настолько рад тебя видеть, что хочу поздороваться еще раз? – весело спрашивает Фэй Чжао. – А, мэймэй³¹?

Цзюэ Мэй смеряет его взглядом, от которого кровь способна застыть в жилах, как та роза, что опускали в жидкий азот на видео, показанном однажды Лю Лянь. А потом молча выключает воду, забирает чашку и уходит в двести шестую.

Дверь резко хлопает, заставляя Фэй Чжао вздрогнуть. Он пожимает плечами, снова открывает кран, чтобы помыть руки перед едой, – и тут же вскрикивает на весь блок:

– Она ледяная! Мэй-гэ, ты как мыл посуду в такой воде?!

Разумеется, отвечать ему никто не собирается. Фэй Чжао проворачивает кран в другую сторону, регулируя температуру и, прежде чем помыть, сначала отогревает моментально покрасневшие и занемевшие ладони. Сумасшедший. И ведь его пальцы замерзшими нисколько не выглядели!

– Это ведь… – тихо подает голос Гань Юэ, – один из братьев Цзюэ?

– Ага, – кивает Фэй Чжао, уступая место у раковины Лю Лэю, пока Хунь Лан занимается чудесами эквилибристики, в одной руке держа контейнер, а другой шаря в кармане в поисках ключа от комнаты. – Ты знаешь их?

– Лично нет, но я наслышан об их консервативности и видел фамильный знак. Такой же, как был на кулоне у… его имя Цзюэ Мэй, верно?

– Именно.

Консервативность.

На самом деле это очень мягко сказано.

Оба брата Цзюэ живут в одной комнате, собственно, соседней с ними. Младший Цзюэ Мэй, одногодка Фэй Чжао и Лю Лэя, учится на втором курсе на юриста, а старший Цзюэ Мин³² – на четвертом на филолога, что уже уникальное явление, потому что вся их семья представляет собой крупнейшую юридическую династию Сяньчэна и близлежащих городов.

У семьи Цзюэ, по слухам, очень строгое воспитание. И если Цзюэ Мин еще вполне адекватный, с ним можно спокойно пообщаться, чем пользуется Лю Лэй, то вот Цзюэ Мэй…

Он помешан на учебе, на баллах и оценках, пишет конспекты подробно до последнего иероглифа, сдает все сессии досрочно и с сентября ходит к преподавателям, у которых должен писать курсовые проекты. И эти длинные волосы. И белые рубашки танчжуан, которые ни один современный человек в здравом уме кроме как для косплея или суперофициальных мероприятий носить не будет. На самом деле вообще никто бы не удивился, если бы он взял и облачился в ханьфу³³.

Нет, конечно, Цзюэ Мин тоже носит и похожую одежду, и низкий хвост до самой талии, и семейный кулон с причудливой сине-голубой эмблемой. Но он все равно кажется каким-то более… реальным. Если бы не существование Цзюэ Мина, Фэй Чжао решил бы, что в семье Цзюэ воспитывают инопланетян.

Потому что Цзюэ Мэй под это определение вполне попадает.

И с ним пока стратегия, которая в свое время оказалась успешной с Хунь Ланом, отказывается работать.

– Отвяжись от него! – резко высказывается Лю Лэй. Он уступает раковину Гань Юэ, чтобы тот тоже мог помыть руки. – Иди посуду доставай, вон, Лан-гэ открыл уже.

В любом случае Фэй Чжао не смог бы достучаться или докричаться в закрытую соседнюю комнату. А еще он слишком голодный, так что перспектива скоро наесться ребрышек с тушеными овощами невольно кажется намного более привлекательной, чем продолжить доставать Цзюэ Мэя.

Хунь Лан, не разуваясь, ставит контейнер на тумбочку у двери и тоже уходит мыть руки. Фэй Чжао, перепрыгнув в свои потрепанные жизнью комнатные шлепки и вручив дополнительную гостевую пару Гань Юэ, перемещает этот самый контейнер в микроволновку и выковыривает из глубин шкафа запасную тарелку и одноразовые палочки.

А потом сметает со стола, – который на самом деле состоит из трех столов, сдвинутых вместе посередине комнаты, потому что они так придумали, – свои чертежи, тетради и учебники, а также сигареты Лю Лэя, которые он забыл спрятать, и скетчбуки Хунь Лана. Вернее, конкретно скетчбуки аккуратно убирает, ведь сметать себе дороже. И расставляет посуду.

– О, – вдруг замечает Гань Юэ, все еще стоя у порога и не двигаясь с места. – Но ведь стула всего три?..

Он выглядит крайне смущенным и неловко сжимает край худи, явно не зная, куда себя приткнуть в чужой комнате. Лю Лэй просачивается мимо него, принимается перебирать разбросанные Фэй Чжао вещи и что-то ворчит. Хунь Лан, который заходит в комнату последним, закрывает за собой дверь и мягко подталкивает Гань Юэ в спину, отчего тот бросает на него неуверенный взгляд.

– Я, как обычно, сяду на кровати, – заверяет Фэй Чжао.

– Смотри, как бы твое покрывало тебя не поглотило, – язвит Лю Лэй. – Хоть бы раз убрался по-человечески и не позорился.

– Дайте мне устроить островок творческого хаоса в вашем море чистоты, – невозмутимо заявляет Фэй Чжао. – К тому же перед кем я позорюсь? Перед вами? Перед Юэ-гэ? Скажи, Юэ-гэ, я позорюсь перед тобой?

– Если честно, я уже привык, что Дин-ди устраивает на своей кровати нечто похожее, – с мягкой улыбкой замечает Гань Юэ.

– Вот видишь!

Лю Лэй не отвечает. Микроволновка издает звуковой сигнал, он достает контейнер и раскладывает ребрышки по тарелкам. Фэй Чжао сразу же забирает свою и с ногами устраивается на кровати, сгрудив листы с чертежами и карандаши разной степени твердости и заточенности в некое подобие гнезда. Гань Юэ пытается ограничиться поистине воробьиной порцией, но сдается под взглядом и мягкими уговорами Хунь Лана.

Возможно, это простая неловкость, но Фэй Чжао улавливает в его поведении что-то похожее на себя самого, когда только-только оказался в семье Лю. Нежелание навязываться. Нежелание взять больше, чем почти ничего, чтобы не показаться жадным.

Фэй Чжао не знает, кто такой Гань Юэ, – ну, если не считать рассказов Хунь Лана, половину из которых пропустил мимо ушей. Только слышал мельком имя. И слухи, что он был одним из лучших студентов, а потом случилась какая-то довольно громкая история, почти скандал. Хотя у него плохо вяжется понятие «скандал» с человеком, который сидит сейчас на его месте и максимально аккуратно, как птичка, ест ребрышки.

Зато Фэй Чжао на собственном опыте прекрасно знает, какой отпечаток могут оставить на людях тяжелые события в жизни. Этот отпечаток есть на Хунь Лане – и, может быть, поэтому ему не хочется уезжать из общежития даже на каникулах. Он есть на братьях Цзюэ – едва заметный и пока непонятный, но все-таки есть. Он есть на многих его одногруппниках. И он есть на Гань Юэ.

Правда, у Фэй Чжао, несмотря на то что он слывет человеком с языком без костей, все же достаточно такта, чтобы не интересоваться, какие именно это были события.

– Я могу задать вопрос? – вдруг осторожно подает голос Гань Юэ, повернувшись в сторону Фэй Чжао.

– Валяй, – кивает тот, подцепляя палочками кусочек тушеного кабачка.

– Вы ведь тоже братья? – спрашивает Гань Юэ. – Только… не родные, верно?

– Ага. Я приемный, – отзывается Фэй Чжао с набитым ртом. – Сколько уже… лет с пяти, да?

– Именно, – подтверждает Лю Лэй. – Он сбежал из детдома.

Гань Юэ растерянно моргает, стукнув палочками о край тарелки, и смотрит на них обоих по очереди, приподняв брови. В итоге он задерживает взгляд на Фэй Чжао. Хунь Лан странно хмыкает, уткнувшись в еду и снова изображая из себя яркую часть интерьера.

– А? – Фэй Чжао только спустя несколько секунд понимает, что от него ждут пояснений. – А-а-а. Он не шутит. Я реально оттуда сбежал.

– Почему?

– Не понравилось, – отвечает Фэй Чжао, пожимая плечами. – Сам посуди, кому понравится в детском доме? Ложиться и вставать в одно и то же время, одежда одинаковая, а еще дают какую-то жидкую ерунду вместо каши, бр-р-р.

– Разве тебя… не искали? – удивляется Гань Юэ. Он выглядит крайне ошеломленным.

– Искали, разумеется. А мне-то что? – легко отзывается Фэй Чжао.

Знали бы они, сколько скрывается за этой легкостью. Но даже Лю Лэй не знает. Никто не знает, кроме него самого, и так нужно, так правильно.

– Я таскался по улицам пару месяцев, потом случайно наткнулся на а-Лэя, а он меня приволок домой, как котенка. И смотрел такими щенячьими глазами, что его родители заморочились с усыновлением. Ну и, собственно, вот.

– Но ты не поменял фамилию, – замечает Гань Юэ.

– Угу. Я люблю их, правда. Обращаюсь с «ян», но это так, привычка больше. Иногда мне даже кажется, что в моей жизни всегда существовала только семья Лю. Своих биологических родителей я едва помню. Потому что… был совсем маленький, когда они погибли. И фамилия – это почти единственное, что меня с ними связывает. Никто не против, чтобы я оставался Фэй.

Вернее, их мать… немного против. Она жестче, чем папа, с которым они все втроем гораздо ближе в эмоциональном плане: и болтают чаще, и делятся разными вещами, которые мать наверняка сочла бы глупостями. А еще она немного помешана на «династии» и что к Фэй Чжао, что к родным детям относится так, словно в будущем они должны стать самыми великими заклинателями.

Гань Юэ выглядит неожиданно… загруженным. А Хунь Лан бросает не очень хороший взгляд. Вернее, очень нехороший. И Фэй Чжао понимает: снова потревожил нечто неприятное, а его додумки про некую случившуюся в жизни Гань Юэ задницу, похоже, соответствуют реальности. И она вполне вероятно связана с его родителями.

– Эй, а-Лэй, – начинает Фэй Чжао, чтобы перевести разговор в другое русло, – а ты помнишь тот день, когда первый раз меня встретил? И как отреагировала янцзе?

– Такое забудешь, – ворчит Лю Лэй. Но смену темы легко подхватывает. – Ты сбил меня с ног и извалял в грязи. А-Лянь была в шоке. И отмывала меня примерно вечность.

– О, так, значит, этого хватило, чтобы тебя очаровать? – подкалывает Фэй Чжао. – Может, сказать девушкам в твоей группе, что достаточно извалять тебя в грязи, чтобы ты обратил на них внимание?

– Ты!..

В итоге они продолжают перебрасываться фразами по этому поводу, и Лю Лэй под конец запускает в него палочками, но промахивается. Фэй Чжао, уже привыкший, что в его персону периодически целятся самыми разными предметами, вовремя пригибается, палочки закономерно улетают за кровать, и Лю Лэю приходится лезть в шкаф и брать одноразовые, чтобы доесть.

Но оно того стоит: Гань Юэ снова расслабляется и даже начинает улыбаться. После еды Фэй Чжао умудряется еще и задержать его в комнате, вовлечь в игру в настолки, вернее, одну настолку, из тех, которые нравятся Хунь Лану, потому что в них на определенных ходах есть риск оказаться «мертвым». Еще пара часов проходит прекрасно.

Фэй Чжао делает для себя три вывода.

Первый: Гань Юэ как человек ему определенно нравится, и он не против приглашать его на такие посиделки снова. Второй: темы возраста и родителей лучше не трогать. И, наконец, третий: Хунь Лан явно знает гораздо больше, чем полагается другу двухмесячной давности.

Но, в конце концов, это уже не его дело.

Глава 4

Цю Вэй представления не имеет, как его занесло в преподаватели. Еще меньше он имеет представление, как туда занесло недоразумение по имени Цзи Цюань³⁴, – он ведет психологию и периодически бегает к Цю Вэю за материалами по высшей нервной деятельности. Но этот «псих» в прямом и переносном смысле – история отдельная.

То есть не совсем так. Представление Цю Вэй немного имеет – о себе, разумеется, – но оно его не устраивает. Как бы то ни было, теперь на его совести естествознание у первых курсов большинства специальностей, а еще анатомия и физиология у биофака и у нескольких направлений медицинского факультета.

Когда-то бывает по четыре-пять пар в день, когда-то случаются «окна». Но даже в свободное время он вполне способен найти, чем заняться. Разбирать препараты, макеты и плакаты, например, потому что юноша, который сейчас замещает лаборанта, справляется из рук вон плохо. Составлять задания для студентов – для каждого курса и группы индивидуальные. Проверять самостоятельные работы, на что нельзя тратить время на парах, иначе его не останется для учебного материала.

На факультете Цю Вэя ненавидят.

Да что уж там говорить, его ненавидят во всем университете.

Его характер, язвительный, резкий и ядовитый, можно выдержать без пререканий только если представлять собой неодушевленный предмет. Он со всеми общается с оттенком высокомерия и презрительности, придираясь к каждому слову, а студентам занижает оценки и никогда не ставит автоматы. Многие говорят, что Цю Вэя следовало назвать Цю Шэ³⁵, да только, видимо, его родители были не в курсе, во что вырастет их чадо, когда выбирали имя.

Если бы его выбирали родители…

Он остается на рабочем месте исключительно потому, что крупных скандалов с его участием ни разу не было. Только постоянные мелкие разборки. Если, конечно, не считать того инцидента полтора года назад… когда один нерадивый студент пытался дать ему взятку. Но, собственно, Цю Вэй деньги и не взял, а студент после его же заявления в полицию угодил в тюрьму.

А еще он хороший преподаватель. Несмотря на все особенности, объясняет понятно, и студенты после него хоть что-то удерживают в голове. Объективно. Без всякого хвастовства. И в группах находятся-таки один-два человека, которые умудряются сдать у него с первого раза и на хорошую оценку.

Таковы факты, и их нельзя игнорировать.

Цю Вэй с утра, как обычно, готовится к парам: раскладывает на столе конспекты лекций, перепроверяет расписание. Сегодня у него первые курсы, сначала факультет иностранных языков, потом «окно», потом химики, потом пара у медиков-фармацевтов. Это будет довольно… энергозатратно.

Фармацевты первого курса, вопреки представлениям о них как о своеобразной элите университета, максимально аморфные создания, единственной задачей которых является конспектирование лекций чуть ли не слово в слово. Говорить без остановки, видя лишь пустые глаза в ответ, Цю Вэя утомляет. Эти студенты явно не получат выше «удовлетворительно». Лечебное дело, сестринское дело и педиатрия его устраивают намного больше.

С химиками первого курса попроще, но проводить с ними лабораторные – смерти подобно. Есть там один студент по фамилии Гань – судя по спискам, поступивший по второму кругу. На теоретические вопросы отвечает довольно неплохо, но в его руках даже абсолютно безопасная дистиллированная вода становится оружием массового поражения. А доверять ему, к примеру, концентрированную азотную кислоту для проведения ксантопротеиновой реакции³⁶… лучше не стоит вовсе.

Цю Вэй, наученный горьким опытом, попросту отстраняет его от лабораторных работ, заставляя наблюдать со стороны и конспектировать теорию.

А что касается факультета иностранных языков – это одно из тех направлений, которым естествознание не очень нужно. Но Цю Вэй позицию, согласно которой оно может быть кому-то не нужно, принимать отказывается. И среди мало заинтересованных студентов есть один, который ему даже нравится. Бин Чуань.

Хороший юноша.

Не пропускает ни одной пары, всегда садится на первой парте перед преподавательским столом, ведет невероятно аккуратные записи с цветными выделениями и множеством стикеров, безупречно отвечает на практических занятиях, выполняет все задания и часто задает вопросы. Раньше делал это прямо на парах, сейчас старается подходить на переменах. И вопросы, что интересно, не глупые, – материал он явно понимает, только хочет залезть глубже, чем следует по программе. В общем, если бы все студенты были такими, работать стало бы стократ проще и приятнее.

Первокурсники понемногу стекаются в аудиторию, ее наполняет тихий-тихий гул голосов: громче, чем полушепотом, никто говорить не осмеливается. Цю Вэй смачивает тряпку в раковине и протирает доску, не обращая внимания на их присутствие. Пока не началась пара, лично для него аудитория пуста.

В какой-то момент голоса начинают доноситься как будто из-под воды. В ушах нарастает глухой пульсирующий гул, как от пролетающего самолета, голову обкладывает ватой. А потом – резкий всплеск боли в груди, распускающимся цветком из середины в стороны, а вместо лепестков трещины, рассекающие тело на части. До темноты в глазах и ярко-алых кругов.

Цю Вэй даже не удивляется. Эти симптомы уже до боли знакомы – он только замирает на мгновение, стиснув пальцы на тряпке, прижатой к доске. Капля холодной, грязной воды, смешанной с мелом, соскальзывает по ладони к запястью, очерчивает выступающую косточку и тонкой струйкой уходит ниже, за манжету рубашки. Оставляет чуть светлый след.

Это заставляет кожу покрыться мурашками и возвращает в реальность. Цю Вэй делает шаг в сторону, ведя тряпкой дальше, используя занятую руку как опору, и словно выныривает из-под толщи темного омута. Первый раз он испугался и едва не потерял контроль над собой. Теперь справляться уже проще, хотя привыкнуть к таким приступам он все равно не может.

Они стали чаще, чем раньше. Раз в два дня вместо раза в три.

Плохи дела.

Однако, когда звенит звонок и он поворачивается к студентам, вскочившим на ноги и сложившим руки перед грудью для малого поклона³⁷, то абсолютно ничем не выдает того, что только что произошло. Цю Вэй никогда не учился актерской игре, но за прошедший месяц навыки пришлось развить до максимума.

Он начинает с переклички и устного опроса по списку – части занятия, которую студенты ненавидят. Как, собственно, и любую другую часть его занятий. На самом деле образ придирчивой сволочи поддерживать неожиданно легко, нужно только не забывать, что ты – та самая придирчивая сволочь.

– …Для того чтобы проверить теорию образования коацерватных капель, были проведены эксперименты, – начинает отвечать Бин Чуань на вопрос о теории «первичного бульона», когда очередь доходит до него.

Дверь в аудиторию вдруг открывается.

Цю Вэй оборачивается, готовый высказаться в сторону опоздавшего, но Бин Чуань замолкает, а остальные студенты вскакивают на ноги повторно. Потому что это вовсе не опоздавший. И не тот человек, в сторону которого хоть кто-то из студентов или преподавателей посмел бы нелестно высказываться. Даже Цю Вэй – по крайней мере, в глаза.

Гун Шань³⁸ – уже два года как глава отделения светлых заклинателей, ведущий у них, к тому же, факультативные занятия. Ему тридцать, у него прекрасные магические способности и явные лидерские качества, лучшего применения которым, чем руководящая должность, придумать сложно. Он каждый день является в классическом черно-белом костюме, даже галстук повязывает и подкалывает воротник рубашки булавкой, а еще, в отличие от многих заклинателей своего поколения, носит короткую стрижку.

Гун Шань – имя одной из тех причин, почему Цю Вэй на работу попал и на ней остается. Имя, которое иногда предпочел бы забыть, сделав вид, что с этим человеком знаком никогда не был, потому что оттого, как миролюбиво Гун Шань общается с ним, объектом всеобщей ненависти, почти физически тошно. Особенно теперь.

– Садитесь, садитесь, – говорит Гун Шань, махнув рукой в сторону студентов. – Цю-лаоши, зайдите, пожалуйста, ко мне. Я хотел бы обсудить с вами один вопрос.

– Сейчас? – уточняет Цю Вэй, вздергивая подбородок. Он даже с Гун Шанем разговаривает так, будто тот вовсе не глава отделения.

– После занятия. Насколько я понял, у вас следующей парой «окно»? А нам, полагаю, понадобится немало времени.

Если сердце Цю Вэя и пропускает удар от этого «немало времени», он делает все, чтобы никто не смог заметить. Кивает медленно и холодно, не сложив поклона, и, когда Гун Шань с улыбкой покидает кабинет, моментально возвращается к занятию. Даже воду из стоящего на столе стакана отпивает так, будто у него не в горле пересохло, а срочно понадобилось смыть с языка вкус единственного произнесенного в адрес главы слова.

Цю Вэй с трудом может сосредоточиться, но ему приходится, особенно когда он видит на лицах некоторых студентов злорадное выражение. Им достается вдвое, а то и втрое больше дополнительных вопросов. Цю Вэй только после этого немного успокаивается.

Ему положено быть змеей.

Он змеей и будет.

Синалойской королевской, успешно мимикрирующей под кораллового аспида³⁹, но будет.

Бин Чуань снова хочет остаться после пары, но Цю Вэй, голова которого сейчас забита совершенно другим, отсылает его. В кабинет Гун Шаня он идет с отчетливым ощущением подвоха. Не то чтобы Цю Вэя туда редко вызывали, – наоборот, чаще него, кажется, только сам хозяин там и бывает. Но на сей раз это сделали слишком вежливо и мягко. Как никогда прежде.

В коридоре кто-то особенно отчаянный открыл окно и, видимо, забыл его закрыть. Холодный воздух дует в спину. Цю Вэй подавляет рефлекторное желание вздрогнуть, лишь поводит плечами, недовольно запахивает пиджак и сам захлопывает окно. Студенты, стоявшие около него, шарахаются чуть ли не в противоположный конец коридора.

У бывшего главы отделения светлых заклинателей кабинет был завален бесполезными и бессмысленными безделушками, от которых рябило в глазах. Когда его занял Гун Шань, интерьер стал максимально минималистичным: светло-серые однотонные стены, стол из темного дерева, темное кожаное кресло на колесиках, темный диван, лаконичный шкаф с папками и книгами, пара горшков с комнатными пальмами. Гун Шань удивительно гармонично вписывается в этот кабинет. Или, скорее, кабинет поразительно подходит ему.

– Что хотел от меня глава отделения? – с порога спрашивает Цю Вэй, едва закрыв за собой дверь. Больше яда в голосе. Столько, чтобы с ним и вовсе разговаривать не хотелось.

– Долго ты собирался притворяться? – интересуется Гун Шань, переплетя пальцы и уперевшись в них подбородком.

– Не понимаю, о чем вы, – парирует Цю Вэй.

Но руки начинают дрожать. Он не знает, куда их деть, чтобы не потерять заносчиво-уверенного вида, поэтому скрещивает на груди. Гун Шань чуть меняет позу, сильнее склоняется вперед, локти скользят по поверхности стола, на лбу углубляются горизонтальные морщинки. Цю Вэй цепляется сознанием за эту деталь, чтобы не думать о собственных мелко трясущихся пальцах.

Опасно.

– Сяо Вэнь⁴⁰, – произносит Гун Шань мягко, почти ласково.

Этого хватает, чтобы в глазах потемнело, а сердце, как сумасшедшее, застучало в груди, отрывистым пульсом ударяя в виски. К этому он уже не готов и на мгновение теряется в пространстве.

«Сяо Вэнь».

Не «сяо Вэй».

Отзвук вколачивается в уши как острые раскаленные гвозди, пролетает насквозь подобно пулям, превращает в решето.

Он не должен был подобного услышать в ближайшую бесконечность. Даже если опустить тот факт, что Гун Шань употребил уменьшительно-ласкательное обращение, – у него когда-то в самом деле было такое право. Сейчас суть не в этом. А в том, что Гун Шань произнес другое имя. Каким-то образом понял, что имеет дело не с тем из близнецов Цю. То есть сейчас они не выглядят как близнецы, уже год как, но все же, учитывая обстоятельства…

Он настолько плохо играл роль брата, что его так быстро раскрыли?

– Как ты догадался? – только произнеся это, Цю Вэнь – да, именно Цю Вэнь, – понимает, что сказал, и, вздрогнув, закрывает рот ладонью.

Непростительная ошибка.

– Значит, это правда, – медленно кивает Гун Шань. – Ты хочешь, чтобы я перечислил все, что было не так?

Не хочет, но у него теперь нет выбора. Цю Вэнь медленно выдыхает, глядя прямо на Гун Шаня, в темное серебро его глаз. В случае со студентами это обычно работает как прием, заставляющий их сжаться в комок и притихнуть, сейчас же придает ему чуть больше уверенности. Он уже так сросся с образом брата, что иногда перестает различать его и свои привычки. Неужели ему только казалось?

И много ли еще людей смогли догадаться?

– Во-первых, твой брат никогда не делает вот так, – Гун Шань проводит пальцами по воображаемой прядке у лица, будто разглаживая и отводя в сторону, – а вот за тобой я неоднократно замечал этот жест. Во-вторых, ты, видимо, пытаешься копировать его манеру держаться и говорить, но он в университете ни с кем нормально не общается. Или сыплет через слово научными терминами, или шипит. И в-третьих… я же видел электронный журнал. Стало чуть больше хороших оценок.

– И этого было достаточно? – напряженно спрашивает Цю Вэнь.

– Для меня – да. Поговаривают, что у тебя – то есть у него – манифестирует какое-то психическое расстройство, потому что иногда ты выдаешь неожиданное поведение. Но не более того.

Цю Вэнь отводит взгляд. Он больше не в силах выдержать чужое серьезное, обеспокоенное выражение лица, его трясет мелкой дрожью, пальцы приходится стиснуть на плечах сильнее, почти до боли, чтобы не было заметно. По всему телу холодная испарина, от которой рубашка липнет к спине под пиджаком. Он прекрасно скрывает нервозность, но успокоиться это тем не менее не помогает.

Спокойно. Глубокий вдох и медленный выдох.

Знает только Гун Шань.

Только он. Ну, почти.

Тот человек… не догадается. Он исчез, залег на дно и не явится снова по его душу. По крайней мере, пока.

– А теперь объясни. Что произошло? – спрашивает с тревогой Гун Шань. – Я так понимаю, вы поменялись телами? Сяо Вэй сейчас в твоем?

А вот и то, чего хотелось бы меньше всего. Объяснять. Снова вспоминать, что произошло. Но это Гун Шань. Он дотошен и настойчив. Сделает вид, что не будет больше трогать, если отказаться отвечать, а потом все равно мягко выпытает правду.

– Нет, – тихо, сквозь зубы отвечает Цю Вэнь.

– Но тогда…

– Он умер, – холодно бросает Цю Вэнь, набравшись смелости вытолкнуть из себя слова. – В моем настоящем теле сейчас нет души. Никакой. А-Вэя в том числе. И тело, в котором я сейчас… тоже не совсем его. – Молчит пару мгновений. Сглотнув, исправляется: – Было не совсем его. Поэтому оно другое. А не потому, что он пластику делал, как многие думают.

В кабинете повисает гробовая тишина. Цю Вэню кажется, что стук его сердца могут услышать и Гун Шань, и все, кто находится за пределами выкрашенных в сдержанный серый цвет стен. Глаза внезапно начинает печь, и он прерывисто втягивает воздух, сжимает задрожавшие губы. Снова сглатывает, пытаясь избавиться от вязкого кома в горле.

Его брата больше нет. Прошел уже месяц, и Цю Вэнь пытается примерять на себя его место, его жизнь, его тело, его должность, его все, одолженное взаймы, отданное последним предсмертным подарком, чтобы защитить от того человека. У Цю Вэня ни секунды не было ни права, ни возможности носить траур, – только стены квартиры, холодные и пустые, слышат каждый вечер его крики, заглушенные прикушенным ребром ладони.

Теперь он – тот самый из близнецов Цю, которого ненавидит целый университет. И никто не должен знать, что на самом деле все не так. Что его душа должна быть не здесь.

– Сяо Вэнь… – подает голос Гун Шань.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал, верно? – выпаливает Цю Вэнь, по-прежнему не глядя на него. Он смотрит на шкаф с папками и книгами, на стены, куда угодно, лишь бы не видеть выражения чужого лица.

– Пожалуйста?.. – надломленным голосом подтверждает Гун Шань. – Я совсем ничего не понимаю.

– Если скажу, что я тоже, поверишь?

Этот вопрос остается без ответа.

Чувствуя внезапную слабость в ногах, Цю Вэнь медленно доходит до дивана и практически падает на него. Мнет рубашку и пиджак, больно впечатываясь в спинку позвонками и лопатками, – уже все равно. Дышать тяжело, но он вроде бы справляется.

– Я объясню, – говорит он, вдохнув, как перед прыжком в ледяную воду, – только тебе вряд ли понравится.

Глава 5

Настоящий Цю Вэй мог бы говорить, что представления не имеет, как его занесло в преподаватели. Но все было просто.

Его называли лучшим учеником на курсе. «Абсолютно красный» диплом – почти уникальный случай. Цю Вэнь тоже хорошо учился, но у него были четверки, так как он старался на тех предметах, которые его увлекали, и расслаблялся на тех, которые никак не относились к сфере его интересов. Цю Вэй же с патологической склонностью к перфекционизму, которую он признавал, даже философию, представлявшую объект его глубокой ненависти, закрыл на высший балл. Просто потому, что не мог иначе.

Цю Вэнь по ней же выполнил дополнительные задания, кое-как наскреб на оценку «хорошо» автоматом и радостно на нее согласился.

Забавно, но они никогда не сдавали экзамены и зачеты друг за друга, хотя были похожи как две капли воды. Их моментально распознали бы по поведению: крайне проблематично было перепутать экстравертно-общительного, немного простодушного младшего брата и молчаливого одиночку, мрачного, словно черная туча, старшего.

Цю Вэй знал, что его так называют. На самом деле это было одно из самых безобидных прозвищ. О нем говорили, что он эгоист и думает только о собственном благополучии, что считает себя лучше других и что ему хватает совести спорить даже с преподавателями. А потом добавляли: мол, а как может хватать того, чего и в помине никогда не было.

Во-первых, он и правда был лучше других. По многим параметрам. По части интеллекта – уж точно. Это не высокомерие, а всего лишь знание собственной цены.

Во-вторых, почему он должен соглашаться с преподавателем, если тот неправ? Заведомо ложные научные данные из недостоверного источника никому пользы не сделают, так что его еще и поблагодарить бы стоило.

И в-третьих, здоровый эгоизм во многих вещах не является чем-то плохим. К тому же он думал не только о собственном благополучии. Почему-то многие периодически забывали о существовании в его жизни Цю Вэня, за которого Цю Вэй без зазрений совести перегрыз бы глотку кому угодно. Хоть самому ректору.

Смешно. Обычно близнецов воспринимают как единый организм, что с точки зрения биологии развития на начальных этапах недалеко от истины. А в их случае было наоборот.

Выпускную квалификационную работу оба брата Цю защитили блестяще. Цю Вэй тем не менее в своем выступлении насчитал несколько довольно грубых, на его собственный взгляд, ошибок, в том числе по части дикции, – но он гордился Цю Вэнем, восхитившим комиссию уверенностью и умением быстро ориентироваться в материале при ответе на вопросы. Им обоим предложили остаться на факультете и продолжить обучение в аспирантуре.

Цю Вэнь отказался. Ему было неинтересно, он давно говорил, что не хочет посвящать себя науке и заниматься серьезными исследованиями. Цю Вэй согласился, с мрачным удовлетворением понаблюдав за вытянувшимися лицами членов факультета. Вообще-то, он не собирался их трогать. Он собирался спокойно заниматься экспериментами, и имеющееся в университете оборудование его в этом смысле вполне устраивало.

Трудно представить более современно оснащенный университет, чем построенный в Сяньчэне. Заклинателей и правда до сих пор уважают. Создали специально для них целый город еще около сотни лет назад, собрали в нем все лучшее. Прекрасно.

Он три года проводил исследования поведенческих реакций у крыс, защитил кандидатскую и планировал устроиться в какую-нибудь лабораторию. Но как раз в то же время собрался уходить на пенсию их с братом научный руководитель, профессор Мо⁴¹. В связи с острой нехваткой кадров – даже в Сяньчэне, что-то нигде не меняется, – обратились к Цю Вэю. Ему предложили пройти короткие курсы профессиональной переподготовки по педагогической специальности.

Так что в преподаватели Цю Вэй в итоге угодил весьма банально. Вопрос в другом – он не знал, почему согласился на это предложение.

Большинство студентов глупые и ленивые, а оценки получают либо «по блату», либо по очень большому везению – в этом он убедился еще во времена учебы. Он лично знал человека, который, имея по анатомии «отлично», при вскрытии крысы не смог отличить желудок от печени.

Так почему Цю Вэй должен был пытаться что-то вдолбить этому самому большинству?

Его всегда раздражали преподаватели, которые стараются всем угодить и натягивают оценки «хотя бы до тройки». Такие были в школе, такие были в университете, такие были везде, и он искренне не понимал, зачем вытаскивать тех, кто не обременен ни интеллектуальными способностями, ни желанием их немного развить, ни достаточной степенью самоконтроля, чтобы притащить себя на занятия и сделать необходимые задания.

Обучение нужно тем, кто в нем нуждается. Не нуждаются – их проблемы.

Биологический факультет, кажется, проклинал тот день, когда Цю Вэй с подобным мировоззрением подписал договор и официально занял должность преподавателя. Он был в курсе такого отношения, но ему было плевать. «Хотите, чтобы я делал эту работу, – говорил он, – не мешайте мне ее делать. Иначе вам придется искать кого-то другого».

Искать «кого-то другого» было негде, и Цю Вэй это прекрасно знал. Ни один здравомыслящий биолог не сунется преподавать в университет, если ему предложат бóльшую сумму в лаборатории.

Цю Вэю с его перфекционизмом и легкой мазохистской жилкой стало интересно, что он сможет слепить из кучки ленивых идиотов, если станет обучать их так, как он представлял себе. Интересно, словно наблюдать за крысами, проходящими построенный для них лабиринт. А еще Цю Вэй абсолютно не считал шантаж чем-то зазорным, потому что порой это единственный способ поставить людей на место.

У ректора не оставалось выбора. К тому же за Цю Вэя поручился Гун Шань, который, будучи старше на год, на тот момент уже окончил аспирантуру и работал помощником методиста на философском факультете. Ему готовили место главы отделения светлых заклинателей, готовили давно и тщательно, оставалось только подождать еще около года. Так что к его словам прислушивались.

Вспомнил тогда старую дружбу, предатель.

Не вспоминал ведь после того, как у него во время ежегодного обхода обнаружили заклинательские способности и позволили переехать из детского дома в их захолустном городке в сам Сяньчэн, в общежитие при школе. Он даже ни разу не навестил их. Не прислал никакой весточки о себе. Конечно, у него ведь появились другие друзья, они были лучше.

Детский дом, куда Цю Вэй вместе с братом попал еще в младенчестве, выковал его. Научил кусать и прыскать ядом, быть зверем, бросающимся на обидчика еще до того, как он успеет что-то сделать. Брат был слишком светлым, а окружающий мир слишком жестоким. Цю Вэю пришлось стать терновником, чтобы защищать прячущегося среди шипов нежного, хрупкого соловья.

Гун Шань, улыбчивый, приветливый и искренний, был единственным, с кем Цю Вэй немного сблизился и кому начал доверять, подобно волчонку, с рычанием подставляющему голову под руку, которая пытается приласкать его.

Видимо, доверять начал зря.

Близнецам Цю через год тоже исполнилось шесть, у них тоже выявили склонность к формированию ядра, и они тоже явились в Сяньчэн. С Гун Шанем, даже если он встретится в коридорах, Цю Вэй на тот момент уже твердо решил не разговаривать и не иметь никаких контактов. И намерению своему не изменил аж до самого окончания университета.

Хотя нет. Не так.

Он пообещал себе, что если в первую их встречу после этого года Гун Шань подойдет сам и попытается объясниться, то еще можно будет подумать. Но ничего не произошло. Гун Шань их сам избегал, прятался по углам, и демоны бы с ним, но Цю Вэнь скучал, и его пришлось убеждать, что с этим человеком больше не надо иметь ничего общего.

Убеждение работало недолго. Время шло, они взрослели, и брат говорил потом, что Цю Вэй поступает глупо, что это детская обида, которую давно стоило отпустить. Но Цю Вэй продолжал оставаться при своем мнении.

Цю Вэнь снова начал общаться с Гун Шанем, начиная класса с четвертого, даже получил от него порцию оправданий. О том, что Гун Шань пытался отправить письмо, но сначала не помнил адрес детского дома, а потом, судя по всему, его неумелый кривой почерк не смогли разобрать на почте, и оно не дошло. Что не додумался попросить написать взрослых. Что хотел приехать, но не получилось, что его попросту не отпустили куда-то одного из общежития. Что избегал их, так как чувствовал вину.

Цю Вэй еще с пяти лет искренне верил в то, что его предали. Он взращивал в себе эту веру как ядовитый цветок, и любые оправдания казались ему не более чем словами. Гун Шань с запоздалыми попытками снова наладить отношения стал для него пустым местом.

Цю Вэня, правда, было жаль. За наивность, за покорную готовность позволить понавешать на уши длинной лапши и так легко простить. Цю Вэй не запрещал им общаться, потому что не в его праве было лезть в жизнь брата. Но одним только взглядом издалека Гун Шаню дали понять: если он снова предаст доверие Цю Вэня, ему не жить.

В общем, их отношения были безумно далеки от идеала, и если бы Гун Шаню за кого и стоило вступаться, так это за Цю Вэня. Но тем не менее, когда профессор Мо собрался уходить на пенсию, именно Гун Шань убедил ректора, что предложить Цю Вэю работать преподавателем будет прекрасным решением. Да еще слов таких наговорил – слушать его было все равно что глотать концентрат радуги.

Потом Цю Вэй подумал, что это был способ избавиться от чувства вины и показать, какой Гун Шань хороший. Но его якобы жест доброй воли ничего не изменил.

Цю Вэнь постоянную работу искать не стал, ушел во фриланс и писал посты то в чужие блоги, то в тематические группы. Цю Вэя это раздражало примерно так же, как и общение с Гун Шанем, но он в дела брата не лез. Пусть как хочет, так и зарабатывает. Пока платили относительно неплохие деньги, и они могли делить квартплату пополам – ему было без разницы.

К тому моменту, когда его жизнь перевернулась с ног на голову, Цю Вэй проработал преподавателем уже полтора года и успел обзавестись таким количеством врагов, что впору было удивляться, как никто еще не нанял по его душу киллера.

Приходилось периодически контактировать с Гун Шанем по рабочим вопросам после того, как тот занял все-таки готовившееся для него место. Цю Вэй решал данную проблему просто: приходил к нему в кабинет, бросал на стол папку со всеми нужными бумагами, которые были заполнены иероглиф к иероглифу, и сразу же уходил.

Гун Шань только дважды пытался заговорить с ним не фразами вроде «Цю-лаоши, зайдите ко мне» или «Цю-лаоши, нужно подготовить вот эти документы». Во время второго раза он осмелился обратиться просто по имени, и Цю Вэй едва не отгрыз ему голову за фамильярное обращение. После этого Гун Шань оставил любые попытки.

Кроме Гун Шаня и появившегося не так давно Цзи Цюаня, похожего на беспомощную лабораторную крысу, все преподаватели звали Цю Вэя змеей, а студенты – сволочью. Невелика разница. Может быть, к мазохизму со временем вполне успешно добавился садизм, потому что он получал странное удовольствие, когда сдирал со студентов по три шкуры каждое занятие.

Цю Вэй обнаружил закономерность: чем строже он спрашивал, тем больше в итоге оставалось в их головах. Разве не этого он хотел добиться? Те, кто добросовестно выполнял задания и учил материал, получали хорошие оценки. Его могли сколько угодно именовать эгоистичной высокомерной тварью, но он был самым справедливым из всех преподавателей.

Один особо умный студент по имени Цан Юань⁴², правда, оказался не согласен. Цю Вэй прекрасно запомнил его: второкурсник-медик с лечебного дела, типичный ребенок богатых родителей. Он считал, что все в жизни должно даваться ему только по причине происхождения: вел себя развязно на парах, приходил на зачеты неподготовленным, искренне уверенный, что ему поставят хорошую оценку за красивые глаза.

Цю Вэй отказывался ставить ему даже «удовлетворительно». Невозможно было допускать к дальнейшей учебе, а потом еще и работе такого безответственного и самоуверенного идиота. Цан Юань был в ярости, его отец рвал и метал. Некоторые преподаватели после направления на пересдачу мягко намекнули Цю Вэю, что он играет с огнем. Но это ничего не изменило – он был убежден в собственной правоте.

На пересдаче, назначенной на начало февраля, Цан Юань попытался дать ему взятку. Немаленькую сумму денег крупными купюрами, которые уместились у него между страниц зачетки, – он демонстративно открыл ее, когда клал на стол.

Цю Вэй был в бешенстве: с ним много кто пробовал «договориться», но купить старались впервые. Молча он включил камеру телефона и, не прикасаясь к зачетке, швырнул ее на пол с помощью ци. Устроил скандал: видео отправилось в полицию, и Цан Юань через две недели предстал перед судом. Даже деньги отца не помогли, ведь было предоставлено прямое доказательство. Плюс отпечатки на купюрах. Злорадству Цю Вэя не было предела.

Именно такое и должно происходить с теми, кому не нужно образование.

Цю Вэнь, узнав о случившемся, хотел присутствовать на судебном заседании, но Цю Вэй отмахнулся: ничего серьезного, он разберется сам. Все длилось недолго. Цан Юаня приговорили к трем годам, и душу Цю Вэя наполнило глубокое удовлетворение. Он позволил себе холодную усмешку, глядя на человека, лицо которого было полно ярости.

Перед тем как его увели, Цан Юань в проходе на мгновение схватил Цю Вэя за рукав и выплюнул ему в лицо: «Да чтоб тебе гореть в Диюе⁴³ при жизни». Но Цю Вэй не придал этому значения. Ему постоянно желали где-нибудь гореть. Подобная угроза не была новой или пугающей. Скорее рутинной.

Примерно через месяц его стали преследовать усталость и сонливость. Цю Вэй списал это на слишком большую нагрузку: ему дали дополнительные часы у еще одной группы. Но работать иногда становилось проблематично, так что он начал пить кофе, который никогда в жизни не пил. Помогало. Сначала.

Одна чашка утром превратилась в три в течение дня. Потом в пять. Дойдя еще через пару месяцев до семи, периодически по две за раз, Цю Вэй, глотая горькую жидкость, обжигающую язык, даже без сахара, начал думать, что кровь и тканевые жидкости у него тоже стали кофе. А сонливость не собиралась пропадать. Наоборот, кажется, стала только сильнее, особенно в периоды «откатов».