Читать книгу: «Десятое Пространство. Перевертыш»

Предисловие автора

Приветствую уважаемых читателей! Перед вами условное продолжение книги Десятое Пространство. Почему условное? Потому что им можно, так сказать, пренебречь, не нарушив нитей повествования первой части.

Данную работу можно воспринимать как самостоятельное произведение, перекликающееся и с Десятым Пространством, так и с еще одной моей изданной книгой: Высота Стекла.

«Десятое Пространство Перевертыш» – создавался через три-четыре месяца после написания первой части. Это произведение еще более абстрактно и, можно сказать, вычурно-экспериментально. Тут собраны мои любимые психоделические приемы из литературных плоскостей, которыми я успешно пользовалась и пользуюсь над работой в своих коротких рассказах.

Это повествование – Перевертыш в полном смысле слова. Герои из оригинального Десятого Пространства меняются ролями, миры также претерпевают преобразования, разительно отличающиеся от первоначальных локаций. Здесь происходит именно психическая трансформация персонажей. Они словно бы распадаются на Ничто, а потом из этого Ничто снова собираются, но уже в немного другой ипостаси.

В общем, прошу любить или ненавидеть!

Сама книга доступна как в электронном варианте, так и в печатном, которую можно приобрести в маркетплейсах Wildberries, Ozon и AliExpress. Пишите в поисковых строках имя Ана Гратесс.

Желаю всем нам всего самого хорошего :)

Контакты автора:

– rosegratesss@gmail.com

– VK/Telegram: @anagratess

Остальные ссылки на различные художественные портфолио, мерч, соцсети: https://linktr.ee/anagratess

Перевертыш

Маришек обнаружил себя в комнате, чем-то напоминающей светлый подвал дядюшки Мо, у которого он гостил неделей назад. Яркий свет пробивался через широкие оконные проемы. Все помещение казалось преисполнено серебряной пылью. Немного резало глаза, парень принялся их потирать, отходя от сновиденческого разгульства.

Делая это нехитрое движение обеими руками, он начал припоминать, что его сюда привело. Марика, вечеринка у белых магов, где совершались обряды чудаческих горло-мантр с ароматом благовоний из ромашек и корок апельсина. Сей чудесный букет явился из творческой медитации его любимой подруги. Она вообще большая молодец и умница. Преподает химию в местном учебном заведении, приобщает детей и подростков к хорошим манерам и творческому подходу к делам.

Парень обнаружил, что его стало уносить в мечтательный туманец и резко себя одернул, ущипнув за тонкую кожу запястья.

– Нужно собираться уходить. – Сказал он вслух.

Настенные часы блеснув золотистыми стрелками промолвили:

– Уходя не забудь поблагодарить наше гостеприимство!

Маришек сложил руки в молельную пирамидку и поклонился сперва часам, потом окну, а после и своему удобному ложе, что всю ночь оберегало его дивный сон.

Кстати, о сне: парню виделось, что он проснулся в некой темной зале, которая ничего кроме отвращения и липкого ужаса не вызывала. Страх пробирался в чувствительные места психической активности, меняя светлые лампочки благодарности на темные средоточия негодования. Но Маришек смог одолеть этот захватнический налет, просто вырубив темноту яркой вспышкой света собственного сердца-ума. Помещение сразу осветилось приятным уютом, и он проснулся.

«Как все просто оказалось, нужно было сразу зажечь свет своего сердца-ума и никакого помрачения бы не произошло», – думал Ма, собирая вещи.

Он оглянулся в последний раз на комнату, и выходя наружу, широко улыбнулся. Всю дорогу вниз до двери, которая вела на улицу, улыбка не сходила с его лица. Маришек ощущал, что все идет именно так как должно. Улица встретила его приветливым теплом, стоял апрель и зелень уже вовсю пробиралась навстречу к солнечным лучам.

Солнце находилось под мягкой пленкой облаков, в воздухе ощущался легкий карамельно-кофейный аромат, доносившийся с кафе, которое находилось на той же улице, что и отель, где очнулся парень. Вся ближняя оконечность города, казалась, была погружена в приподнятое расположение духа и это не могло не радовать Маришека, ибо он очень любил это состояние.

Ему не хотелось идти домой, а внутренний клокотатель быстренько подсказал, что следует сделать: позвать любимую девушку на прогулку. Его девушку звали Весалиса, и на данный момент она работала над новой музыкальной партией, которую собиралась отослать друзьям на лейбл как дополнение к своему еще не вышедшему альбому.

«Ей очень повезло с приятелями. Они все истово деятельные и очень творческие натуры, имеют хватку и собирают вокруг себя интересных личностей. Вот и Весалиса не смогла удержаться перед этой харизмой и тоже примкнула к их братство-сестринству. Теперь она у меня музыкант!» Думая это, Ма довольно улыбался, рассматривая крыши невысоких зданий, по которым шествовали блики солнечного света.

На этой улочке находились несколько кафе, пара приятных глазу магазинчиков и один отель. Клумбочки с цветами, воткнутые по бокам от оконных проемов, уже вовсю распускались цветочными пятнышками, радующими душу и особенно обоняние.

«Иногда, все окружающее кажется мне слишком красивым, до острого чувства нереальности порой доходит. Удивительно думать о том, что еще совсем недавно я был по уши в каком-то мрачном сновидении и не видел просвета в небесах. Но ведь он всегда был, просто мое внимание было погружено в другое». Маришек шагал по тротуарам, разглядывая теперь редких прохожих.

Только начав отношения с Весалисой и уже порядочно в нее влюбившись, он видел во всех окружающих его людях частички своей девушки. Это мог быть жест, плавно переходящий в приветственный взмах, это могло быть простодушное выражение чьего-то лица, которое через призму симпатии обязательно сулило нечто очень приятное. Эти взгляды, наполненные светом и красотой, эти распускающиеся бутоны тюльпанов. Все-все-все, все материи стремились к одной ей, к Весалисе.

Да, он позвонил своей возлюбленной и позвал ее на прогулку. Местом встречи послужит их любимое место – парк, где они впервые повстречали друг друга. Времени было еще много, и парень решил отдаться на волю интуиции, чтобы та влекла его вперед по направлении «куда глаза глядят». Солнечные лучи мягко грели кожу и Ма, медленно шествуя вперед, пробовал на вкус эту звездную светимость.

«Смаковать солнце, кто еще до такого додумается? Только неисправимая романтичная натура, сердце, наполненное космической гармонией, и просто влюбленный человек». Парень выглядел довольным жизнью, довольным собой и своим окружением, казалось, что все в его бытии идет исключительно хорошо. Так оно и было, так оно и выписывало неспешные вертуны у него в голове.

Маленькие, по-домашнему уютные кварталы, за ними озерцо, где плавали утки с зелено-синими шеями. Ма созерцал окружающий мир, и приятное тепло рассредоточивалось по его существу. Он наполнялся искрящейся энергией и желал ее передать людям, чтобы те тоже ощутили это сладостное великолепие.

Парень пошел к парку, ибо время вкупе с интуитивным потоком слишком быстро разогрелось, почти сожжа до основания фитиль. Как раз подходя к парку Ма увидал Весу. Как все вовремя! На ней была черная джинсовка с леопардовыми вставками в районе лацканов и на краях рукавов, бледно розовое платье и массивные кроссовки черного цвета. Ее темно-рыжие волосы вихрились игривыми завитушками и все лицо светилось любопытным светом и блеском глаз.

Маришек выглядел чуть проще: светлая джинса наверху и облегающие джинсы внизу, кремовые кроссовки, короткий светлый вихр на голове – нечто, похожее на сплюснутый, консервативный ирокез. И приветливая улыбка на губах!

– Здравствуй, Мар, хорошо смотришься! – Веса приобняла парня. – Этот цвет идет твоим волосам, прошлый выглядел куда беспорядочнее.

– Привет, милая. – Маришек чмокнул девушку в щеку, – согласен на счет цвета, освежает и молодит!

– Ахахах, куда еще молодить-то! Тебе и без того семнадцать лет!

Парень изменил настроение голоса, сделав его на пару тонов ниже, отчего говор стал похож на клишированного, маскулинного мужчину:

– Существу моего статуса положена только светлая сторона вещей, все остальное подлежит немедленному уничтожению и моя главная цель на этом острове свободы: цеплять «десятое пространство» за яйца и подвешивать сё на крюках возмездия!

– Каков шутник! – Весалиса залилась смехом и прильнула к Маришеку.

Тот тоже засмеялся. Наобнимавшись вдоволь они взялись за руки и пошли на прогулку по парку. Свежая зелень и вечереющее небо приятно обдавали прохладой. Ощущения внутри, следуя зову биологических часов, успокаивали свой ход, помещая на передние стенки восприятия умиротворенное спокойствие и негу удовлетворения.

Сперва молодые люди обсуждали дела, и переходя на искусство, Веса в очередной раз заметила, что им обоим есть что поведать в этой области. И очень даже много. Маришек с ней согласился. Так оно и было: они оба творческие натуры и все вихры вдохновляющего потока были приятны сердцу, той звезде, которая жила и здравствовала в каждом из них. Потом темы обсуждений перешли на все подряд, задор и смешки неотступно следовали за парой, а небо над головой рассыпало первую кавалькаду звезд.

Среди парковой живости, что состоит в коротком ежике газона и асфальтовых дорожках, прохаживались и другие парочки. Встречались также взрослые люди с собаками на поводках, мелкая недоросль на отведенных для игр площадках устраивала веселую взбучку мячу-прыгунку. Вся эта рассредоточенность выливалась в общий поток праздных развлечений привычного небольшого города.

Пара сидела теперь на деревянной лавочке близ теннисного корта, который сейчас пустовал. Люди могли спокойно разговаривать, им ничто не мешало. Весалиса сжимала в свободной руке некий сверток, а другой рукой причесывала выбившиеся волосы, которые стали спадать на глаза и чуть закрывать обзор. Маришек негромко напевал простой мотив популярной песенки и искоса поглядывал на кулачок девушки со свертком внутри. Интерес наконец выбился из-под молчаливого созерцания. Маришек спросил девушку:

– Веса, позволь поинтересоваться, что у тебя в руке?

Она промычала что-то нечленораздельное, зажав в зубах розовую заколку. Парень ждал. Когда Весалиса закончила с волосами, то она без слов разжала кулачок и уже двумя руками распрямила сверток. Им оказался листок бумаги с надписями. Тут мягкий голос девушки прорезал вечерний воздух:

– Сегодня мы с Велаттой занимались музицированием и вместе решили придумать название для новой песни. – Она отдала Маришеку мятый листочек, – как видишь здесь куча перечерканных слов и два фаворита: Башня и Высота Стекла. «Башню» придумала я, а «Высота Стекла» пришла подруге.

– И что в итоге вы выбрали? Мне вот Башня нравится больше. – Ответил парень. – Люблю, когда нет надобности в абстрактных мысленных формациях.

Девушка выглядела задумчивой, ее глаза смотрели куда-то вдаль, куда-то за границу видимой материи. Обычно в такое время в уме начинали вертеться геометрические фигуры или вспышки света озаряли восприятие, показывая туманные конструкции, которые приводили к Знанию. Но, когда видение рассеивалось, в сознании оставался только краешек образов, только легкий шлейф. Ма хорошо знал этот взгляд, ибо и сам был им время от времени подвержен. Выплыв обратно, Весалиса начала говорить:

– Мы не смогли выбрать, решили оставить оба. Кажется, что эти два имени друг без друга не могут существовать в том мире, который мы собираемся прописывать. Из одного плавно следует другое. – Девушка показала пальцем на размашистые буквы «Высота Стекла», и продолжила:

– Первое время я хотела оставить его, ибо звучит круто и навевает некий фантастический иллюзион под лилово-розовыми облаками. Но потом время чуть изменило угол наклона, обзор тоже стал иным, и мне захотелось другого. Тоже самое произошло и с Велаттой, мы еще удивились что как это оно одновременно на нас спустилось неведомо откуда.

Веса дрогнула плечами, то ли от холода, то ли от пробравших эмоций. Она глянула на парня, воскликнув:

– Обними меня, Ма!

Маришек обнял девушку и оба какое-то время сидели в тишине, нарушаемой лишь проходящим где-то вдалеке молодняком. Сопели деревья, под неслышимую, хрустальную музыку танцевало небо, мягко описывая сонливый полукруг той подсвеченной синевы, которая бдела в вышине.

Вдруг молодых людей пробрало некое чувственное отрезвление (или наоборот?). Они приблизились еще ближе. Руки потянулись к друг другу, тела хотели ощутить жар самих себя. Все пространство расписалось в немом согласии и пара начала целоваться. Казалось, что звездное небо чуть приглушило свой изливающийся свет и воздух стал теплее, еще пуще разгоняя кровь. На этом моменте послышались легкие шаги и ветки дерев коротко затрещали.

– Привет, голубки! – Девичий голос снес голову зачинавшейся было романтической гармоники. – Чего это вы в тишине сидите, небось удумали заняться чем-то «скрупулезным»?

Было достаточно темно, чтобы силуэт некоторое время оставался неузнаваемым, но тут одна черта за другой стали прорастать на блеклом свету, да и голос прилично надавил на восприятие: перед ними нарисовалась Велатта, собственной персоной!

Пара облегчено засмеялась. Весалиса выбралась из-под объятий и пошла на встречу подруге. – Ой, мы просто общались и как-то все плавно перешло с одного на другое. – Она обняла Вел, продолжая, – ты же знаешь как это: уютный парк, вечер, любимый человек рядом!

– Да чего ты тут передо мной распинаешься, все я знаю, могла бы ничего и не говорить! – Подруги какое-то время тискались в шутливом тоне, а потом Вел села рядом с Маришеком, а с другой стороны приземлилась Веса.

Ма все это время с улыбкой наблюдал за девушками, мысленно прокручивая в голове начало диалога. Он не то, чтобы не любил говорить, но его часто напрягала эта необходимость поддерживать разговор.

На самом деле он понимал, что никому ничего не должен, и его друзья или приятели все и так понимают, но этот червячок все вылезал и чуть подгрызал картинку, немного портя впечатление.

В одиноком бдении ничего из этого не было. Потому Маришек и любил полузатворнические сопения в тишину. Книги, медитации, созерцания. Парень надеялся, что, разобравшись в себе, ему удастся избавиться от всякого дискомфорта вообще, ибо он понимал, что все идет изнутри. Маришек улыбнулся и певучим голосом пролепетал:

– За пространством есть губительная квадратура, которая вскоре нас всех пожрет!

– О, кусочек из нашей новой песни! – Велатта по-дружески толкнула плечом плечо парня.

– Я, знаете ли, слежу за творчеством вашего лейбла! – Ма выпячил грудь вперед, легонько побивая по ней рукой.

Весалиса смеялась, а Велатта шутя закатив глаза, пробурчала:

– Пфф, как все любят это: «лейбл», да «лейбл». От лейбла у нас одно название.

Она вынула из кармана куртки коробочку, формой напоминающую сигаретную пачку. Чуть тряхнула ей, и открыла крышечку. В тусклом свете все вечереющего пространства коротко блеснула какая-то диковинка. Девушка высыпала фигурку на ладонь.

– Видите эту красотку? – Спросила Велатта, выкручивая побрякушкой в пространстве, чтобы все оглядели ее. Друзья кивнули, и девушка продолжила:

– Мне ее подарили в награду за вклад в музыкальное развитие нашего края. А край то у нас ого-го, большой! Так вот, издает эта фигурка некое гудение отдаленно похожее на шум прибоя. Я решила с ней провести пару экспериментов. Дождалась полнолуния, вышла на балкон, открыла ладонь с данной безделицей и знаете что?

Маришек с Весалисой вдвоем спросили: – Что?

– Звучание стало намного чище и в нем уже можно было разобрать пару словосочетаний. – Вымолвила Вел заговоричищеским тоном и потрясла фигуркой перед глазами друзей. – Слова я запомнила, вот они: «Перевертыш грузно опадет на плечи солнечного диска. Тот расколется. Сделается Тьма новым миром».

Веса хохотнула, спросив:

– Чего ты мне раньше эту страшилку не рассказывала? Могу ведь и обидится!

– Хотела приберечь красотку для особенного случая. – Велатта поднесла сверкавшую фигурку к губам и поцеловала ее, – И вот он настал. – Она обратилась к подруге, – Весалиса, у меня из головы не выходит наша встреча, на которой мы придумали про Высокую Башню.

– Башня Высота Стекла. – Весалиса поправила Вел.

– Точно, она самая. – Вел продолжила, – мне кажется, что мой приз и эта Башня как-то связаны. Если достаточно сузить взор, и поглядеть им на светящуюся штучку, то могут означится некоторые формы, которые будут похожи на что-то высящееся вверх. – Девушка протянула мерцавшую фигурку друзьям, сказав, – попробуйте сами!

Первым провести эксперимент возжелал Маришек. Парень сощурился и выставил руку с артефактом перед глазами. Перед его взором возникло бледное невнятное пятно. Он чуть разочарованно сказал:

– Да ну, тут слишком темно, чтобы ставить подобные опыты.

– А если посветить фонариком? – Спросила Весалиса.

– Мне кажется, мы занимаемся какой-то фигней. – Ответил парень.

– Я тебе дам – фигня! Сейчас засуну кое-что интересное за шиворот и посмотрим, кто тут фигура, а кто Высота! – Велатта насупилась.

Казалось, она прямо сейчас возьмет и уйдет восвояси. Она была довольно эмоциональной натурой и ее порой задевали некоторые словеса, не важно даже, брошены они были в раздражении или в шутливой форме.

– Десятки на вас нет, ей космос! – Весалиса обоими руками сделала жест «баста», чтобы двое друзей успокоились.

– Хватит уже тут сидеть, пойдемте к Марике, она нам расскажет про твою, Вел, фигурку и чаю заодно попьем, а то и в желудке и в мозгу пусто, вот и начинаются перенонки-перепалки. – Предложил Маришек.

– Кофеин и глюкоза – лучшие друзья тонуса! – Веса поднялась с насиженного места и потянулась, разминая затекшие косточки. – Пойдемте!

В парке теперь было совсем темно, фонари очевидно не справлялись с густотой синевы, и друзьям пришлось включить свет на телефонах, чтобы по дороге к выходу не упасть и не повредить себе ничего. Аромат здешней зелени и прохлада близящейся ночи навевали туманные настроения некого далекого празднества, который сулил собой легкий хмель и веселье. Серебряные звездочки на небе были чем-то увлечены, потому высь заволокло облачным покрывалом.

Друзья переговаривались о том и сем, долго не задерживаясь на одной теме. Прыгали от одного бледно шутливого навершия мысли к другому. Все казалось таким простым и легким, а ход восприятия таким невесомым, что ощущения разбрелись по уголочкам сердечных празднеств и захотели уединения. Марика жила в пятнадцати минутах ходьбы от парка. И это время, проведенное в разговорах, быстро сошло с дистанции.

– Каждый раз, когда подхожу к сему дому, то мурашки начинают бегать по коже. Странная аура у места. – Сказав это Маришека передернуло, а девушки принялись высматривать в здании некие элементы или элемент.

Перед друзьями высился монолитный корпус жилого дома. Его темнеющее «лицо» отдавало железистым ароматом. В корпус были воткнуты идеальной формы квадраты окон, добрая часть которых сейчас испускала желтоватый свет. Из некоторых квадратиков выглядывали силуэты людей, поддернутые то вуалью занавесок, то горизонтальными полосками жалюзи. В одном из желтых квадратов тряхнула объемная голова и друзья сразу поняли, что это Марика. У кого еще была такая вихрящаяся шевелюра?

– Идемте внутрь уважаемые персонажи, хватит глазеть! – Велатта нетерпеливо засуетилась, и взяв друзей за руки потащилась ко входу.

Дверь была подпылена какой-то очень едкой аэрозольной краской. Вел первая толкнула на себя ручку, и та с громким скрипом отворилась, выпуская наружу амбре «больничного» запаха лекарств.

– Ощущение, будто попал в прошлое или в документальное кино. – Чуть поморщившись, сказал парень.

– Пленка данного фильма засвечена и теперь являет собой не более чем иллюзорный всплеск застывших кадров. – Полушутливым тоном вымолвила Весалиса.

– Или это сон среди разбуженных деревьев-мертвецов, которым хватило смелости вылезти из хлада земли на солнцепек человеческого восприятия. – Засмеялась Велатта.

Пока друзья строили догадки о запахе, где-то наверху хлопнула металлическая дверь. Сам подъезд освещался тусклым желтоватым светом, казавшимся в такой атмосфере прогорклым, старым маслом. «Больничный» аромат теперь ушел на второй план, на первый встала засветившаяся ярким светом фигурка Велатты, которая выпрыгнула у той из рукавицы.

– Держатель для огуречных засовов! – Воскликнула Весалиса, – эта штучка чувствует приближение экспертного мнения!

– Марика разделается с ней в два счета, да! – Вел помахала мерцавшей фигуркой в воздухе.

– Мои дорогие девушки, давайте не будем загадывать наперед. Быть может дело не в том, что «штучке» нравится здесь, быть может это предупреждение, которое намекает нам сваливать куда подальше? – Вопросил парень. Он выглядел чуть бледнее обычного, явно не доверяя ни подъезду, ни фигурке.

– Не порть малину с яблоками, Маришек! Думай о хорошем, и оно к тебе придет, – Вел щелкнула пальцами. – Давайте наверх, нас там уже заждались.

Помещение вспышкой блеснуло радужным сиянием и на молодых людей посыпался мысленный поток всего железистого дома. Он казался и кавардачным и емким и вместе с тем фантастически легким, словно в облако попали! Голоса перемешивались в цветастый суп, трое друзей схватились за головы, с трудом вынося данные потоки. Вместе с болью радужные потоки приносили и удивленные вздохи. Голоса выстроились в шеренги, зазвучали разнокалиберные предложения:

– От перемены мест слагаемых сумма не меняется.

– Перевертышами преисполнена Земля, отпустите малюток наверх!

– Дремота настигает телевизионный шум, тот становится прозрачным…

– Нечего вам делать среди этих прихвостней бетонных, вам бы принести службу в парковую красоту и угостить детишек мороженым!

– Книга Вторая для вас сделана, чтобы уместили в памяти осколки сновидений. Чтобы сновидениям помочь выйти наружу!

Ребята, стоявшие на лестничной площадке свесились вниз на холодный пол. Им стало абсолютно невыносимо претерпевать весь тот поток слов, который на них обрушился. А потом крутанули жернова образов и все полетело в далекий космическим полет.

Велатта обнаружила что находится в лиловом погребе, в котором свет исходит от настенных лампочек в виде бабочек, а припасы на полках расставлены группами от А до В.

Белоснежные эти полочки ломились стеклянными блюдцами со сладким сиропом и грушами. Вел облизнулась и хотела было подойти к этим съестным красотам, но ее удерживало существо аморфной жижи, у которой из определяемых черт были только карие глаза и коричневые же волосы.

Тело данной жижки беззвучно говорило девушке, что не она ее удерживает, а мозговая каретка в голове у наблюдателя. Что это за «наблюдатель» жижа не сказала, а сама девушка не стала долго раздумывать, предаваясь чувству волнения и страха.

Жижа попросила, чтобы Вел закрыла глаза и представила перед собой желанные блюдечка наполненные сладостью, и когда образ станет осязаем, девушка должна была повести все свои силы и все свое нутро истинно Туда.

Велатта так и сделала, представила, что она тянется к грушевым сладостям и уже вкушает их сочность и вдруг ощутила, что теперь ее никто не держит. Она открыла глаза, а лиловый погребок исчез. Вместо него оказалась полуоткрытая стенка некоей материи, похожую на венозную.

В учебке девушка как-то проходила курс биологии и ей хорошо запомнилась информация о венах, потому как на страницах учебника, вещавших о строении и построении, были смешные зарисовки других учащихся. Картинки хорошо отпечатались в памяти вместе с самим уроком.

С подобного ракурса девушка могла видеть, что кровь медленным потоком сочится из внутренностей наружу, желая затопить некое море, в котором плакало некое существо. Вел стало интересно, кто это и почему вена оказалась открыта.

Она выбралась наружу и чуть было не запнулась о притаившийся в материях камушек. То оказалась бусина браслета. Таки высунув голову в свежий морской воздух, девушка, увидав внешнее происшествие, воскликнула:

– Ну и ну, запястье то все красное!

Ее услышало существо, которое множило своими слезами морские глубины. Сущь эта была и старой, и молодой, как если бы два тела сшили в единую вязь. У этой сущи на голове поблескивала корона серебра и красных камней. Велатта осторожно приблизилась к плакавшей живинке. Та, завидев нежданного гостя отняла руку от лица и Вел вскрикнула. Этой сущностью была она сама, но из какой-то перевернутой реальности.

«Ну и ну, вот же засада какая. Она словно Перевертыш меня. Теперь я ощущаю к этой суще некую симпатию. Она нуждается в помощи, это очевидно. А ну-ка Вел, соберись!» Девушка взяла себя в руки и решилась на приветственную реплику.

– Эй, привет красотка! Я вижу, ты о чем-то горюешь, не расскажешь свою историю? Возможно, мой дар поможет тебе. – Ласково и приветливо говорила Велатта и присела на прямоугольную бусину, на которой восседала сущь с короной.

– Может и поможешь, а может и принесешь с собой несчастье куда большее, чем я смогу вынести. – Коронованная сущность прекратила лить слезы и посмотрела в лицо гостье. – Вот только не делай лицо, похожее на мое, тебе не идет грустить!

Велатта вдруг осунулась и ощутила непреодолимое желание кинуться в глубокое море. Страх было начал свой ледяной поход к горлу, образуя комок, но все это быстро померкло, когда ситуация круто разрешилась: сущность с короной на голове столкнула девушку прямо в соленую грезу. И падала в пучины водяного мрака Вел и не ощущала ничего кроме сильного желания достигнуть дна. Свет уже давно канул в небытие, как и летящая вниз музыкантка, хотевшая просто «помочь».

Толща воды сделалась беспроглядным мраком, который выжимал из Велатты последние ниточки сознания. Вязался новый космос, расцвечивался лиловой-розовой дымкой перелет от ся до сё. Наконец дно оказалось достигнутым. Девушка испустила вздох облегчения и провалилась в сон.

Теперь Маришек очнулся от странного привкуса во рту. Он поднял над собой согнутую кисть руки, из неестественного сгиба которой сочилась оранжевая жидкость. Парень поднес руку к губам и лизнул сей загадочный сок.

Вкус напомнил ему о соковых напитках, которые еще не так давно продавали в супермаркетах. Он любил ходить туда с родителями, дергать тех за длинные косички, выпрашивая лакомство, которое ему обещали за поход к стоматологу.

Чем дольше Ма смотрел на свою кисть, тем оранжевая жидкость становилась все более вязкой и дурнопахнущей. Аромат приобретал самовольный оскал, который хозяину руки был не мил и не люб.

Маришек вскочил с мягкого ложа и перед его лицом взорвалась грозовая туча. Громом и молнией встретили паренька, а тот бросился в стремительное бегство, лишь бы подальше находится от оглушающих взрывов.

– Вдохновение моя отрада! Космос, прошу, сделай мой Перевертыш простым и легким! Не хочу бродить по изумрудным пустыням, хочу мягко и плавно скользить по ароматным маслам и цветами сладости упиваться денно и нощно. Помоги!

Парень бежал все дальше, не видя окружающего мира, не видя себя, теряя остатки былой важности. Та частота, с которой он млел под боком друзей давно прошла, теперь выбор был только за ним одним.

Угасание вывернуло из-за поворота внезапно, выбив весь воздух из растрепавшихся легких. Маришек лежал на влажной земле, не в силах поднять конечности. Так сильно́ было Угасание. С нежностью подхватило оно обмякшее тело парня и понеслось ввысь, к серебристым облакам.

Исполнено было прошение Ма, перевернули его житие на двадцать градусов южнее от звездной системы Церера. Парень сидел у синеватого иллюминатора в новеньком космолете и выжимал свою плоть силой двухсот Гроз. Лилась оранжевая жидкость из рассеченных рыбок, собирал ее парень со всей скрупулезностью на которую был способен.

«Чтобы не одна капля не упала во Вне! Только в сосуд из тонкого резного стекла». А тем временем звездный Дом все приближался и все стремительней исходил из Маришека дух. Последним его словом было: «Весалиса».

Девушка очнулась на кровати в своей комнате. Спросонья она оглядела стены и окно, в который бил яркий синий луч. Ей тогда показалось, что внешнее пространство хочет с помощью синего проекторного луча показать некий фильм, картинка которого очень важна.

– А кому важна-то? У меня все есть, золотые монетки так и звенят в кошельках, любовь моего парня, общепризнанное творчество. Чего нужно этому Важно? Пошло бы оно лесом!

Весалиса встала с кровати в хорошем расположении духа. В знак уважения поклонилась настенным часам, птички которого заливисто напевали друг другу причудливые песенки. Нередко девушка подолгу сидела у часов, слушая эту дивную птичью музыку и некоторые их мотивы приходились особенно по нраву ее вкусу. Она записывала ноты в тетрадку, а потом бежала к диктофону и уже своим голосом выводила игривую трель на экран компьютерного монитора. Обработка, резка, эффекты, разослать друзьям по лейблу, сесть в позу лотоса, медитация, Маришек.

Она смотрела на него немигающим мозговым аппаратом, чья система могла выходить в открытый космос на многие и многие миллиарды световых лет, мгновенно сообщаясь с другой. Парень находился в странной серебристой коробочке с застежками-молниями. Он пил оранжевую жидкость и внимательно наблюдал за звездным потоком, который протекал близ его малюсенького дома. Маришек вспоминал о Весалисе, когда у него заканчивался сок в стеклянном сосуде.

А Веса вспоминала о Ма, когда преодолевала медитативную тишину, возвращаясь обратно на Землю. Их пара каждое утро просыпалась около моря слез, где властвовала глубоководная Велатта. У той в багажнике батискафа на холодном свету полуденной звезды поблескивали крупные блюдца с грушами в сладком сиропе.

Иногда они все вместе собирались на пикники и обсуждали некое «Десятое Пространство» и то, как хорошо устроились их жизни. Все были счастливы, все находились в сонливом или реальном Космосе всевозможности. Найти свое место в подобной бесконечности – удача. Уже никто и не помнил, когда все стало именно так как сейчас. Да и важно ли это?

Треугольник

Одинокий парень гулял возле здания из светлого камня и мучил его один вопрос: как сделать так, чтобы изловчиться на манер геометрической равнобедренности? Привкус чего-то треугольного плавал в желудке. Некоторое время парнишка разглядывал окно, из которого недалеко как вчера выпала его сумка с книгой. А книга эта была подарком для его девушки. Годовщина как никак, праздник требует внимания. Пара поссорилась как раз в сей знаменательный день.

Не давало ему покоя то, что сумка выпала именно из этого оконца, выкрашенного в зеленый цвет. Оно одно было таким на все стеклянное скопище. Сумка была при нем, на предплечье давил тонкий прутик ремешка и парня взял неожиданный интерес к содержимому.

Книги никогда не были его страстью, нет, напротив, словесным кручениям он предпочитал киношные видеоленты и аудио дорожки. Когда он покупал этот подарок, то даже не посмотрел содержимое. Он сказал тогда продавцу-консультанту, что ему нужен отменный подарок на годовщинку. Так и оказалась сия книжка у него на руках.

Обложка оказалась скользкой и холодной, но парень через пару попыток все же вытащил тяжелую ношу во свет. На промасленной, хлопковой бумаге краснели полоски, складывавшиеся в равносторонний треугольник. Названия не было. Парень пролистнул страницы, а те оказались пустыми. «Дневник что ли?» – Подумал он.

– Не дневник, а ежедневник, – ответила книжка, – точнее было бы сказать – песенник.

Парнишка привык к подобным выкрутасам окружающей материи. Он притопнул ногой и ударом голосовых связок зашелестел:

– А я не пишу ни песен, ни рассказов, ни мыслей! Ни того, ни другого, ни третьего у меня нет и не будет никогда!

– Чего-й это ты о себе подобным образом? – Книга подсветила страницы мягким желтым светом, – погляди на мои внутренности.

Свет стал весьма ощутимо мигать.

– Видишь? Они хотят историй, твоих словес на себе увидать. Твоя девушка большая молодец, что подарила тебе меня, а то ты уже почти что превратился в сухой железняк.

Парень взъерошился, почти выплевывая:

– Не она тебя мне подарила, а я ей! А она обратно сунула тебя мне!

Книга-ежедневник-песенник присвистнула и вымолвила:

– Не так уж это важно, дорогуша, главное, что Я у тебя Есть.

– Мне не нужна бумажная говорунка. – Ответил насупившийся паренек.

– А я хотела к тебе попасть! Нам нужно кое-что важное обсудить!

– А я Хочу, чтобы ты исчезла! Ты мне пытаешься промыть мозги, я это чувствую. – Парень закинул книгу в сумку, последний раз глянул на зеленое окно и пошел по направлению к кофейне, в котором работала его вторая половинка.

Уму вдруг пришла идея поговорить с девой, объяснится и загладить вину, ибо он достаточно трепал ей нервы и все такое-прочее. Внутри стало как-то светлее, и парень начал ощущать окружающий ландшафт более ярче, чем когда бы то ни было.

Насыщенные цвета, летняя прохлада, ветерок на коже приподнимал тонкие волоски на коже. Он улыбнулся про себя и пошел дальше. Теперь ссора со второй половиной ему казалась каким-то бредовым сновидением, ему хотелось как можно скорее увидится с любимой. Ощущения расцветали подобно розовым садам!

Дорога шла вверх, идти стало чуть тяжелее. Из-под сумки временами доносился легкий шорох некоторых фраз. Во всех них фигурировало слово «треугольник».

Мужчина вдруг задумался, а почему он все еще не выбросил сумку с книгой в мусорный бак, ведь той он возвестил, что желает избавиться от ее ненужных наставлений, да и всякая нужда в говорунке как-то совершенно точно отпала. Но ни мусорных контейнеров, ни бачков видно не было, потому парень шел дальше.

Перед мужчиной замерцали картинки, которые являли ему его собственное бытие с его любимой. Он видел, как у них зачинается ребенок, дом и красивый сад. Воображение подкладывало все новые и новые приятные сердцу образы и на душе у наблюдателя становилось все теплее. Ему показалось, что сумки на плече нет, она растворилась, а вместе с ней и книга. Слова превратились в обыкновенные звуки.

«Треугольник» еще с десяток раз напомнил о себе, а мужчина все шагал вверх и казалось ему, что конца этой дороги вовсе не существует. Так и будет он идти вперед, время его состарит, и состарит его воображаемо-реальные картины и разрежется он вместе со своей дорогой семьей на цветочную пыльцу и облачное присутствие, держа в руках треугольное волшебство. Голос из сумки стал доносится все тоньше и отчетливее, а идти становилось все тяжелее и все легче одновременно.

Старик глядел вперед и видел перед собой темное пятно дороги, у которой не было пункта назначения. Он уже давно забыл, что когда-то, еще будучи пареньком, собирался навестить свою любимую девушку. Дорога с книгой заморочили голову, отняв и вместе с тем дав все самое дорогое.

Голос из сумки вещал теперь на всю мощь своих чародейских гланд. Теперь звуки снова стали словами. Старикашка смертельно устал, его изможденно-счастливое лицо выражало столько боли и экстаза, что небеса схлопнулись от подобного взора и с тугим хлопком исчезли с горизонта. Старый человек остановился на обочине, вытащил из материи склизкую книжонку и стал пристально глядеть на обложку, на которой все так же краснел равносторонний треугольник. «Терять мне уже нечего, отдамся-ка я этой бестии и будь, что будет!», – думал starik.

Его ссохшиеся, тонкие руки раскрыли неписанную книгу на первой странице. На ней зияла пустота, но не та, которая кажется чем-то неопределимым и немыслимым, а та пустота из которой исходят космические миры и в которую собираются звезды, в окончании своей жизни. Старик взял ручку из нагрудного кармашка (словно все эти годы она только и дожидалась сего простого жеста) и принялся написывать туда свои мысли, копившиеся долгие и долгие десятилетия.

Книга источала довольствие, ее страницы снова светились тем теплым блеском, который плескался обычно во взорах глубоко влюбленных людей. Существо, писавшее на страницах, потеряло свой человеческий облик. Оно испытывало осторожное давление в области кистей и не могло уже остановить их размашистый полет.

Оно иногда раздумывало о собственном положении: – «раньше меня дорога прибивала к себе, волю забирала, ибо как я вздумал противиться течению Треугольника. А теперь вот книга забрала меня к себе, практически без остатка. Даже эти мысли я отображаю на желтоватых страницах. Моя сущность растерялась. Надеюсь, вскоре это закончится, и я смогу закрыть глаза, чтобы придаться отдыху». Книга неустанно множилась словами. Обложка наливалась цветом, исчезла слизь с пыльной ветхостью, время грубо перевернуло течение восприятия.

Теперь существу казалось, что он превращался в Треугольник. Становился мало по малу продуктом собственного творчества. Трещал медными колокольчиками у врат в вечность. Сыпал многосложные словеса в сердца своих почитателей.

Ему стало все равно на себя, исчезло чувство отделенности. Книга размозжила собой остатки раньше такого чуждого, а теперь такого родного внешнего космоса. Вобрала в себя творящее сознание. Стала им, Оно стал ею. В геометрическую формацию всосалась вселенная, все искрилось на манер праздничного фейерверка.

Треугольник поднял грань над звездным небом и громко возвестил о своем присутствии:

– Дума – порока даль. Дума сделала выбор, а желание окрасилось в красный. Космос Земли, принимай меня с любовными объятьями, ибо я твой сын и дочь твоя!

Книга взорвалась, страницы стали разлетаться по сторонам света. Треугольник истинно радовался происходящему. «Преграды растворяют соль в себе, вот и я превратил книгу себя в общность дружественной грезы!»

Стороннему наблюдателю вся эта картина могла показаться обыкновенной вспышкой гнева расточительного парня. Как только тот услышал голос обложки, то сразу подскочил к ближайшей мусорке, чтобы избавиться от бесовской вещицы. А после того, как сумка с книгой оказалась в отстойниках, пошел к своей девушке, которая работала на ресепшене отеля, дабы извиниться и поговорить о произошедшем.

Чуть позже к мусорке подошел старик, который каждое утро рылся в недрах этой ароматной кучи в поисках чего интересного или ценного. И его взору преставилась новенькая сумка, в чьих материях было завернуто что-то большое.

Сию же минуту материи были отброшены, а книга снова озарилась мягким солнечным светом, и старика поприветствовал бодрый голосок. Обложка призывно блестела красноватым сиянием, треугольник выбелился из общего ансамбля и глядел прямо в сердцевину отыскавшего находку, счастливца человека.

Возвещал голос о скорой отмене всего. Старик улыбался лучезарным цветениям, прижал книжку к истрепанной груди и отправился в свой дощатый домик, который находился всего в паре зданий от осчастливившего его мусорного контейнера.

Сумку старик сразу бросил на плечо, а Треугольник поместил ближе к сердцу, чтобы тот грел душу теплым светом надежды. Когда человек вошел в дом, скинул тряпье на пол, и снова взял в руки книгу, та заговорила с ним уже другим тоном, вещая из недр страничного средоточия пожелание:

– Старче, открой меня на середине, и начни свой рассказ. Ручка у тебя в правом кармашке брюк.

Старик подивился желанию и сокрушенно изрек:

– Но писать то я не умею, красота ты моя!

– А это ничего старче, – продолжала книга, – бери ручку и просто води ею по листкам, буквы и символы сами начнут выводиться, слова польются ручьем, а ты забудешь про все свои горести!

И взялся старик за письмо и правда слова полились от него не ручьем, а морем и нескончаемы были его потоки, а также недра и глубины. Старикашечка забыл про себя, потом забыл про книгу и растворился в потоке идей, оставив после себя дивные города со дворцами неписанной красоты.

Треугольник улыбался с обложки, из страниц вещал свою мудрость, чья творческая искра вдохновляла многих и многих искателей приключений. Книга отдавала себя миру без остатка и все означилось яркой созидательной нотой.

Среди почитателей сего оказалась и великолепная Марика. Она проходила Перевертыш очень давно и теперь с любовью в сердце наблюдала за Треугольником и его красочным движением в миру. Девушка помнила о своих друзьях, особенно о Маришеке, который часто навещал ее в лаборатории.

Одним вечерним днем она бдела у окна своей квартиры, что находилась в монолитном доме и заметила троих подростков, чьи удивленные взгляды касались темноты внешних стен. Через несколько мгновений девушка узнала в подростках своих дорогих друзей. Марика принялась махать обеими руками, чтобы ребята ее увидели.

Те вроде бы глядели на темные параболы, которые весело мотали отростками тел в оконных ставнях, но движения Марики словно бы оставались невидимыми. Тогда она взяла в руки светящуюся урну, в котором плескалась вода для чаепитий и ей принялась размахивать. И тогда ребячливые создания ее увидали, заулыбались добрыми улыбками и пошли к дому.

– Вот и гости скоро пожалуют! – Девушка огласила сё на всю квартиру, а потом добавила: – А Треугольник пускай соберется и отправится вниз, встретит друзей со всем возможным радушием.

Блеснувшая в коридоре сущность просочилась свозь входную дверь, выливаясь на лестничную площадку. Радужные сполохи тут же заиграли на стенах, а из другой двери вылезла одна интересующаяся морда, но тут же захлопнулась, завидев блиставший Треугольник.

Друзья Марики находились на первом этаже, туда и устремился сияющий туманец, выхватив из электрического щитка несколько проводов. Краснота немного поиграла с проводками: и сперва свет в доме погас, а потом снова появился, но уже чуточку другой. Более масляный, тягучий. Такая атмосфера была не то что необходима Треугольничной многомерности, но много облегчала гостеприимное преобразование, навевая тем самым нужное настроение.

Местная «десятка» временами помогала Треугольному кадавру, но чаще всего отдыхала где-то на задах живительного потока, предаваясь заслуженному отдыху. И пускай. Мощи книжного монстра хватит на всех!

Гости Марики попадали в обморочные сновидения, отдаваясь увлекающему потоку грез. Кто из них кто, книга быстро схватила, воссоздать ситуативные секции не составило труда.

Вот Велатта и ее погребок, превратившийся в слезное море и корону, вот Маришек с его извечным ожиданием лучшей погоды, а вот и Весалиса с красивыми мозгами и способностью сглаживать конфликтующие стороны.

Все они получили то, что хотели, все сделали то, что сделать было необходимо. Теперь птенчиков можно было и отпустить, чтобы те поднимались наверх.

Они просыпались по одному, жадно хватая воздух, словно бы казавшаяся им картина душила шейные отделы, не давая сделать достаточного вздоха. В их глазах сперва читалась колючая тревога, которая потом быстро сменилась спокойствием.

Их сущи вставали на расцвеченный пол, нетвердо делали пару шагов и снова падали, потирая влажные глаза, словно бы не в силах вынести произошедший шабаш. Привычная иллюзорность этого мира или зеркальная полость того, что совсем недавно открыл им взгляд на самих себя? Трудный выбор, но делать его придется.

Треугольник сделался незаметным, чтобы не мешать подросткам собирать себя по кусочкам. Ценное было время, каждый раз приносившее с собой любопытную ирреальность и вместе с тем кристальную чистоту веселья. Водяные потоки так и плескались вокруг, скручивались в ленты, блистали переливающими гранями.

Геометрический спектр захлопал по себе, изрекая неслышимую мелодию, а тела отчего-то задрыгались, коротко приподнимаясь над теплым бетоном и снова опадая на него же. Дети видели себя со стороны, гремели костями, издавали слаженную музыкальность.

И вдруг сонливое царство рассеялось окончательно, и они смогли увидеть друг друга, смогли взяться за руки, и пойти вверх. Ведь они собирались в гости, так? То было короткое приготовление.

Фигурка в руках Велатты помогла Треугольнику совершить переход и та, выполнив миссию, потухла. Застекленевшие глаза троих друзей медленно оглядели вдруг померкшее пространство, и так же медленно продолжили восхождение.

– Она – все, – сказала Вел, – теперь это не артефакт, а простая игрушка.

Маришек собрал побольше воздуха, силясь вытолкнуть пару слов, но не смог, за него принялась отвечать Весалиса.

– И пускай оно так, фигурка отыграла свою роль, теперь дело за нами. – Она защелкала деревянными пальцами, разгоняя кровь в жилах, продолжая говорить, – Марика очень давно нас ждет. Гости не должны так задерживаться. Вместо фигурки мы принесем ей самих себя.

Несколько дверей хлопнули, а звуки воспринимались подобно тому, как если бы они с большим замедлением преодоляли пространство. Троица добралась до входа в квартиру Ма и все трое одновременно постучали по крашеному в бардовый цвет дереву.

Дверь отворилась и перед ними возникла девушка в белом платье. Ее пышные волосы пахли апельсином и корицей. Этот аромат навевал некие воспоминания, но друзья так не смогли пройти дальше расплывчатого пятна и решили бросить этот туман откуда он и пришел.

– Привет всем! – Добродушно воскликнула Марика. – Проходите в квартиру, я вижу, вы успели подмерзнуть в пути. – Продолжала она, хватая за рукава неспешных гостей, – заходите, заходите!

Деревяшка хлопнула о проем и ребята, заслышав резкий звук, словно бы ожили от гипнотического сна. Весалиса схватилась за голову, Маришек за шею, а Велатта со всей силы сжала в руке фигурку, и та раскрошилась. Хозяйка квартиры проследовала в главную комнату, где стоял небольшой столик, на котором расположились чашки, блюдца со сладостями и чайничек со светящейся урной водицы.

– Стульев нет, дорогие мои, придется стоя попивать горячий напиток. – Сказала Марика, нахлобучивая на голову белую фату. – Я приготовила особенный чай, – она подмигнула гостям, – и некоторые из вас найдут в нем осколки недавних событий.

Ребята рассредоточились по столу, занимая свои места. Тут из середины столика вышел цветок с лиловым колокольчиком в навершии. Из колокольчика показался тонкий пальчик пестика, а на кончике пестика принялась взрастать тонкая пленка, на которой уже можно было увидать буквенные сочетания.

Через несколько мгновений на столе уже лежал папирус с письменами. Никто из присутствующих, кроме Марики, не знал, что там написано. Треугольник лишь коротко посмеивался, выглядывая из-за угла кухни.

– Церемония завершающего этапа «о преобразовании» объявляется открытой! – Марика выхватила из носогубной складки микроскопический ножичек и взрезала папирус. А когда тот оказался у нее в руках, продолжила:

– Берите стоящие перед вами чашки, глядите в них со всем возможным усердием. Вы должны увидеть в плескающихся водах собственные папирусы. После того, как вы обнаружите сокровища, представляйте, что тяните тонкие тубусы в себя, прямо в свой третий глаз. А после, когда текст из папирусов сольется с вашим существом и станет истинно вами, короткими глотками осушите чашки и тогда вы почувствуете священный трепет, который называется именем Момент. И мы вместе с вами прочтем получившиеся письмена.

Послышался плеск воды, будто бы за спинами гостей воспряли воды глубокого океана, поджидавшего свою добычу. Все было исполнено в точности, как велела Марика, и в решающий момент, когда требовалось начинать рассказ, окно, рядом с которым стоял столик и сама процессия, разбилось и в комнату хлынул ледяной воздух ночи.

Марика громом взревела:

– Треугольник, захлопни прореху, иначе все полетит вникуда и все станет напрасным!

Мерцавшие грани быстрыми движениями залатали образовавшуюся дыру, а после этого стали высасывать воздушные массы, унимая темный предмет хладной ночи. Ни одной капельки не должно было остаться, без этого церемония не продолжится!

– Сделано, Мадам М. – Отозвался красный Треугольник.

Девушка с облегчением оперлась о столик, и после того, как дала себе короткую передышку, снова встала столбом. Ибо время не терпело промедлений.

– Продолжаем уважаемые. Заминка зажата в тиски геометрических соков, нам больше ничто не помешает.

В четком порядке история зачиналась с Велатты, лиловой веточки благоухающей сирени, душа которой так часто открывалась не тем людям и часто невовремя. Девушка принялась рассказывать.

«В месте под названием Апу, над потолочным навершием висело нечто склизкое, напоминавшее сопельную муть или сопящее недоразумение. Будучи в аккурат в гостином помещении, эта слизь каждое утро шмякалась на головы завтракавших там существ. А те очень устали от подобного отношения к себе и позвали экзорциста, чтобы уничтожить бестию раз и навсегда.

Приглашенный маг был одет в пурпурные одежды и хотел было попить сладкого чаю, чтобы подкрепиться, но хозяева ему запретили, ибо то цвело опасным предприятием – слизь могла упасть и ему на голову, тогда миссия будет завершена, не успев и начаться.

– Кто ж на голодный и холодный желудок воюет с нечистью? – Сокрушался экзорцист, – дайте хотя бы сладкой конфеты!

Хозяева вручили пурпурному человеку сладости, а тот с довольным лицом принялся раскладывать на заранее приготовленном столе необходимые в данной работе инструменты. Там был осиновый нож с резной ручкой, оранжевая этикетка от сокового напитка, малиновая накидка на плечи и сачок для сбора слизневых отложений.

Накидку кудесник одел на себя, в правую руке вложил сачок, а в левый осиновый ножик. Этикетку от прилепил себе на лоб. Встал, осмотрелся, сделал жест к молчанию и по деревянной лестнице стал взбираться наверх к потолку. Дорога не заняла много времени и уже через несколько десятков секунд экзорцист находился возле осточертевшей всем слизи.

Ножом он совершал размашистые взмахи, при этом, не забывая громко проговаривать изгоняющее заклинание: «Antenti sasuria et grumaris. Persi gueno in bastie gloria». Слизневая гадость понемногу стала отходить от потолочного навершия, а экзорцист подносил к желающим шмякнуться об пол ошметкам сачок, тем самым собирая данный секрет в заранее заговоренную полость.

Когда все было готово и потолок принял чистенький вид, экзорцист поглядел на улов и присвистнул от количества набранной слизи. На сем он стал осторожно спускаться вниз. Хозяева крепко держали лестницу, чтобы магик внезапно не упал и не расплескал собранную жижу.

Благополучием разрешилось бы данное действо, если бы не одна мудреная оплошность, а именно: хозяйский сынок выхватил из брючных панталон отца, державшего лестницу, кармашек с красной солью и стремглав убежал.

Отец мигом вспылил и погнался за сынком, забыв про предприятие и про экзорциста. А тот, за неимением равновесия, расшатал древко, к которым крепились лестничные ступени и пал на холодный каменный пол, смачно расшибив голову и расплескав собранную было слизь.

Матерь заверещала, захватала руками свою голову, понеслась прочь из залы. А слизь, ухмыляясь, поплелась размножаться по дому, соединяясь с кровавым месивом неудачного магика. Отец все еще гонялся за пропажей, не замечая ничего вокруг, а тем временем у дома назначился новый владелец и им стала достопочтенная Слизь».

Велатта умолкла, чуть потупив взор.

Мадам М смотрела на девушку с материнским обожанием и любовью. Она приобняла ее за плечо и сказала нежным голосом:

– Молодчина, лиловая дева! – Марика сверкнула острым взором и указала пальцем на подергивающегося подростка, обращаясь к нему, – а теперь очередь Маришека. Расскажи нам свою историю, дорогой, а мы попытаемся ее связать с предыдущей.

Парень как-то неловко и смешно взвизгнул и поклонился два раза, а ногу вытянул таким образом, словно бы собирался пробежать десятеричный километраж. Морские волны сзади упруго поддерживали Маришека и тот, подхватив внутренним взором драгоценный папирус, начал свой рассказ.

«На пейзаже, в льдистых лапах которого высвечивалась лиловая с голубым вывеска «Кафе Тристран», собиралось действо с размытым сюрреалистическим духом.

Дремотные края этих мест нисколько не умаляли свободы собственных мнений, но четко давали понять, что чужакам здесь не место и не на йоту приняты те не будут (если конечно такие отважные странники вообще имели смелости заходить в подобные места).

Изумрудные небеса наливались соками, сулящими скорый дождь. Кафе важно плыло над рассеченной, испепеляющей жаровней солнца землей. Клубились пылевые облака, а вместе с ними воспаряли из потерянных недр и неумный поток страсти, всегда желавший чего-нибудь, хотевший прибрать в цепкие лапки чью-то душонку.

Местные нисколько не интересовались подобным и всегда проходили мимо этих клокотавших в мольбе миазмов. Зато редкие странники всегда угадывали кроссворд удачи и угождали прямо в недряные пакости. И, не в силах обрести свободу воли погибали, засыпанные под толстыми слоями жарких поцелуев.

Однажды, в какой-то по-особенному погожий денек данные местности посетил очередной одинокий странствующий. Он оглядывал местные красоты, которые в невеликом множестве цеплялись за внимание ярким красками, боролись с друг дружкой фантастическими и ужасающими картинами материальности, на которые вообще была способна манифестация форм.

Тут были и треноги животных сущей, крашеные в яркую фуксию и иридесцентную зелень, скомканные на манер клочка пожеванной бумаги. Был тут и персонаж по имени Псарня, пасть которого выпрастывала на засушенную землю детей метаморфозы, изгвазданных в кофейных кляксах и с густым птичьим пометом на тонких грудях. Странника подобное ни в коей мере не интересовало, и он шлепал дальше, выискивая то единственное, ради чего он проделывал весь этот путь.

С изумрудных небес посыпались крупные капли дождя, соскучившаяся по влаге сухая земля принялась нетерпеливо шептаться, толкая странствующего человека от кучки к кучке, чтобы тот не закрывал дождевой дозор.

«До чего же грубые и эгоистичные эти земли, никогда такого не видел!» – Думал странник, внимательно блюдя свой путь, чтобы тот его не наколол на острые землистые пакости.

А таких тут было превеликое множество. Он читал об этом в путеводителе, которые ему выдал пограничный отче. Да и сам странствующий по дороге сюда, успел пару раз увидать сие в реальном времени. Пылевые облака сами себя бросали в жаровни низин, чтобы избавиться от лишних ртов и голов.

Впереди заблистала некая вывеска лилово-голубых тонов. К отвыкшему от таких цветов взору пришлось немало поднатужиться, чтобы смочь обработать поступающую информацию и через пару коротких мгновений странник смог прочитать надписи, гласившие торжественное: «Кафе Тристран».

Странник с довольством воскликнул, ведь именно туда он и направлял свое тело, душу и дух. Чудное «Тристран» плыло по миру, облекаясь различными сказками да небылицами. Оно являло собой сердцевину того ушедшего качества, которого так не хватало в потустороннем миру. Качеством этим было «волнение», а также ощущение скорой «слитности», которое в обязательном порядке шло перед тем самым «волнением».

Неведома была слитность в привычном миру, как неведома была и эгоистическая подоплека, чье настроение в таком изобилии напылялось на многие и многие здешние материальные формы. Привычный страннику мир был сухопар и не предопределен в большей степени, чем сам Космос. «Что это за мир такой?», мог воскликнуть сторонний наблюдатель. А ему в ответ бы полетело: «Не забывай, что мозговая функция, которая все вокруг создает, принимает именно те формы, которыми его в изобилии пичкают». Тот мир напичкали срединными конусами и губешками серых плодов, а потому и стали тамошние жители подобны Нулю.

Странствующему человеку это очень надоело, и так как в нем жила искра, которую с такой старательностью выжигали Нулеблюстители, наш герой решил бежать в места, где его искру никогда не настигнут, и где эту самую искорку он мог бы привлечь к делу.

Молва шла самая различная о данных землях, оплеталась небылицами или преувеличенными неважностями. Странник по крупице собирал словеса с идеями и в один прекрасный вечер решился на путешествие. Благо попутный морской ветер благоприятствовал герою.

А отче, что находился на посту на границе благословил смелого человека и одарил путеводителем. «Это чтобы ты не потерялся и всегда находил верные пути», – напутствовал его отец. А потом добавил, – «держи Тристран перед глазами как самое ценное, что есть в твоей жизни и оно обязательно явит свой блистающий лик! Да будет так».

Тогда странствующий еще не знал, что это будет вывеска, а под вывеской означится маленькое, словно бы плывущее в клубах белесого дыма кафе. Ему казалось, что «Кафе Тристан», не иначе как зарница небесного огня, но все оказалось чуть иначе.

«Зайти внутрь нужно будет непременно, это моя стезя, я это четко ощущаю», – говорил себе странник. Человеком быть да не тварью дрожащей намыливать кости! С подобным тоном тот поплелся в отдающую лунным блеском местность.

Великий поход обозначался негаданным шествием параллельных черточек в небесных гладях. Они наблюдали за странствующим в бинокли выпученных глазниц. Говорили шелестящими словами, выплевывали буквы друг другу в рот и желали одного: нагнать странника на переливчатые глади кафе, чтобы тот разменял свое серебристое существо на лунный блеск неотступного желания, которое сулило жаркое помрачение.

Человек подбирался все ближе. Все больше становилась коробка кафе в его восприятии и наконец показался светящийся провал двери. Странник дернул полупрозрачную ручку, и та засветилась розоватым свечением, впуская гостя внутрь.

Странствующий за счастьем дух засмеялся тому, что представилось его взору. Внутренности кафе сияли бело-желтоватым, очень теплым и уютным светом. Столики и стулья медленно переливались молочными реками, а за стойкой высился бармен, с гостеприимной улыбкой протирающий невидимые бокалы.

– Приветствую Вас, уважаемый! Вы искали искры средоточия втуне, которые в вас теплели живым блеском, и я могу вас заверить, что вы отыскали то, что желали! – Поздоровался бармен.

– Мне не то нужно, – отозвался странник, – мне нужна кружка с золотистым напитком и только.

А гость, сказавший это, юлил, но выдавать своего положения вовсе не намеревался, ибо все надлежало сделать самому. Ибо посвященная индивидуальность.

Бармен чуть призадумался и ответил:

– Для вас я найду золоченого соку, а вы пока располагайте с удобством свои кости, здесь у нас не стоят!

И расселся странствующий человек, распахнул кожаную куртку, и молочному свечению показались красноватые внутренности. Никто не побрезговал и даже не «фукнул», когда страннику принесли золоченый напиток и тот влил его прямо в утробу своего светового средоточия.

– Это ведь кафе Тристран, так? – Спросил странник.

– Точно оно, заверяю вас. – Ответил улыбавшийся бармен.

– Хочу блюдо из внутренностей вашего кафе, уважаемый, будьте любезны!

– У нас только индивидуальные черточки в ходу, неназванный сэр.

– Тогда я хочу их.

– Они у вас за спиной, сэр!

Человек обернулся и увидал облачных черточек, а те глумливо скалились, нацеливая лазерное оружие на теперь уже раздетого гостя. Одна из чертей выпнула вперед кругловатую ножку в красной туфельке, рявкнув:

– А ну целуй туфель, а не то размозжим тебе дух твой, и вся твоя эго-светимость вмиг завершит космическое вращение!

Странник спокойным тоном ответил нарушившим покой:

– Не вас я звал и не вами я буду побит, а посему оставьте туфлю и убирайтесь откуда пришли. – Он отвернулся, чтобы дальше продолжить лить золото в молоко.

Черти обиженно ретировались, оставив красную туфельку на светящемся кафеле. Бармен взял обувь и водрузил ее на столик перед странником. Тот довольно кивнул розоватой головой, сказав:

– Оставь нас наедине.

Бармен ушел в подсобку и больше не показывал своего тела, ни видом, ни духом. В это время внутренности гостя призывно налились кровью, вытягиваясь к туфельке.

– Ах, светящаяся моя красота, долго я тебя ожидал, все ноги истоптал и чуть было не угодил в лапы воздушных черточек. – Говорил завершивший странствие.

Туфелька изменила цвет своего платья с красного на лиловый и ответила человеку:

– Твоя правда, любимый, теперь ты мой, а я твоя. Свет сердца проплывет вместе с нами по ароматным рекам нежности. Смелой душой нас вознаградит! – Обувка подпрыгнула на месте, желая, чтобы ее взяли в теплые руки.

Странник выполнил немую просьбу, взяв на руки сю красоту, а та продолжила говорить:

– Мы сольемся с тобой в страстном в поцелуе и растворимся навеки вечные! Ты этого желал так долго, и я хотела того же, из вечности выглядывая, ожидая прихода своего спасителя. Давай же, человек, начнем нашу музыку!

И поцелуй прикрыл собой и кафе, и сюрреализм здешних земель. Потом разросся до масштабов планетарной песни и все стало подобно истовой нежности, утопая в реках любовных потоков, как и завещала туфля!»

Парень наконец смог выдохнуть, словно таки пробежал десять километров по пустынному и жаркому шоссе.

– Отлично! – Воскликнула Мадам М, целуя Маришека в холодную щеку. Она с довольством в голосе продолжила:

– Давайте теперь выдвинем пару соединительных узелков, которые связывают истории Велатты и Маришека!

Подростки стали переглядываться друг с другом. Через пару мгновений в их глазах заблестели звездочки. Весалиса начала говорить:

– Слизневая кашица, которая фигурировала в первом рассказе розовой нитью связана с черточками из второй истории. Находясь под отравляющими эгоистическими порывами, они хотели уничтожить вторгшееся звено, странника, сулящего глобальную перемену всему миру. То есть, неудовлетворенное нападение на странника в мире Ма вышло удачным в мире Вел. Жижа захватила Дом, став единоличным правителем.

Марика хмыкнула, – хорошая версия. – Она поглядела на остальных ребят, – кто-нибудь еще желает высказаться?

Маришек снова взял словцо за бочок:

– Как по мне, обоим рассказам не хватает третьего, мы еще не услышали слово Весалисы, а уже сыпем предположениями. Было бы лучше, если бы мы могли посмотреть на всю картину целиком. Там и связывать будет легче.

– Не дурно, не дурно. – Ответила Мадам М-Марика. Она обратилась к девушке:

– Милейшая звездочка нашей реальности, Веса, твоего рассказа мы ожидаем!

Краешек чашки с юрким дребезгом встретился с зубом девушки. Весалиса вскрикнула, хватаясь за рот. К ней подплыли Треугольник и Марика. Оба принялись укладывать поранившуюся деву на мягкую и упругую поверхность морской волны.

Велатта с Маришеком наблюдали за всем со стороны, не вмешиваясь, чтобы ненароком не сделать хуже. Весалиса хотела что-то сказать, указывая окровавленным пальцем на белый потолок, но спасатели не обращали внимания на ее жесты.

Зато творившуюся чертовщину приметили чайный сервиз и цветок-папирусопрыть. Они принялись постукивать о столешницу и с хрустом жевать папирусы, желая тем образом привлечь к себе взоры.

– Господа, тут открывается порталья дыра!

– Уважаемые, обратите, пожалуйста, внимание на сочный пирог, который приготавливается над вашими головами!

Но никто ничего не замечал, все взгляды внимали ранению девушки, ее крови и ее всхлипам. А тем временем дыра делалась все больше, приоткрывая своими стенками другой мир с другой мерностью.

В нем показывались картины розовой жижи и белесых черточек, там сяк и сюк пылали космическими водоворотами, а персонажи грубых костей расплавлялись на блистающий металл и невесомость мыльных пузырей. Радужная дымка охватила края портала и вот теперь-то Треугольник наконец ощутил сладковатый аромат происходившего.

Он обернулся в шестиконечную звезду и с размаху впечатался в светящиеся полы портала. Окно портала закрылось, щелкнув на прощанье звуком разбивающегося стекла.

Тут заволакивающий сознание туман рассеялся и Мадам М обнаружила на морских руках целехонькую Весалису. У той на губах не было никакой крови и зуб оказался в полном порядке.

Ребята тоже очнулись и стали испуганно озираться по сторонам. Казалось, им послышался какой-то треск, словно жевали тонкую и ломкую бумагу, а еще звук чего-то разбившегося.

– Хрупкие тела единой нитью связывают истории внешнего мира с параллельными ипостасями своих сестер и братьев. – Придушенным голосом молвила Марика-Мадам. – Исподволь они пробираются к твоему восприятию и греют ручки у костра твоей души.

– Треугольник исчез в портале, Мадам… – Сервиз коротко всхлипывал, не в силах нести такую утрату.

– Я знаю, крошка моя. Я знаю. – Марика пошла к завернутому провалу окна в стене, через которое, недавно, ночь хотела проникнуть на процессию.

– Портал открылся в потолке! Теперь-то воспоминание всплывает в голове. И Весалиса указывала на него, но мы, захваченные гипнозом, не замечали посылаемых знаков. – Проговорил Маришек.

– И мы тоже указывали на порталью дыру! – Взгневались сервиз и цветок.

Все теперь смотрели на девушку, застывшую в упругости морской волны. Она не двигалась, не выказывала и толики духа в своем теле, словно бы из нее вынули батарейки. Марика подошла к ней и принялась растирать ее тонкие тела, приговаривая некие формулы, известные ей одной.

Чашки, стоявшие на столе, звонко затрещали, привлекая к себе внимание.

– Уважаемые, – пискляво говорили они, – нам нужно завершить церемонию, иначе все насмарку.

– Вообще Все! – Вскричал цветок-папирусопрыть.

Мадам умоляюще посмотрела на ребят, а те вмиг вняли немой просьбе подруги. Маришек сказал:

– Мы все сделаем, Марика, занимайся Весалисой. – И повернулся к Велатте, – теперь дело за нами!

– Сделаем что можем.

Они снова взяли чашки в руки, вгляделись в напиток, папирусы внутри уже нашептывали слова, и те потихоньку складывались в связные нити повествования. Велатта сказала, что начнет она, а когда почувствует, что эстафету нужно передать, то Маришек подхватит сочинительский сказ. Словеса поплыли в воздухе, заглатывая электрический свет.

«Творчеством девочка занялась почти что случайно, когда играючи перебирала квадратиками паззла, который той подарили родители. Ей тогда пришло в голову, что из каждой такой «паззлинки» можно создать еще одну или даже две красивые картинки, а из них, в свою очередь, получится еще один или два паззла. В то время она уже умела писать и читать, потому ей не требовались особые навыки, чтобы отображать в блокноте появлявшиеся образы.

Девочка пристально всматривалась в формовочный квадратик, а потом, насытившись его духом, отпускала свое восприятие в свободное плавание, а руки меж тем черкали и черкали, отображая на бумажных просторах искры вдохновенного потока.

Слова складывались в предложения, звездная пыль преображалась в планетарные системы. Чудные картины самозабвенно уносили ее маленькое тело в пространственное путешествие по неизведанным ранее территориям. Паззл открывался с новых сторон, квадратики сочленялись друг с другом самым фантастическим образом.

Течение веков или призрачные тени внешнего бытия распылялись в молодом сознании с силой взрыва, сравнимого с возникновением Сверхновой, а потом схлопывались подобно черным звездам-наоборот. Они светят в другую сторону от нашего воспринимающего аппарата. Девочка понимала, что медленно, но, верно, превращается в такую звезду, но сделать с этим ничего не могла. Течение вдохновения относило ее сущность далеко за горизонт возможного.

– Чего возможного? – Спросила она.

– Возможного, наверно, опыта? – Неуверенно ответила высь.

– Что такое Ты? – Снова вопросила девочка.

Высь задумалась, а сознание, исторгнувшее сей вопрос, полетело дальше, в неведомые области серебристого света. Иногда память опаляла крылья и делалось страшно от размаха уже пройденного пути, но страх тот был мимолетен, как мимолетны летние и солнечные дни в сибирской деревне.

Слова клокотали от невысказанности в теле у молодого сознания, а то разрывалось между вселяющими надежду полетами ввысь и мрачным низвержением в пучины отчаяния. Выбор ожидал за трескотней синего пламени, который выбрал слушателем левое ухо, оставив правое для восприятие звездной симфонии. Девочка уже не писала, реальность в ее голове сама по себе проистекала во внешние структуры космоса, изменяя под себя формы и качества.

– Как забавно, – молвила девочка, – один крохотный квадратик паззла привел к таким катастрофическим последствиям.

– Эффект бабочки, мисс? – Вклинилась тонкая высь.

– Эффект тебя, бабочка! – Ответила мисс.

В невесомом теле девочки обозначилась цель, а такого давно уже не происходило, сколько вселенных было излетано! Цель эта гласила завершить главу о некоем Треугольнике, дав волю другому направлению, которое лучше ответит настоящему вопросу.

– Что за вопрос? – Спросила мисс.

– Мистификации Мистицизма, – ответило Нечто, находившееся за границей любого познания»

Велатта щелкнула пальцами, указывая на рядом стоящего друга.

Мистификации Мистицизма

«Дремота или сонливое присутствие одухотворенной сущности? Знать правду или выглаживать идеальное поведение? И третий вопрос:

– Ваша славность или нежность моих губ? – Спросил молодой голос.

Люди находились в залитой солнцем зале, в пространстве витал аромат готовящихся булочек со сливочным маслом. Лакированные панели из рыжего дерева, инкрустированные снежными цветками, плетенные ковры пестрой терракотовой расцветки и большая люстра в центре потолка, вещающая чувство не то вкусового превосходства, не то погибельной кривизны сознания.

Двое людей стояли как раз под этой самой люстрой, глядя друг другу в глаза. В воздухе повисло молчание и парень, не в силах сносить недвижимость словес, решился подойти чуть ближе к рядом находившейся подруге, надеясь снискать у той живительного внимания. Но девушка смотрела на молодого человека как бы сквозь пальцы, словно бы того и не было в зале.

– Я кажется задал вам вопрос, милая леди! – Взмолился человечек.

Девушка обратила на него лучи блеска собственных глаз и сказала стальным голосом:

– Вам кажется, что вы задали вопрос.

Вот и все. Люстра над их головами качнулась в сторону и треснула с жалобным стоном. Парень испуганно бросился в сторону, увлекая за собой девушку, но та пробралась ледяной заторможенностью и закрыла глаза. Этого промедления было достаточно, чтобы обоих людей придавило упавшей люстрой. Капельки голубоватой жидкости выступили на лбу у девы, она лежала невредимая на коврах, а вывернутая наизнанку люстра обозначила помещение теплым свечением. Парень остался бездыханным, у того из кармана темно-синего пиджака выпали пару монет, а темная кровь густо струилась из разбитой головы, к ней примешивалась алая подруга из бедренной артерии.

Тело девы воспарило над устроившей смертельное шоу золоченой люстрицей, сделало пару взмахов невидимой волшебной палочкой и молодого человека не стало. Растворился он в солнечном свете, блеснув напоследок короткой вспышкой металлической монеты.

– Знала я, что не стоит заводить знакомство близ каменного моста, где некогда ранее подвернула ногу дорогая Претори. Вот так знак и рок материального места. – Сказала дева, бесплотно проникая на верхний этаж, где находилась ее мастерская.

– А еще знала, – продолжала она, – что надо наводить справки перед тем, как обзаводиться размашистой люстрой.

Девушка остановилась перед деревянным мольбертом из светлого дерева, который уже порядком испачкался жирными мазками красок, представляя собой цветастый узорец, повторявший рисунок ковра в зале.

На коротком выступе стоял холст пятьдесят на шестьдесят сантиметров, на белой материи которого обозначились первые сполохи нового образа. Пальцы заскользили по крашеным участочкам, вынимая из памяти переливчатые картины воображения, с чьей помощью и зачалась сия история.

– Изображение прошлого похоже на засушенный цветок в застывшем взоре воспринимающего или на съеденный крендель, который уже давно переварился и сухим остатком вылетел в трубу. – Говорила дева, а вокруг нее стали порхать полупрозрачные феечки с голубыми и лиловыми глазами и такими же крыльями.

Они взяли в маленькие ручонки тонкие кисточки, и, поочередно подлетая к палитре, захватывали краску и укладывали ее, казалось бы, беспорядочным образом. Потихоньку на холсте из абстрактной гулкой пустотности стал возникать образ Треугольника, которого дева возжелала употребить на разговор к сегодняшнему ужину.

– Лепите как можно более тонко этот образ. Пускай он выходит самостоятельно на передний план, пускай красочный слой перекроет его натурную мрачность и преобразит его прозаичную форму в фэнтезийный потрет современности! – Наставляла парящая девушка, окидывая взором получающееся чудо.

«Претерпевайте структурное пиршество!» – Взмаливались старики песочного племени, а молодые особы, подверженные веяниям сменяющихся эпох им отвечали: «От дуремана не укроется и стойкая башня!»

Зачем нужно было претерпевать, если весь мир лежит под демиургом, вечно одурманивающим воздушные замки чувствительного общества? Колесо вертится, скалит зубки, дарит подарки и снова крутится, показывает зеркальные картины сновидящим.

Девушка хорошо знала того Дуремана, который захватил всю видимую реальность. Он был ее другом и недругом одновременно. В его пасть входила добрая часть множителя, с чьей помощью в мире становилось больше творчества и меньше «ума». Оценивающий разум в подобном колесе почти и не нужен, как оказалось. Зеркало само по себе вытаскивает наружу интуитивный сок мыслящих существ, преобразуя сё в идейный океан всевозможности.

Разносился сумрак приближающегося вечера, образ Треугольника был практически готов и оставались последние, весьма будничные штрихи. Феям наказали завершить потрет без присутствия девы, ибо той нужно было принести в порядок залу. Гости не должны видеть хаос.

И вот, спустя некоторое время люстра снова висела на высоком потолке. Мелко покачивались стекла ее стразинок-слезинок от дуновения сквозняка, а на середину комнаты был выставлен продолговатый стол, по периметру которого ожидали скорых гостей резные стулья с мягкими спинками.

На кремового цвета скатерти рассредоточили пять комплектов посуды с приборами, для пяти же персон, по краям стола выставили пару ваз со свежесрезанными цветами, а тарелки увенчали розами из лиловых салфеток.

– От порядка жди нарядных друзей! – Оживший портрет Треугольника, поддерживаемый феями, осторожно влетал в залу, оглядывая свой новый дом.

– Какая прелестная комната, Тема! – Обратился он к деве.

– Да уж, скажешь больше – улетишь прямиком в яму с апельсинами! – Ответила девушка и звонко засмеялась.

Потрет выставили перед столом, чтобы гости могли свободно общаться с Треугольником, влекомые желанием к открытому диалогу с красотой параллельного мира. Лунный месяц выставил вперед золоченую подножку и друзья, шедшие к дому Темы все как один спотыкались, веря в наилучший исход сегодняшней встречи.

Система Трех легко опознавала входивших гостей, и приветствовала каждого из них, посыпая круглые полы шляпок кукурузной мукой. Одна из дам, бывшая в миру замочным ключом от несметных материальных богатств, хотела было воспротивиться от посыпки, говоря, что в том нет необходимости, что она давно знакома с хозяйкой и была тут уже добрую сотню раз, но система была непреклонна и гостье пришлось послушно встать под распределителем.

Порция желтого порошка для всех! После посыпки гости оказывались в просторной гардеробной, где столики из металлизированного шифона представляли собой круто сваренные тугие нити со свойствами крепкого чая. Эти столики можно было кушать, да!

Каждый из гостевого братства-сестринства отщипнул по кусочку данной диковинки и каждый, удивленно попискивая, удивленно же восклицал почти одно и тоже: «Никогда бы не подумал, что обыкновенные предметы обихода могут быть такими вкусными!».

Тем временем главная зала была полностью готова к приему дорогих сознаний. Тема стояла у входа, чтобы встречать подходивших, а феи-прислужницы порхали над потолком, внимательно блюдя обстановку. Ни один волос с головы девушки не должен упасть на цветные ковры, иначе дому придет конец!

– У Треугольника все такая же смешная шляпа, как и раньше, – сказал один из гостей, послав воздушный поцелуй портрету.

– А мне боязно, – вымолвил другой гость, почтенный старец в голубоватом клобуке, – что эта химера вылезет из холста и всех нас разом погубит. – Он перекрестил улыбавшееся изображение, продолжив, – в наше время, когда еще краски не могли ходить под столы, а феи не летали под крышами в качестве прислуги, магия строилась на двух многогранных ипостасях, а именно: Очи Пристрастия и Мистификации Мистицизма.

Тема хохотнула, когда старец изрек последние слова. Он покосился на устраивавшую данный прием деву и чуть нахмурился ее чудаческому виду. В большей степени его занимала не сколько одежда, сколько настроение достопочтенной. А та, завидев, что старец на нее глядит вытащила из-под юбки золотое колечко с камнем и помахала смотревшему. Старец смутился и наконец отвернулся, принявшись шептать что-то себе под нос и оглядывать просторную залу. Хоть гостей было немного, но все они имели исключительный и высокий порядок в царившей при Теме иерархии. Чины расходились по швам и вновь сходились, сшиваясь на манер распоротых юбок платья. Платье это выглядело таинственной вуалью, на которой были рассредоточены блистающие стразины.

Стразины теперь вот находились в гостях у Темы и поглядывали то на стол, где пестрели яства, то на потрет, где заливисто улыбался не то ангельский, не то демонический Треугольник, то на саму хозяйку, которая выглядела так, словно отсчитывала про себя некий музыкальный ритм или такт. И вот все оказались в сборе, хозяйка еще раз в знак приветствия склонила голову и завела недолгую беседу, попутно указывая феям чтобы те показали дорогим гостям их места.

– Уважаемые великосветские, обладающие недюжинным мастерством к выражению творческих порывов, приветствую вас в своем имении! Этот прием означился для тех целей, чтобы чуть ближе познакомить вас с великолепным Треугольником, который в свою очередь поведает всем нам, интересующимся и занимающимся оккультистским эзотеризмом, о таинственных Мистификациях Мистицизма. – Тема указала рукой на старца в голубом клобуке, и смотря ему в глаза продолжила:

– Наш многоуважаемый гость, Вертеп Симонский уже обмолвился об «ипостасях», упомянув М.М. Я смею признаться, что никогда еще слышала от этого человека подобных слов и меня оно заразило веселящим духом. Прошу прощения у нашего духовного маэстро за это выразительное недоразумение! Эмоции часто кажутся нам чем-то невесомым, подвластным управлению, но иногда контроль теряет управление и выходят подобные вещи.

Старец коротко поклонился Теме, и начал говорить, выписывая руками некий полый предмет:

– Все хорошо, уважаемая, не берите в голову. Единственное, что стоит у меня перед глазами и совершенно не хочет уходить с внутреннего взора, так это золотое кольцо, которое вы вынули из собственной юбки. – И Вертеп, смущенно улыбаясь, поднял над столом сцепленные в кольцо кисти рук, осторожно сдувая с них серебристую пыльцу.

Тут решила взять слово дама, которая не так давно у входа в дом мягко протестовала против посыпки. Она подняла палец и указала на громадную люстру, висевшую над столом.

– Наша достопочтенна Тема, я нисколько не хочу умалить вашего гостеприимства и красоту вашей залы, но позвольте поинтересоваться о назначении данной конструкции. – Теперь к показывавшему наверх пальцу прибавился указательный палец еще одной руки.

– Мне эта величавая, светящаяся структура кажется не совсем надежной. Я не так давно слышала, что подобная люстра, имевшая пристальное и восхищенное внимание в гостиной одного светского человека, рухнула прямо на гостей, во время очередного приема, которые так любил тот несчастный хозяин. – Дама наклонилась к столу, чтобы заговоричищеским тоном сказать нечто важное и захватила темно-бардовым платьем блюдо с пюреобразным супом, от чего содержимое размазалось по ткани ее одежды и по скатерти.

– Хочется верить, что ваша люстра не прибьет нас гвоздиком к этому дереву, – и дамка постучала по столу.

Хозяйка быстрым, ловким движением вынула из волос янтарную заколку и, начав говорить, стала показывать блестящий аксессуар всем гостям.

– Эта вещица является для меня важным атрибутом власти над этим домом. Как вы знаете, сё имение досталось мне от родительской любви и мне всегда хотелось быть хорошим домоправителем, чтящим традиции своих любимых и близких людей. Этот прием был созван для одной важной миссии и мне никак не нужно, чтобы хоть кто-то из гостей остался чем-то недовольным и уж подавно чтобы кто-то испытывал в процессе общения и употребления яств волнение за свою драгоценную жизнь. Поэтому, – обратилась Тема ко всем находящимся в этой зале существам и особенно к даме, смотря той прямо в глаза, – можете быть уверенными в наилучшем исходе данного приема. Я гарантирую вам всем защиту от всякого несчастного случая. А теперь давайте обратим наши взоры на портрет и продолжим наш разговор о Мистификациях Мистицизма!

Все повернулись к Треугольнику, который чуть заскучав, принялся лениво пожевывать тонкую зубочистку. Как только он заметил, что на него обращены внимательные взгляды, то мигом выплюнул деревяшку и радостно затараторил.

– О Мистификациях Мистицизма я знаю давно, но чтобы оно переходило границы великовозрастных предубеждений – нет, никогда такого не было на моем веку. Я видел величественную Марику-Мадам М совсем недавно, и многоуважаемых детишек в лице Маришека, Велатты и Весалисы. Они во время церемонии схватили удачную волну. – На этом моменте Треугольник скривился.

– Удачную волну для них и неожиданную ссылку для меня. Я оказался в ином измерении, и, став шестиконечной звездой как бы сам полез к порталу, вдруг открывшемуся на потолке, и вовсе не думал о последствиях. Само собой М.М. прибрало меня к рукам и теперь вот, – он окинул пестрыми цветами свое рисованное тело, – потрет со мной перед вашими многочтимыми глазами!

Мужчина в светлом клетчатом костюме постучал серебряной вилкой по стоявшему слева от него бокалу с фиолетовым вином, тем самым обозначив волеизъявление к высказыванию переполнявших его слов. Все обратились к нему во внимание, и Треугольник тоже. Мужчина начал говорить:

– Мое тело выглядит сумрачным, тучным, тонким или смертельно тусклым, не обращайте же на это внимания, а внемлите словам, которые я сейчас произнесу. О Мистификациях Мистицизма мною было узнано, что окружающая материя отнюдь не иллюзия ума, а сгущенная материя на манер собранных в кучку соцветий сирени. Физика предметов с подобного ракурса предстает в новом свете. А мистер Треугольник, оказавшийся пленником помрачительного случая, – на этих словах мужчина указал все той же вилкой на потрет, – никоим образом не мог отмахнуться или отделаться от случая, так нагло захватившего его пространственную и тонкую формы. М.М., о котором вы ведем речь, не подлежит каким бы то ни было вмешательствам со стороны, ибо оно само выбирает своих «жертв» и «покровителей». – Тут говоривший хохотнул, – на деле же, это суть одно и то же.

Дама в шляпке, собирая пальцами пюре с платья, посмотрела сперва на спокойное лицо молчавшей Темы, а потом на говорившего господина. Ей не совсем было ясно, о чем говорит этот мужчина. Она подобрала полы бардового костюма и встала из-за стола, намереваясь направится к возмутителю, но сидевшему по левую руку от нее старцу показалось сие неслыханной наглостью, и он громким голосом решил предупредить даму:

– Я бы на вашем месте сел обратно, а то чего глядишь получится темная и глупая перепалка!

Женщина вдруг обмякла и села обратно, судорожными руками хватаясь за бокал с питием. Она осушила его в два больших глотка. А старец поправил выбившуюся седую прядь и мягким тоном продолжил, касаясь трясущегося предплечья дамы:

– Извините меня за данное вмешательство, но я не мог позволить вам опростоволоситься, вы сердечно дороги моей душе, поймите же.

Женщина перестала трястись и наконец смогла улыбнуться, и, повернувшись к старцу, любезным тоном сказала:

– Спасибо вам, что предупредили конфуз. Чуть успокоившись, я понимаю, что на самом деле хотела совершить несуразную глупость. – Она кивнула теперь мужчине в клетчатом костюме, а тот положил руку на грудь и склонился в коротком поклоне.

Беседа теперь лилась в непринужденном потоке, с Треугольником вели разносторонние тематические переклички. О М.М. ненадолго забыли. Хозяйка щелкала скорлупу грецких орехов, и бессловесно отдавала приказы феям, чтобы те подавали разнокалиберные блюда дорогим гостям.

Об одном из гостей как-то совсем не обмолвились, а он имел важный статус и почти все длинноплетущееся время приема представительно отмалчивался, наблюдая за остальными. Но вот наконец наступило время и его светоча. Ум раскрылся навстречу игривого настроения успевших захмелеть гостей.

– Важная ремарка, мои дорогие, – мужчина в черном фраке поднял бокал с вином, намереваясь сказать тост.

– Даная вечеря отнюдь не фальшь в глазах натурального веселья, а крестообразная звезда во лбу нашего достопочтенного гостя из далекого запределья. – Он теперь обратился напрямую к треугольной формочке, которая с удовольствием уплетала яичницу с цветной капустой:

– Ваша формация напоминает мне о бренности бытия и в то же время, – хозяйка Тема тоже высоко подняла свой бокал, а за ней и остальные. – И в то же время о вечности непостижимого Сознания, вращающегося под тенью Вселенной. Порой мне кажется, что эта искра в наших глазах не эмоция довольства и радости, а нечто много большее. В такие моменты мы становимся мудрыми соглядатаями космоса, его почти сказочным патронташем с ветвями неумолимой фантастичности, из которых его многочтимое тело и состоит и сияет миллиардами лет тем таинственным блеском, который в моменты блаженствующего понимания обозначивается в наших сознательных взглядах.

Гости внимали словам мужчины с почтительным вниманием и тишиной. Двое из тамошней вечери, мужчина в клетке и дама со шляпкой, захлопали в ладоши, принимая его рассказ близко к своим структурам, надежно тем самым запечатывая их значимость.

А Тема и старец в клобуке молчали, но в их молчании была та щепоть настоящего признания, которого требует каждое Важное слово. Мужчина во фраке вышел из-за стола и благодарно поклонился слушателям. Было видно, как его переполняли позитивные эмоции. Сев обратно, он хотел было начать новый рассказ, но его опередили два голоса, принадлежавшие хозяйке и Треугольнику.

Они, словно спевшись, говорили одно и то же и как забавно звучал их слитый говор, смешиваясь в нечто срединное и от того более громоздкое, чем оно было на самом деле.

– Мистификации Мистицизма – это суть весенняя капель и птичий напев по утру. Ранняя пташка знает цену пробуждению, но никогда не малюет черного фрака в голубоватых сферах материального действа. Ваши слова, уважаемый Фриззи, никак не делают тумана для несведущих, но как они точно хвалят наше предубеждение против Космоса и его физики, о том, что его настоящее бытие суть обыкновенная игра на фоне воспаленного сознания.

Это нити мозговых вращений, нейроны творческого потока, как их называют ученые с улиц лиловых дерев. Цвет окружающего мира не факт, что именно таков, какой предстает перед нашим восприятием, а только его пространственная фикция перемещает клубки внимания по разнотравью воображаемой реальности. Никак нельзя делать из факта существования М.М. какой-либо припудренный важностью фарс, а требуется взять его за его склизкие жабры и тряхнуть о каменную стену, выбив из под мистифицирующих основ всю глупость, навешанную людской фантазией.

Этот Фриззи понимающе улыбнулся и поднял руку в знаке «сдаюсь», и пригубив сладкого вина принялся за горячую еду, которую только что принесли парящие феи. Дама наконец справилась с остатками еды на своем платье и то стало выглядеть так, словно бы и не было испачкано в пюре. Хозяйка сказала, что хочет музыкальной паузы, а несколько из гостей одобрительно запричитали о слишком большой натруге философских инсинуаций и что атмосфера требует разрядки.

Тема и Вертеп Симонский вместе с мужчиной в клетчатом костюме встали и ровным шагом пошли в сторону отделанной золотом и деревом коробке, под которой находилась коллекция с пластинчатыми записями.

– Почему все вычурные и экстравагантные персонажи всегда в клетчатых костюмах? – Внезапно спросила хозяйка, когда процессия достигла аппарата.

– А я никакой и не вычурный, если вы конкретно меня имеете в виду. Самый обыкновенный парень из большого города. – Ответил мужчина в клетке.

– Наверняка у создателя были свои заготовки для этого… – Загадочным тоном изрек старец.

– Подумаю об этом чуть позже, а пока нам нужно выбрать хорошей музыки, чтобы атмосфера в зале плыла и пела! – Тема принялась перебирать пластинки, отшвыривая ненужные в сторону, а феи, летающие рядом, занимались тем, что ловили эти самые пластинки, производя поодаль от проигрывателя блестящую стопку.

– Мои дорогие, – Обратилась Тема к редкой группке гостей возле себя, – как хорошо, что мы все собрались именно в этот вечер. – Она томно вздохнула, поворачиваясь к белой раме высоко окна, из которого виднелся тускло подсвеченный Луной сад с небольшим прудиком. Снаружи стоял глубокий и тихий сумрак. – Он ознаменован блистающей порой, когда птицы щебечут под окнами, а зелень только-только начинает пробиваться к дивному, солнечному свету.

– Весна-с, моя прелестная Темочка! – Воскликнул мужчина в клетке. Он снял пиджак, и, оставшись в двоечке, состоявшей из светло-оливковой рубашки и клетчатого жилета, повторявшего рисунок на пиджаке, подошел к хозяйке, взял ее за руки и они оба принялись кружиться, самозабвенно отдаваясь охватывающему их времени.

Лиричное отступление никак не может помешать изложению. Старец Вертеп вынул одну из зеленовато-бирюзовых пластинок и вставил сю в проигрыватель. Зала означилась первыми звуками веселеющего космоса. Хозяйка сперва удивленно вскрикнула, все еще кружась в танцах с клетчатым гостем, а потом рассказала историю о пластинке.

Данная запись была сделана в открытом звездном пространстве, при доисторической миссии, когда по небу плыли первые космолеты и сколько фантазии было тогда в умах людей! То была очень редкая пластинка, ее выпустили ограниченным тиражом ровно в 100 штук и одна из них в счастливую и удачную пору досталась Теме.

Она берегла ее на случай потери ориентации в пространстве, но вышло так, что запись эта нашла себя много раньше, чем предполагалось и вовсе не при «потере», а как раз-таки при находке.

Остальные гости с превеликим интересом слушали говорившую и тоже встали, направившись к источнику звука. Движения танцующих людей завораживали неискушенный взгляд Треугольника. Он немного жалел, что находился в таком невыгодном положении. Еще бы, найти себя по ту сторону от привычной реальности, да еще и наспех намалеванным на промазанном желатином, загрунтованном холсте. Все это казалось шуткой, сущей нелепицей. Дремотный туман вдруг начал сгущаться вокруг портрета и тот вскоре уже не мог различить, где стол с яствами, а где шастают гости, где его грани краснеющего предубеждения, а где грубые мазки масляных красок, которые во множестве своем торчали из углов и теней сей абстрактной картины.

«Вот же дурость», – продолжал думать Треугольник, – «прием в честь открытия Мистификаций Мистицизма, а вышло так, что гостеприимство с праздными развлечениями и разговорами встали на первый пункт!»

Туман теперь уже забирал все видимое и невидимое и треугольная морда уснула, цепляя из внешнего мира тонкий голосок музыкальной, космической неги. В следующий раз он обнаружил себя окруженным громадными растениями цвета светло-розовой глазури. Он то и дело натыкался на невидимые глазу колкости, пробираясь сквозь густые заросли.

Наконец, перебрав все возможные ругательства и мольбы, ему удалось выбраться на просторную поляну, где поодаль, в конце импровизированного природой «огорода» стояла коробка некоего здания, на вывеске которого алели буквы М.М., а снизу мелким шрифтом было начертано не то пожелание, не то приветствие гостям.

Треугольник решил подойти чуть ближе, конечно, не вплотную, никак нет, через все пройденные перепети ему удалось сохранить здравый рассудок, как он размышлял, достаточный для того, чтобы не срываться на бег при виде странного, но призывно выглядящего здания.

И что в нем призывного, спросите вы, а то, что на нем значилось то мистическое сочетание букв, которое вот уже долгое время не дает покоя затерявшемуся страннику. Он гадал, что это суть ключ к его возвращению домой, к Марике, к ребятам, и что самое главное – к «Десятому Пространству». Ох, как давно его треугольная сущь не слыхивала и не наблюдала венчающие высшее сознание сполохи радужного света.

Переливчатая основа слишком быстро превращалась в диво и прелесть, чтобы ее можно было хоть как-то облечь в простые слова. Невозможность губительных соков и оккультная составляющая никак не хотели сшиваться в одно полотно и приходилось прибегать к подобного рода ассоциациям, которые существовали только для того, чтобы преображать «непонимание» в «понимание».

Путешественник не волновался за гостей и Тему, ибо знал, что ничего худшего с ними не случится, пока над их головами шныряют эти малютки-феи. Теперь его занимала эта одинокая коробочка, высящаяся насыщенным салатовым цветом над розоватой, поддернутой белесой дымкой травой. Он уверенным шагом зашелся к своей цели, его разум снедал интерес. М.М. слишком призывно мелькали перед взором, да и давление «таинственности» происходящего играло свою роль.

Под стопами геометрического равенства шуршали весьма гармонические сочетания. Диковинная, но приятная слуху музыка слышалась все отчетливее, и чем ближе наш герой приближался к волновавшему его зданию, тем громче и ярче становился звук.

Он вскружал воображение и то, недолго думая, взлетало в невозможные выси, напрочь забывая и миссию, и хозяина, и все остальное, казавшееся теперь таким неважным, такой пресеченной житью, в которой и вовсе отсутствовал какой-либо чувственный шарм.

Треугольная мельница с радостным предвкушением отворила легко поддавшиеся дверцы и оказалась в монохромной зале, где танцевали монохромные гости, в которых тотчас же узнались достопочтенная Тема со всеми остальными, дорогими гостями.

Монохром этот состоял из бирюзовых оттенков, та музыкальность, которая так привлекла Треугольника, являлась все той же космической симфонией, чью лимитированную пластинку так оберегала державшая ее хозяйка. Гости танцевали, предаваясь забвению полному и неполному.

Казалось, что они вовсе не замечают прибывшую форму, но Треугольник чувствовал, что за ним следят, наблюдают тонкими взглядами. Он поднял взор вверх и обнаружил там не малюток-фей, а полуразмытые темные кляксы, несшие собой весьма уродливую и даже страшащую дух наружность.

Их темнота глядела на геометрического гостя, а тот отвечал им таким же пристальным взором. Наконец, гостю надоело сие, и он направился к портрету, который стоял на том же месте, что и в прежнюю пору.

Себя он на абстрактном беспорядке не нашел. Вся картина была выкрашена светлым тоном, никакой особенной или четкой формы не проглядывалось.

Туман, течение которого наблюдала треугольная форма, будучи еще в «капкане» портера, оказывается, существовал на самом деле.

«Кто или что могло это совершить? Кокой же бестии понадобилось меня выкуривать из цветных реалий в эти монохромные недра? М.М. – забытое всеми царство», – думал Треугольник, чуть поникший духом.

Его теперь уже не занимало окружавшее праздник звучание звездных песен. Теперь над ним висели мерзопакостные кляксы, шаркающие непонятными словесами с налетом весьма загадочного настроения.

– Мельницы Мудрости! Мельницы мне вдруг начали открываться со всей их величавой Мудростью! – Вскричала монохромная Тема. У той из сердечного центра вылезали светящиеся щупальца, хватавшие липкими присосками близко расположенных гостей. Они тоже вдруг занялись подобным изумлением и теперь уже из их грудных клеток вырастали эти тонкие, липчатые гады. Все действо оплеталось мерцающим полубезумием, а кляксы наверху будто только того и ждали, и наслаждались теперь красками выплескивающихся эмоций.

«М.М. – Мельницы Мудрости или Мистификации Мистицизма. Вся эта картина, мною наблюдаемая, являет собой апофеоз помутившегося сознания. Словно бы эти движущиеся в пространстве образы заволок такой же туман, который заволок и меня в свое время. Потому я, казалось бы бесплотный, а потому нереальный, нахожусь здесь в «уме», а они, облекаемые натуральной материей словно бы не замечают ничего, отдаваясь безумному теперь хохоту и пляскам», – все погружался в думы Треугольник.

Гости вокруг него пожирали энергетические формы друг друга, а феи-кляксы с гадливым довольством, ощущавшимся тонкой натурой треугольной физиономии, высасывали плескавшиеся во все стороны струйки туманной погибели.

Старец, являвший собой в потустороннем миру кристально чистое и доброе сознание, теперь бешено стучал ногами и руками по коврам и кричал эти бесовские словосочетания, источая зловонную, застилавшую взор страсть: «Мельницы Мудрости! Мельницы Мудрости нас всех пожрут! Счастье в растворении! Гостеприимство на уровне чистой гармоники Космоса! Симонский и Тема! Простодушным – смерть, грязным – новая жизнь!»

Апофеоз мреющих форм. Треугольник кое-как выбрался из потемневшей теперь коробки, под его плоскими гранями шелестела высохшая трава, а ветер, который несся против течения со злобным остервенением, принялся хлестать придавшуюся разложению, ставшую грязью под ногтем коробку. Треугольная форма лишь только раз обернулась на действо и ее взор увидел уже руины, а чуткий слух услыхал доносившиеся оттуда короткие всхлипы и горестные стенания, которые уже через мгновение остались погребены в молчаливом небытии навеки.

Из тяжких раздумий геометрию вывели высокие, благоухавшие розами кустарники. Один из них чуть слышно бормотал про себя незамысловатый, детский стишок. «Такие нам преподавали в начальных классах», – подумал Треугольник.

– Некой грустью ты овеян, солнечный странник. Тебе бы надобно возвращаться Домой, к родным. – Сказала розовая веточка.

– Не могу не согласиться с тобой, красота. – Отвечала треугольная форма, – но я потерял ориентир, да и настроение никудышное. Не для тяжелых и долгих путешествий оно такое выпрело под нутром, это уж точно.

– Мы можем осияно поправить твое ментальное здоровье, странник. – Прошелестели листочки, проживавшие на розовой ветке, – ты нам приходишься по душе, в тебе доброта плещется!

– А здешние Мистификации нам не помешают? – Спросил Треугольник.

Листочки, да и окружавшие деревца принялись весело посмеиваться.

– Что, смешно вам, да? – Странник понарошку чуть скис и продолжил, – Вот доберутся до вас его лапы, тогда посмотрите, что к чему!

– А мы и есть его лапы, граненая фигурка! – Ответили заметно повеселевшие растения.

Треугольная форма призадумалась, а потом задала заинтересовавший его вопрос:

– Если вы – оно, то что же происходило в бирюзовой зале многочтимой Мадам? На бесовской коробке была вывеска с М.М., а всем ведь ясно что они значат…

– А это мнительный Перевертыш, если так можно выразиться. – Говорили налившиеся цветом листочки, – и буквы, которые вы смели наблюдать, вовсе не настоящие, а фикция, этакое помутнение рассудка. Вы же, когда заприметили здание, были не совсем в своем уме, вспомните-ка. С того все и началось.

«Не настоящее, фиктивное, разукрашенное безумство. Обычный сон на три главы, а может чуть больше. Как много знают эти растения, быть может, и они просто картинка в моем воображении, а на самом деле я уже давно Дома?» – Тяжелые мысли приходили в тяжелую голову Треугольника, он начал сомневаться во всем и в приступе недоверия отошел от растений на, как ему казалось, безопасное расстояние.

– Чего же ты, гранчик-путешественник? – Вопросили листочки, – Никак пришли тебе на думу странные мысли об иллюзорности всего что ты смеешь наблюдать?

Растения, недолго думая, материализовали деревянный куб, в грани которого были инкрустированы некие люминесцирующие камушки. Листочки протянули предмет страннику, а тот, наблюдая волшбу, отошел еще дальше. От усталости у него на физиономии возникла большая трещина. Тень эта разрезала Треугольник на две части.

– Дуремар недоверчивый, возьми, это для твоей же пользы!

Куб все еще находился в протянутых ручищах растений. Те выглядели преисполненными терпения и дружелюбия.

– Для чего мне эта штука нужна? – Спросила геометрическая форма.

– Оно прольет тебе свет на Мистификации Мистицизма.

– Я уже и без вас все понял.

– Через Перевертыш ничего не понимают, через него проходят лишь смертные и то, в исключительных преобразовательских и образовательных целях. Так сказать, для Научения.

Вновь поднялся ветер. Далекие верхушки некоторых дерев были поддернуты неестественным туманом, словно бы таким незамысловатым образом нечто возжелало скрыться от праздного взора. Треугольник снова бросил взгляд на древко куба, тот будто бы стал чуть красивее и наряднее.

«Наверно дело тут в кратковременной памяти. Тогда мне куб казался неказистой и опасной игрушкой, а теперь вот ветром посдувало предубеждение и предмет превратился в обыкновенную безделицу, которых пруд пруди в лавках у Темы».

Форма таки взяла куб в свои грани и сразу начала ощущать некое тонкое воздействие на живительные структуры. Листочки зашуршали непонятными словесами, с благодарностью поглядывая на Треугольник, а тот, захмелевший от энергетического дива, понемногу открывающегося ему, осел на свеже отросшую траву и пал, мигом заснув.

Ему показывались картины давно ушедших эпох, где он был то властителем, то рабом. Так же в этих снах фигурировали образы детей: Весалисы, Маришека и Велатты, виды которых принимали геометрические формации, схожие с конституцией самого Треугольника.

Звезды горели в масляных лампах, космос тихо перешагивал недоверчивых, останавливаясь у преисполненных верой сознаний. Живые находили в умерших свою суть и становились мертвыми, а те в свою очередь выходили из состояния небытия, обратно в сверкающий мир.

Тут обозначился сфероид правильной формы. Он заметил сновидящего, и казалось, даже сам пригласил его поглядеть на этот «киновращательный» архив. В далекие времена среди правдивых благих шла молва, что Начало придется на время, когда на небе сверкнет яркая вспышка розово-голубоватого цвета.

Двойственность перешагнет порог видимого присутствия и все встанет на свои законные места. Эти говорящие не задумывались о том, что их сознание может не выдержать перепадов плоскостей. Вид реальности на то и рассчитан, чтобы все вмещающие его формы могли взаимодействовать с ним хоть во свете дня, хоть при сумерках ночи.

Двойственность давно преодолена, но в сознаниях, в которых зиждется эта расщипительная форма – вот для них выхода нет, пока они не перестроят свой внутренний взгляд и не выпустят на волю эту двойственность. Пустых мест не бывает в природе, это всем известно.

Глядишь, на освободившееся место встанет желанная общемировая сплоченность или единство, или еще чего из эфемерного и такого желанного. Мистификации Мистицизма стоят в этой иерархии где-то чуть выше, чем таинственная Матерь Основ. О них слагали легенды, их присутствия требовали больше, чем крови и золота вместе взятых. М.М. – порог, чью грань перейдешь – не вернешься обратно.

Треугольник представлял, что он сфера, и он парит над Домом, благословляя всех и каждого, кто в нем бытийствует. Он стал представлять себя на месте Дома, он превратился в его камень и его полы. Давление прошлого и метаморфозы настоящего заставляли треугольную форму подавлять в себе эту родительскую опеку над сущим, и вот теперь он смог вернуть и смог впустить красоту в свое сердце, растаяв в последнем поцелуе со Вселенной».

Рассказ закончился и внутри хозяйской квартиры стало ощутимо свободней. И морская волна и Марика с Весалисой были на месте. Весь привычный обиход никуда не делся. Что-то магическое произошло, и оно возымело в реальности довольно большой вес. Маришек и Велатта неверяще уставились друг на друга, словно бы совершили нечто невообразимое и нечто очень сложное, вовсе не подвластное обыкновенным подросткам.

На потолке вновь заискрилось. Маленькая светящаяся точка быстро превращалась в достаточный для прохода портал. Из его внутренностей выплыл Треугольник. Он, казалось, помолодел на целое тысячелетие. Когда его грани опустились на пол с мягким стуком, Марика наконец освободила от внимания девушку и поглядела на свершившееся чудо.

– Моя королева бы не позволила данному произойти в столь фантастическом ключе! – Радостно вскричала Мадам М.

При этих словах очнулась Весалиса, а треугольная форма радостно впечаталась в хозяйку, сильно по ней соскучившись. Ребята, папирусы которых сочинили историю, приведшую к доброй развязке, с волнением во всем теле подошли к своей подруге и взяли ту под руки, поднимая с упругой волны. Они все трое обнялись. Дом расцвел нежностью и принялся источать во внешний мир благоухание цветочных полей.

– Преобразование завершилось мои дорогие! – Воскликнула Марика, подойдя к счастливой троице. – Миссия на данном этапе завершена, теперь мы можем скрепить нашу книгу в бардовый фолиант и отправить то мастеру в город Десятого Пространства.

Маришек в удивлении произнес, что никогда о таком не слышал, его подруги также зашлись в потрясающее дух изумление. Как нельзя кстати здесь перед молодыми взорами всплыл Треугольник и показав подросткам деревянный кубик с инкрустацией, принялся рассказывать, что ему привиделось во сне.

Велатта хотела было возразить, что повествование все разложило по полочкам, но геометрическая форма приложила палец к губам и девушка затихла. История полилась в красочные сосуды восприятия, а молодые люди принялись завороженно слушать.

Небесное хранилище

Мастер отдыхал на перьевой подушке, имевшей очертания фонтана и кровати одновременно. Полы его красочного одеяния были рассредоточены по коврам и величественным монетам ливров, которые в великом множестве покрывали те самые ковры.

Бытие мастера не обременяло его фигуру каким-то ограничениям, и он мог путешествовать везде, где тому заблагорассудиться, и конечно же только в пределах Десятого Пространства. А вот как раз со внутренними мирами все обстояло куда проще: мастер мог и Вселенной заделаться и на ладони у Бога побывать, и самому стать Звездой, у которой юбки искрятся разноцветными планетами.

Именно в данный момент его мастерство отдыхало от каких-либо дел, и он мог придаться прогулкам, чтению и внутренним путешествиям. «Праздность – не порок и даже не грех, это отдых от напряженного занятия думствованием, свойственным облаченным во власть персонам», – вещал мастер в своей красной книге.

Хоть его персона и не была в полной мере в созависимости от внешней реальности, но что-то ему все же вменялось в обязанности. Например, как вот проверка фолиантов «о преобразовании», который дозволяется проводить разнокалиберным Мадам в присутствии геометрических форм.

Сейчас на его коленях лежала работа молодых людей, чьим свежим сознаниям открылась сила великолепного преобразования. В городе Десятого Пространства то было совсем не в новинку, но для мирян сие относилось к разряду сказочности и небылиц. Оно медленно прорастало через материальные структуры «предопределенного» мироустройства, и когда натыкалось на вот такие вот живительный сосуды с влажной, питательной почвой вдохновения, то заходилось в натуральный экстаз и радовалось сверх меры.

Чутье никогда не подводило мастера и на сей раз, держа в руках эту тонкую, но тяжелую книжицу у него чуть заметно тряслись конечности от предвкушения.

Скорость, с которой ему доставили этот бардовый фолиант, удивляла, но не изумляла. Прошла всего пара мгновений от ментального щелчка Мадам до того, как во владении достопочтенного оказалась свежая драгоценность. В Десятом Пространстве подобные перемещения являлись нормой. Сознательные структуры быстро схватывали и также быстро отпускали.

Труд мастера состоял в том, чтобы расщеплять заложенную природой двойственность на части по два, пристально рассматривать бденствующей там экстракт, записывать в общую книгу информацию об опытных экземплярах, а потом снова сшивать частички, образуя ту самую двойственность, с которой все и началось.

– Двойственность для нашего мира – это тот порог, который является важным, образующим звеном для дальнейшего развития нашей реальности. Общность существует для высших сфер, готовых к ней, а двоякое зеркало нижнего предела наличествует как раз для научения и вдохновения кандидатов на высокое бытие. Без этой «учебы» и порой такого тяжелого «преодоления» не существовало бы никакой высоты или низины. Божественное никогда не ощутило бы свою исключительность, а потом и сцепленность со всем мирозданием.

Мастер почесал переносицу, словно бы желая отмахнуться от только что произнесенных им слов.

– Довольно конструкций. Нужно приниматься за созерцание, нужно очистить свое восприятия для свежего фолианта.

Данная практика стояла на службе внимательности, восприимчивости и емкого победошествия на благо всего облачного города. Как бы там ни было, но их родной край имел под собой одно немаловажное свойство – привлекать светимостью и красотой чувствительных особ, для которых Десятка является вершиной правды и знания.

Они рисуют в своем воображении реальные картины умственных и духовных желаний, из чего и строится весь город. Но не смотря на такую кажущуюся эфемерность и нереальность, материал этот ни в коей мере не рушит гармонику данных мест, а наоборот, эта энергия служит мощным клеящим веществом.

Образование здесь ставится в пример элитным корпусам мирских учреждений. Гладкость подачи информации и гениальная простота, с которой весь процесс обучения похож на поцелуй космоса, налагает на получающих знания некоторые ограничения.

Но о них чуть позже, это еще всплывет при проверке фолианта. Вообще, данную систему сравнивают с хорошо запечатанным в крепкую скорлупу орехом: упадет – не разобьется, схватишь зубами – не разломается. Простота, гений сознания и предупреждение мощи – вот три столпа, на котором находится здание Десятки.

Когда мастер рассматривал книгу из нее внезапно выпала небольшая и тонкая безделица. То была закладка, изукрашенная золотистыми буквами некоего непонятного, инородного смысла и мелкими рисунками с медными рыбками, которые плескались в голубовато-изумрудной воде.

Такой пустяк заставил мужчину отложить чтение на некоторое время. Эти изображения напомнили ему о его же инициации, которая прошла, казалось, целую вечность назад. Среди общей торжественности и восторженного гомона гостей, он, молодой человек, был поглощен созерцанием пруда, что находился на открытом воздухе.

Окруженный низкой растительностью и валунами камней сей пруд вмещал в себя дивные воды с красноватыми рыбками, которые молчаливо плавали, выказывая всем своим существом домашний уют.

Нельзя сказать, что мастер этим действом упивался, желая отмахнуться от всеобщего внимания и напряжения тех суток до церемонии, но в этом маленьком прудике он находил душевное отдохновение и простоту, которого ему так не хватало все те месяцы, которые шли в подготовке к важной ипостаси.

«Важная ипостась оказалась не более чем предлогом, чтобы убрать с драгоценной дороги карьеризма чувствительного человека, отдав того во владение бумажных страниц и вдумчивого чтения», – так думал этот человек на начальном этапе своего бытия в качестве «мастера».

Что вообще значит «мастер» в реалиях Десятки? Не то же что учитель по философии или писатель, и не художник с мыслителем. Мастер выступает как сеялка, как граница, за которой простираются только звездные покрывала глубокого знания. Это собирательный образ для нуждающихся в ответе людей, чей размеренный, жизненный уклад дал сбой и потребовал собой «инициации» о преобразовании.

Для иных сознаний это происходит еще в юношестве, и потому приносимые ими фолианты полны игрушечного эгоцентризма и порой даже наивности. Других нужна о преобразовании настигает уже в довольно зрелом возрасте, когда и зубок нельзя протереть мягкой тряпочкой, но и вывалиться за горизонт бытия еще недозволенно.

У таких персонажей книги-фолианты носят обширный размах, и их содержимое вмещает в себя размышления о собственной дороге в общем космосе и о взаимоотношениях отдельного индивида с другими особями, обладающими подобным складом привычек и убеждений.

Порой все это кажется вовсе лишенным смысла, изжитой формой обуздания человеческого гения и тем сдерживающим фактором, который не позволяет выйти в открытые пространства вселенной.

Но Десятка не просто так создала место «мастера», его главная миссия, как это позже уразумел и настоящий герой, не в сдерживании и ограничивании, а в поэтапном обучении разумов тем «выжидательным» состояниям, которые очень пригодятся для последующих шагов по лестнице светящегося бытия.

Подготовка ума начинается с осознания жизни как всеобъемлющей матрицы, которая неизменно соприкасается с другими подобными формами. Потом приходит понимание того, что преобразование им необходимо, чтобы перейти на новую грань существования, облечься в свежие одежды и разбросать вокруг себя новые смысловые игрища, которые привлекут «нужных» и желанных, и в силу своего высокого места в иерархии подымут преображенных туда, где обитают сами.

– Кто сказал, что наверху одиноко? – Вымолвил ушедший в размышление мастер. – Одиноко только в саркофаге, да и то весьма недолгое время.

«Подобное притягивает подобное» – то была довольно распространенная присказка и в мире Десятки, только имела она чуть другое значение в хрустальных сосудах умов тамошних жителей.

Мастер снова взял в руки фолиант. Теперь он вдыхал аромат бардовой обложки, который напоминал ему сэндвич из вишни, винограда и клубники.

– Подобное ранее вызывало во мне бурю эмоций, но теперь мои структуры словно механически этажируют значение данного запаха. Он для меня не полон тайны, а раскрыт наподобие распахнутых разворотов книги.

Он снова принюхался, поднося обложку чуть ближе к носу. На сей раз на его лице обозначилась искорка удивления, словно бы рецепторы нашли нечто свежее и новое в этом прозаическом духе.

– А это уже куда интереснее! Я услыхал слабую, но настойчивую к жизни нотку ванильного стручка.

Теперь воодушевленный мастер открыл заглавие находящегося в его руках фолианта.

На нем значились буквы о Перевертыше, о Сфере сознания, о Путешествии и еще пара других обозначений, которые тонули и выплывали в разукрашенной бирюзовым цветом бумаге. Короткие волны той бирюзы складывались в микромир морского настроения, которое всегда находилось рядышком с преобразовывающимися существами. «Хороший знак», – пролепетал про себя мастер, помечая жемчужным маркером данный участок книги.

После оглавления следом шло авторское предисловие, которое вещало о непростом пути юношеского разума в дебрях взрослого мира. Помыкаемый внешними обстоятельствами разум этот часто дает осечку и приходит к поломке, чья временная петля затрагивает добрую половину взросления и на выходе, это еще при всем благочестии, вложенным родительским присутствием, получается машина с покрытым глубокими трещинами механизмом сознания.

Критическое мышление при таком повреждении не существует как факт, а лишь его легкий шлейф обозначивается где-то на горизонте бытия. Как химера оно прыгает в лопасти изуродованной машины и начинает ломать и без того дымящий о скором уничтожении механизм.

Получается катастрофа и все падает ко дну. Головы и сердца при тусклом свете уже не горящей, но еще тлеющей звезды теснятся друг к другу, желая тепла, ожидая последнего удара, который либо завершит их недолгий полет в мир, либо каким-то удивительным образом поднимет покореженных над облачным мрением и даст им второй шанс.

Так дело обстояло с молодыми мирянами и то была вполне обыденная картина. Предисловие автора заканчивалось строчками о Десятом Пространстве и его устройстве как о надежде на искупление всей той греховной, а иногда и невыносимой тяжести «нижнего предела», именуемым земным присутствием. Эти мысли не были новыми или старыми, но делали свое дело с постоянством весеннего ветра в апрельскую солнечную погоду.

После предисловия шла первая глава, обозначенная как «о Перевертыше». Что еще можно сказать в этой главе, кроме как о непостоянстве взглядов на окружающие сознание предметы, ситуации и людей?

Эта книга рассказывала о победоносном шествии разума, который пробирался сквозь дебри крутого толка и препятствий в виде привычек, шаблонов и глупостей, которые с полными грудями «о счастии» пичкают восприятия людей именно те шуты, которые именуют себя правителями. Но те «правители», лишь фикция иллюзорности, лишь кроткая функция, находящаяся где-то в области игольного ушка.

Настоящие Древа существуют в тени, и всегда с большой осторожностью пользуются доверием тех чутких особей, которые по изгибам тонких ветвей определяют расположение окружающей их тайны. С ними шутки плохи, а также плохо и нерасторопное безразличие к таким умам.

Потому мастер сейчас с большим вниманием внимал бардовому фолианту и словам, вмещающим собой путь о восхождении, о преобразовании молодого ума в подающую большие надежды звезду, которая светом своего прямого излучения будет показывать путь таким же будущим путникам-звездам.

– Острота книги предваряет кубизм ее автора, – мастер в задумчивости повернул фолиант к себе обложкой, словно запамятовав что-то, – или авторов, как указано здесь. Звездообразность впереди, за ней шествует организация красочных основ с полуденным миром, которые все с той же нежностью поддерживают пожелавших отправится в путь странников. Далеким путем означается дорога. В удовольствие умственных локомотивов больше не качнется ни одна мысль о нисхождении. Теперь дорога значится только вперед. Все одновременно покрыто и ясностью, и туманом.

Чтение затянулось до позднего вечера, и пришло к завершению, когда бденствующие хрусталики глаз подверглись сильной усталости. Мастер, читая, делал заметки в своем дневнике и помечал некоторые словеса и в книге все тем же жемчужным маркером. Решение он примет утром, с посвежевшими разумом и восприятием.

Теперь мужчина хотел прогуляться по городу Десятого Пространства, которое выступало тонкой отдушиной для его занятий литературными художествами. Он любил гулять по большим и малым улочкам, сплошь усеянным хрусталем, стеклом и металлом, и еще той дымкой, переливающегося оттенка, из-за наблюдения которой так часто всплывают в восприятии фантастические образы самых невозможных конструкций.

Некоторые эту дымку прозвали «дурной туман», некоторые, любовно настроенные, с чистым сердцем вещали обступавший город туманец ласковым «Зеркало Прелести».

Мастер не принадлежал ни к тем, ни к другим. Для него переливчатость, разлитая всюду, была не более, чем дивным миражом и его фантазия уже давно не подвергалась влиянию сего дымка. Надев на себя бирюзовую с лиловым накидку, а на ноги золотистые башмачки мужчина наконец смог развернуться в направлении отдохновенного потока, которой сулил собой лишь умиротворяющие мысли, а то и вовсе их блаженствующее отсутствие.

Ему попадались и улыбчивый люд, и сонливые лица, подвергнутые фантазией Зеркала Прелести, и просто шатающиеся в поисках медитативного прибежища. Мастер глядел на все широким взглядом, охватывая как близкие постройки из жемчужного камня, так и далекие башенки аристократических замков, чье присутствие венчало высшие университеты и плоских персонажей из правления.

В какой-то мере правители существовали в городе, но только лишь как картонная зарисовка, как некая неважная, даже игрушечная структура, которая была все же нужна некоторым жителям города, как некая шутовская искра, которая выступала в роли защиты против скрупулезной важности.

Откуда это все пошло? Наверняка некая пачка чувственных и влиятельных мирян, перешедшая на новую главу жизни, в один момент озаботилась тем, что в хрустальном граде нету высшего аппарата и приготовила его, не позаботившись о том факте, что данная вселенной область жития имеет в себе орган исключительной самоорганизации, имя которому Десять.

Некоторых жителей спрашивали, как они относятся к игрушечным правителям. Те с умиротворением на лица отвечали почти одно и тоже:

– Нам не жалко! Пускай развлекаются, или строят свои картонные пейзажи с декорациями. Нам то не приносит никакого дискомфорта, ибо Десять никогда не допустит разрушающих основы действий. Мы всегда спим спокойно. Да прибудет с нами Космос!

В проулках, блистающих гранями жемчуга и хрусталя, можно было встретить некоторых животинок, в частности кошек и некоторое птичье племя. Оба вида мирно сосуществовали друг с другом. Людям было отрадно видеть играющих с цветами кошек и щипавших стеклянную крошку птиц. Сами животные выглядели довольными жизнью, а их хозяева довольными вдвойне. Кстати, о растениях и уходе за ними.

Если присмотреться, то город усеян растительным покрывалом, и оно с первого взгляда может быть незаметным, потому что их цвет немного сливается с цветом высящихся построек.

Этакие белесые, жемчужно-серебристые выскочки с добрым сердцем, аромат которых навевал самые чудесные картины и воодушевление сравнимое разве что с досточтимым Вдохновением. Мастер степенным шагом прохаживался в саду с подобной растительностью и его-то, имеющего иммунитет от Прелести, даже его забирали с собой в воображаемые замки эти добрые, дивно пахнущие выскочки.

В такие минуты было совершенно неважно, существует ли за границей какой-то еще мир, или больше ничего нет, а только эта эфемерная хрустальность, последняя фантазия возвысившегося сознания. Только эта туманность, которую со всех сторон окружает всевозможный и пустой космос.

Дух захватывало от подобных размышлений, и мастер в наслаждении прикрывал глаза, оседая на сверкающую во свете спутника-Луны лавчонку, чтобы ненадолго заснуть и унестись в обезличенные края космического сновидения.

Ему показывались то образы черноты – сгущающейся, сулящей последний привал, то выпрыгивали вдруг расступающиеся крайности светлеющих областей, которые вновь заставляли оживать душу, качающуюся на качелях из прозрачных, невидимых лиан.

В сердце расцветали бутоны удивительного толка, на лепестках которых взращивались книжные страницы с таинственными знаками. Снова показывалась эта водяная волна с красноватыми рыбками, плавающими в супе из сумеречных грез. Мастер переворачивался, складываясь в клубок из душистых растений, которым теперь наигрывались серые с черным кошечки.

Его дух превратился в заливистую песню, выходившую из клювиков крохотных птиц. Они щебетали звуки гармонии, из которой и состояла вся материя Вселенной.

Знания рассредоточились по космическому пространству, становились звездными туманностями, мирами и человеческими сознаниями. Как отрадно было все это наблюдать!

Существо, оставшееся в сухом остатке, счастливо парило в Неизвестность, влекомое неосознаваемыми порывами окружающей со всех сторон громады тонкого мироустройства, называемое мирянами «областью мысленных прерий».

Наставала та волшебная пора, когда требовалось расправить крылья и унестись в полет к последнему привалу на пути к всеобщей тождественности, где различения не существовало ни в какой бы то ни было мере.

Вот и первая ступенька, о которую нужно было в обязательном порядке споткнуться, чтобы смочь путешествовать дальше. Только с помощью двойственности можно было наблюдать материальную действительность, где находились все важные и неважные организации. А с ее исчезновением обязательно исчезал и весь окружающий мир.

И вот последняя натуга ума с треском уничтожилась, сбросившись в бездны пустоты и мастеру, или тому остатку, что остался от мастера, открылась абсолютно неизъяснимая красота. Все мироздание схлопнулось в одну маленькую точку или наоборот расширилось до таких пределов, захватив вместе с собой и весь сознательный поток, что исчезло практически все, не оставив ни одной крохи, способной к какому-либо мысленному пируэту. Блаженство в вакууме, счастье в микрочастице, чувство неимоверного единства.

Долго ли то продолжалось с мастером, тот не знал, попросту не мог знать. Но вот рассредоточение снова брало за концы жизненные ниточки и одним мощным движением посылало волну приобщенному к всеобщности восприятию, чтобы «отрезвить» и направить обратно в мир форм, ибо тут еще остались дела, где без него, именно него просто не справятся.

И существо медленно, по кусочкам, снова собиралось в образ того мужчины, из которого недавно вышло. Мастер обнаружил себя лежащим на скамейке, а над ним висел светящийся холодным светом блинчик Луны. Казалось, что она улыбается, и мастер самозабвенно улыбнулся той в ответ, чувствуя внутри себя только расходившиеся волны радости и покой. Пора было собираться к дому, в постель, чтобы на утро снова приняться за свои обыденные дела.

На странной ветке среди таких же странных деревьев сидела птичка-синявка, она занималась тем, что клевала невидимые зернышки. Ее перина выглядела при этом очень благородно, и мастер понял, что ее благородность не что иное, как кокетство, находящееся под маской. Мужчина не торопился к дому, и время для одинокого вопроса у него нашлось. Он спросил птичку:

– Зачем ты надеваешь маски на себя, зачем ты клюешь невидимые зернышки? Вокруг ведь полно настоящей пищи!

Птица покрутила маленьким телом, словно бы в поисках опоры, но ничего не найдя, чуть расправила крылышки и вперила черные бусины глаз прямо во взор мастера. Она выжидала, что тот отвернет взор, но мужчина этого делать не собирался. Тогда птичка решилась на слова:

– Знаешь ли ты гору нижнего мира, что является там самой высокой точкой?

– Знаю-ка, это…

– Молчи! Здесь нельзя такие словеса произносить. – Выпалив это, птица прикрыла глазенки крыльями, будто бы чего-то опасаясь.

– Это еще почему, что за вздор? – Нахмурился мастер.

– Молва и к нам постепенно доходит, что тамошний король хочет войти в тихий город Небесного Хранилища и устроить здесь карнавал масок!

Мужчина стоял в полном недоумении. Ему тогда казалось, что птица-синявка просто выжила из ума и потому говорит все эти чудные вещи. Он взял себя в руки и вытащил из кармана одежд хрустальный орешек, намереваясь отдать его птице. Мастер сказал:

– А теперь правду расскажи, и я вручу тебе награду.

Мужчина покрутил блистающим хрусталиком у клювика птички. Та сразу выгнулась струной, изменившись в мордочке, ее глаза налились голубоватым свечением. Мастер знал, что хрустальные орешки выводят животных из ступора, так скажем, заставляя говорить правду и ничего кроме нее. Этакий эликсир против вранья.

– Это проверка от Треугольника и его Мадам. Они хотели удостовериться, что вы не ходите по городу и не болтаете чего лишнего.

Мастер рассмеялся. Ну что за дети! Он сказал:

– Расскажи-ка своим господам, что они зря потратили свое и мое время. Я четко следую уставу, а потому не грушуюсь.

– Но ты собирался сказать слова о том, о чем говорить здесь нельзя. – Вымолвила птица.

– Впервые слышу о таком правиле, – с улыбкой сказал мужчина, – очевидно, ты брешешь!

Птичка снова обрела черноглазое присутствие в себе и чуть дрожа нахохлилась.

– Сегодня утром к тебе нагрянут гости, мастер. – Ответила птица-синявка. – Смотри в оба. – И взмахнув длинными крылами, унеслась прочь от странных дерев.

Мастер стоял и смотрел ей в след, завороженный этой блистающей формой, которая вдалеке стала расплываться наподобие миража. «А может никакой птицы и вовсе не было, а это мое подсознание решило со мной пообщаться, предупредить?» – Думал мужчина, шагая к своей обители.

На небе стало светлее, звезда уже собиралась подымать красоту, высвечивая на жемчужных строениях едва уловимый узор из символов, которыми она ежедневно общается с сознаниями, способными к пониманию.

Многие существа, особенно из нижнего мира не обладали этим великолепием, им был невиден светоносный эквилибриум понимания, этим славились только людское племя.

Раньше даже ходили истории о том, что человек сам являет весь космос, окружающий его. Что эта громада из темных областей холодного вакуума и звездных систем выходит из-под пера воображения. Потом, конечно, внесли кое-какие коррективы и через Перевертыш многое открылось с совершенно новой стороны. Оказалось, что и само человеческое племя является почти что фикцией, образованной более высоким сознанием.

Он-оно-она смотрит на свою песочницу, кое-где разравнивает землю, кое-где ее собирает, чтобы ландшафты имели собой отличие и крутизну для угодных дел. А человек, думающий что смотрит своими глазами, на самом деле смотрит глазами того сознания, который в незапамятные времена соорудил эту самую песочницу.

Это может показаться чем-то внушающим страх и даже тяжестью фатума, бессмыслицей, но если приглядеться, то становится ясно, что подобное положение даже еще более хорошечно, чем если бы люди и сами владели окутывающими их сознательными токами.

Можно было отпустить Ситуацию и отдаться нежным волнам окружающего океана. И все само собой начало бы приходить в порядок, минуя всяческие камни, лишние волнения вместе с глупостями шаблонного «ума».

У человека от того появлялись проблемы, что его природа была разобщена с течением общемирового разума, который все вокруг создал. Так сказать он плыл против, зачем-то махая руками, расплескивая вокруг себя животворные воды умиротворения.

Так обстояло дело с нижним миром, а то место, где мастер сейчас спал мирным сном, было неподвластно тому сознанию, который рисовал мирян. Облачное Хранилище – город Десятое Пространство, самоорганизующаяся система, начавшая свой поход житием цветастого, переливчатого тумана.

Жителям данных мест давалось нечто большее, чем просто свет сознания, им давался шанс на преобразование, который был также известен и в нижнем мире. Потому существовали мастера и эти книги-фолианты, в которых претендующие на Десятку должны были жизнеописать свое движение по искрящимся потокам превращения.

Некоторые попадали сюда с легкого мановения руки высшего сознания, некоторые, получив свободу, сами прокладывали себе путь наверх, но не было такого ума, который бы не знал о существовании Десятого Пространства.

В иной мерности эта форма предстояла как всеобщая сфера восприятия, способная вместить в себя все видимое и невидимое мироздание. В том слое реальности произошла глобальная сказочная «катастрофа», уничтожившая Вселенную.

Тут дело обстояло иначе, Десятка сформировалась в удобный город, который впускает в себя только пытливых и достойных, прошедших инициатический курс подготовки.

Нельзя схватывать всю громаду мира и называть сё одним лишь словом. Это слово не может по определению выказать себя, не пройдя многомерный корпус восприятия, который как известно, видит все с тех точек, которые в него вложили извне. Одно слово под эгидой всего мира… Это все равно что, если бы назвать сад, состоящий из доброго миллиона видов растений, одним лишь Садом, без каких-либо поясняющих записок.

Городскому мастеру снилось, что его детище, искусство чтения, упразднили, заменив то смысловое сияние просмотром нескончаемых видеолент, в которых фигурировали скалящиеся морды и символы, несшие собой помрачительный характер.

Ворочание на мягких постелях и холодный пот – вот в чем сейчас наблюдал себя мужчина. Ему сделалось дурно, и он проснулся. В голубоватое окно мягко светило солнце, утро обозначило себя присутствием духа новизны. К мастеру должны были прийти некие господа. Он встал с кровати и пошел приготовляться. Нужно было еще принять решение о том бардовом фолианте, который ему вчера принесла счастливая весть.

– Видится-славится очень хорошо, мне понравились выкладки о философии духа и о его движении по древу жизни. Ощущается на зубах крошка звездной пыльцы, но не так сильно, чтобы можно было плеваться. Дух здесь говорит славно, дух не просит помощи, нет, он желает войти в царство Небесного Хранилища, чтобы приобщиться к библиотеке. А библиотека у нас обширная, это бесспорно. Ставлю данной работе «хорошо».

На этих словах в форточку влетела та самая птица, которая и разносила счастливую весть по общему информационному полю. Мужчина написал на кремовой бумаге свое решение, поставил оттиск и подпись, запаковал все это вместе с фолиантом и отдал сверток птице.

Та прочирикала, и мастер дал ей хрустальный орешек за работу, и птичка в довольствии взмахнула крылами, покидая обитель. На солнечном свету орешек в ее клюве светился ярким белым светом. «Теперь осталось встретить гостей», – думал мастер.

Он принялся прибирать стол с лежащими на нем бумагами. В процессе приборки мужчина обнаружил письмо в бирюзовом конверте, где на обороте красовалась засушенная веточка сирени в сургуче. На «лице» письма были начертаны только инициалы мастера, в поле отправителя значилась пустота.

«Чтож, ладно, откроем – узнаем, что там!» Конверт легко поддался, в нем лежала желтоватая бумага грубой текстуры. На самой бумаге черными чернилами были выведены три абзаца пространного текста.

Мастер не сразу смог прочесть содержимое, так как оно было писано старым стилем, но на втором разу ему стало понятно, о чем речь. В нем говорилось о гостях и о том, о чем с ними следует и о чем не следует говорить. Так как гости прибудут из далеких земель более высокого порядка чем Десятое Пространство, то с ними нужно быть аккуратнее и более тоньше. Черные столбцы букв заканчивались не обычными точками, а круглыми пеньками, в которые были вписаны цифры.

«Словно бы велся какой-то диковинный отсчет от неизвестного чего к неизвестному чему», – заключил мужчина, закончив чтение. «Что за чудак это написал?» – Все дивился мастер. Но предупреждению решил на всякий случай внять. «Думать буду потом, сейчас требуется быть начеку. У меня предчувствие, что зачинается что-то великолепное и вместе с тем страшное».

Через пару десятков минут гости таки явились в обитель мастера. Выглядели они совершенно не примечательно, только лишь одна деталь чуть смутила мужчину: их материальные тела словно были посыпаны какой-то тлеющей пылью, будто бы они сошли с простонародных журналов «о быте и моде» старого времени.

В письме говорилось, что они с другого пласта более «высокой» реальности, который отстоял от привычного мастеру мира на два, а то и на три века вперед. Время странно себя вело в данном случае, но пусть будет как будет, решил мастер и с улыбкой принялся показывать гостям свой Дом.

Один из гостей, а их прибыло трое, показал пальцем на картину, которая висела на стене у рабочего стола. На ней было изображено действо восхождения на Гору, чья форма являлась песочными часами, верхняя часть из которых уносилась далеко в темноту космических прерий.

Гость сказал, что им известно об одном смельчаке, который решился на одинокий поход к этой самой Горе. Из его рассказа стало ясно, что тот человек стал прародителем течения, которое взяло все мысленные верхушки в мире, из которого явились гости. Двое других согласно закивали, соглашаясь с говорившим.

– Это ваша религия? – Поинтересовался мастер.

Поведавший эту историю добродушно улыбнулся и ответил:

– Не совсем верное предположение, но что-то в этом учении есть и от религии. Слишком оно прибралось к вере, но эта вера не слепая, а полностью сознаваемая. – Говорил Гость и смотрел прямо в глаза мастеру, а тот внимательно слушал.

Все остальные молча стояли, ожидая развязки. Говоривший продолжал:

– Мы находимся в содружестве со Временем, с его непоколебимым движением в нашем уме. За это он нам дает лазейки к путешествиям в прошлое, вот как сейчас, например. Мы побывали за многие сотни тысяч лет до «здешнего уклада» и вы подивитесь, если я вам скажу, что и в том пласте реальности вы существуете, причем в совершенно таком же виде, каким я вас встретил на данный момент.

Стоило ли удивляться мастеру? Было не без этого.

– Если моя преемственность исходит из дальних конечностей Времени… – Сказал мастер и запнулся.

Он все глядел на гостя, а тот начал потихоньку «рябить», овиваясь едва уловимым дымком. Остальные два персонажа так и стояли столбами, практически не дыша. «Кто-то здесь играет в шутку», – пронеслось в мастерском сознании.

Мужчина недоверчивым тоном продолжил:

– Если бы я на самом деле был там, в этом самом Прошлом, получается, что я сам себе выдаю указки, так? – Он еще пристальней взглянул на гостя, ввинчивая взор в его дымное средоточие.

Гостевая сумрачность покачала головой. Это можно было расценить как знак согласия, так и противоположность со знаком минус.

Мастер в исступлении воскликнул:

– Да это же все туманная нелепица!

Тот чуть улыбнулся, собираясь прояснить ситуацию.

– Все что вы сказали относится к рангу: не совсем верное предположение. – Дымка стала все набирать маху, искрясь теперь мелкими искорками. – Многоуважаемый мастер, не нужно подозревать нас в чем-то околесническом, мы не за тем прибыли сюда. А по поводу вас в Прошлом: он, тамошний, существует, так сказать, независимо от вас, в другом слое «общего пирога», а вы в свою очередь занимаетесь бытийством в другом.

– Как такое возможно в нашем мире? – Вопросил мастер. – Я всегда считал, как и мои предшественники, что мир – это громадная сфера, и каждый из нас существует, будучи в ее центре.

– У нас, людей будущего, несколько другое представление о мироустройстве. – Ответил гость. – Каждый из сознательных существ формирует свой слой реальности, и они бесконечно накладываются друг на друга, образуя все многообразие, которое вы наблюдаете вокруг.

Двое других гостей согласно кивали, соглашаясь со своим напарником. Один из них захотел взять слово, но мастер, завидев это, жестом предупредил вмешательство в диалог. Гостю, который зачал сю ветку разглагольствования очень нравилось происходящее, он довольствовался и своими словами, и реакцией мастера.

Как бы там ни было, какими бы сведущими не слыли мастера в Десятом Пространстве, все же они были чуть далеки от всяческих «мировых» концепций, считая это игрушками и замутнением внутреннего взора. Теперь вот мастер глотнул обжигающего воздуху и многие мыслетечения у того переворачивались в голове, желая излиться наружу, из темноты к свету.

– Заметьте, я нигде не говорил, что вы неправы или еще что в таком роде. – Вкрадчиво заговорил гость, обращаясь к задумавшемуся мужчине, – Я сказал о пироге и о том, что у всех нас свое представление о жизни. У вас вот веками, поколениями сложившееся «свое», в которое также вошли и всяческие ментальные «наработки», подчерпнутые из окружающего мира.

– А вы умелец припудрить носик. – Ответил вдруг повеселевший мастер.

– Простите? – Недоуменно вопросил гость.

Витавшая в окружающем воздухе дымка сразу как-то скисла и сильно поредела, улетучившись в гостевые ноздри. Теперь пришла очередь искрится хозяину.

– Я наконец понял в чем настоящая суть визита вас и вашей уважаемой братии. – Мужчина обвел рукой стоявших чуть поодаль господ.

Гость улыбнулся, сказал:

– И в чем же?

– В тонкокрылом бедствии, которое настигло вашу цивилизацию, или как вам угодно, «пласт» вашего мира.

Гости вдруг яростно принялись шептаться между собой на неизвестном мастеру языке. Мастер потирал руки, в которых стала взрастать мерцающая пыльца, а соприкасаясь с искорками, которые испускало тело мужчины, все зачалось в еще более стремительное действо. Хозяин снова взял слово:

– Вам очевидно нужна толика Десятки, чтобы превозмочь то состояние, в котором ваша реальность находится сейчас. Упадок, разрушение – потому вы и бредете по Прошлому, в поисках переливчатого тумана. Как раз в прошлом вы его не нашли, в том виде, в котором вам он нужен. Зато нашли его здесь, в нашем светлом, хрустальном краю. – Говорил мужчина, накручивая теперь на палец некую невидимую нить.

Его ладони блестели, искрились жемчужно-переливчатым блеском. Вся аура мастера была окутана звездчатым мерцанием. В той области, в которой мужчина накручивал круголя, материя начала сгущаться, образуя туман. Он сперва был молочного оттенка, но уже через пару мгновений обрел свое обычное радужное сияние. Гости уже давно побросали свое шептание и теперь завороженно наблюдали за туманцем-дымком.

– Вы оказались более прозорливым, мастер, чем нам казалось первоначально. – Признался гость, – мы думали о вас как о добродушном простеце. Все другие были именно такими.

– Внимание – мой друг. – Ответил мужчина. Он закончил крутить невидимую нить и переливчатое облачко теперь парило рядом с предплечьем мастера. – Что вы предложите мне взамен этому клочку сияния?

– Так как мы довольно долго наблюдали за течением града Десяти и его мастеров, путешествуя по разным временным и пространственным плоскостям, то мы кое-что уловили в здешних вращениях о желании. – Говорил гость, доставая из тонкого металлического чемодана, который тому передал один из молчунов, некий сверток. Он отдал его мастеру со словами:

– Мы думаем, это станет достойной платой вашему гостеприимству.

Мужчина принял сверток и стал его крутить, осматривая. Он был тонким и плотным. «Наверняка там книжечка или сборник дневниковых записей. И все оно будет говорить мне о том будущем, которого следует остерегаться», – думал мастер. Он распечатал презент и во внутренностях и правда оказалась тонкая книга, на заглавии которой мягко высвечивалось «Мудрость Столбца». Гость, вручивший подарок-плату принялся разъяснять об этом труде:

– Описание той червоточины, которая привела течение нашей жизни к упадку. Очень не хотим, чтобы и вашу островную цивилизацию постигла та же участь. Писание о темнотах вмещает в себя и предупреждения о коллизиях, которых нужно избегать. Мы надеемся на свет вашего ума и на то, что вы правильно распорядитесь этим знанием. – Гость в знак своей признательности глубоко поклонился стоящему перед ним мастеру, то же сделали и остальные гости.

– На поверку бы смахнуть пыльцы с ваших, повидавших время, одежд, господа. – Предложил мужчина и тоже поклонился гостям, прижимая к груди ценный подарок.

– Конечно, уважаемый! – Откликнулся гость, – Будете проводить опыты?

– Да-с, хочу разузнать получше те мрения, через которые вы прошли. Это ради так скажем научного интереса! – Ответил мастер.

Он подошел к тумбочке стола, открыл ее и вынул оттуда пару-тройку маленьких стеклянных пробирок, в которые намеревался смахнуть пыли, а также несколько палочек.

Иномирные гости любезно предоставили поверхность своей одежды для сбора образцов. Мастер орудовал быстро, словно бы каждый выходной занимался подобными вещами и уже через несколько минут образцы были собраны и укупорены для ожидания дальнейших действий. Тот переливчатый клочок Десятки, который ждал своей участи, гости поместили в просторную колбу с неким мерцающим газом, и как они объяснили, то был безвредный для дымка наполнитель, который поможет доставить цветастое чудо до цели путешествия в полной безопасности.

Мужчина хотел пригласить гостей остаться к обеду, чтобы те подкрепились на дорогу, но они вежливо отказались, сославшись на непереносимость «хрустальной» снеди. Тогда мастер решил-таки задать вопрос, который волновал его нутро начиная с диалога про время и «пирог», который существа себе вылепливали из окружающей материи и своих мыслей-убеждений. Он обратился к троице:

– Вот вы сказали, что пространство идет вслед сознательному потоку, в который вшита призма восприятия, это так?

– Именно так, да. – Ответил гость.

– Тогда мы можем предположить, что вас на самом деле здесь может и не быть, а все что я вижу, это мрение моего воображения? – Предположил мастер.

– Можем и такое предположить. Мы можем предполагать все что угодно, многоуважаемый! – Отвечали вдруг развеселившиеся гости.

– Тогда я вас отпускаю в тот мир, из которого вы сюда прибыли. – Сказал мужчина и крепко зажмурил глаза.

На счет двадцать четыре он открыл взор, никого рядом не оказалось. На рабочем столе лежала тонкая книжица «Мудрость Столбца», а в руках у мастера находились образцы пыли с одежд господ. Мужчина не стал долго раздумывать над произошедшим и принялся приготавливать раствор для образцов, которые он собирался рассмотреть через микроскоп, благо тот совсем недавно отремонтировали, вернув в рабочее состояние.

Растущее детище его сновидений вдруг как-то не по-настоящему оттопырило свою толстую губу. Движение внутреннего гироскопа чуть мутновато заходилось в беспокойное покачивание. Уравнение для работы микроскопа было в кармане у мастера, но тот не мог отыскать сам карман.

«Что за чертовщина происходит?» – Только и мог думать-вопрошать мужчина. Он находился в смятении, которого с ним давно не случалось. Влекомый внутренним порывом мастер посмотрел на стол, где лежала подаренная книга и увидел желтоватое сияние, которое все больше и больше занималось.

«Словно микро-солнце рассветает, опаляя аппарат восприятия. Нужно вынести книгу в комнату для практической магии, и под хрустальный колпак!» Действовать нужно было по возможности быстро, ибо кто его знает, что за сила таится в этой книжонке.

«Мастерская» мастера находилась в другом крыле здания, неподалеку от его приемной и кабинета для чтения. Идти приходилось буквально на ципочках, ибо мужчина боялся, что, излишне потревожив книгу, та даст еще большую реакцию. И вот наконец комната для практики была достигнута, мастер осторожно положил иномирный презент на белый стеклянный стол и с той же осторожностью накрыл прозрачным колпаком. Теперь можно было выдохнуть.

– Итак. Об экспериментах с микроскопом на время придется позабыть, ибо передо мной сейчас стоит куда более важная задача. – Говорил мастер, надевая на руки тонкие металлизированные перчатки.

Он извлек большую книгу из-за стола, на котором лежали пишущие инструменты с тетрадями. То был труд «О классификации земных и внеземных сияний». Мужчина надеялся, что отыщет нужный ему раздел и полученная информация придаст ему уверенности к дальнейшим действиям.

Не было ни состояния, ни времени думать о том, что это возможно какая-то тонкая диверсия и те господа прибыли сюда отнюдь не для полезного сотрудничества, а для некой злостной и гадкой пакости.

Возможен был и другой вариант, что они не знали, что их книга будет лучиться, извергая сильное свечение непонятной природы. Все что угодно: от небольшого различия в атмосферном составе, до обыкновенный силы мысленных потоков, которые привели некий тайный механизм к активации.

Из-под колпака начало проистекать тихое пульсирующее звучание. Книга испускала не только световые волны, но и звуковые, выдавая собой мерную плоскость по типу звезды.

«Действовать нужно еще быстрее!», – пролепетал про себя мастер, листая книгу в поиске нужного ему раздела «О земных сияниях». Ура, нашел!

Он принялся пробегать глазами дававшуюся классификацию от голубых до белых цветов и наконец отыскал искомое желтое. В книге говорилось о том, что если предмет обладает ярким сиянием, а после непродолжительного времени своего неуемного свечения начинает испускать звук, то это верный признак того, что перед практиком весьма редкий феномен, называемый «люцисферус». И если не обезвредить его всенабирающую силу, то предмет может запросто поглотить собой весьма обширное окружающее пространство, попросту втянув его в себя, и, следовательно, уничтожив. Тут все зависело только от начальной сферы, которая была взята за основу, и с которой все, собственно, началось.

В книге также приводились примеры «О начальных сферах» и мастер внимательно прочитал и это. Там как раз была выкладка «О размерности книжной продукции». Теперь, вооружившись информацией, мужчина мог действовать. Для «гашения» нужно было взорвать предмет, причем взорвать нужно было не внешними средствами, типа взрывных устройств, а исключительно четко направленной силой-энергией самого практика.

«Как жаль будет расставаться с этим чудом, там все-таки весьма важный трактат о духовных материях, но делать нечего, нужно во что бы то ни стало отвернуть опасность от Десятого Пространства!»

Магик поднял руки, на которых были надеты металлизированные перчатки, чья проводящая сила поможет увеличить направляемое сияние. Образовался прямой угол. Он собрал всю свою волю в пучок яркого свечения, подобно тому, как светил предмет под куполом.

Восприятие мастера держало перед собой картину распада, образ взрыва и стал направлять на книжицу мысленный энерго-поток. Звучание стало более громким, а свечение все более сильным. Пучок света, направляемый мастером, был такой силы, что у того задрожали конечности, но взора он не смел отнимать от купола и его содержимого, требовалось завершить уничтожающее действо. В какой-то момент мужчина потерял счет времени и себя, а также предмет перед собой. Перед тем как провалиться в подобие забытья, он услыхал только треск, как трещит лампочка, которая придается перегоранию.

Первым делом, приходя в себя, среди физического хлама, который был разбросан сильным взрывом, мастер обнаружил свой ровно качающийся гироскоп, а потом и книжицу, из-за которой и произошла вся сумятица. Она казалась абсолютно невредимой, все в том же желтом одеянии, и на ее обложке все так же пестрели буквы, складывающиеся в «Мудрость Столбца».

– Еще одна бестия, которой места на том свете не оказалось! – Воскликнул мужчина и стал медленным, заторможенным шагом приближаться к «зачинщице».

Книжица ся, будто бы почувствовав недоброе настроение мастера, вдруг отпрыгнула от исковерканного захламления, оказавшись тем самым ближе к выходу, к двери. Мужчина стал превращаться в туманец, размываясь гранями собственного тела. Он читал, что подобное может происходить и такое развитие событий было отражено в книге.

Его не пугала эта туманная форма, ибо он знал как из нее вернуться, больше его занимала книжица, которая вознамерилась улизнуть во вне. Желтоперая бестия, начала чуть мерцать, издавая стучащий звук и все более ближе подбиралась к освобождению. А дверь, которая была заперта потихоньку разжижалась и таяла, как если бы состояла из чего-то ледяного.

– Ты все-равно не сможешь уйти далеко! – Повышенным тоном мастер обратился к будущей беглянке.

А та, произведя собой малую вспышку ослепительного света, исчезла в негаданном направлении. Мужчина подлетел к двери, которой не стало и стал озираться по сторонам, надеясь тем самым усмотреть в окружающем ландшафте следы пропажи. Но никаких изменений не было заметно, все оставалось таким, каким оно всегда предстает перед взором.

Туманная форма мастера принимала все более тонкий вид, а тому словно было бы наплевать на преобразование, его мысли занимало светящееся чудо, и к каким последствиям этот побег может привести.

По-хорошему, следовало бы бить в колокола, чтобы оповестить жителей об опасности, чтобы те оставались дома, а он и его мастерский сан должен был скооперироваться с другими мастерами, для расследования и предотвращения возможной катастрофы.

Но что-то ему в этом плане казалось неправильным, из глубины сознания к поверхности выходили отголоски некоего внутреннего голоса, который жаждал встречи, и мужчина не стал противиться этому прошению и направился в свою келью для медитации.

Мастер всегда прибегал к медитативным практикам, когда хотел отмежеваться от внешнего и направить взор к внутренним планам бытия, где раскачивались маятники преображения, где были сокрыты сокровищницы со святынями со своей инакой стороной.

Вопрос требовал от мужчины спокойной сосредоточенности и мягкой воды под руками. Все дело было в книге, в ее эгоистическом побеге было что-то из области человеческой психики, когда наблюдаемый реципиент принимает сторону отторжения к внешним раздражителям, пытаясь закрыться от влияния.

И вот на торжище были выставлены внутренности мастера, ему с ужасающей отчетливостью виделось, как желтая дымка проникала в его собственные тела и структуры. Превращаясь в туман, он все дальше проникал в книгу, а та в него. И вот они стали единым целым.

Медитация показывала мастеру, что он теперь не просто золоченный да хрустальный накалпажник, а звездная форма, которой теперь известны Мудрость Столбца и его сефиротические ответвления. На первом слоге стояла красная А, на втором протяжное, имеющее желто-зеленый оттенок Н, на третьем синеватое Б, на четвертом снова А, но уже чуть более розоватого цвета, чем ее родительница. АНБА – столбец мудрости, который мастеру и миру, в котором он проживает со всей милой братией просветленных, воздарили странники времен.

– Какая славная пора настала для нашего мира! – Воскликнул мастер, когда завершил медитацию и вышел во внутренний двор, оглядывая цветочные сады и небо над собой.

Все выглядело хрустальным, чуть светящимся. От недвижимости к духу времени, через границы восхитительных путешествий к области сверкающих знаний. На этом моменте мужчине захотелось снова взять тот фолиант с бардовой обложкой, которой ему недавно приносили на обзор.

Содержимое этой книжицы собрали трое мирских подростков, с помощью великолепной Марики-Мадам М. Мастеру теперь было ясно видно, что эта инициатическая работа была связана с гостями и их подарком. Каким образом данное осознание пришло к мастеру? Ему открыл информацию все тот же внутренний взор, который является мини-отражением Всевозможности, ее частью.

«Быть может те гости явились из эманационной запутанности пространства», – думал мужчина, глядя на небеса и на окружающие его земли с мягко светившимися постройками.

Его до верху заполняли прелести какого-то космическо-звездного толка, и он внимал им, фиксируя в себе эту информацию, пропуская через внутренние фильтры. Теперь мастеру казалось нужным и правильным отправится в далекое путешествие, чтобы и самому пройти преобразование на новую ступень.

Время пришло, время сделало оборот вокруг своей оси и то же предстояло сделать и тонкому облику Десятого Пространства. Мастер, осознав в полной мере свое отбытие из города, и к чему это может привести, ринулся к рабочему столу, чтобы отобразить на бумаге то важное и нужное, которое понадобится его коллегам и приемникам.

В момент, когда мастер расквитался с письмом за окном уже веяло прохладой. Снова наступила ночь и это было отличным знаком. Мужчина вытянулся в кресле и поднял руки по направлению к потолку и стал произносить трансформационные заклинания.

Через небольшой промежуток времени на потолке появилась светящаяся точка, которая стала разрастаться, чем больше усилий и воли прилагал к сему действу досточтимый оператор. Наконец портал обрел свой законченный вид, и мужчина встал из-за стола, чтобы произвести пару воздушных надписей.

После прохода мастера, данное окно должно запечататься и исчезнуть. Никто из Десятки не должен знать, куда направился их слуга и господин. Незнание для них в этом случае будет являться защитой.

– Вот и закончилось мое бдение в этом замечательном краю. – С некоторой грустью в голосе произносил мастер. – Небесное Хранилище остается в своей воздушной радости, оно и дальше будет служить миру, обогащая премудрость как тех, что внизу, так и тех, что наверху. – Мужчина вынул из кармана своего одеяния фиалковый камень и возложил его рядом с исписанной кипой бумаг.

Еще раз взглянув на все, внимая здешний дух и сей драгоценный воздух, он махнул на прощание и затянулся в сверкающие недра портала. После щелчка пространственное окно снова собралось в точку, а потом и точка исчезла, оставляя потолок в совершенно первозданном виде.

В это время из полуспящего сада в кабинет исчезающего мастера смотрела птичка-синявка, которая клевала блекло-розовые плоды яблочного дерева. Она наблюдала за действом, разворачивающимся под потолочным порталом, и наносила точеными клевками замысловатый орнамент на плодах.

После того как мужчина исчез на яблочке был выклеван последний, завершающий символ, солнце со змеей, которая оплетала звезду. Этот символ означал Вечное Возрождение. Сделав это нехитрое дело, синеватое тело птички сделалось прозрачным и унеслось куда следует ветер.

Фиалковый камень

Трое друзей выглядели замученными, они угрюмо смотрели перед собой, сидя на лавочке в парке. Среди зеленых просторов прохаживались редкие люди, было утро, потому пустотность вовсе не удивляла, скорее даже успокаивала. Им пришел ответ из Десятого Пространства, и он должен был возрадовать всю троицу, но все вышло неправдоподобно «забавно», даже несколько по-шутовски невозможно.

Дело все в том, что дом Марики, в тот момент, когда сверток с письмом прилетел из воздушных краев и достиг ребят, разорвало на части и очень многое тогда ушло в небытие. Сама троица находилась на улице, недалеко от парка, в котором сейчас находилась. Марика с ее инициатическим инструментарием покинула данную оконечность мира и это стало ударом для молодых сознаний.

Почему эта катастрофа вообще произошла? По официальной версии в доме взорвалась газовая труба, а так как постройка небольшая по размерам, то ее разнесло почти до основания.

Ребята глядели на интеллигентные буковки, которые искусными завитками порхали на бумаге, снова и снова прочитывая содержимое и в их душах разверзалась бездна, общая для всех троих.

– Один период жизни завершился громким взрывом, а другой стоит перед нами, еще пока нагой и нескладный. И нам от того больно и страшно, – говорила Весалиса.

В ее ладонях находились ладони друзей, она их крепко сжала.

– Никогда бы не подумал, что такое может произойти на самом деле. – Полузадушено пролепетал Маришек, зажмуривая глаза, желая, чтобы весь ужас, их окружавший, растворился, исчез, сделался пустотой. Парень в отчаянии вскричал:

– Такое только в кино показывают!

– Ребята, я понимаю, что мы в шоке и нам нужно переварить произошедшее, но давайте за всем этим, не будет забывать, что у нас есть пропуск в сверкающие земли Десятки. – Вкрадчивым тоном сказала Велатта.

Все всё понимали, но как было сложно перейти из одного состояния в другое. Тут могла бы помочь только искусная медитация, в которой Марика была мастером. Но ее теперь не было рядом с ребятами и им приходилось справляться своим силами, сообща, как истинно дружественному братству-сестринству.

В письме от мастера говорилось о фиалковом камне, который тот принесет им в знак своей признательности. С помощью этого магического камня друзьям будет доступны многие изумительные превращения.

Начиная от замещения одного растения другим, меняя не только его оттенок, но и форму и даже саму конституцию. Заканчивая таким великолепным и волнующим дух преобразованием как цветовое смещение небес!

Облачный город мог такое себе позволить, потому как являлся свободной землей от «грубых» материальных условностей. Но не только изменениями мог взыграть тот камень, позволяя молодым сознаниям воспарять под куполами космических сфер, но, что самое главное, он мог помогать и направлять на пути научения и понимания.

«Познаешь себя – познаешь мир», – такие слова были начертаны на одном древнем монументе и с этим никак нельзя было не согласиться. К познанию стремилось все, так или иначе являвшее сознание.

То мягко переваливаясь за видимые пределы прошлого в пределы другого мира, обещающего красочную живость, то грузно оседая на парапетах, между которых существуют глубокие, даже бесконечные, дали одинаково вещающие собой неизмеримость познания. Нельзя было приступить к трансформации, не выбросив из реальности все отжившее и отработавшее. Оно одинаково будет стопорить, являя ненужные задержки или пагубные думы.

– Мир полупрозрачных сфер нас ждет, получается… – Вымолвил Маришек, пытаясь носком кроссовка разровнять и без того ровный асфальт.

Его, казалось бы, сонливое лицо несколько разгладилось в такт этому бесполезному движению. Парень ощущал ход времени и что их всех вскоре загребет к себе некая сказочная форма.

– Такое ощущение, что мастер в письме чуть подтрунивал над нами, но все это от добродушия и пожелания нашим начинаниям успеха. – Весалиса снова распечатала конверт, чтобы еще раз посмотреть на витые письмена. – Это больше похоже на отеческое напутствие, чем на тон учителя.

– Марика обучалась в том городе, она как-то мне рассказывала о тамошних порядках. – Сказала Велатта, поглядывая на то, что делала подруга.

– И что там за порядки? – Спросил парень.

– Почти то же, что и у нас тут, но с более высокой осознанностью и без оголтелого следования страстям, потому там так тихо и степенно. – Отвечала Велатта чуть мечтательно. – Долина медитации, кувырок в воздушные пространства чистого сознания. Чтобы научиться жить в тех высоких областях мысли, нам нужна подготовка. – Девушка вздохнула и с грустным тоном сказала, – Нас бы Мадам М всему научила. Она была первоклассным учителем по умиротворяющей тишине…

– Думаю, сами справимся. Мы же не какие-то там оболтусы в конце то концов! – Отвечал Маришек, пиная кроссовком твердый асфальт.

– Тогда давайте начнем наше шествие к дороге света. – Сказала Весалиса, – есть у кого свободная комната в доме?

– У меня их целых три, плюс подвал! – Рассмеялась Велатта.

– Тогда идем к тебе!

Дом девушки находился совсем недалеко, поэтому вдоволь насладиться теплыми лучами солнца не удалось, зато их встретил домашний уют, что тоже в некотором роде является солнечным настроением.

На лад шли их дела, они старались много не думать о катастрофе, унесшей их любимую подругу. Ребята решили посветить себя подготовке к восхождению в Десятое Пространство. Простота медитаций, которые они собирались использовать, заранее вычитав требуемую информацию из энциклопедий, посвященных практикам, ошеломляла. Никто из троицы и не думал, что все будет настолько просто.

Нужно принять удобную позу, чтобы спина оставалась в вертикальном положении, и чтобы та не касалась никаких спинок или стен, иначе можно запросто заснуть. За выбором позы следовала успокаивающая дыхательная практика. За ней следовала небольшая концентрация на заранее оговоренный предмет.

И уже за вещью, когда та начнет превращаться в нечто другое, следуя внутреннему, интуитивному движению, должна следовать медитация. Нужно пуститься в созерцание за тем предметом, который сам по себе меняет собственные формы и очертания, являя тем самым скрытые от обыденного сознания пиететы, которые и приведут практиков к осознанию того или иного качества.

Ум весьма занятная штука и ребятам не составляло особого труда наблюдать за сюрреалистическими «взлетами» и «падениями» выбранного предмета, символа или идеи.

Каждый из практиков старательно вел дневники, в которых отражал движение и выплывающие образы из своих умиротворительных занятий. Пришли к тому общеизвестному факту, что все идеи, символы и все движение вообще уже ближе к середине медитации замедляли свой ход, истончаясь в полупрозрачные плоскости. Оставалось лишь понимание, знание глубинного процесса внутри них самих, который и приведет сознание к желаемой трансформации.

Ребята стали замечать, что их мироощущение превращалось во что-то другое, становилось более цельным, более радостным. Они начали осознавать свою сплоченность с другим людьми и существами.

Мир выступал в роли исполинского Древа, листочки которого на свой лад верещали о звездном пространстве вокруг себя. Чем дальше листок находился от ствола, тем более обособленным он себя ощущал, почти что оторванным от родительской опеки. Это приносило немало страданий бедняжке и все-таки не было бы варения без ягод!

Так как Древо питает всех своих детишек, то этот животворный сок всегда и во все времена бесперебойно двигал дорогою пробуждения, для того единственного момента, чтобы листочек осознал себя как частицу и свое единение с чем-то большим, более красочным и величественным. Такие моменты называются «светящимся порядком».

Среди медитативных вращений в сознании ребят начала проступать та самая искра, которая приводит практикующих на шаг ближе к познанию таинственного уклада жизни такой далекой, заоблачной, но в то же время такой близкой Десятки.

Прекрасной иллюстрацией послужит величественная идея о сцепленности времени с сознанием. Строительство себя начинается с вращательных пониманий мира и рядом находящихся существ. Хорошее представление закладывается в коробочки с благоухающим наполнением, плохое, или дремотное представление откладывается в плохо освещаемые материи неясного свойства.

Также существуют и многочисленные промежуточные ящички различного размера и цвета. В течении того, как растет и развивается существо содержимое ячеек множится, перемешивается друг с другом и все так же являет собой цельную личность.

Чем более мироугодно существо, и чем меньше притязаний он к нему предъявляет, тем приятнее оно миру и тем красочней становится его жизнь. Радостные сполохи понимания все чаще вещают картины светящихся сфер того космического волшебства, через которое предстоит пройти каждому из ныне живущих.

Это последнее преобразование не делится на содержимое коробочек с ячейками, оно само по себе склеивает эти разрозненные кусочки в единый образ. Отпечаток материальной жизни, несущий собой информацию о том многом, что терпеливо ожидает в фантастических областях бытия.

Через многолетний и многотрудный, но счастливый путь троица обрела достаточное знание, чтобы смочь отправится в Десятое Пространство. Они собрали свои пожитки, состоявшие большей частью из дневниковых записей и собственного сочинительства литературных трудов «О природе понимания ума».

Родительская опека с обливающимся слезами сердцем отпускало своих многолюбимых детей, но они понимали, что сей путь для тех является инициацией в более гармонически слаженную реальность и потому никак не препятствовали движению наверх.

Блеск глаз напоминал родительским сердцам о своих начинаниях, за которыми они следовали в юности как оно волшебно было! И оно стало той реальной сказкой, к которой стремятся столько живых сознаний. Блаженствующие лица, певческие лики, гладкость и складчатость вечного пробуждения – как оно величественно в своем едином великолепии! Как многогранны глубины с высотами ее светящейся натуры!

– Фиалковый камень нас ждет, уважаемые друзья, – молвила Весалиса, в последний раз оглядывая такие привычные глазу пейзажи. – Десятое Пространство для того послало нам весточку, чтобы мы преисполнялись красотой и познавали. В горести или радости, в певучем восторге или в строгом научении.

– Все одно, когда ты смел смотреть в лицо общему! – С торжеством воскликнул Маришек, беря за руку подругу, которая занималась созерцанием, та лишь улыбнулась, а парень продолжил:

– Ученическая сноровка нам много поможет в дальнейшем, в этом нет сомнений, но что, если нас настигнет та преобразовательная область, которая скрывается под маской добродетели? Она может привести к смерти.

– И пусть. Ведь смерть – всего лишь переход в другое состояние бытия. – Размеренным тоном отвечала девушка. – Если эта скрытая маска приберет кого-то из нас, мы воздадим тому пожелания удачной дороги к будущему.

– Тот, кто покидает материальную оболочку, становится будущим! – Со счастливой улыбкой говорила Велатта. У нее был такой вид, словно она открыла что-то доселе невиданное, тайное, но такое прекрасное, что оно прибрало к себе всю царившую мирскую смуту, разом превратив ее наученческие токи в сияние чистого понимания.

Взгляды скрестились в полукруг, вознося привычное сознание на уровень к лазурным просторам охраняющего вечный покой купола. Через размашистые ветви и ощущение радости восходили все дальше и дальше друзья, исполняя свою миссию, ставшей яркими красками в ежедневном распорядке дел.

Тренировками ума и тела троица заполняла сосуды, жаждущие топлива и росло все, продвигалось ввысь подобно древам. Как самозабвенно исполнялся возложенный на них долг! Каждый из них думал о том мастере, который открыл им дорогу к Десятке.

Каждый из ребят еженедельно прочитывал строки из багрового фолианта, который с письмом доставила диковинная птица. Никто из них никогда не умалял значения происходящего, никогда в умах не закрадывалось сомнения в деле. Все шло так, как тому требовалось идти. По зову интуитивного ощущения, по зову к дальнейшим знаниям.

У вечности своя дорога и стоит хоть раз приблизиться к ее потоку, как материальный мир преображался во что-то абстрактно-геометрическое, инакое, недоступное для обыденного бденствования. Но как манящи его космические грани, обещающие бесконечность вращательных пассов, проходящих между искрами идей и их облечений в форму.

Иногда этот процесс был болезнен и много поучителен, а иногда приносил собой плоды невероятно наслажденческого полета, который было не с чем сравнить, ибо никогда ранее такое попросту не приходило. А геометрические формы все множились, абстракции занимали весь передний план, сливаясь в светящийся горизонт, который уходит далеко за пределы любого воображаемого расстояния.

Казалось бы, этим невозможным парениям нельзя было вменить какое-либо окончание, но нет, они имели завершение и приводили испытуемого, а то являлось именно испытанием, к хрустальным дверям Десятого Пространства. За его высокими, резными воротами находился чудесный мирок-мир-миросоздание, которое брало на борт только избранных, достойных того существ.

Подготовка медитативными и созерцательными практиками как нельзя лучше сыграла именно здесь, в ожидании отворения великих врат. Троица не считала времени, оно здесь было не нужной градацией, они рассматривали поблескивающий хрусталь с одинаковым детским восторгом. Многое было знакомо в резных изображениях и символах – то была картина многоуровневой жизни, которая неизменно оплетает все Древо.

Радости предела нет, и послушные асаны с тишиной космических пространств вещали собой лишь успокоение и степенное течение этой самой жизни, которая привела нескольких существ к скорому рассвету звезды. Ее блеск означился на воротах, осветив их белым сиянием. Узорчатые образы стали двигаться, поддаваясь некому внутреннему побуждению, которое оживилось с появлением звезды.

Тут из-за туманного горизонта царского града появилась птичка-синявка. Она перелетела через врата, будто бы те состояли из желе или вовсе были бесплотны наподобие иллюзорной картинке. Ребята оставались на местах, с благоговением глядя на священное животное.

На звездном свету птичка превратилась в хрустальный, полупрозрачный цветок и медленно, повинуясь своей воздушности, опала на руки ожидающей троицы. Они смотрели на то, как сей цветок распадался на соцветия и отдельные лепестки, на которых были начертаны диковинные письмена. С первого взгляда письмо было неизвестно ребятам, но через пару мгновений им на встречу пошел некий внутренний источник, течение которого принесло собой знание.

– Лепестки слагают о вящности вездесущего космоса, о его сиянии или темноте. Вскоре мы взойдем на ступени воздушного города и нам будут раскрыты некие тайны, о которых мы и не помышляли никогда. – Читала Весалиса.

В глазах ребят показались искорки азарта, но через короткое время они сменились неким волнением и даже страхом, но не тем, который пригвождает к земле, а тем, что позволяет парить, не забывая при этом о безопасности как себя, так и окружающего мира.

Врата были исхожены вдоль и поперек и не было такого участочка, который являл бы себя с неизвестной стороны. Все заметки хранились теперь в памяти у новоявленных странников. Они трепетали перед величественностью далеких построек из жемчужного камня, которые время от времени проглядывались сквозь плотные или жиденькие клубы тумана.

Звезда все сияла над молодыми людьми, пока теми не был усвоен дух, который сошел в этот мир с высших сфер в форме сей блистающей, космической красоты.

Момент расцвета дошел наконец до внутренних городов троицы и им были отворены хрустальные ворота. Какой тихой торжественностью все светилось, двигалось к новым жителям, какой крохотной, но громогласной деятельностью печатались свежие информационные бюллетени, повествующие о трех молодых людях, которых мастер последним указом пригласил в город Десятого Пространства.

Космическая симфония вдруг означилась на лицах прохожих, которые с добрыми взглядами смотрели на ребят, а те, в свою очередь как никогда ощущали себя в сказке или в краю волшебников. Они двигались побуждаемые все тем же внутренним движением, оно их вело к новому дому, как ребята потом выяснили.

Дорога первое время пролегала по главной улице, сплошь усеянной блистающими постройками и деревцами, на которых выделялись нежные округлые плоды. Среди существ кое-где проскальзывали животные, кошки или птицы и даже в их тихой грации виделась эта восхищающая дух степенность и твердость, которая освежающим елеем опускалась на сердца наблюдателей.

Потом путь начал петлять среди низкорослых, но еще более густых растений, и дома стали тоже ниже, но протяжнее, и будто бы богаче, хотя ни о какой вычурности или излишестве речь конечно же не шла. В данных краях животных стало чуть больше, чем человекоподобных существ и именно тут вся сказочность, которая еще в самом начале пути почувствовалась ребятам, именно здесь стала практически невыносимой, сносящей любые возможные преграды.

Невыносимой не в том плане, что терпеть и сносить такое было нельзя, а что этой красочности с ее изумляющими дух кручениями стало до такой степени много, что она выносила психический план наблюдателя на совершенно новые горизонты восприятия, а за ним неизменно шествовали блистающие дорожки к удивительным истинам.

Именно «бытие» и «понимание» в данном городе были неразрывно связаны друг с другом. Одно перетекало в другое, а это другое возвращалось к первому, обогащая то и преображаясь само по себе и все начиналось сначала. И ничто не оставалось тем же самым, все было подвержено этому магическому движению.

Первая наивность, которая до некоторой степени была присуща молодым людям, только-только вступившим в новую главу жизни, рассеивалась, оставляя за собой тот фантазийный остаток непроходящего ощущения звездности, что преображал мир вокруг них в полотно всевозможности. Никак нельзя было сказать, что они придавались прелести с очарованием, но видели реальность как нельзя в более полном расцвете, чем та могла представлять себя. Это был тот самый строительный элемент, которого не доставало мирянам, погруженным в «грубые» материи, которые влекли либо к страстям, либо к отверзлым пропастям, испытывая их тем самым своей проворной многомерностью. Мирянам часто не хватало той воздушности, ребячества и ощущения «игры».

Через радостный смех велась работа, через истинно творческие преображения. Фиалковый камень пришелся в пору, а также практические комнаты ушедшего в долгое путешествие мастера.

С помощью сей маленькой вещицы стали возможны метафизические превращения клочков радужного тумана в книжные фолианты и соразмерные с существами предметы обихода. Из «небытия» приходили и письмена, сослужившие не мало хорошей службы всему городу.

Молодые люди любили в сумерках уходить на прогулки по полюбившимся местам, одним из которых был небольшой сквер с яблочными древами, на которых любили садиться почти прозрачные птички, щебетавшие сказочные мелодии.

Луна в сем краю находилась чуть ближе к небесам, чем в мирском житии и ребята не могли насмотреться на то прибывающий диск, то на убывающий, который скрывался потом в звездных тенях, но который неизменно приходил вновь, радуя троицу своим призрачным, ирреальным блеском.

Могло показаться, что в Десятом Пространстве вечные сумерки или все покрывали те туманные, предрассветные настроения, которые неизменно шествовали рядом со свежестью летнего утра. Как бы не так. И солнце приходило в эти края, в положенные ему часы, но оно было все тем же почти прозрачным духом, чье присутствие находилось абсолютно во всем.

Оно грело и позволяло растениям двигаться вверх, оно давало свет и день, неизменно отражало лунное бытие, оно позволяло наслаждаться этим холодным блеском близкого спутника. Оно являлось тем, что в полуденном трепете мирной жизни особенно сильно ощущалось. Звезда – это Любовь.

Ирреальность и реальность всего происходящего, которое одинаково поражало своей неуемностью, накрывало сознание хрустальными колпаками, не давая животворным сосудам испустить бесценного духу, чтобы тот рассеялся в космическую бесконечность.

Двойственность постепенно сходила на нет в сем городе, и чем больше существо здесь находилось, тем более вне материальным становилось житие. Все больше тяготеющее к практикам, развивающим чистый дух к последующим путешествиям, которые были не чем-то из рода фантастики, отнюдь, а чем-то практически предопределенным, вещавшим новую веху в воздушном бытии.

В один загаданный, погожий денек троице удалось вызволить из космического парения старого друга и помощника Марики Треугольника. Тот первое время не понимал, где находится, пытался дружелюбно отшучиваться, но когда к тому все же пришло осознание то он замер, исследуя свои внутренние структуры, а потом сказал что-то о смерти и «загробной жизни», том самом инаком образе существования, в который многие неизменно веровали.

– Вы понимаете, что вас тоже нет, как и, собственно, меня? – Спросил друзей давний друг.

– Не все что вещественно – истинно есть, так же как не все отсутствует, что не смеет себя проявлять на физической стороне мира. – Отвечала троица, зная, что тот непременно спросит об этом.

– Зачем вы меня вызвали, выдернули из бесконечности сновидения без снов? – Вновь озадачился вопросом Треугольник.

– Затем, чтобы показать, что ты все еще есть. Чем менее плотная сфера твоего бытия, тем более протяженней становится дорога твоего восприятия.

– Но это восприятие лишено страсти, которую я так любил, через которую проявлял себя, которую я поглощал, навелевая мирянам писать литературные труды. А теперь я – общность. – Отвечала геометрическая форма.

– Все именно так, как ты говоришь, но именно к подобному житию и стремится каждый дух, облеченный сосудом формы. Не всегда ему удается пробиться через мирские страсти к уму, но, когда это происходит, бытие становится легким и радостным, ибо существо понимает, что за порогом другая жизнь, которая станет ближе к общему Дому. И будет продолжаться шествие до той поры, пока дух истинно не соединиться со своей обителью. – Радостными голосами вещала троица, глядя на давнего друга.

– А этот город, – вопрошал Треугольник, у которого стало потихоньку светлеть над его навершием, – что он собой представляет на метафизическом плане?

Ребята просияли и радостно вымолвили:

– Проекцию сознания!

– Чьего сознания?

Здесь троица весело захохотала, беря за грани Треугольник. Они все вместе начали кружиться и продолжалось это до тех пор, пока конечности не устали, а головы не пошли кругом. Весь окружающий мир вертелся волчком и смех снова заполнил просторную комнату. Тут и потусторонний гость придался веселому настроению. Друзья, лежа на цветастых коврах, вымолвили ответ:

– Странника!

А треугольному гостю уже и не было дела до словесных конструкций, он блаженствующе глядел на белоснежный потолок, на котором поблескивали жемчужные крапинки. В процессе кружения, ему открылась некая новая истина, о которой он никогда и не смел думать.

Еще будучи молодой особью, вышедшей из книжного очарования в планетарную область, и тем самым придвинув расцвет мировой метафизической истории, он уже обладал нужным знанием, но проходил мимо него, словно бы его не замечая, будто оно само собой разумелось и тому вовсе не требовалось осознание.

А вот как оно на самом деле явило себя. Как чудно, как сладостно! Таинственный сундучок жизни приоткрыл свою крышечку и приглашал к себе давнего друга, Треугольника!

Он начал говорить:

– Я наконец понял, в чем соль Присутствия, мои уважаемые друзья.

Ребята внимательно слушали гостя.

– Житие есть сосуд гениального творчества, который под силу столь многим, но столь многим он остается чуть отворен, становясь с течением времени практически закрытым, эксклюзивным. Но подобную клетку ума создали не небесная хрусталь, для того чтобы что-то там скрыть от «недостойных», а сама сознающая сущность.

Живая, всесторонне развивающаяся сущь все более и более сгущаясь в материю, сама того не понимая делала ниточку, соединяющую верх с низом, все тоньше и тоньше, покуда та в конечном итоге совсем не истончилась и не «исчезла».

Зато теперь, натружившись в практике различения, глаз мог воспринимать формы, которые с легкой руки приводились в разряд «понимаемого»! Но за всей этой «плотной» завесой все же ощущалась некая таинственность, которая часто приходила в моменты отрешенного созерцания.

Наверно каждому был знаком тот воздушный отголосок иной стороны, когда сознание завороженно смотрело вдаль, отбросив насущные дела и заботы и это именно тот призрачный мостик и призрак, тень той нити, которая все еще ожидает своих драгоценных детей, терпеливо снося «умные» потоки окружающей образованности.

Никак нельзя сказать, что знание – это плохо, нет, оно плохо только в том случае, когда направляется на неверные знаки, которые подогреваются потребительским отношением к жизни. – Закончил Треугольник чуть улыбаясь уголочком рта.

Ребята со спокойным интересом выслушивали гостя, не перебивая того ни на миг. Конечно, они уже все это знали, ничто не было новинкой, но им было отрадно сознавать, что и треугольная форма наконец обрела то благотворное понимание, которое истинно двигало вперед к новым сферам познания. Но потом Треугольник начал говорить о фиалковом камне и то, какой информацией он потчивал друзей, подивило троицу.

– Камень тот, что блюдет Присутствие в вашем ведении, не так-то прост как может показаться. Он пришел к мастеру во время его второго десятилетия службы в городе Десятое Пространство. И пришел не просто с лиловой формой и драгоценным сердцем, а с напутствием, которое вмиг прибрало мастерское нутро. – Треугольная физиономия делалась все тоньше, а вместе с тем и острее, погружаясь в некое подобие абстракции. Она все говорила, вводя друзей во все больший интерес:

– Еще будучи молодым мужчиной, мастер увлекся находкой и день и ночь стал бдеть у ее кромок, разглядывая блистающие точечки, и натирая жасминовым маслом каменное тело, чтобы то сверкало и ароматом исходило дивным.

Но его коллеги забеспокоились, и пошли разузнать в чем собственно дело, почему мастер перестал выходить из дому и принимать участие в жизни города. А когда узнали, что дивная красота драгоценности забрала внимание мужчины, то развеяли мару, совершив обряд под весьма прозаическим названием «развенчание».

Мастер пришел в себя, и понял, что перед ним фиалковый камень, который в одном случае помогает при магических делах, а в ином обволакивает деланной прелестью.

Выслушав историю, троица слитым голосом сказала:

– Мастер отдал нам этот камень, чтобы мы были хорошими исполнителями Воли, и нам то удается, но что еще нас стало не так давно интересовать, так это потусторонние перелеты-переходы. Потому наша славность тебя и вызвала. Но мы уже получили все, что нам было нужно, потому мы можем отпустить тебя обратно. И если ты захочешь, то можешь остаться на некоторое время здесь, в хрустальном городе.

Умилился Треугольник, но предложение не принял, возжелав обогащенным вернуться ко своей космической обители. Желание было исполнено и вскоре друзья остались одни, наедине с фиалковым камнем, который светился нежным светом, внушая чувство успокоения и особый, медитативный лад.

Ребятам захотелось принять отдохновения на свое восприятие и потому они вновь опустились на ковры, подкладывая под головы подушки. Они решили сосредоточится на мысленной проекции: на движении барабана, к которому был прикреплен грузик, а тело самого барабана было водружено на палочку, за которую можно было держаться.

Сперва они лицезрели как перед ними крутят этот чудесный, золоченый барабан, где грузик описывал круги против часовой стрелки. Потом явилась фигура в золотом шлеме и таких же доспехах. Все блистало теплым, желтоватым оттенком, чувствовалось приближение некоего порога, за который нужно было непременно шагнуть.

Далее из наблюдателей, троица стала тем, кто крутит этот замысловатый волчок. И здесь начали движения те ощущения, за которыми друзья и отправились в этот метафизический поход. По телу, облаченным в золото, проходились волны некого глубинного страха, за которым приходило успокоение и уверенность.

Пространство вокруг преобразовалось в сферу яркого голубого свечение, исходя воистину королевским достоинством. Далее картина обзора вновь сменила направление, и троица превратилась в сам барабан. Кручение груза ощущалось тем отчетливее, чем ближе друзья подходили к границе, за которой любое познание практически бессильно.

Зачем им это было нужно? Чтобы узнать об одной вещице, с помощью которой они хотели провести преобразование всего города. Десятое Пространство нуждалось в качественном прыжке вперед.

«Преградой» выступали только медитативный покой здешний мест и степенный ход хрустальных облаков. Никакого совета с мастерами друзья не проводили, ибо они заранее знали ответ тех. Потому и решились на это приключение, которое вполне могло стоить им жизни, и пусть! Зато они попытаются, хоть что-то сделают, и когда-нибудь о них вспомнят, вспомнят о том движении, которое однажды явило собой яркий свет космического присутствия.

И конечно же, как только троица унеслась в сонную даль, их обезвредили те самые мастера, которые давно уже разузнали о намерениях молодых людей. Никто никого будить не собирался, друзей поместили под большой хрустальный колпак и предали самозабвенному ходу того сновидения, в который тех привела их интересующаяся натура.

Когда мастера-коллеги снова прошествовали в кабинет, и начали пересчет предметов, нахождение которых здесь не подвергалось сомнению, то обнаружили неожиданную пропажу фиалкового камня. Тот волшебным образом испарился в некое негаданное пространство. Аппараты и заклинания не помогали. И ученые решили оставить дело своему ходу, на всякий случай приставив охрану к хрустальному колпаку, под которым происходило действо бесконечно возобновляющегося сновидения.

Проходили года, за ними десятилетия, а колпак все оставался таким же прозрачным, а люди в нем все таким же молодыми, видящими мирные, чудесные сны. Троица, тем временем находившаяся внутри своей светящейся сферы, не ощущала никаких сдвигов, давления или еще чего в таком же роде, время для них растянулось в подобие жвачки.

Они продолжали следовать пути и в один особенно волшебный момент у них в руках оказался фиалковый камень, который тут же пустили в дело. Его свечение указывало направление, в котором нужно двигаться, и друзья послушно ему следовали, не забывая внимательно следить за обстановкой вокруг.

Молодые люди проходили сквозь диковинно перекрученные леса, сквозь алфавиты никогда не виданных букв, через водяные барханы ярко-пурпурного цвета, а также, временами, им открывались видения себя, что они снова проходят кручение того золотого волчка и все начинается сначала, но уже в новом качестве, словно подчиняясь какой-то внутренней структуре спиралевидной жизненности.

За всеми этими бесчисленными прохождениями, они уже и забыли зачем, собственно, начали сей поход, а фиалковый камень блистал все пуще и краше, завлекая в сумеречное сияние тех космических сфер, которые становились все ближе и ближе. Они желали срастись с ребятами и камнем, став единым целым.

Кто бы мог из них помыслить, что это все Десятое Пространство со своим духом. Все то и это свершал Странник своими сознательными кручениями. С его угла обзора Десятка была суть искрящаяся пыльца на небесном Цветке.

И как Родитель улыбался своему Созданию, как нежно лелеял его у своего сердца. Десятое Пространство несомненно самоорганизующаяся система, но такой она представала только тем, кто был внутри, жил в ней и здраствовал. Странник с любовью глядел на Троицу, на их поход в неизвестность, на веяние их желания к трансформации. И он наградил друзей слиянием с Космосом всей их жизни.

Троицу поглотили, а с ними и волшебный фиалковый камень. Течение жизни продолжало свой ход, сходились человеческие дети с инопланетными энергиями, преображаясь в галактических путешественников, которые научались открывать новые миры внутри и снаружи.

И в один особенно торжественный момент, когда Десятое Пространство наконец соединилось и с мирянами, и с высшим космосом, когда Странник испек пирог своей Цели, тогда на небосводе зажглась яркая звезда, которую назвали Декада Лока. Долго светилась красота, озаряя далеким светом и дни, и ночи. На нее смотрели и у каждого в груди расцветали дивные бутоны понимания, которое улыбалось миру на озаренных знанием лицах.

Десятое Пространство теперь не было доступно только избранным, как раньше, ибо этими избранными стали все, а значит сама избранность потеряла вес, растворившись в радостных возгласах. Космос плескался в светящихся глазах, любовь пришла в желанное и деятельное единение с волей. Вселенная расцвела. Цветок жизни наконец распустился в каждом живом сердце.

Дальнейшая жизнь и сознательные существа ее вывели незамысловатую фразу, вставшую в ряд основополагающего фундамента того красочного мироздания, ради которого все и зачиналось. Вот эта фраза:

«Любовь – это закон, а любовь в согласии с волей – деятельная Высота».