Читать книгу: «5 летних сердец»

Эта книга — история о первой любви, взрослении и сложных выборах, которые приходится делать на пороге взрослой жизни. Она содержит сцены, которые могут вызвать сильные эмоции у читателей, столкнувшихся с похожим опытом.

В тексте присутствуют:

✧ Откровенные сцены, описывающие сексуальные отношения между подростками

✧ Употребление алкоголя несовершеннолетними, включая эпизоды в состоянии сильного опьянения

✧ Эмоциональные кризисы, сцены тяжёлых ссор и физических конфликтов между героями

✧ Описания депрессивных состояний, чувства одиночества, эмоциональной пустоты и отчаяния

✧ Тема потери, горя и её переживания

✧ Семейные проблемы (развод родителей, эмоциональное давление, отсутствие поддержки)

✧ Рассматриваются темы неразделённой любви, отвержения и внутренней борьбы с чувством собственной незначительности

Если вы переживаете сложный период, связанный с утратой, депрессией или эмоциональным кризисом, пожалуйста, позаботьтесь о себе: возможно, вам стоит отложить чтение или обратиться за поддержкой к близким и специалистам. Помните: вы не одни, и просить о помощи — нормально.

Глава 1.

Последний звонок

Аня

Утро началось дома с лёгкого скандала: мама настаивала на туфлях на каблуке, а я хотела надеть балетки — всё-таки стоять на линейке часа полтора. «Ты же выпускница, Аня, а не на рынок собралась», — ворчала она, поправляя мои волосы, пока я уворачивалась от лака. Отец, проходя мимо с чашкой кофе, бросил: «Отстань от ребёнка, пусть идёт как хочет». Мама замерла с расчёской в руке, и между ними повисла та самая тишина, которая в последнее время заменяла им разговоры.

— Спасибо, пап, — пробормотала я и выскользнула в прихожую, пока они не начали выяснять, кто из них лучше заботится о ребёнке.

Кирилл уже топтался у двери — он как единственный младший брат выпускницы тоже обязан был присутствовать. Я чмокнула его в макушку, он фыркнул: «Ань, ну хватит, я не маленький». И мы вышли на лестничную клетку, оставив родителей доспорить наедине.

Солнце палило не по-июньски — будто лето сорвалось с цепи на сутки раньше и теперь навёрстывало упущенное. Тополиный пух висел в воздухе ленивыми облаками, оседал на чёрные рукава пиджаков, на белые фартуки, на причёски, которые мамы сооружали с пяти утра. Я стояла на школьном крыльце, сжимая в потной ладони ленту «Выпускник», и чувствовала, как тонкая ткань платья прилипает к лопаткам. Все смотрели на нас с Максом. Мы стояли в первом ряду, как экспонаты на витрине — золотая медаль, гордость школы, идеальная пара.

Интересно, они видят, что коленки дрожат не от радости, а от недосыпа?

Макс сжимал мою вторую руку — уверенно, как всегда. Его ладонь была тёплой и чуть влажной, но он улыбался своей фирменной улыбкой, от которой у половины девчонок в школе подкашивались ноги. Тёмные волосы аккуратно уложены, белая рубашка сидит идеально, подбородок вздёрнут. Сын мэра. Капитан футбольной команды. Мой парень с девятого класса. Я знала каждую чёрточку его лица лучше, чем собственное отражение.

Директор, Ирина Борисовна, в своём бессменном синем костюме и с причёской «хала», вещала в микрофон что-то про светлое будущее и новые горизонты. Её голос гудел в динамиках, разносился по всему двору и смешивался с плачем мам на задних рядах. Я почти не слушала. Вместо этого я высматривала маму, которая обещала прийти вместе с отцом, несмотря на их утреннюю ссору из-за дурацкого чека из ресторана.

Придут. Обязательно придут. Они же умеют играть идеальную семью не хуже меня.

Маму я так и не нашла, зато нашла Тёму.

Он стоял чуть поодаль, у старого дуба на краю площадки, и совсем не пытался изображать умиление. Светлые волосы торчали в разные стороны, словно он только что продрал глаза и даже не удосужился причесаться. Линялая футболка с логотипом какой-то рок-группы, джинсы с пятном машинного масла на колене — он пришёл прямо из мастерской дяди Паши, где вчера допоздна возился с чьей-то очередной машиной. Я знала это точно, потому что знала Тёму с детства. Он был частью моей жизни так давно, что я перестала его замечать — как перестают замечать старые обои в своей комнате.

Но сегодня я заметила.

Тёма смотрел не на Макса. Не на ленту, которую тот гордо поправлял на груди. Не на цветы, которые вручали учителям. Он смотрел прямо на меня. Так смотрят, когда хотят что-то запомнить навсегда, а не просто поздравить с окончанием школы. Я наткнулась на его серую радужку — и вдруг что-то дёрнулось внутри — глухо, как натянутая струна, которую давно не трогали.

Я отвела взгляд первой.

— Воронцова Анна и Соколов Максим, гордость нашей школы! — голос Ирины Борисовны выдернул меня из этого странного ступора.

Макс потянул меня вперёд, и мы шагнули к микрофону под шквал аплодисментов. Его рука легла на мою талию, и он поднял наши сцепленные ладони вверх, как боксёр, победивший в чемпионате. Толпа взревела громче.

Мы — картинка с открытки. Идеальная пара выпускников. Смотрите все.

Я улыбалась. Улыбка вышла автоматическая, отточенная годами тренировок перед зеркалом в ванной. Я даже нашла в себе силы помахать свободной рукой кому-то в толпе, изображая счастье. Но краем глаза всё равно следила за дубом. Тёма больше не смотрел. Он отвернулся и что-то говорил Лизе, которая стояла рядом с букетом белых роз — для меня, как я потом узнала.

Вот и хорошо. Пусть не смотрит. Мне не нужно, чтобы кто-то смотрел на меня так... странно.

* * *

После официальной части начался хаос. Родители с телефонами наперевес брали школу штурмом, учителя вытирали слёзы, выпускники обнимались, целовались и обещали друг другу «обязательно встречаться каждую неделю» — ложь, в которую все верили ровно в этот момент. Я позировала для фотографий с одноклассниками, чувствуя, как болит лицо от бесконечной улыбки.

— Анечка, давай ещё один кадр! — кричала наша классная, Светлана Петровна, поправляя на мне ленту. — Ты у нас самая красивая! Максим, иди сюда, обними её!

Макс подошёл и по-хозяйски обнял меня за плечи. Я натянула улыбку и замерла. Он склонился к моему уху:

— Ещё чуть-чуть, и свобода.

— Ты о школе или о фотосессии? — тихо спросила я.

— И о том, и о другом, — он усмехнулся.

Макса перехватил его отец — высокий, грузный мужчина в дорогом костюме, мэр нашего небольшого городка. Он хлопал сына по плечу с такой силой, что Макс едва заметно морщился, и громогласно объявлял всем вокруг, что «парень пойдёт по стопам отца». Макс кивал, улыбался, но я видела, как желваки ходят на его скулах. Он ненавидел эти разговоры. Ненавидел быть продолжением отцовских амбиций. Но никогда не говорил об этом вслух — даже мне.

Я отошла к родителям — они наконец нашлись, стояли рядом, не глядя друг на друга, но для фотографий взялись за руки. Мама сияла, папа — галантно поддерживал её под локоть.

Интересно, кто из них больше устал притворяться?

В этот момент я и заметила её.

Она вынырнула из-за кустов сирени, как яркое пятно, случайно попавшее в чёрно-белый фильм. Чёрные волосы до лопаток, зелёные глаза, которые смотрели на всё вокруг с лёгкой насмешкой, и юбка — короткая, цвета спелой вишни, какую ни одна девчонка из нашего города не рискнула бы надеть даже на дискотеку, не то что на школьную линейку. Рядом с ней семенила невысокая старушка в платочке, с корзинкой, накрытой вышитым полотенцем.

— Да где ж эта Валька-то, — ворчала она себе под нос, вертя головой. — Обещала пирожков взять для внука, а сама небось уже у столовой стоит.

— Сонечка, посмотри, какие ребята красивые! — громко, на всю площадку, произнесла она. — Будешь тут до сентября, познакомишься!

Девушка — Соня, видимо, — закатила глаза, но уголки губ дёрнулись в улыбке.

— Непременно, ба, — ответила она с лёгкой иронией, и её голос прозвучал низко, с хрипотцой.

Она крутила в пальцах белые наушники, провод змейкой вился по её запястью. Вся её поза кричала: «Мне скучно, и я здесь случайно». Но именно это и притягивало взгляд.

Макс обернулся на голос её бабушки.

Он как раз отпустил очередную дежурную улыбку для отцовского телефона и повернул голову. И застыл — буквально на вдохе. Я проследила за линией его подбородка. Соня. Он разглядывал её так, будто впервые увидел что-то, чего нет в нашем городе. Моргнул — и снова стал собой. Но этот сбой я засекла.

Под рёбрами кольнуло. Не боль даже — так, лёгкое предупреждение. Словно внутренний компас, настроенный на Макса ещё в девятом классе, вдруг качнулся и указал не туда.

— Кто это? — спросила Лиза, возникшая рядом со мной.

— Понятия не имею, — ответила я, не отрывая взгляда от Сони. — Какая-то приезжая.

Лиза сунула мне в руки букет — те самые белые розы, которые мяла весь день.

— Держи. Заслужила.

— Спасибо, — я уткнулась носом в прохладные лепестки, пряча растерянность. Она потратила на них карманные деньги, которые копила на новые краски. Я знала это точно, потому что Лиза никогда не умела врать.

Она перехватила мой взгляд, направленный на Соню, и едва слышно выдохнула. Я обернулась к ней. Голубое платье сидело на ней мешковато — покупалось на вырост два года назад и с тех пор не подгонялось. Волосы стянуты резинкой на затылке, несколько прядей уже выбились у висков. Ни помады, ни туши. Рядом с Соней — да и со мной, если честно — она правда казалась тусклой.

— Красивая, — сказала Лиза тихо, имея в виду Соню. — Как думаешь, она надолго?

— Бабушка сказала — до сентября, — пожала я плечами. — Какая разница?

Лиза ничего не ответила. Только опустила голову и принялась разглаживать невидимую складку на платье. Нервничает. Впрочем, Лиза всегда нервничает, когда вокруг много людей.

И чего ты вздыхаешь? Как будто тебе есть дело до того, на кого засмотрелся мой парень.

Эта мысль мелькнула и исчезла, потому что в этот момент ко мне подошёл отец. Мама стояла рядом, держала его под руку и улыбалась так лучезарно, будто ничего не случилось. На ней было новое бежевое платье и жемчужные серьги, которые папа подарил на прошлую годовщину — когда ещё дарил подарки.

— Анечка, солнышко, давай снимок! — мама помахала телефоном. — Встань с Максимом, вы так хорошо смотритесь вместе!

Я послушно встала рядом с Максом. Он тут же обнял меня за плечи, притянул к себе, и я вдохнула знакомый запах его одеколона — свежий, с нотками цитруса. Запах, знакомый до последней ноты. Я могла бы узнать его из тысячи.

Вспышка. Ещё одна. Макс поцеловал меня в висок.

— Ты сегодня очень красивая, — шепнул он.

— Спасибо, — ответила я и подумала, что говорю это на автомате, как робот.

Соня тем временем исчезла из поля зрения — её бабушка наконец нашла кого-то из знакомых и теперь оживлённо болтала, размахивая корзинкой с пирожками. Но ощущение, что в наш идеальный выпускной вплелась чужая, яркая нить, осталось.

* * *

Банкет устроили в школьной столовой. Длинные столы, накрытые белыми скатертями, вазы с фруктами, тарелки с бутербродами и пирожными. Гирлянды из бумажных цветов под потолком, музыка из колонок, которую ставил наш школьный диджей Витя, и запах — сладкий, приторный, смесь дешёвого лимонада и чьих-то духов.

Я танцевала с Максом медленный танец. Его руки лежали на моей талии, мои — на его плечах. Мы двигались в такт музыке, и вокруг нас кружились другие пары, счастливые, пьяные от свободы и шампанского, тайком пронесённого в лимонадовых бутылках. Витя, как всегда, мешал попсу с ретро, и когда заиграл «Медляк» Басты, зал взвыл от восторга.

Макс что-то говорил мне на ухо, но я почти не слышала — музыка гремела слишком громко. Я кивала, улыбалась, а сама думала о том, что его ладонь на моей спине какая-то напряжённая. И взгляд — он смотрит куда-то поверх моей головы. Сканирует зал.

Кого ты ищешь?

Я повернула голову и проследила за его взглядом. В дальнем углу столовой, у колонки, стояла Соня. Она о чём-то болтала с Тёмой — он, оказывается, уже успел с ней познакомиться, — и смеялась, запрокидывая голову. Чёрные волосы рассыпались по плечам, в руке — стакан с чем-то оранжевым, скорее всего, апельсиновый сок. Тёма что-то втолковывал ей, активно жестикулируя, и она смеялась снова — легко, свободно, как человек, которому плевать, что о нём подумают.

Макс смотрел именно туда.

Я сжала его плечо чуть сильнее, чем нужно. Он вздрогнул и опустил взгляд на меня.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего, — ответила я и улыбнулась. — Жарко просто.

— Давай выйдем?

— Нет, всё нормально. Потанцуем ещё.

Он кивнул и снова закружил меня в танце, но теперь его взгляд был прикован ко мне. Я чувствовала его почти физически — липкий, внимательный, словно он пытался что-то прочитать на моём лице.

Поздно, Макс. Ты уже посмотрел туда, куда не должен был.

Танец закончился, и я отошла к столу за водой. Проходя мимо Лизы, я заметила, что она сидит одна, ковыряет вилкой салат «Оливье» и смотрит в одну точку. Я машинально глянула, куда она уставилась. В ту же сторону, где Макс с парнями что-то бурно обсуждал. В полумраке столовой лицо Лизы казалось странно застывшим.

Наверное, просто устала от шума. Или вспомнила несданную книгу в библиотеку — с неё станется.

Я уже собиралась подойти к ней, когда рядом с Лизой с грохотом плюхнулся Тёма. Он поставил перед ней стакан лимонада, от которого шли пузырьки, и широко улыбнулся.

— Скучаешь, Котова? Или мечтаешь, чтобы этот цирк уже закончился?

Лиза вздрогнула, поправила очки — привычный жест, — и буркнула:

— Отстань, Волков. Просто голова болит.

— От шампанского, — подмигнул он. — Я видел, как ты у Витьки бутылку стрельнула. Не ожидал от тебя, тихоня.

— Ничего я не стреляла, — щёки Лизы порозовели. — И вообще, какое тебе дело?

— Большое, — Тёма откинулся на спинку стула. — Ты моя любимая ботаничка, Котова. Не хочу, чтобы тебе было грустно в такой день.

Я смотрела на них и думала: Тёма вечно всех спасает. Даже тех, кто не просит. Он был таким с детства — собирал бездомных котят, вступался за младших, таскал мне шоколадки, когда я плакала из-за сломанной куклы. Он просто не мог пройти мимо чужой печали.

— Ладно, ботаничка, — Тёма хлопнул ладонью по столу, — пойду-ка я ещё потанцую. А ты не кисни, слышишь?

Лиза слабо кивнула. Тёма поднялся и, проходя мимо меня, шепнул:

— Присмотри за ней, Воронцова. Она какая-то совсем потерянная сегодня.

— Хорошо, — так же тихо ответила я, хотя сама чувствовала себя не лучше.

Я не стала подходить. Вместо этого взяла со стола бутылку минералки и вышла в коридор, где было чуть тише.

Прислонившись к прохладной стене, я закрыла глаза. В висках стучало — то ли от духоты, то ли от того, что я увидела за последние пару часов. Взгляд Тёмы на линейке. Взгляд Макса на Соне. И эта странная тоска в Лизе, которую я никогда не замечала раньше.

Что за день смотрения? Почему все сегодня смотрят не туда, куда надо?

Я открыла глаза и увидела Кирилла. Мой младший брат стоял в конце коридора, прислонившись к подоконнику, и смотрел на меня поверх очков. Ему шестнадцать, он тощий, нескладный, но глаза у него были как у старика — внимательные, всё понимающие.

— Ты чего здесь? — спросила я.

— От родителей сбежал, — он пожал плечами. — Опять притворяются, что у них всё хорошо. Тошно смотреть.

Я ничего не ответила. Кирилл был единственным, с кем можно было не играть. Он знал про родителей. Знал, что наш идеальный фасад трещит по швам. И никогда не лез с расспросами, за что я была ему благодарна.

— А ты чего сбежала? — спросил он. — Жених утомил?

— Иди ты, — я слабо улыбнулась.

Кирилл подошёл ближе и встал рядом, тоже опираясь на стену.

— Я смотрю, у них с мамой опять концерт по заявкам. Слушать противно.

— Угу, — только и сказала я.

Мы постояли молча. Кирилл вдруг протянул мне леденец в шуршащей обёртке — он вечно таскал их в карманах.

— Держи. От стресса.

Я взяла. Развернула. Кисло-сладкий вкус немного привёл в чувство.

— Спасибо, Кир.

— Обращайся, — он пихнул меня плечом и побрёл обратно в столовую, оставив меня одну в пустом коридоре с липким леденцом во рту и гулкой тишиной в ушах.

* * *

Вальс выпускников объявили ближе к семи — солнце уже не пекло, и в актовом зале стало чуть легче дышать. Зал был полон — родители, учителя, сами выпускники. Свет приглушили, оставив только гирлянды и несколько софитов. Играла та самая мелодия, под которую танцевали ещё наши родители — «Школьный вальс», медленный, тягучий, с привкусом прощания.

Мы с Максом вышли в центр круга. Он держал меня за руку, ведя в танце, и я чувствовала, как его пальцы чуть подрагивают. Пол в актовом зале был натёрт до блеска, и наши отражения скользили по паркету, как тени.

— Мы справимся, да? — спросил он вдруг шёпотом, наклонившись к моему уху.

Я чуть не сбилась с шага.

О чём он? О взрослой жизни? Об универе? О нас?

— Конечно, — ответила я вслух.

И положила голову ему на плечо. От него пахло цветами и немного пылью актового зала — этот запах останется со мной надолго. Он будет напоминать не о любви, а о чём-то привычном, о старой игрушке, которую хранишь, потому что жалко выбросить. Я гнала эти мысли, но они всё равно лезли в голову.

Макс вдруг крепче сжал мою руку.

— Я боюсь, Ань, — сказал он так тихо, что я едва расслышала сквозь музыку.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Карие, с золотистыми искорками — красивые глаза, которые я знала наизусть. Сейчас в них стояло что-то, чего я никогда раньше не видела. Страх. Настоящий, неприкрытый.

Макс Соколов боится? Мой идеальный, уверенный, всегда знающий, что делать, Макс?

— Чего ты боишься? — спросила я.

Он не ответил. Только притянул меня ближе и закружил в вальсе, уводя от вопроса, от ответа, от всего. Музыка звучала громче, вокруг мелькали лица одноклассников, и на секунду мне показалось, что мы одни в этом огромном зале — только он, я и его молчание, которое говорило больше любых слов.

Когда музыка стихла, Макс отпустил меня и улыбнулся своей обычной улыбкой. Страх исчез, будто его и не было.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Мы же вместе.

— Да, — кивнула я. — Вместе.

В этот момент я почти верила в это.

* * *

Вечером мы собрались в школьном дворе, у старого дуба. Солнце клонилось к закату, красило небо в персиковый и розовый, и тополиный пух наконец улёгся, устав за день. Мы — это я, Макс, Лиза и Тёма. Плюс Соня.

Тёма привёл её сам — подошёл к ней, когда она одиноко стояла у входа, ожидая бабушку, и сказал:

— Эй, новенькая! Иди к нам. Нечего тут одной торчать.

Он всегда так делал. Просто брал и приглашал. Без задней мысли, без расчёта. Просто потому что видел человека, которому, возможно, одиноко.

Соня подошла. Вблизи она была ещё красивее — и ещё более чужой. От неё пахло какими-то экзотическими духами, не нашими, и в ушах поблёскивали маленькие серебряные кольца. Она оглядела нашу компанию с лёгкой усмешкой, но во взгляде не было высокомерия — скорее любопытство.

— Это Софья, — представил её Тёма. — На лето к бабуле приехала. Будем её перевоспитывать, а то столичная слишком.

— Меня просто Соня зовут, — перебила она. — И не надо меня перевоспитывать, я уже безнадёжна.

Она улыбнулась — и посмотрела не на Тёму, который её привёл, а на Макса. Прямо, открыто, чуть дольше, чем смотрят на незнакомого парня.

И она туда же.

Макс расплылся в ответ. Той самой фирменной, от которой таяли даже строгие учительницы. И сказал:

— Мы тут завтра на озеро собираемся, на пикник. Приходи. Познакомим с местными красотами.

— Смотря что считать красотами, — Соня хитро прищурилась.

Я стояла рядом и улыбалась. Делала вид, что так и надо. Что приезжие девчонки с наглыми зелёными глазами — обычное дело, а мой парень не пялится на них лишнюю секунду.

— Да, приходи, — вытолкнула я из себя.

Голос не дрожал. Внутри всё дрожало.

Лиза стояла чуть позади меня. Я слышала, как она сглотнула, когда Соня рассмеялась над очередной шуткой Макса — он уже начал острить, пытаясь произвести впечатление. Я слышала, как она переступила с ноги на ногу.

Неуютно ей в большой компании, как всегда. Надо будет завтра посадить её рядом с Тёмой, он её разговорит.

— Значит, завтра в девять у озера, — подвёл итог Тёма. — Не опаздывайте, а то все хорошие места займут рыбаки.

— Я приду, — кивнула Соня. — Бабушка всё равно заставит меня «дышать свежим воздухом». А то, говорит, совсем зелёная стала от своего компьютера.

— А ты чем занимаешься? — спросила Лиза, и это было так неожиданно, что я обернулась.

Соня пожала плечами:

— Да так, фрилансю помаленьку. Дизайн, иллюстрации. В Москве заказов много, а здесь — интернет есть, и ладно.

Я заметила, как у Лизы загорелись глаза — она ведь и сама рисует, только стесняется показывать. Но она ничего не сказала, только кивнула и снова замкнулась в себе.

Соня помахала нам рукой и ушла к ожидавшей её бабушке. Мы остались вчетвером. Макс провожал её глазами до самой калитки.

— Красивая, — сказал он задумчиво.

— Ага, — отозвался Тёма и вдруг посмотрел на меня. — Но не самая красивая здесь.

Я сделала вид, что не заметила ни его слов, ни его взгляда. Поправила ленту на груди, которая уже изрядно помялась, и сказала:

— Ладно, ребят. Завтра на озере в девять. Не опаздывайте. Я домой, ноги гудят.

— Я провожу, — тут же сказал Макс.

— Не надо, я сама. Тут пять минут идти. Ты лучше Лизу проводи, ей дальше.

Лиза вздрогнула, услышав своё имя, и быстро замотала головой:

— Нет-нет, я сама! Мне тут рядом!

Она чуть ли не бегом бросилась к выходу, и я видела, как её хрупкая фигурка в голубом платье растворилась в сумерках. Макс пожал плечами, чмокнул меня в щёку и пошёл к своей машине, припаркованной у школы — отец подарил ему на восемнадцатилетие новенький чёрный седан.

Тёма задержался.

— Уверена, что сама дойдёшь? — спросил он.

— Уверена.

— Тогда до завтра, Ань.

Он сказал это просто, без подтекста, но в его голосе было что-то такое... тёплое. Я кивнула и пошла домой, чувствуя спиной его взгляд.

* * *

Дома было тихо. Родители уже разошлись по разным комнатам, и только Кирилл сидел на кухне и пил чай с бутербродом. Я прошла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать.

На тумбочке стояла рамка с нашей с Максом фотографией. Прошлое лето, пикник у озера. Мы оба загорелые, смеёмся, он обнимает меня за плечи, я прижимаюсь к нему. Идеальный кадр.

Я взяла её в руки. Провела пальцем по стеклу. Были ли мы тогда настоящими? Или уже репетировали роли, которые нам написали задолго до нас?

За стеной раздался приглушённый голос отца — он с кем-то говорил по телефону, и в голосе были те самые интонации, которые появлялись, когда он общался с женщинами, не являющимися его женой. Мама на кухне чем-то гремела — слишком громко, слишком нервно.

Я поставила рамку на место.

Ничего. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Завтра будет новый день, новое лето. Может, оно принесёт ответы.

Я легла, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок. В голове крутились обрывки дня: взгляд Тёмы, смех Сони, слова Макса «я боюсь». И тополиный пух, который всё летел и летел, не зная, где ему суждено осесть.

Глава 2.

После бала

Аня

Утром после выпускного я проснулась с ощущением, что всё тело налито свинцом, а голова гудит, как пустой котел. Вчерашний день выжал меня до капли: бесконечные фотографии, духота, шампанское, которое я пила только для храбрости, и странный, липкий взгляд Макса, устремлённый куда-то мимо меня. Я лежала, глядя в потолок, и пыталась убедить себя, что это всё мелочи. Ну, появилась новенькая. Ну, красивая. Что с того? У нас с Максом два года вместе, и вчера он говорил, что всё будет хорошо.

Телефон пиликнул — сообщение от Тёмы: «Выезжаю. Кофе взял. Буду через пять минут». Я улыбнулась сама себе. Тёма всегда знал, что мне нужно, даже когда я сама этого не понимала. Я быстро умылась, натянула джинсы и лёгкую футболку, собрала волосы в хвост. Никаких платьев, никаких идеальных причёсок — сегодня я хотела быть просто собой.

Тёма ждал у подъезда на своём мотоцикле. В руке — два бумажных стаканчика. Он протянул мне один:

— Латте с карамелью. Как ты любишь. — Он запнулся, будто вдруг понял, что сболтнул лишнего, и тут же поправился: — Ну, я просто запомнил. Не специально.

Я сделала глоток. Горячий, сладкий, с пенкой. Именно то, что нужно после бессонной ночи.

— Спасибо. Ты — моё спасение, Волков.

Он хмыкнул и завёл мотор. Я села сзади, обхватила его за талию, и мы помчались по пустым утренним улицам. Ветер трепал волосы, выбивал из головы остатки сна и тревоги. Впереди было озеро, костёр, друзья — наше лето только начиналось.

На берегу уже кипела работа. Лиза, в своей кофте на пуговицах, раскладывала на старом пне пластиковые тарелки с такой точностью, будто готовила операционный стол. Каждая вилка — на равном расстоянии, каждая салфетка — сложена треугольником.

— Лиз, ты бы ещё транспортир взяла, — хохотнул Тёма, спрыгивая с мотоцикла.

— А ты бы помог, вместо того чтобы критиковать, — отозвалась она, не поднимая головы. — И вообще, кто-то же должен следить за порядком.

— Порядок — это скучно, — бросил он через плечо, уже направляясь к куче хвороста. — Жизнь должна быть немного хаотичной.

Лиза только вздохнула, но уголки её губ дрогнули. Я подошла помочь, и мы вместе разложили последние тарелки. Её пальцы чуть подрагивали, и я заметила, что она то и дело косится на дорогу, откуда должен был появиться Макс.

— Ты как, в порядке? — спросила я.

— Да. Просто не выспалась. Вчера был долгий день.

Я кивнула и не стала допытываться. Лиза не любила, когда лезли в душу.

Макс подъехал на своём чёрном седане, из которого гремела музыка. Он вышел, потягиваясь, в светлой футболке и с неизменной улыбкой, которая сейчас показалась мне немного натянутой. Он сразу направился ко мне, обнял за плечи:

— Доброе утро, красавица. Как спалось?

— Нормально. А тебе?

— Отлично. Готов к новым подвигам. — Он чмокнул меня в щёку и оглядел поляну. — А где наша столичная штучка?

— Ещё не приехала. Тёма сказал, она на такси доберётся.

— Ага, — он кивнул, и я заметила, как его взгляд на секунду задержался на пустой дороге. Но тут же Макс встряхнулся и потащил меня к воде. — Пойдём, искупаемся! Вода, говорят, тёплая.

— Ты с ума сошёл? Ещё и десяти нет!

— Ну и что? — он уже стаскивал кеды. — Жизнь слишком коротка, чтобы ждать подходящей температуры.

Я смеялась, глядя, как он с воплем забегает в озеро. В этот момент он был тем самым Максом, в которого я влюбилась два года назад — беззаботным, весёлым, настоящим.

Соня появилась, когда мы уже закончили с купанием и разводили костёр. Она вышла из такси, поправила сарафан цвета лайма и оглядела поляну с таким видом, будто приехала на модный курорт, а не на дикий пляж с комарами.

— Всем привет! — крикнула она, помахав рукой. — Простите за опоздание, бабушка меня чуть не заставила грядки полоть.

— С тебя штрафная за опоздание, — тут же объявил Тёма, который как раз подкидывал дрова в костёр. — Будешь дрова таскать.

Соня картинно закатила глаза, но послушно направилась к куче хвороста. Я наблюдала за ней краем глаза. Она двигалась легко, свободно, и её появление словно всколыхнуло воздух. Макс, который сидел рядом со мной на пледе, подобрался, выпрямил спину. Я почувствовала, как его ладонь, лежащая на моём колене, чуть напряглась.

— Ну что, давайте знакомиться поближе? — предложила Соня, когда все расселись у костра. — А то вчера на выпускном я так и не поняла, кто есть кто. Кроме Макса, конечно, — она улыбнулась ему.

— Ну, — начал Тёма, — я — Артём, для друзей просто Тёма. Лучший автомеханик в радиусе ста километров. По выходным — рок-звезда, — он кивнул на гитару.

— А я Лиза, — тихо сказала она, и щёки её порозовели.

— Лиза у нас мозг компании, — добавила я. — Если нужно решить задачу или найти потерянную вещь — это к ней.

Соня кивнула, оглядела нас всех и вдруг спросила:

— А вы все с детства дружите? У вас такая… сплочённая банда. Я даже немного завидую.

— Мы с Аней и Максом с первого класса вместе, — ответил Тёма. — Лиза присоединилась чуть позже. В общем, своя компания, как в старых фильмах.

— Круто. У меня в Москве такого не было. Так, приятели, однокурсники. А близких друзей — раз-два и обчёлся.

Я заметила, как Лиза внимательно слушает Соню. В её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Может быть, она понимала, каково это — чувствовать себя чужой в большой компании.

* * *

Потом была игра в карты. Тёма достал свою знаменитую колоду с оторванным уголком у пиковой дамы.

— Ну что, господа выпускники, покажем столичной гостье, как в нашей глуши развлекаются?

— В карты я и в Москве играю, — фыркнула Соня. — Садитесь, научу вас проигрывать.

Мы расселись кружком на пледе. Я села напротив Макса, чтобы видеть его лицо. Мне всегда нравилось наблюдать за ним во время игры: как он хмурится, когда думает над ходом, как прикусывает губу, когда блефует.

Тёма сдал. Соня вдруг поднялась, обошла круг и плюхнулась на плед рядом с Максом, практически вплотную.

— Ой, я отсюда ничего не вижу, — сказала она без тени смущения. — Подвинься, Соколов. Буду тебе помогать.

Макс подвинулся, и теперь они сидели плечом к плечу. Я сжала свои карты так, что края впились в ладонь.

Это просто игра. Она со всеми такая… открытая.

Игра продолжалась. Тёма подкалывал Лизу, что она опять всех обыграет. Соня наклонялась к Максу, её волосы касались его плеча, и он не отстранялся, а наоборот — чуть наклонялся ближе, слушая её шёпот. Один раз, когда она подсказывала ему ход, их пальцы соприкоснулись под картами. Я видела это. Видела, как он на секунду задержал её руку, прежде чем отпустить.

Внутри меня что-то оборвалось, но я продолжала улыбаться и бросать карты на плед. Каждый бросок — попытка заглушить противный голос внутри, который твердил: «Ты всё видишь. Ты всё понимаешь. Но ничего не можешь изменить».

Потом Соня и Макс ушли к машине за водой. Я осталась с Тёмой и Лизой. Тишина давила на уши. Тёма, как всегда, почувствовал моё состояние и предложил пойти за дровами. У воды он остановился, посмотрел на меня долгим взглядом и сказал:

— Ты сегодня сама не своя.

— Тебе показалось.

— Я тебя знаю с детства. Не ври мне.

Я сжала челюсти. Этот парень всегда видел меня насквозь. Это бесило и одновременно успокаивало.

— Устала. Выпускной, потом этот пикник…

— Дело не в усталости. Я вижу, как ты смотришь на него. И на неё тоже.

Я молчала, глядя на воду. Тёма шагнул ближе, и я почувствовала его тепло.

— Я не слепой, Ань. И ты не слепая. Но если что — я тут. Как всегда.

— Я не знаю, о чём ты, — прошептала я.

— Ладно, — он пожал плечами и наклонился за ветками. — Пошли обратно, а то костёр потухнет.

Когда мы вернулись, Макс и Соня уже сидели на пледе и смеялись над какой-то шуткой. Я села рядом с Максом, положила руку ему на колено. Он рассеянно накрыл её своей, но ладонь была прохладной и какой-то отсутствующей.

Вечером, когда стемнело, Тёма взял гитару. Соня попросила спеть что-то «душевное, и он начал «Кукушку» Цоя. Его хрипловатый голос разливался над озером, а Соня подхватила, и их дуэт получился неожиданно красивым. Я смотрела на Макса. Он не отрываясь смотрел на Соню. В его глазах плясало пламя костра и ещё что-то, чему я отказывалась давать имя.

Я встала и отошла к воде. Песок был холодным, я запустила в него пальцы, пытаясь заглушить боль. Лиза подошла сзади и встала рядом.

— Он просто дурак, — тихо сказала она. — Мальчишки все дураки.

Я не ответила. Мы просто стояли и смотрели на тёмную воду, и каждая думала о своём.

* * *

В такси по дороге домой Макс держал меня за руку, но его мысли были где-то далеко. Дома я села на кровать и достала телефон. Открыла заметки.

«Он смотрел на неё. Я не ревную. Я боюсь, что потеряла его раньше, чем это случилось».

Стёрла. Написала:

«Всё будет хорошо».

Упала на подушку, пахнущую кондиционером и моими духами. Страх никуда не ушёл. Он поселился во мне и ждал своего часа.

Глава 3.

Тайный дневник

Аня

Проснулась я с ощущением, будто спала не в своей постели. Подушка была смята в комок, простыня сбилась в ногах, а за окном уже вовсю горланили воробьи. Я потянулась за телефоном — половина десятого. Макс не писал.

И хорошо. Пусть отдыхает.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Там, в углу, расползлась тонкая трещина — старая, ещё с прошлой зимы, когда наверху соседи залили батарею. Раньше я её не замечала. А теперь вот заметила.

Телефон завибрировал. Макс. Сердце дёрнулось по привычке.

«Проснулась?»

«Да. Ты как?»

«Норм. Батя с утра мозг выносит. Давай вечером созвонимся?»

«Давай».

Я отложила телефон. Коротко, сухо, по делу. Раньше мы могли болтать часами ни о чём.

Вчерашний вечер не отпускал. Всплывало обрывками: костёр, гитара, голос Сони, вплетающийся в Тёмин, и лицо Макса — открытое, заворожённое, обращённое не ко мне. Я тряхнула головой и села.

Хватит. Всё это ерунда. Просто нервы после выпускного.

Чтобы занять руки и голову, я решила наконец разобрать коробку из-под кровати. Мама просила ещё в мае, а я всё откладывала. Старые тетради, сломанные заколки, программки с детских спектаклей, открытки от одноклассниц — весь этот бумажный хлам, который почему-то жалко выбросить.

Я вытащила коробку на середину комнаты и села на пол, скрестив ноги. Сверху лежал альбом с фотографиями — пятый класс, поход в лес, я с двумя хвостиками и без переднего зуба. Потом стопка тетрадей по литературе. А под ними — он.

Дневник.

Обложка с блёстками, розовая, с нарисованным замком. Настоящий замочек давно сломался и болтался на одной петельке. Я взяла его в руки и зачем-то провела пальцем по выцветшим блёсткам.

Я и забыла, что вела его. Седьмой класс, кажется.

Открыла наугад. Почерк — прыгающий, с наклоном влево, буквы разного размера. Я усмехнулась, узнавая себя тринадцатилетнюю.

«12 апреля. Сегодня Тёма Волков подрался с Лёшкой из 9-го „Б“. Лёшка дёрнул меня за косичку на перемене, а Тёма увидел и вступился. Ему разбили губу, но он даже не заплакал. Сказал: „Ещё тронешь — добавлю“. Мне было приятно. Почему?»

Я хмыкнула. Надо же, совсем забыла тот случай. Лёшка потом ходил с фингалом и обходил меня стороной. А Тёма неделю щеголял с разбитой губой и на вопросы отвечал: «Упал».

Перевернула страницу.

«25 мая. Тёма подсел ко мне на скамейку, когда я ревела из-за тройки по математике. Ничего не говорил, просто сидел рядом и ковырял носком кроссовка землю. А потом сказал: „Не реви, Воронцова, ты самая умная“. И я перестала. Странно. Макс Соколов в тот день даже не заметил, что я плакала. Зато потом позвал на день рождения».

Макс. Уже тогда он появился в моих записях. Красивый, популярный, сын мэра. Все девчонки хотели с ним дружить. И я хотела. А Тёма… Тёма просто был рядом.

Ещё одна страница.

«3 сентября. Все сохнут по Максу. Даже Лиза, кажется, тоже. А я… Кажется, мне нравится Волков. Но я никому не скажу. Даже ему. Особенно ему».

Я захлопнула дневник. Внутри что-то сжалось.

В тринадцать лет он был для меня кем-то особенным. Я даже себе боялась в этом признаться.

Я снова открыла последнюю страницу с той записью. Вспомнила, как сидела на этом самом полу и выводила буквы, боясь, что кто-то прочтёт. Тогда чувства были острыми, настоящими, без оглядки на то, «что подумают люди». А сейчас? Сейчас я встречаюсь с Максом два года, и каждый наш день — как отрепетированный спектакль. Даже поцелуи — в нужный момент, с нужной интенсивностью.

Я убрала дневник в ящик стола, но не в коробку.

Пусть лежит. На память.

На самом деле — чтобы перечитать, когда никто не видит.

* * *

На кухне было тихо, только кран капал в раковину — мерно, раздражающе. Я налила себе кофе, оставшийся с утра, и поморщилась — холодный, горький. Кирилл сидел за столом, уткнувшись в планшет, но экран даже не светился. Просто чёрный прямоугольник.

— Привет, — я села напротив. — Чего такой хмурый?

— Нормальный.

Он даже не поднял глаз. Я отпила глоток и стала ждать. Кирилл никогда не умел долго носить в себе плохое — прорывало быстро.

— Они опять ночью орали, — сказал он наконец, и голос у него был глухой, как из бочки. — В три часа. Я в туалет вышел, а они на кухне.

Я поставила кружку. Сердце пропустило удар.

— И что? — спросила я осторожно, хотя уже знала ответ.

Кирилл наконец поднял глаза. За стёклами очков они казались совсем детскими и очень уставшими.

— Папа сказал: «Я устал притворяться. Мы как актёры в дурацком сериале». А мама в слёзы: «Ты всё разрушишь». И слово это... «развод». Я сам слышал.

Развод. Вот оно. Слово, которое мы все боялись произнести вслух.

Я смотрела на брата и видела, как у него дрожит нижняя губа — он пытался держаться, но получалось плохо. Ему шестнадцать, он тощий, угловатый, вечно в этих дурацких очках, которые сползают на нос. И сейчас он был похож на птенца, выпавшего из гнезда.

— Кир, — я подвинулась ближе и положила ладонь на его плечо. — Слышишь меня?

Он кивнул, не поднимая головы.

— Мы справимся. Вместе. Как всегда.

— Ты правда так думаешь? — он посмотрел на меня с такой надеждой, что у меня защемило в груди.

— Правда, — соврала я. — Взрослые часто говорят глупости сгоряча. А даже если… — я запнулась, подбирая слова. — Даже если они разведутся, мы с тобой никуда друг от друга не денемся. Понял?

Он шмыгнул носом и коротко кивнул. Потом уткнулся лбом мне в плечо и замер. Я гладила его по затылку, чувствуя, как собственная уверенность, только что такая твёрдая, превращается в труху.

Я вру. Я сама не верю ни в одно слово. Но ему нужно верить. Мне нужно, чтобы он верил.

Мы посидели так ещё немного. Потом Кирилл отстранился, поправил очки и выдавил кривую улыбку.

— Ладно, пойду к себе. Уроков куча.

— Какие уроки? Лето же.

— А, точно, — он хмыкнул и вышел, оставив меня одну с холодным кофе и горячей пустотой внутри.

Почему сейчас я вспомнила, как вчера Тёма сказал: «Я рядом»?

* * *

Воздух на улице был густой, прогретый, пахнущий пылью и цветущей липой. Я шла без цели, просто чтобы не сидеть в четырёх стенах. Ноги сами несли по привычному маршруту — мимо старой детской площадки с облупившейся горкой, мимо палисадника тёти Зины, у которой самые наглые георгины в городе, мимо покосившегося забора заброшенного дома.

В голове крутилась карусель: дневник, «развод», лицо Макса в отблесках костра. Слишком много для одного утра. Я попыталась дышать глубже, но воздух застревал где-то на уровне горла.

Сзади послышался знакомый треск — так тарахтит только один мотоцикл в нашем районе. Я обернулась. Тёма притормозил в паре метров, поднял забрало старенького шлема и уставился на меня.

— Воронцова! Ты чего тут бродишь с таким лицом, будто тебе учебник по алгебре на лето задали?

— Да так, — я пожала плечами. — Гуляю.

Он заглушил мотор, слез с сиденья и подошёл ближе. В своей любимой футболке, с въевшимся под ногти машинным маслом, взлохмаченный, он выглядел как человек, которому плевать на условности. И от этого рядом с ним становилось легче.

— Садись, — он кивнул на мотоцикл. — Прокачу. Ветер мозги прочищает лучше всяких прогулок.

Я посмотрела на старенький «Иж». Родители запрещали мне даже приближаться к «этим опасным железкам». Макс называл мотоциклы «колхозом» и говорил, что нормальные люди ездят на машинах. Они дружили с детского сада — странно, что я часто забывала об этом. Наверное, потому что Тёма всегда был сам по себе, а Макс — сам по себе. Дружба, которая держалась на привычке, а не на схожести.

— А второй шлем есть?

Тёма усмехнулся и достал из кофра помятый синий шлем, явно видавший виды.

— Держи. Не фирма, но голову сбережёт.

Я застегнула ремешок, чувствуя себя немного нелепо, и села сзади. Сиденье было узкое, пришлось подвинуться вплотную. Обхватила его за талию — сначала неловко, одними пальцами. Он тронулся плавно, без рывков, и мои руки сжались крепче сами собой.

Ветер ударил в лицо, выбил волосы из-под шлема, засвистел в ушах. Мир по бокам превратился в размытые полосы — зелень, заборы, редкие прохожие. Я зажмурилась и вдруг почувствовала, как что-то внутри отпускает. Не до конца, но хоть на чуть-чуть.

Вот бы всегда так. Без масок. Без «идеальной дочери» и «правильной девушки». Просто ветер. И спина, за которую можно спрятаться.

Тёма сбавил скорость у обочины и повернул голову:

— Жива?

Я кивнула. Говорить не могла — ветер выдул все слова.

Жива. Даже слишком.

* * *

Он привёз меня к мастерской дяди Паши. Старые ворота, вывеска «Авторемонт» с отвалившейся буквой «т», во дворе — остовы машин и гора покрышек. Пахло бензином, железом и чем-то ещё — может, свободой.

Я знала про неё сто лет. Тёма вечно пропадал там после школы, иногда даже уроки прогуливал ради какого-то срочного ремонта. Но зайти внутрь никогда не решалась — казалось, это его личная территория, куда посторонним вход воспрещён. А сегодня он привёз меня сам.

— Вот моё царство, — Тёма заглушил мотор и помог мне слезть. — Не бойся, внутри чище.

Внутри действительно оказалось уютнее, чем снаружи. Большой гараж с подъёмником, на котором висела чья-то «лада» с разобранным двигателем. Стены увешаны инструментами — ключи, отвёртки, какие-то железки, названий которых я не знала. На старом радио играло что-то блюзовое, хриплое. Тёма сразу подошёл к машине, проверил что-то, протёр руки ветошью.

— И ты тут каждый день? — спросила я, оглядываясь.

— Почти. Дядя Паша гоняет, но я не жалуюсь. Тут всё понятно: вот болт, вот гайка. Закрутил — и крутится. Не то что с людьми.

Он говорил без рисовки, просто констатировал факт. Я смотрела на его руки — в масле, с обломанными ногтями, но двигались они уверенно, точно. И лицо у него было другое, не такое, как в школе или у озера. Сосредоточенное, спокойное. Взрослое.

Он здесь настоящий. Не играет. Просто делает то, что умеет, и ему хорошо.

Из подсобки вышел коренастый мужик в промасленном комбинезоне — дядя Паша, хозяин и по совместительству Тёмин наставник. Увидел меня, остановился, прищурился.

— Опа! Тёмка, никак невесту привёл? А я уж думал, ты так и будешь с железками обниматься до пенсии.

Тёма покраснел — заметно даже в полумраке гаража.

— Дядь Паш, это Аня. Мы с детства дружим. Она просто заехала.

— Ну-ну, «дружите», — дядя Паша подмигнул мне. — Смотри, девонька, парень он хороший. Мастеровитый. Не то что эти… на папиных машинках.

Я почувствовала, как щёки теплеют. Невеста? Глупости. Мы просто друзья. Просто…

Дядя Паша ещё раз хмыкнул и ушёл обратно в подсобку, оставив нас вдвоём. Тёма потёр шею ладонью:

— Ты извини. Он у меня шутник.

— Ничего. Приятно, когда о тебе так заботятся.

Он посмотрел на меня серьёзно, без обычной усмешки.

— А о тебе кто заботится?

Вопрос повис в воздухе. Я открыла рот, чтобы сказать «Макс», но слово застряло.

— Макс… наверное, — выдавила я наконец.

Тёма ничего не ответил. Просто кивнул и отвернулся к двигателю. Но в этом кивке было больше понимания, чем в любых словах.

Он знает. Всё знает. И не давит.

Я стояла посреди гаража, вдыхала запах бензина и думала: где моё место? В «идеальной» семье, которая трещит по швам? Рядом с парнем, который вчера смотрел на другую и даже не заметил моего ухода? Кто я без этих ролей?

Ответа не было.

* * *

От мастерской я пошла пешком — Тёма предлагал подбросить, но я отказалась. Хотелось пройтись, растянуть этот странный день. В парке у старой ротонды села на скамейку. Фонари уже горели, мошкара вилась вокруг плафонов. Достала телефон.

Макс так и не позвонил. Я написала сама: «Как день прошёл?» Он ответил через полчаса: «Норм, устал. Завтра увидимся?» «Конечно». И всё. Раньше мы желали друг другу спокойной ночи с кучей смайликов, а теперь — как соседи по лестничной клетке.

Домой вернулась, когда совсем стемнело. Кирилл, судя по полоске света под дверью, ещё не спал. Родителей, кажется, не было — или снова делали вид, что их нет.

Я прошла к себе, закрылась и упала на кровать. Телефон пискнул. Сообщение от Тёмы:

«Спасибо, что заехала. Было круто. Ты это… если что, я на связи».

Я улыбнулась, поймала себя на этом и улыбнулась ещё шире — уже от самой себя. Написала в ответ:

«Мне тоже понравилось. Особенно ветер. И мастерская».

Он ответил почти сразу — смайлик с высунутым языком и:

«В следующий раз покажу, как карбюратор чистить. Закачаешься».

Я фыркнула, представив себя с гаечным ключом в окружении железок.

С ним легко. Как в детстве. Почему с Тёмой я могу молчать, и это нормально, а Максу я должна придумывать «интересные» реплики? Почему там я — просто Аня, а здесь — «девушка Макса Соколова», и это как должность?

Ничего. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.

Может, я просто накручиваю себя. У всех бывают трудные дни. Завтра встречусь с Максом, и всё встанет на свои места.

Я повернулась на бок и закрыла глаза. Ветка липы за окном всё качалась, но теперь её тень казалась не тревожной, а просто... живой.

Глава 4.

Работа

Аня

Утро встретило меня запахом липы и стрекотом газонокосилки где-то во дворе. Я стояла перед зеркалом и водила расчёской по волосам, пытаясь уложить их так, чтобы выглядеть легко и непринуждённо. Макс вчера так и не позвонил, но утром прислал короткое: «Давай в двенадцать у фонтана?» Я ответила «ок» и теперь пыталась понять, почему внутри не подпрыгивает обычная радость.

Просто выспалась плохо. И жара эта дурацкая.

В коридоре послышались шаги, и в ванную заглянул Кирилл — взлохмаченный, в мятой футболке.

— Ты долго ещё? Мне тоже надо.

— Уже всё, заходи. — Я отложила расчёску. — Ты чего так рано? Лето же.

— Не спится. — Он потянулся к зубной щётке. — У нас тут ночью опять цирк был. Родители орали, пока соседи не застучали по батарее.

Я замерла.

— Что на этот раз?

— Да всё то же. Мама нашла какую-то эсэмэску в папином телефоне. Там что-то про «сладких снов». Она устроила концерт. — Кирилл выдавил пасту на щётку. — Я уже устал, Ань. Честно.

— Я тоже. — Я прислонилась к дверному косяку. — Но мы справимся. Вместе. Как всегда.

Кирилл хмыкнул и принялся чистить зубы, давая понять, что разговор окончен. Я вышла в прихожую, надела кеды и выскользнула за дверь.

* * *

Я толкнула тяжёлую дверь подъезда и вышла на солнце. И почти сразу заметила Тёму — он шёл по тротуару со стороны пекарни, в руке бумажный пакет. Заметив меня, притормозил.

— Воронцова, привет. Ты вовремя. Я тут мимо пекарни проходил, взял круассанов дяде Паше и себе. А они возьми и положи лишний. Будешь? С шоколадом вроде.

Он развернул пакет — внутри и правда лежали три круассана, один с потёками глазури.

— Ты же такие любишь? — спросил он и тут же усмехнулся. — Хотя что я спрашиваю. Ты в пятом классе на каждый день рождения только их и просила. Мама твоя вечно ворчала, что потом крошки по всей квартире.

— Ты помнишь?

— Я всё помню, Воронцова.

Я взяла круассан и откусила. Мягкий, сладкий, хрустящий — именно такой, как я любила. Тёма стоял рядом и смотрел на меня с каким-то спокойным удовлетворением, будто сделал что-то важное.

— Тебе куда? — спросил он.

— К фонтану. У меня встреча.

— С Максом?

Я кивнула, дожёвывая. Тёма кивнул в ответ — без напряжения, без тени недовольства. Просто принял к сведению.

— Тогда нам по пути. Провожу до перекрёстка.

Мы пошли рядом. Улица была пустая — кто на работе, кто на речке, кто просто прячется от духоты. Я ела круассан и думала, что с Тёмой всегда вот так: не надо придумывать темы, не надо следить за лицом. Можно молчать, и это не будет неловко.

— Как там твоя лада? — спросила я, вспомнив машину на подъёмнике.

— Ожила почти. Карбюратор перебрал, теперь зажигание шаманить. Дядь Паша говорит, к выходным заведём.

— Ты её потом продашь?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, себе оставлю. Первая машина, которую сам собрал, — это как… ну, не знаю. Как ребёнок.

Я фыркнула.

— Тёма Волков — отец железного младенца. Звучит как заголовок в газете.

— Запомню, — он улыбнулся.

Мы дошли до перекрёстка. Дальше мне было прямо, а ему — налево, к мастерской. Я остановилась.

— Спасибо за завтрак.

— На здоровье. Если что — ты знаешь, где меня найти.

Он махнул рукой и зашагал в сторону гаража. Я смотрела ему вслед и думала: когда в последний раз Макс помнил, что я люблю на завтрак?

Давно. Очень давно.

* * *

У фонтана было людно. Дети визжали, брызгаясь в мелкой чаше, мамаши сидели на лавочках с колясками, голуби дрались за крошки. Я села на бортик и достала телефон. Без пяти двенадцать.

В пять минут первого пришло сообщение.

«Прости, батя припахал. Сказал, срочно надо с документами помочь. Давай вечером? Или завтра?»

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то медленно опускается — не гнев, не обида, а усталое узнавание.

Опять. В последний месяц это «опять» стало привычным.

Я набрала: «Ок. Не страшно» — и отправила, хотя было страшно. Не из-за пропущенной встречи. Из-за того, что я почти не расстроилась.

Когда это началось? Когда его «прости» перестало меня задевать?

Я просидела ещё минут десять, глядя на воду и бестолковую возню голубей. Хотелось куда-то пойти, чем-то занять руки. Домой не тянуло — там тишина, родительские недомолвки и Кирилл с его усталыми глазами. И я пошла, сама не зная куда.

Ноги принесли к мастерской.

* * *

Тёма лежал под всё той же машиной, только теперь из-под днища торчали его ноги в заляпанных маслом кроссовках и доносилось приглушённое бормотание. Я постучала по железному порогу.

— Есть кто живой?

Ноги зашевелились, и Тёма выкатился наружу на старой тележке. Лицо у него было перепачкано, волосы стояли дыбом, но глаза блестели.

— Воронцова? А ты чего не на свидании?

— Отменилось, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Решила вот… проверить, как там железный младенец.

Тёма сел, вытер руки о ветошь и внимательно на меня посмотрел. Ничего не спросил. Просто кивнул на канистру.

— Хочешь попробовать? Масло менять — проще, чем кажется.

— Я в этом ничего не понимаю.

— Вот и научишься. В жизни пригодится.

Он протянул мне огромные перчатки — явно не по размеру — и показал на поддон. Следующие полчаса я, краснея и чертыхаясь, пыталась открутить пробку, пока Тёма стоял рядом и давал советы, которые я тут же забывала. Масло капнуло на футболку, потом на щёку, и я рассмеялась — громко, взахлёб, впервые за день.

— У тебя талант, Воронцова, — Тёма покачал головой, но улыбался. — Всё превращать в маленький хаос.

— Зато весело, — я вытерла щёку тыльной стороной перчатки и, кажется, размазала масло ещё больше. — Клиенты будут в восторге от такого сервиса.

— Ага, с автографом на поддоне.

Я снова засмеялась. Тёма смотрел на меня и смеялся тоже — беззлобно, тепло. В мастерской пахло бензином, старой резиной и чем-то ещё — может, простотой. Здесь не нужно было держать спину и улыбаться по расписанию.

— Ты сегодня какая-то другая, — сказал он вдруг, когда мы убирали инструменты.

— Какая?

— Не знаю. Живая, что ли.

Я не нашлась с ответом. Просто стояла и вертела в руках гаечный ключ, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Живая. Давно меня так не называли.

* * *

Дождь начался внезапно, когда я уже собиралась уходить. Ливануло так, что за воротами мастерской стало не видно дальше пары метров. Я стояла под козырьком и смотрела на стену воды.

— Провожу, — Тёма вышел с зонтом. — Тут недалеко, но до нитки промокнешь.

Зонт был маленький, с погнутым прутом, и едва прикрывал двоих. Нам пришлось идти плечом к плечу, и я чувствовала тепло его руки сквозь мокрую ткань футболки. От него пахло железом и дождём.

— Расскажи про мотоцикл, — попросила я, просто чтобы не молчать. — Ты говорил, сам собрал.

Тёма оживился. Рассказывал, как нашёл остов в сарае у деда, как дядя Паша помогал с движком, как первую зиму детали лежали прямо в его комнате, и мать ругалась, что бензином воняет. Я слушала и смотрела на его профиль — капли на ресницах, упрямый подбородок, улыбка уголком рта.

Он говорит о своём мотоцикле так, как другие говорят о мечте. И в этом он весь.

Дождь начал стихать, когда мы подошли к моему подъезду. Тёма сложил зонт и стряхнул воду.

— Спасибо, — сказала я, переминаясь с ноги на ногу. — За всё. За круассан, за масло, за…

— Да ладно, — он перебил мягко. — Чего там.

Мы постояли ещё немного. Я чувствовала, что должна что-то сказать, но слова не складывались. Тёма вдруг протянул руку и смахнул с моей щеки засохшее пятнышко масла, которое я пропустила.

— Иди, Воронцова. А то промокнешь.

Я кивнула и шагнула к двери. Уже взявшись за ручку, обернулась. Он стоял под дождём, без зонта, и смотрел мне вслед. Увидев, что я обернулась, улыбнулся и махнул рукой — иди, мол — и зашагал в обратную сторону, к мастерской.

Я постояла ещё немного, глядя, как его широкая спина удаляется по мокрому тротуару. Потом развернулась и пошла не домой, а в другую сторону — к парку.

* * *

После дождя воздух стал прозрачным и вкусным. В парке почти никого не было, только пара собачников под навесом. Я села на скамейку, вытянула ноги и закрыла глаза. В голове крутился сегодняшний день: круассан, перепачканная футболка, смех Тёмы, его «живая». И то, как он смотрел, когда я уходила.

Телефон завибрировал. Макс.

«Точно не обижаешься? Завтра сто процентов увидимся».

Я набрала «Не обижаюсь» и отправила. Потом дописала: «Спокойной ночи». Он ответил смайликом. Я смотрела на экран и думала: вот так мы теперь общаемся. Смайлик вместо слов. «Ок» вместо «я скучаю».

Чат с Тёмой был пуст. Я открыла его, посмотрела на последнее сообщение — ещё со вчерашнего дня, про карбюратор. Хотела написать что-то, но передумала. Зачем? Он и так всё понимает.

Я убрала телефон в карман и подняла голову. Небо после ливня было высоким, светлым, хотя уже вечерело. Ветка над скамейкой роняла редкие капли. Я подумала: интересно, а Тёма сейчас что делает? Наверное, опять возится с «ладой». Или сидит у дяди Паши, пьёт чай и слушает его байки.

Домой я вернулась уже затемно. В прихожей горел свет, но в квартире было тихо. Я разулась, прошла в свою комнату и села на кровать. На футболке темнело пятно от масла. Я потрогала его пальцем — сухое, не отстирается, наверное.

Ну и пусть.

Я легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок.

Телефон пискнул. Я потянулась за ним, уже зная, что это не Макс. Сообщение от Тёмы:

«Завтра покажу, как свечи менять. Это ещё веселее, чем масло».

Я улыбнулась и написала: «Договорились». Отложила мобильник и закрыла глаза. Засыпая, я думала не о Максе и не о завтрашней встрече с ним. Я думала о том, как пахнет бензин в мастерской. И о том, что впервые за долгое время мне было не страшно.

Глава 5.

Первая трещина

Аня

Телефон пискнул в тот момент, когда я красила ресницы. Рука дрогнула, и чёрная полоска ушла куда-то к виску. Чертыхаясь, я схватила ватную палочку и только потом глянула на экран.

Макс.

«Ань, прости. Сегодня не получится. Соне надо помочь с переездом к бабушке, там коробки, какая-то мебель. Я обещал ещё вчера, забыл сказать. Давай завтра?»

Я перечитала сообщение трижды. Сначала — не веря. Потом — надеясь, что неправильно поняла. Потом — с тихой, поднимающейся откуда-то из живота яростью.

Соня. Опять Соня.

Вчера он отменил встречу из-за отца. Сегодня — из-за неё. Коробки, мебель. Можно подумать, в этом городе больше некому таскать тяжести. Можно подумать, у неё нет других знакомых. Можно подумать, я совсем ничего не значу.

Я швырнула телефон на кровать. Он подпрыгнул и замер экраном вниз. В висках застучало. Хотелось набрать его и заорать: «Ты серьёзно? Она появилась пять дней назад, а ты уже бросаешь всё ради её коробок?» Хотелось написать что-то едкое, злое, чтобы он понял, как мне больно.

Но я не сделала ни того, ни другого.

Вместо этого я глубоко вздохнула, сосчитала до десяти и взяла телефон. Пальцы дрожали, но набрала ровно:

«Ок. Завтра так завтра»

Отправила. И замерла, глядя на экран. Может, он ответит? Может, скажет: «Прости, я дурак, сейчас приеду»? Может, хотя бы спросит, не обиделась ли я?

Тишина.

Я отложила телефон и села на кровать, обхватив колени руками. В зеркале напротив отражалась девушка с одной накрашенной ресницей и размазанной полоской у виска. Выглядела она жалко.

Он выбрал её. Даже если это просто коробки. Даже если на один день. Выбрал не меня.

Я запретила себе плакать. Встала, пошла в ванную, смыла косметику. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало — лицо спокойное, почти безразличное.

Отлично. Так и держать.

В коридоре послышались шаги. Кирилл вышел из своей комнаты — взлохмаченный, в мятой футболке, с книгой в руке. Увидев меня, он замер.

— Ты чего такая? Опять Макс?

— С чего ты взял?

— Ну, ты красилась, а теперь не накрашена. И лицо такое, будто тебе лимон в чай подбросили.

Я слабо улыбнулась.

— Он отменил встречу. Соню перевозит.

Кирилл присвистнул.

— Серьёзно? А ты что?

— Сказала «ок».

— И всё?

— А что ещё? — я пожала плечами. — Скандалить? Плакать? Бежать за ним с топором?

— Топор — это сильно, — он хмыкнул. — Но поговорить стоит. Серьёзно, Ань. Он на тебя ездит, потому что ты позволяешь.

Я отвернулась к зеркалу и принялась собирать волосы в хвост.

— Ты слишком умный для своих лет, ты в курсе?

— В курсе. — Он пихнул меня плечом. — Ладно, пойду к себе. Если что — я тут.

Он ушёл, а я ещё долго стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение. Кирилл прав. Я позволяю. Я всегда позволяю, потому что быть «понимающей» — это единственное, что у меня получается лучше всего.

Я вышла из дома, даже не завтракая. Ноги сами несли по привычному маршруту, но на полпути я свернула не к фонтану, а совсем в другую сторону. К мастерской.

* * *

Ворота были распахнуты настежь, и изнутри доносился не привычный стрекот инструментов, а чей-то надсадный кашель и звон упавшего железа.

Тёма стоял у верстака и пытался открутить что-то большое, ржавое, зажатое в тиски. Рядом валялась погнутая отвёртка. Увидев меня, он выпрямился и убрал волосы со лба тыльной стороной ладони, оставив на виске чёрную полосу.

— О, Воронцова. Вовремя. Подержи вот эту штуку, а то она живёт своей жизнью.

— Что это?

— Стартер от «лады». Закис насмерть. Дядя Паша сказал — выкинуть, а я решил реанимировать.

Я подошла и упёрлась руками в железную болванку, пока Тёма снова навалился на ключ. Что-то хрустнуло, и гайка наконец поддалась. Он вытер пот со лба и усмехнулся.

— Видала? Терпение и труд.

— И я, — добавила я, отпуская стартер. — Я тоже пригодилась.

— Без тебя бы не справился, — кивнул он серьёзно, но глаза смеялись.

Он отложил стартер в сторону и потянулся за другой деталью — на этот раз маленькой, блестящей. Свеча зажигания. Покрутил в пальцах и вдруг протянул мне.