Читать книгу: «Кровавая гора»

Alisa Lynn Valdés

BLOOD MOUNTAIN

Copyright © Alisa Lynn Valdés, 2024

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав

© А. Б. Ковжун, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка^®

Глава 1
Ушли только две

Суббота, 11 ноября, 6 часов утра

Донья Лурдес Лавато выводила своего медведя Чарли пройтись по округе в точности так, как иные выгуливают собак, – и как раз во время такого неспешного моциона, на рассвете непогожего снежистого дня они вдвоем наткнулись на чье-то мертвое тело.

Облеченный в новенькое охотничье снаряжение из ткани с камуфляжным рисунком труп лежал ничком в ледяных водах речушки Сангре-де-Хесус, в пределах десяти акров горных владений доньи Лавато. Он был прострелен деревянной стрелой, которая и теперь торчала из спины. Вероятно, меткий выстрел в сердце. Лурдес не могла определить, мужчина перед ней или женщина, да и не придала этому особого значения. Не ума доньи Лавато это дело, ведь мертвяк и есть мертвяк. Одна рука, могло показаться, машет на прощанье, – но винить в том следовало разве что торопливые речные струи. Кто бы ни лежал сейчас у берега, со всеми прощаньями давно было покончено.

Завидев труп, Лурдес даже не пискнула. Все равно вокруг никого, кто смог бы услышать, да и какой, черт возьми, толк кричать? Вот уже несколько десятков лет она ни с кем не разговаривала, – с той самой поры, как ее злонравный муж-пьяница погиб, врезавшись на семейном пикапе в корову поблизости от бара в Гато-Монтес. Лурдес предпочитала жить без мужчин, орущих матерные распоряжения дурным голосом. Она вообще больше не говорила, а если без этого было никак не обойтись, предпочитала использовать прекрасные слова из Библии – вместо тех, какие сумела бы выдумать сама. Нынешними ее компаньонами были животные, а тем многих слов и не требовалось. Почти все ее общение с многочисленными питомцами сводилось к языку тела и к паре простых команд.

Лурдес единожды стукнула в землю деревянным посохом: жест, в котором Чарли, чуткая и умная душа, безошибочно распознал веление остановиться. И покорился: хмыкнув, уселся на опавшие осиновые листья, как большой грустный ребенок, и сложил беспокойные передние лапы на внушительных размеров брюхе. Теперь он фыркал, вздыхал и крутил большой головой из стороны в сторону, словно пытаясь размять шейные позвонки. Лурдес понимала, что ему страсть как охота обнюхать лежащее в речке тело. Чарли, как и все медведи, мог учуять в семь раз больше всяких запахов, чем любая ищейка. Сейчас его нос то и дело тревожно вздрагивал, будто у зайца, замершего с подветренной стороны от стаи койотов. Вероятно, медведь сумел бы учуять труп за целую милю отсюда.

Весил Чарли чуть больше четырехсот фунтов. Поводок не требовался, – да и оказался бы, скорей всего, сожран, вздумай кто повесить его на медведя. Чарли был предан донье Лурдес и постоянно голоден. Он любил хозяйку и, похоже, считал дом Лурдес своим логовом. Она спасла Чарли еще детенышем, когда лет с пять тому назад его мать и однопометники сгинули в лесном пожаре; бедный малютка дрожал высоко на сосне и с тоской оплакивал погибшую маму-медведицу. Собственных отпрысков у Лурдес не имелось – по той простой причине, что она не хотела взваливать выходки мужа-обалдуя на хрупкие детские плечи. Тем не менее ей всегда хотелось завести ребенка. Принеся детеныша домой, Лурдес выкормила его из бутылочки и разрешила спать в сложенной из саманки¹ маленькой хижине на три комнаты, где жила сама. Посчитав его ковыляющий аллюр подобным походке Чаплина, дала медвежонку имя «Чарли». С тех пор эти двое могли называться лучшими друзьями, хотя медведь бывал ненасытен – особенно в это время года.

В конце ноября его сородичи впадают в состояние апатичного ступора – то самое, что большинство людей ошибочно зовут «спячкой». Сейчас ноябрь едва начался, и аппетит Чарли успел понемногу разгуляться перед долгим отдыхом. Это было заметно и по глазам, и по прожорливости. Медведь даже начал пробовать на зуб и вовсе несъедобные вещи в доме: оструганные деревяшки, к примеру, или банки из-под кофе, полные пустых дробовых патронов. В дикой природе в это время года черные медведи способны питаться по двадцать часов в сутки, ежедневно удовлетворяя потребность примерно в двадцати тысячах калорий.

Теперь Лурдес состарилась; помнится, сейчас ей где-то за семьдесят, хоть это не суть важно. Она выросла в этом каньоне и, волей Божией, здесь и окончит свои дни. Лурдес так же хорошо стреляла и ловила рыбу, как и прежде. Она все так же заботливо ухаживала за своими огородами и фруктовыми деревьями, но ей уже не доставало сил снабжать Чарли провизией в необходимых ему количествах. Он всегда был голоден. А Лурдес знала: как бы сильно ни любил тебя медведь, этой любви придет конец, стоит ему всерьез проголодаться. Впрочем, людей это тоже касается… Людей – в первую очередь, уж поверьте.

Чтобы утолить медвежий голод, Лурдес пару раз в день гуляла с Чарли, позволяя ему искать и собирать ягоды, желуди, личинок насекомых и все прочее, чем он только смог бы набить свою восторженную слюнявую пасть. Жевал медведь с открытым ртом; огромный язык крутился, точно угорь в морских глубинах, и половина того, что Чарли в себя запихивал, тут же вылетала обратно. Эти объедки он затем поднимал, выковыривая их из листьев когтями: опрятнейший из нерях. Чарли любил мясо, но сам охотиться так и не выучился из-за отсутствия подходящих примеров для подражания. Теперь же, заметив, что ее питомец не сводит жадных глаз с лежащего в воде мертвого тела, Лурдес погрузилась в раздумья.

В пересчете на вес мясо гораздо калорийнее любых орехов или ягод, и, пока Лурдес обдумывала, как поступить, Чарли с жадностью принюхивался. Чуя поживу, медведь издает особое гортанное ворчание, словно в его треклятой глотке душат друг дружку сразу два сломанных саксофона. Как раз такой звук исходил сейчас из его пасти.

Откинув голову, Лурдес сдвинула на затылок видавшую виды пыльно-розовую ковбойскую шляпу, чтобы получше разглядеть небо сквозь сосновые ветви. Жизнь, проведенная в этом каньоне, – каньоне, названном в честь ее предков, где владения Лурдес раскинулись на плоской грудине между двумя крутыми и острыми пиками, – наделила ее знанием, и близко не доступным любому метеорологу. Черные барашки туч уперлись туго набитыми животами в иззубренные горы на востоке, и Лурдес видела, как снег валит из них, точно конфеты – из распоротой куклы-пиньяты. Темнота облаков и обилие снежных потоков, которые изливались вниз, будто столпы света из кораблей пришельцев, сообщали о приходе долгого, яростного ненастья. За все эти годы Лурдес только пару таких и видела. Надвигалась суровая снежная буря, что означало: им с Чарли, вполне вероятно, предстоит на несколько дней застрять в доме. Спуститься с горы за провизией на своем пикапе «шевроле» 69 года выпуска у Лурдес не получится, а если снегу навалит всерьез, ее большой мохнатый ребенок точно не сможет добыть себе корм. Выходит, сегодня ему стоит съесть как можно больше.

Если повезет, медведь забудется в своей спальне на неделю-другую, оставив донью Лавато мирно перечитывать книжки Луиса Ламура² при свете керосиновой лампы.

Лурдес последней осталась удерживать свой оплот среди сорока с лишним землевладельцев, которые недавно уступили участки этому сукиному сыну, миллиардеру Тедди Эвансу. Он предложил каждому вдесятеро больше, чем стоила земля, – и все, дескать, во имя сбережения природы. Объявил, что мелкие кампесино³ могут либо продать ему угодья и сохранить красоты своих исконных краев, либо отдадут все безжалостной нефтегазовой компании, которая жаждет применить закон о принудительном отчуждении прав собственности, лишь бы гидроразрывами выкачать из недр всё до самой дьяволовой обители. В итоге продали все, кроме Лурдес, чья смачная битва за землю прадедов даже угодила в выпуск национальных новостей. Подростки-активисты в городках по всем окрестным горам вплоть до Сан-Хуана, штат Колорадо, понаделали себе футболок с надписью «Команда Козлиной Леди» (так ее окрестил какой-то чикагский репортер, и прозвище пристало как банный лист), превратив Лурдес в какую-то треклятую народную героиню. И вот, значит, теперь ее ранчо окружали сотни квадратных миль владений этого богатого ублюдка. Если бывало нужно съездить в город за провизией, требовалось сначала получить разрешение на проезд по дорогам Эванса, а в поездке ее непременно должен был сопровождать управляющий его ранчо.

Хотя у всякой монеты – две стороны. Чтобы добраться до своего драгоценного рыбацкого домика, который больше напоминал до непристойности шикарный замок, торчащий над гладью озера Сангре-де-Хесус, Тедди Эвансу и его дружкам не оставалось ничего другого, кроме проезда по собственности Лурдес. Дорога через последний участок каньона Лавато проходила, естественно, через десять ее акров, по обе стороны которых возвышались крутые горы. Озеро было жемчужиной ранчо, где она и все местные выросли, забрасывая удочки, – но отныне, по мнению этого придурка Эванса, только он один имел полное право ею распоряжаться. Ну и куда было деваться всем этим автобусам с родственниками и деловыми партнерами, которых он обожал сюда привозить? Хочешь не хочешь, им приходилось проезжать через ворота Лурдес: с ее позволения, по ее праву. Разрешение она давала, что вовсе не значит, будто ей не нравилось заставлять их немного поплясать. Лурдес позаботилась о том, чтобы они знали: владелица участка отнюдь не в восторге от их посещений. Едва заслышав вдали гул мотора, она снаряжала колчан самодельными стрелами, подхватывала лук и вместе со своими животными выходила к ограде встречать непрошеных гостей. Самыми известными из питомцев Лурдес, благодаря тому репортеру, были, разумеется, козы, – но у нее в хозяйстве имелись и мулы, и собаки, и вислобрюхие свиньи, и куры… И, само собой, Чарли.

Этот небольшой отрезок речушки тоже принадлежал ей, хотя это ни черта не значило для миллиардера и его многочисленных приятелей, которые любили наезжать сюда будто бы ради единения с дикой природой, а на деле устраивали жуткий тарарам на своих модных квадроциклах «Поларис», снегоходах и прочем. Не одного из них ей пришлось сгонять со своей земли, поводя дулом дробовика. И вот, судя по одежкам на мертвеце, перед ней лежит как раз такой. Кто-то из дружков Тедди… Лурдес взвесила варианты. Можно было бы съездить в город, звякнуть властям из телефона-автомата у почтового отделения, сообщить о находке. Собственного телефона у нее не водилось по одной простой причине: Лурдес некому было звонить. Проблема, однако, состояла в том, что власть имущие не на ее стороне, и звонок стал бы пустой тратой отличной блестящей монетки-четвертака. Черт, да полицейские наверняка захотят перетряхнуть для своего расследования всю подноготную Лурдес, раз уж тело найдено на ее территории… Что заставило ее задуматься. Какого, спрашивается, черта тут забыл мертвец? В этих горах уже очень давно мало что происходит волей слепого случая… Лурдес продолжала думать, кусая нижнюю губу.

И в итоге подошла к телу поближе. Потыкала одну из обтянутых камуфляжной тканью ляжек выцветшим мыском красного ковбойского сапога. Ничего. Мертвец – он и есть мертвец.

Затем она зашла в воду, чтобы поближе изучить стрелу. К изумлению Лурдес, та почти ничем не отличалась от ее собственных. Свои Лурдес мастерила сама, выстругивая из упавших веток. Похвастать особо нечем, но стрелы были делом ее рук, и никто другой не резал их так же точно и верно. В знак гордости она даже выжигала на древке свои инициалы – «LL». На стреле, застрявшей в спине лежащего, инициалы были те же, но они были вырезаны, а не выжжены, чего Лурдес не делала никогда. Насколько ей помнилось, стрел в этого человека она не выпускала, да и сама стрела была чужая… В этот момент глубоко внутри нее шевельнулось не свойственное для Лурдес желание сказать что-то вслух. Время от времени человеком овладевают настолько сильные чувства, что их просто необходимо выразить словами: так они пристанут к сказанному, оседлают произнесенные звуки и, вместе с ними покинув твое нутро, перестанут отравлять его.

– А паче всего возьмите щит веры, – изрекла она, обхватывая древко ладонью в рукавице, чтобы выдернуть, – которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого…⁴

Стрела вышла из тела легко, но была грязной. Лурдес смыла налипшую плоть речной водой, но вместе со следами крови древко лишилось и своего наконечника. Пожалуй, и к лучшему. Все равно острие уже проклято, так пусть отмоется теперь от своего греха. Кто-то бросил здесь мертвеца, пронзенного стрелой, в точности похожей на ее собственные; это означало, что неизвестные злодеи еще вернутся, чтобы попытаться обвинить Лурдес в убийстве. С этого момента ей придется занять оборону. Закрыться на все засовы. Постараться защитить себя и свое честное имя. И чем меньше улик при этом смогут на нее указать, тем лучше.

Лурдес сунула древко стрелы под мышку и оглядела лес, настороженная внезапно возникшим ощущением, будто за ней наблюдают. Обернувшись к смирно сидящему медведю, похлопала ладонью по своему бедру, и Чарли, шурша в палых листьях большими неуклюжими лапами, приблизился к ней. Подняв на хозяйку просящие глаза, вновь утробно заворчал, ожидая дозволения приступить к трапезе.

– Ну, тогда вперед, – разрешила Лурдес.

И отвернулась. Радуясь, что сегодня Чарли сумеет набить себе брюхо, Лурдес все же не желала на это смотреть. И предпочла занять себя наблюдением за тем, как свежий снег заметает следы в успевшей заледенеть грязи на берегу. Следы от ног в удобных туристических ботинках «Мерреллс», судя по рельефному рисунку подошвы. Четыре обутых в ботинки ноги подошли к речке. А ушли только две.

Глава 2
Инцидент с рысью

Днем ранее

Егерь из Нью-Мексико Джоди Луна сидела за двухместным столиком у большого, едва ли не средневекового камина в баре-и-гриле «Голдис», когда Синтия Фернандес – работавшая здесь умелая, хоть и неулыбчивая официантка-разносчица – водрузила перед ней тяжелое блюдо, полное еды. В центре расположилось до неприличия крупное «буррито на завтрак» с яичницей-глазуньей, картофельными оладьями, беконом, рубленым зеленым чили, пестрой фасолью и полужидким, расплавленным сыром чеддер. Вероятно, в попытке сбалансировать композицию, придав ей более здоровый вид, на блюдо кто-то бросил спираль апельсиновой корочки, но та уже успела подвянуть и явно чувствовала себя неуютно.

– Долить тебе, милая? – поинтересовалась официантка, заглядывая в полупустую кружку.

Перед сидящим напротив Джоди подтянутым франтоватым мужчиной с идеально прямой спиной уже стояла изящная мисочка с салатом из якобы свеженарезанных фруктов. На мужчине были синий спортивный пиджак, чиносы⁵ цвета хаки и официального вида розовая сорочка с пуговицами на воротничке – этакий вызывающе политкорректный наряд, в каком ни один из жителей городка Гато-Монтес не рискнул бы показаться кому-то на глаза, хоть ножом его режь. В этих краях предпочитали рабочие ботинки, куртки из прочной парусины и ковбойские шляпы.

– Да, будь добра, – кивнула Джоди. – И захвати побольше сливок… ну, знаешь, с горсточку? Если не затруднит.

– Сейчас принесу, – заверила ее Синтия. – А вам не добавить водички, сэр?

– Нет, мне достаточно, – качнул головой подтянутый мужчина.

– Как пожелаете, – сказала Синтия. Отвернувшись к Джоди, она возвела очи к потолку в знак того, что стакан воды – чудовищно нелепый выбор напитка, когда явно можешь позволить себе чего-то подороже. После чего удалилась за кофе и сливками.

– Кажется, это самый большой буррито, который мне когда-либо доводилось видеть, – заметил мужчина. Звали его Шон Брейди, и он являлся новым главой Департамента охраны рыбных ресурсов и дикой природы Нью-Мексико, отличаясь при этом на редкость вялым рукопожатием. Вообще говоря, он больше походил на человека, который направляется на тайную встречу «Черепа и костей»⁶ в Йельском университете или на собеседование в отделе кадров кабельной телесети, чем на того, кто, по определению, сумеет с закрытыми глазами освежевать убитого оленя. На самом деле, из гуляющих по коридорам Департамента сплетен Джоди уже знала, что Брейди определенно не знает, как снять шкуру с оленя, выпотрошить форель или выследить медведя. У него не было ни малейшего опыта в деле управления дикой природой, но в волшебном мире высоких белых мужчин, упорно пробивающих дорогу наверх, он как-то компенсировал эту поразительную некомпетентность тем, что был хорошо связан с деньгами и властью на уровне штата и федерации. Он попросил Джоди встретиться с ним за завтраком, чтобы «обсудить кое-что». Изначально его идея состояла в том, чтобы вытащить Джоди в Санта-Фе, где они смогли бы позавтракать в «Старбаксе» в одном из торговых центров. Та ответила, что занята, поскольку пятница для нее – рабочий день, и предложила Брейди самому приехать в округ Рио-Трухас, чтобы встретиться с ней в «Голдис». И притом заверила его, что это заведение не зря считается местной достопримечательностью. Впрочем, восторга Брейди не испытывал, судя по отвращению на его лице и по тому, с какой тщательностью он протирал вилку салфеткой, прежде чем наколоть вялый кубик канталупы.

– Отрезать кусочек? – спросила Джоди, кивая на свою порцию размером почти с новорожденного младенца. Вполне можно уступить уголок-другой новоиспеченному боссу. – Это буррито изменит вашу жизнь.

– Боже, ни в коем случае, – решительно отказался Брейди. И похлопал себя по животу – такому же плоскому, как его стрижка, и натянутому, подобно улыбке. – Иначе ему конец.

Джоди была категорически не согласна, но решила не высказываться об этом вслух. Сама она выросла на такой пище, ничуть от нее не пострадав. В свои сорок пять Джоди оставалась сильной и стройной женщиной, красивой без всякого макияжа, все еще способной (не считая больного колена) совершать все то, что было ей доступно и в двадцать пять, включая возможность влезать в одежду восьмого размера и вызывать непрошеный восхищенный свист случайно встреченных на стройке рабочих. Ее длинные темно-каштановые волосы с серебристыми прядками были собраны в хвост на затылке, а на тыльной стороне ладоней уже появилась редкая россыпь пигментных крапинок – или, как она предпочитала их называть, «веснушек-смешинок». Сегодня все пять футов три дюйма Джоди были упакованы в серую с черным форму, дополненную бронежилетом, стянутым форменным ремнем. Проработав полгода, она наконец-то начала привыкать к весу этой обязательной к ношению экипировки. Когда прошлым летом Джоди взяли на работу вместо ее вышедшего на пенсию дядюшки, Элоя Атенсио, она стала самым возрастным охотинспектором-новобранцем, когда-либо работавшим в департаменте.

Несмотря на весь дискомфорт, который испытывал Брейди, бар-и-гриль «Голдис» из затерянного в горах крошечного городка Гато-Монтес, штат Нью-Мексико, считался легендой округи и был, пожалуй, самым успешным рестораном местной кухни во всем штате, хотя и расположился в стороне от крупных городов. Чтобы попробовать знаменитую домашнюю сальсу «Голдис», приготовленную из настоящего чили чимайо прямиком с фермы Лойды и Фиделя Мартинесов, люди приезжали из далекого Санта-Фе, а порой здесь можно было встретить гурманов аж из Пагоса-Спрингс, штат Колорадо.

В самом здании ресторана не было ничего особо выдающегося. Никто и никогда не обязывал достопримечательности быть красивыми. Прежде «Голдис» был кирпичным домиком, чья глинобитная шкура иссохла от старости, потрескалась и облупилась, обнажив обернутые проволочной сеткой кости. Когда во время Второй мировой бизнес начал расти, кто-то – теперь уже никто не упомнит, кто именно, – возвел убогую пристройку из речного камня, опухолью прилепившуюся к изначальному дому. Ресторан «Голдис» запросто можно было назвать «лоскутным строением». Относительно недавно над гаражом, который и без того заметно кренился набок из-за накопленной за долгие годы усталости, вознеслось некое подобие сколоченной из древесных отходов мансарды с углами, каких не отыщешь в учебниках геометрии, сколько их ни листай. Ныне гараж, для попадания в который приходилось сгибаться, служил импровизированным складом для белых малярных банок, набитых перцами чили, больших мешков с рисом и массивных баков для мусора, полных сушеной фасоли. Самой свежей постройкой на территории заведения являлся разобранный и расширенный вдвое трейлер со снесенными внутренними перегородками, поставленный на вечную стоянку по другую сторону заднего дворика, за тополем. Он появился здесь, чтобы вместить крестины, свадьбы, вечеринки по случаю возвращения из тюрьмы и прочие многолюдные приемы, еще в 1980-х годах. Внешние стены ресторана украшали потемневшие от времени росписи-фрески. Местами удачные, а местами – не особо, они изображали самых разных персонажей, от конкистадоров с молочно-белыми глазами до несущихся по дороге земляных кукушек с нелепыми пропорциями тираннозавров. Лишь одно не менялось в «Голдис» никогда: отмеченные высокими кулинарными наградами рецепты, каких не сыщешь больше нигде на всей беспокойной, вымирающей планете, а также благостные лица довольных посетителей, которым посчастливилось отведать изготовленные по этим рецептам блюда. Снаружи дул холодный ветер и немного подморозило, но здесь, внутри главного здания ресторана, стояла почти ночная темень и было тепло, хотя об уюте не могло идти и речи. Больше похоже на душную темницу средневекового замка, если только их, конечно, украшают развешанными по стенам тележными колесами. В самом темном углу журчал грубо сложенный из булыжников фонтанчик, который выглядел бы гораздо уместнее где-нибудь на улице. Сейчас в зале сидели всего несколько завсегдатаев, в большинстве своем – местные старики да пьяницы; детей не было видно по причине учебного дня в самом его разгаре.

– Что ж, перейдем к делу, – предложил Брейди. Едва отщипнув от наткнутого на вилку кубика дыни, он вернул его в миску, словно решил не рисковать. Джоди могла только посочувствовать боссу: никто в здравом уме не стал бы искать в меню «Голдис» свежие фрукты.

– Конечно, – согласилась она, вежливо прикрывая салфеткой полный рот, лишь бы ответить немедленно. – А в чем, собственно, состоит дело?

– Даже не знаю, как сказать, поэтому просто скажу как есть… – начал Брейди, и Джоди сразу ощутила, как сжимается нутро: ей были прекрасно знакомы этот тон, этот подход. Что бы ни последовало за таким предисловием, хорошего мало. Поэтому Джоди с самого начала постаралась взять свое лицо под контроль. Стереть с него всякое выражение. Сыграть в покер, истребить эмоции. И уповать при этом, что не успела зардеться и что все окажется не настолько ужасно. У Джоди имелась природная склонность краснеть, когда она пугалась или злилась, а эти две эмоции часто переплетались в ее сознании, и их бывало трудно разделить.

Давая понять, как тяготит его роль важной шишки, Брейди тяжко вздохнул – наверняка лишь для видимости. Щелкнув замками на блестящем коричневом кейсе, который стоял наготове на своих латунных уголках рядом с его стулом, извлек оттуда плотную желтую бумагу и выложил на стол лицевой стороной вниз. По дополнительным белым и розовым листкам Джоди догадалась, что перед нею – старомодный бланк для машинной печати в трех экземплярах, с перфорацией в верхней части для удобства отрыва. Именно такими, по никому не ведомым причинам, было принято пользоваться в департаменте для служебной переписки.

– Джоди, как вам известно, я по распоряжению губернатора изучал отзывы о работе нашего департамента и жалобы, поступившие за последние пару лет.

– Этого я не знала, – призналась Джоди. Даже интересно, с чего он вдруг решил, будто она обязана быть в курсе.

– И в итоге мне стало ясно, что в качестве поддержки некоторым из наших служащих на местах могут понадобиться дополнительные инструкции, – продолжал Брейди, в то время как подошедшая Синтия ловко наполнила кружку Джоди и рассыпала по столу перед ней, точно горсть игральных костей, с дюжину пластиковых упаковок со сливками.

Стальные голубые глаза Брейди впились в лицо Джоди, и та поняла, что наблюдать за ее паникой доставляет ему некое удовольствие. Похоже, он пребывал в восторге от собственной власти и даже, вероятно, был чуточку садистом. Кресло нового главы департамента Брейди добыли заслуги на предыдущей должности в Министерстве обороны, где он долгое время заведовал кибербезопасностью национальной лаборатории в Лос-Аламосе. Именно там была изобретена ядерная бомба, там был изготовлен и опробован ее первый рабочий прототип (испытывали его на жителях центральной части Нью-Мексико, взорвав заряд неподалеку от Аламогордо, на полигоне Тринити), и там это ужасающее порождение человеческого разума продолжают совершенствовать по сей день. Джоди задалась вопросом, какую такую поддержку способен оказать ей человек с подобным прошлым – он и без того уже сделал большое одолжение, не нацарапав на салфетке коды запуска ядерных ракет.

– Думаю, вы одной из последних получили у нас работу, – объявил Брейди. – Если не последней.

– О’кей… – осторожно сказала Джоди.

– И шесть месяцев уже проработали, – вскинул подбородок Брейди, будто полгода стажа были чем-то постыдным. – Не могу не задать вопрос: что заставило вас, в вашем возрасте, пожелать занять место охотинспектора? Вы только не обижайтесь.

– Никаких обид, меня вполне устраивает мой возраст. Вот только забывчивость… – протянула Джоди, устремляя на босса пристальный взгляд. – Не могу вспомнить, законно ли в Нью-Мексико интересоваться возрастом своего работника, Брейди? Видно, память уже не та, что прежде. Все-таки старость – не радость.

Властный взгляд босса она встретила с равными спокойствием и уверенностью, к которым докинула щепотку своей классической хитрой ухмылки. Этот парень даже не представляет, на что она способна. Что, пожалуй, и к лучшему… Сейчас он неловко улыбался, но в уголках жестких глазах прятался намек на гнев. При любых других обстоятельствах, не исходи от этого человека такое явное ощущение чистого зла, Джоди могла бы даже счесть его симпатичным парнем, этаким «старым воякой».

– Буква федерального закона этого не возбраняет, – ответил наконец Брейди.

– А ведь верно, – согласилась Джоди. – Спасибо. Но я припоминаю, что такие вопросы не входят в устоявшуюся законодательную практику именно потому, что подобный иск может быть принят судом, когда речь идет о дискриминации. Кроме того, должна упомянуть, просто чтобы вы знали: в силу своего возраста, провалов в памяти и всего прочего, я записываю наш сегодняшний разговор. Ну, знаете, чтобы ничего не забыть…

Джоди перевернула свой лежавший на столе мобильник дисплеем вверх и указала пальцем на бодро крутившуюся иконку приложения-диктофона.

Бросив на него косой взгляд, Брейди усмехнулся с оттенком легкой досады, а затем вновь потыкал вилкой фруктовый салат. Похоже, бледная клубника произвела на него не более приятное впечатление, чем дряблая дыня.

– Как вам известно, на наш департамент распространяется правило трех служебных взысканий, – сказал Брейди. – По крайней мере, в течение испытательного срока, то есть в первый год работы.

После чего перевернул официального вида бумагу лицевой стороной вверх, блестяще повторив тот же трюк, что Джоди проделала со смартфоном. Ей без труда удалось прочесть перевернутую «шапку» документа – то был бланк служебного взыскания. Глядя на нее из-под темных бровей, явно довольный тем, что одержал верх, Брейди вытянул из внутреннего кармана пиджака щегольскую авторучку. Со звонким стуком выложил на стол и двумя пальцами развернул бумагу к Джоди, чтобы та могла получше ее рассмотреть.

– Как мы понимаем, начало новой карьеры в середине жизни сопряжено с определенными трудностями, – заметил он. Между тем Джоди была без понятия, кем могли бы оказаться эти «мы». – Особенно на такой физически тяжелой и опасной работе, как должность охотинспектора.

Джоди внезапно растеряла всякий аппетит. Что было практически невообразимо, учитывая, что сейчас перед ней стоял «буррито на завтрак» прямиком от шеф-повара «Голдис». Обыкновенно, стоило Джоди завидеть такое лакомство, у нее мигом начинали течь слюнки, даже если она только что успела поесть.

– Как видите, мы посчитали нужным вынести вам письменное предупреждение. Это первое ваше взыскание, – продолжал Брейди. – Пока вы не получите еще парочку, все будет в порядке. Мы просто хотим расставить все точки: с вами у нас связаны большие ожидания, и мы с нетерпением ждем, когда вы их оправдаете.

– А за что именно наложено взыскание? – поинтересовалась Джоди. Отложив вилку, она поднесла к губам кружку с кофе – в качестве своеобразной защиты.

– Мы с губернатором очень обеспокоены «инцидентом с рысью», – объяснил Брейди, подразумевая случай, когда Джоди решила не усыплять юную рысь, в августе прошлого года якобы укусившую туристку у горячих источников Нижней Фреситы. – Данное предупреждение вызвано именно этим происшествием. Но, вообще говоря, мы считаем, что указанный инцидент – лишь часть общей тенденции: вы бываете чересчур заботливы по отношению к животным и слишком суровы с людьми.

– Вы это серьезно? – переспросила Джоди, у которой от удивления даже челюсть отвисла. Рысь была крошечным сироткой, размером не больше цыпленка-гриль, и даже не прокусила кожу той женщины. Джоди отвезла животное к биологу и ветеринару Хенли Бетлу, который сразу взялся лечить котенка от истощения.

– Абсолютно серьезно, Джоди, – кивнул Брейди. – Далеко не секрет, что вы предпочитаете животных людям. Все это знают.

С ума сойти. Все это знают.

Джоди посещала авторитетного психотерапевта из Санта-Фе с избытком шалей в гардеробе, которую звали Розмари Дэниелс и которая принимала пациентов в офисе, пристроенном к ее кирпичному домику на Кэнион-роуд. Впервые Джоди обратилась к Дэниелс за помощью для своей пятнадцатилетней дочери Милы – после того, как в прошлом году террористы взяли девушку в заложницы. Но уже по ходу этих семейных консультаций Дэниелс обнаружила, что у Джоди остались «неразрешенные вопросы» после безвременной смерти ее мужа Грэма четырьмя годами ранее, и предложила пообщаться тет-а-тет. Эти беседы быстро вышли за рамки врачевания обычной скорби от потери супруга и обратились к дисфункции самого брака Джоди, а также к чувству вины, которую та испытывала из-за мыслей о разводе, появившихся как раз перед несчастным случаем. Что и говорить, альпинизм – увлечение, опасное для жизни… От Розмари же Джоди узнала, что, скорее всего, находилась в созависимых отношениях с человеком, страдавшим от нарциссизма в умеренной форме, и вот теперь, когда Грэма, вы понимаете, не стало, решать эту проблему ей представляется исключительно эгоистичным шагом. Диагноз потряс Джоди до глубины души, но в нем было много смысла. Из бесед с психотерапевтом она вынесла, что любимое занятие Грэма (набрасываться на Джоди с упреками, непременно добавляя: «Все знают, что ты не права») являлось хрестоматийным поведением газлайтера – то есть человека, который намеренно пытается внушить кому-то неверное представление о себе и выставить безумцем, одновременно изолируя его.

Так вот, прямо сейчас Брейди, вероятно, пытается манипулировать ею, давая Джоди понять, что она противопоставила себя «всем», превосходящим ее числом, давно разоблачившим все ее проступки и теперь заходящимся в гомерическом хохоте, – хотя на самом деле такую предвзятость, скорее всего, проявлял лишь он один. С самого их знакомства Грэм поступал в точности так же, но в ту пору Джоди было всего семнадцать: совсем еще юная первокурсница Гарварда, подобно самому Грэму. Тогда ее, бежавшую от своего тягостного прошлого и оставившую далеко позади травму, пережитую в Нью-Мексико и нанесенную ей собственной семьей, авторитарный характер Грэма поразил своей надежностью. Его самообладание и уверенность во всем несли Джоди успокоение в полном хаоса мире. Долгие годы она позволяла мужу править их кораблем куда вздумается, пока наконец не повзрослела (в свои сорок с небольшим), чтобы понять: его мир – отнюдь не тот, в каком ей хотелось бы жить и дальше. Но этой тайной Джоди поделилась разве что со своим психотерапевтом.

– Я считала, моя работа состоит в защите дикой природы от посягательств людей, – заметила Джоди. – Если только должностная инструкция не поменялась с тех пор, как вы заняли свое кресло?

– Ну, как же, тот пассаж про защиту – тоже часть вашей работы, – подтвердил Брейди. – Однако не стоит забывать и о второй, не менее важной. Там еще говорится о надлежащем контроле за животным миром, который создает людям проблемы. У всякой монеты две стороны, знаете ли. И вам поручено налаживать здоровое сосуществование между человеком и зверем, Джоди. Именно вы – прочный мостик между «нами» и «ими».

– Прошу прощения, – пробормотала Джоди, морщась, хмурясь и краснея. Она злилась все больше. Терапевт объяснила, гнев – это абсолютно нормально после всего того, что пришлось пережить Джоди, и разрешила ей испытывать абсолютно любые чувства, но не каждое выпускать наружу.

«Только молчи, только молчи, только молчи», – сказала она себе.

А потом все же произнесла вслух:

– Кого именно вы считаете «ими» в инциденте с рысью?

– Вот видите? – улыбнулся Брейди, наставив на нее свою вилку. – Вот оно, Джоди. Именно из-за этого нам и приходится вести этот разговор.

– Я что-то не уловила, – призналась та.

– То, что вам невдомек, кто здесь «хорошие парни», а кто – «плохие», – терпеливо пояснил он, будто Джоди – совсем глупенькая девчонка. – То, что вы не понимаете, на чьей вы стороне.

Брейди представил это так, будто люди существуют отдельно от животных, что привело Джоди в тихую ярость. Типы вроде Брейди, похоже, всерьез считают, что человек волшебным образом выпал из породившей его экосистемы.

– Тот рысеныш даже не порвал ей кожу, – возразила ему Джоди. – Обошлось без единой капли крови. Всего-навсего небольшая царапина.

– Она подала в суд на штат! – громче, чем стоило, напомнил ей босс. Немногочисленные посетители заведения обернулись посмотреть на них, и Джоди захотелось спрятаться от их взглядов, нырнув под столик. До этого момента она гордилась своей ролью нового охотинспектора в этом городке, ставшем ей домом. И вот теперь, поскольку население округа невелико, а большинство его жителей не понимают, как важно уметь не лезть не в свое дело, все скоро узнают, что новый начальник прилюдно отчитал их охотинспектора… В течение ближайших десяти минут, скорее всего.

– Она подала в суд только из-за своего скверного характера, – понизив голос, произнесла Джоди. – Ей ни за что не выиграть это дело.

– А может, и выиграть… – пожал плечами Брейди. Наткнув на вилку вялый ломтик консервированного ананаса, он нацелил его на Джоди. – Но, ради себя же, вам стоит уповать на то, что этого не случится.

– Ваша поддержка была бы мне очень кстати, – вздохнула Джоди.

Пропустив это замечание мимо ушей, Брейди продолжал:

– История с рысью всплыла даже на шоу Джимми Киммела⁷, причем в совершенно неприемлемом контексте.

Поймав взгляд Джоди, Синтия отправила ей сигнал: «Вы там как, в порядке?»

На что Джоди ответила взглядом, который ясно сообщил: «Да, но я терпеть не могу этого урода».

– Насколько я могу судить, – доложила она Брейди, – Киммел включил тот вирусный ролик в свой эфир только потому, что посчитал дамочку полной идиоткой. Вы сами-то его видели? На ней одно бикини из золотой сетки, и она бросает детеныша рыси в горячий источник, как футбольный мяч. Тот едва не утонул!

– Как бы там ни было, – скривился Брейди, – мы не можем допустить, чтобы дикое животное нападало на туристов, а департамент не отреагировал бы слаженно и жестко. Даже губернатор штата и та была смущена этим телеэфиром. А ведь как раз сейчас президент присматривается к ней, имея в виду кое-какие важные будущие проекты и перестановки в правительстве, так что любой подобный промах может дорого обойтись и ей, и всему штату. Здесь, в Нью-Мексико, мы приветствуем туризм, а те горячие источники во Фризито служат отличной приманкой для мейнстримных блогеров.

– Я в курсе… – доложила Джоди, морщась при воспоминании о нелепой парочке из минивэна «мерседес-спринтер», которая полгода назад наткнулась в тех местах на отрубленную человеческую руку, но решила сперва завершить фотосессию, а уж потом сообщила о находке куда следует.

– А известно ли вам, что после ролика, показанного Киммелом, наплыв туристов увеличился, а не уменьшился? – уточнила она. – С тех пор я определенно наблюдаю подъем. А больше поток людей – больше туристических долларов, верно? Кстати говоря, это слово произносится как фресита. В переводе – «клубничинка».

– Мы в департаменте должны быть уверены, что можем положиться на вас в вопросах безопасности людей, которые посещают леса под вашим присмотром, – помотал головой Брейди. – Только и всего. Мы не сердимся на вас, вы нам нравитесь. Нам просто важно знать, что больше вы нас не подведете.

На мгновение Джоди ясно представила себе, как швыряет кружку с горячим кофе в самодовольную физиономию босса. Дядюшка Элой много раз предупреждал Джоди насчет ее вспыльчивости. По-своему пытался укротить ее бурные эмоции – да-да, те самые, что и привели Джоди к успеху в ее прежней ипостаси воспевателя природы в духе Мэри Оливер⁸, пока уже в среднем возрасте она не бросила это дело, чтобы заняться чем-то более полезным, например активной защитой диких мест и обитающих там существ. Старина Элой, этот счастливый пенсионер, продавший семейное ранчо и перебравшийся в квартиру в Санта-Фе, чтобы быть поближе к внукам, едва ли не еженедельно повторял Джоди, что та обязательно должна научиться «кивать и говорить “да”», чтобы сохранить хоть какую-то надежду остаться в этой профессии, – профессии, которая, независимо от романтических представлений о ней, по большому счету точно так же подчинялась законам политики, как и все прочие.

Просто улыбнись и скажи: «Да». Просто улыбнись и скажи: «Да».

– Хорошо, – произнесла Джоди и заставила себя улыбнуться. – Я понимаю.

– Ничего другого я и не хотел услышать, – довольно кивнул Брейди и подвинул к ней бланк заодно с лежащей на нем авторучкой. – Теперь от вас требуется просмотреть весь список претензий и проставить свою подпись с инициалами там, где указано.

– Ясно, – сказала Джоди.

– Теперь, когда с этим покончено, – продолжил Брейди, немного расслабившись и улыбаясь от носа и ниже, – я приехал сюда также и за тем, чтобы сообщить: нам от вас нужно кое-что еще.

– Что именно? – насторожилась Джоди, уверенная, что на самом деле не хочет этого знать.

– Как вам известно, наш губернатор поддерживает весьма хорошие, даже дружеские отношения с Тедди и Клаудией Эвансами, – издалека зашел Брейди. – Вы же слышали эти имена?

Джоди только кивнула и улыбнулась, хотя ей очень хотелось обратить внимание босса на только что совершенный им логический промах: сперва он объявил, будто ей что-то известно, и лишь затем поинтересовался, так ли это. Конечно же, Джоди знала, кто такие Тедди и Клаудия Эванс. Это знали все. Одно из богатейших семейств страны не так давно поселилось в округе Рио-Трухас. Эвансы приобрели здесь целую россыпь небольших участков, сильно при этом переплатив, лишь бы спасти землю от присвоения хищной нефтяной компанией, а после решили сделать новоиспеченное ранчо общей площадью в шестьсот тысяч акров своим домом, где рассчитывали жить круглогодично.

Кое-кто из обитателей этих мест почитал Эвансов за спасителей; другие видели в их появлении лишь свежий и довольно яркий пример заселения тихих уголков заезжими богатеями – практики, которая, кажется, успела распространиться по всему штату. Интересно, что собственная дочь Джоди не так уж давно порвала со своим бывшим бойфрендом, Маркусом, чтобы начать встречаться со Стерлингом – немного занудным сыном Эвансов, которого те определили в государственную школу Гато-Монтес, тем самым доказывая, что не просто проповедуют передовые взгляды, но и живут ими. Благодаря школьным делам, Джоди даже немного сдружилась с Клаудией Эванс. К примеру, обе входили в родительский консультативный комитет школьного Клуба охраны дикой природы. Вместе побывали на нескольких вечерних родительских собраниях. Впрочем, сейчас Джоди решила не делиться новостями об отношениях Милы и Стерлинга. Дети встречались всего несколько недель, а Брейди не стоило вдаваться в подробности личной жизни и самой Джоди, и уж тем более – ее младшего ребенка.

– На эти выходные Тедди и Клаудия пригласили кого-то из родственников в свой рыбацкий домик, чтобы поохотиться на лосей, – продолжал он. – Вчера вечером Клаудия лично позвонила губернатору и спросила, не найдется ли у той опытного охотника или, еще лучше, охотинспектора, который сумел бы помочь провести охоту. Очевидно, Тедди отлучился в последнюю минуту по какому-то важному делу… Полагаю, такое нередко случается, если ты настолько влиятелен… Но теперь Клаудия немного переживает, потому что вокруг здания замечены медвежьи следы, а все их гости – городские жители. Сам Тедди заядлый охотник, но его нет рядом. В общем, они нуждаются в руководстве. Вероятность напороться в лесу на медведя заставляет их всех немного нервничать. Так что губернатор сама позвонила мне, и мы все обсудили. Братья у Тедди – ребята с гонором, и Клаудия считает, вероятно, что с женщиной в форме они будут более покладистыми, чем с мужчиной. Я предложил послать именно вас – в качестве жеста доброй воли от департамента, – и губернатор тоже не против предоставить вам шанс показать себя. Похоже, она восхищалась вашим дядей Элоем.

– Никак в толк не возьму, – сдвинула брови Джоди. – Вы только что устроили мне выволочку, объявив, что я не справляюсь со своей работой. И при этом отправляете на особое задание, обсудив это с губернатором?

– Нам хорошо известны ваши превосходные навыки по части охоты и рыбной ловли, – объяснил Брейди. – И еще: хотите верьте, хотите – нет, губернатор действительно желает видеть вас успешной, как женщину определенного возраста и как родственную душу – латиноамериканку. Мы могли бы просто уволить вас после инцидента с рысью, но обошлись без крайних мер. Как я уже сказал, нам предпочтительнее, чтобы вы добились успеха.

– Понятно, – сказала Джоди. – И когда же состоится эта их лосиная охота?

– Прямо сейчас, – усмехнулся Брейди.

– Как это?

– Мы хотим, чтобы вы отправились туда сегодня.

– Но мне еще предстоит разобраться с парочкой утренних вызовов, – развела Джоди руками.

– Само собой, разберитесь. Особой спешки нет, но потом все равно найдите время выехать туда.

– Хорошо, – уступила Джоди.

– Вы там обустроитесь, побродите по местности… – продолжал уговаривать Брейди. – Охота назначена на завтра, но в прогнозе говорилось о небольшом снегопаде на возвышенностях. К воскресенью должно проясниться.

– Выследить зверя после снегопада не составит труда, – заметила Джоди. – Знаете, вся эта затея может и сработать…

– Точно, – подтвердил Брейди, хотя Джоди не сомневалась: этот тип без понятия, что она имеет в виду. – Поезжайте, познакомьтесь со всеми. Проявите терпимость. Не забудьте выставить нас в самом выгодном свете. Задержитесь там на выходные и проследите, чтобы никто не пострадал. Наслаждайтесь природой. Постарайтесь обеспечить гостям приятные впечатления от охоты. Заночуете в домике вместе с остальными. Насколько я слышал, там очень даже мило, почти как на курорте. И к вечеру воскресенья уже будете дома…

Джоди прикусила язык, чтобы не застонать в голос. Выходные требовались ей позарез. Ей вконец осточертело вкалывать по двенадцать часов в день без оплаты сверхурочных. Стоило бы поспешить доделать кое-что в старом домишке в форме буквы «L», который она ремонтировала за городом, а еще съездить в Санта-Фе за продуктами, побыть хоть немного с дочерями и, если успеет, прокатиться верхом. Она даже подумывала выкроить несколько часов и повидать своего возлюбленного – управляющего ранчо Лайла Даггетта, выпить по чуть-чуть виски, сыграть в шахматы или еще во что-нибудь, что взбредет на ум…

– А это необходимо? – на всякий случай уточнила Джоди. – У меня вроде как все уже распланировано.

Она не стала упоминать усталость, поскольку это лишь утвердило бы Брейди в сомнениях насчет ее возраста.

– Мы в сложном положении, – ответил Брейди. – Так что – да, это необходимо. Но на следующей неделе вам не возбраняется взять отгул и перевести дух. Любые дни, какие пожелаете. Клаудия Эванс может оказаться очень щедрой, если только захочет. Мы с губернатором считаем, вся эта ситуация – отличный шанс для вас. Докажете, что умеете играть в команде. И, в зависимости от щедрости Клаудии, получите целую неделю оплачиваемого отпуска. А то и две подряд.

Джоди немного подумала над тем, что осталось невысказанным. Затем произнесла это вслух:

– Выходит, губернатору нужно, чтобы я помогла с финансированием ее политических амбиций, привлекая средства богатейших новых жителей нашего штата? Так, что ли?

– Ну-ну, – холодно улыбнулся Брейди, – не стоит так это называть. Лучше постарайтесь увидеть в этом приключение. Миссис Эванс – большая любительница активного отдыха, как и вы сами. Вы двое отлично поладите, только на это мы и надеемся.

– Вот, значит, как… – вздохнула Джоди.

– Мне уже пора, – лучезарно улыбаясь, сказал Брейди и дважды легонько хлопнул по столу ладонью, как бы подводя итог их встрече. Судя по всему, он считал, что все прошло успешно. – Попрошу диспетчера скинуть вам инструкцию, как добраться до домика. У них там требуется ввести какой-то код. Кстати, ранчо никак не обозначено.

– Я там уже бывала, – заметила Джоди. – Переселила туда пару медведей после пожара на пике Отшельника.

– То есть в их проблемах с медведями можете оказаться виноваты вы сами? – осведомился Брейди.

– Ранчо занимает почти тысячу квадратных миль, – мотнула головой Джоди. – Так что речь, скорее всего, шла о совершенно других медведях. Большое ранчо, сами понимаете.

– Кстати, о размерах… Пожалуй, вам стоит захватить с собой буррито, – посоветовал Брейди, поднимаясь со стула и обматывая шею клетчатым шарфом от «Бёрберри»⁹. – Жаль было бы выбрасывать столько… сыра. Кстати, местечко неплохое. Не забудьте внести взыскание в свою учетную карточку. И, прежде чем я уйду, нужно, чтобы вы подписали форму.

– Точно, – согласилась Джоди. Подняв бумагу со стола, она пробежала ее глазами. Все претензии, о которых только что поведал ей Брейди, были внесены туда крупными печатными буквами; почерк психопата или архитектора, – подумалось ей. В графе «Рекомендации» стояло: «Курсы управления гневом».

– Это совершенно обязательно? – уточнила Джоди.

– Обратитесь к моей помощнице, – бросил Брейди. – Она направит вас к кому-нибудь из ПППС.

– Ничего себе, – только и сказала Джоди, знавшая, что за этой аббревиатурой скрывается «программа психологической поддержки сотрудника» – темный закоулок в администрации штата, куда направляют людей за консультацией психолога – то же примерно, что отчитать драчуна в кабинете директора школы. – Просто это… Ого. Я даже не смогу выбрать себе специалиста? Я прямо сейчас прохожу терапию, если вам интересно.

– Нам нужно, чтобы вы воспользовались услугами кого-то из наших, – сообщил ей Брейди, не спеша застегивая каждую блестящую пуговицу с золотым якорьком на своем черном пиджаке. – Мы верим в вас. А главное – хотим, чтобы вы отлично провели эти выходные.

Джоди встала и улыбнулась, хотя прямо сейчас ей отчаянно хотелось сдохнуть.

– Звучит заманчиво, признаться, – объявила она. И не покривила бы душой, если бы только это поручение не нарушало все ее планы хорошенько выспаться и, допустим, заняться с кем-нибудь сексом, что было бы очень, очень даже кстати. – В этом году я еще не добыла лося.

– Рад это слышать, – кивнул Брейди. – Вам должно там понравиться, они прекрасные люди.

– Ничуть не сомневаюсь, – сказала Джоди, пожимая удивительно маленькую, неудивительно мягкую и пухлую руку. Казалось, Брейди из кожи вон лезет, чтобы сжать ладонь посильнее, поэтому Джоди тоже приложила немного усилий. Когда босс вздрогнул, ей стало чуточку легче.

– Берегите себя, – добавила она. – И удачных вам выходных, Шон.

– Все зовут меня Брейди, – скривился тот.

Глядя боссу прямо в глаза, Джоди вновь улыбнулась: «Да, Шон, мне хорошо это известно».

Глава 3
Пока, Фелиция

В самые рабочие часы Лайл Даггетт отправился в почтовое отделение Гато-Монтес – лишь потому, что на следующий день ему должно было исполниться пятьдесят три года. На скотоводческое ранчо братьев Сауэр, где он жил и работал, прибыло извещение о пришедшей на его имя посылке. Лайл не мог уразуметь, почему почтальон не потрудился оставить у ворот ранчо саму посылку вместо извещения о ней, но, очевидно, властям Соединенных Штатов не лень тратить деньги налогоплательщиков на бесполезные квитанции, – и все ради того, чтобы заставить Лайла забраться в свой новехонький черный пикап «Форд F-250» и проехать семнадцать миль до города и столько же обратно (при цене в четыре бакса за галлон бензина). А дел-то – подмахнуть клочок бумаги, на который никто больше не взглянет и который, по сути, можно сразу выбрасывать.

Лайл не особо любил отмечать дни своего рождения и получать подарки, хотя бывал довольно щедр в отношении других, – если те, конечно, ценили подобные жесты и ждали их от него. Согласно бумажке с указанием почтового индекса отправителя, дожидавшаяся Лайла посылка была прислана его старшей и самой худенькой из дочерей – Моникой, проживающей в калифорнийском Пало-Альто. Моника была легко ранима, вечно ранима, из-за любой мелочи. Она всегда предпочитала сидеть дома, а не бегать с другими детьми, заунывную музыку – веселой. Полная противоположность отцу, во многих отношениях. «Крайне чувствительна», – повторяли в школах. Скорее, угрюма, как побитая собака, выброшенная на обочину автострады, хотя Монику никогда в жизни и пальцем не тронули ни он сам, ни Рената – покойная жена Лайла и мать его детей. Видать, ей попросту нравилось чувствовать себя несчастной, это даже вдохновляло ее. Моника будто специально явилась в этот мир, чтобы то и дело получать синяки. Ветерок слегка подул – вот вам и новый синяк. Солнце ей вечно слепило глаза. За ужином она получала вилку не такую, как у младшей сестры. Дети веселились в школьном автобусе – смеялись над какими-то шутками, не имевшими к ней ровно никакого отношения, – все это разрывало Монике душу. Жизнь была сплошной чередой невзгод и проблем, которые заставляли ее рыдать и корчиться в муках. В итоге Моника оказалась единственной из его троих детей, кто так и не смог подобрать себе пару; бедняжке постоянно доставались партнеры, готовые вешать ей на уши любую лапшу, которую она только хотела услышать, а попользовавшись, бесследно исчезали. В общем, Лайл отправился за присланной дочерью посылкой, хорошо зная: она позвонит потом, чтобы убедиться в благополучной доставке своего подарка, и будет страшно расстроена, если отец его не получит. Ему отчетливо слышался голос Ренаты, покойной жены: «Ve a recoger la maldita cosa y deja de ser un ermitaño, viejo»¹⁰.

И вот он здесь, второй в очереди, а за его спиной переминаются с ноги на ногу еще двое человек, и ему приходится прилагать немалые усилия, пропуская мимо ушей пустой треп между двадцатилетней кассиршей Фелицией Торрес и одним из самых обсуждаемых жителей Рио-Трухас, парнишкой по имени Стерлинг, сыном Клаудии и Тедди Эвансов. Старшеклассник, лет семнадцать или восемнадцать; в любом случае слишком юный для Фелиции. По мнению Лайла, мальчишке стоило бы сидеть сейчас за партой, но кто их теперь разберет? Может, сегодня уроков и вовсе нет. Или сыновьям миллиардеров по пятницам разрешается не посещать школу. Неважно. Лайл не хотел прислушиваться к этому бесстыдному флирту, но ничего другого не оставалось, ведь отделение почты в Гато-Монтесе – по сути, небольшой сарай, где продают марки. Беседа между тем шла не очень-то гладко. Фелиция ныла на все лады, как ей хочется стать актрисой, подобно матери Стерлинга, и брызги слюны летели во все стороны сквозь ее розовые брекеты. Лайл от всей души сочувствовал парню – ведь тот, неловкий и бестолковый, в своей семье выглядел этакой Моникой, – тогда как его мать была одной из самых очаровательных и великолепных женщин на всем белом свете.

– Как думаешь, твоя мама смогла бы… типа давать мне уроки актерского мастерства? – интересовалась Фелиция.

– Даже не знаю, – отвечал Стерлинг. – Она вроде… раньше ничего подобного не делала, так что вряд ли.

– А ты тоже в кино снимаешься? – спросила Фелиция.

– Нет, – сказал Стерлинг.

– Но ты бы точно мог, ты ведь суперкрасавчик, но только типа не задирай из-за этого нос или вроде того, – сказала она.

– М-м… Спасибо? – неуверенно протянул Стерлинг. И подвинул по стойке квитанцию – поближе к девушке, словно отчаянно надеясь, что та перестанет болтать о всякой ерунде и выдаст ему то, за чем он пришел. Лайл видел, что от смущения у несчастного парнишки даже кончики ушей порозовели. Любопытно, почему семья не присылает кого-то из работников ранчо, чтобы забирал почту? Впрочем, какое Лайлу до этого дело?

Или, может, парню захотелось независимости? Нелегко, наверно, приходится отпрыску таких успешных и именитых родителей. Джоди рассказала Лайлу, что, по словам Милы, Стерлинг сам захотел учиться в бесплатной государственной школе. Родители возражали, но паренек настоял на своем, потому что, как он выразился, предпочитает на своей шкуре испытать, каково это – быть «нормальным» человеком. Поступок, достойный уважения. Так что, наверное, и здесь он оказался именно поэтому. Хотя ему стоило бы и об осторожности подумать. При таком высоком уровне бедности, как нынче в Нью-Мексико, и с наркокартелями, набирающимися сил и наглости в деревушках на севере штата, предоставленный самому себе Стерлинг – лакомая добыча для потенциальных похитителей, жаждущих легких денег. Размышляя подобным образом, Лайл вовсе не старался видеть во всем сплошной негатив; просто, будучи военным следователем в отставке, он привык внимательно наблюдать за всем, что его окружает. Гато-Монтес не застрахован от бед этого мира и, будь Лайл на месте предков Стерлинга, обязательно приставил бы к парню телохранителя. Впрочем, ему начинало казаться, что Эвансы не подходят под определение самоотверженных и ответственных родителей. Лайл видел обоих на школьной вечеринке с мороженым, которую посетил в начале года за компанию с Джоди и Милой, и не пришел в восторг от знакомства. Всю дорогу Эвансы вели себя насквозь фальшиво, точно пара купюр по дюжине долларов каждая. Что один, что вторая не вызвали у Лайла особых симпатий, о чем он не преминул сообщить Джоди – что, между прочим, стало причиной одной из их первых небольших ссор. Ее немало расстроило уже то, что Лайл вообще позволил себе высказать мнение о ее новой подруге. Джоди так прямо и объявила: если у нее возникнет нужда получить совет насчет того, с кем ей дружить или с кем Миле ходить на свидания, она обязательно обратится к Лайлу. А он всего-навсего сказал: «Вы бы, девочки, поосторожнее с этими двумя», – чего оказалось достаточно, чтобы Джоди взбеленилась и обвинила Лайла в попытках контролировать ее жизнь. Полная чушь. Хотя Лайл вполне уверен, что кто-то другой именно этим и занимался – возможно, даже целая куча «других», начиная с монашек в католической школе, куда разведенные родители Джоди отправили дочь, когда та забеременела в четырнадцать лет, и заканчивая трагически погибшим мужем, – чтобы вызвать настолько бурную реакцию на его невинное замечание. В тот раз ему пришлось смириться, но Джоди и в дальнейшем встречала в штыки любые высказывания Лайла по поводу каких бы то ни было аспектов ее жизни.

После этого могло показаться даже, что Джоди начала постепенно отдаляться от него. Они не то чтобы совсем расстались, но их обмен сообщениями и звонками утратил былой пыл, а планы провести время вместе перешли из разряда «непременно» в «скорее, вероятно». Лайл тосковал по ней, как по отрезанной конечности, и надеялся, что увидит Джоди уже в эти выходные; у них накопилось сразу несколько «вероятных» планов. Он не подозревал, что опять может влюбиться, но это все равно произошло. Хотя потом он все к чертям собачьим испортил и, в общем, решил, что лучше оставить как есть. Если она захочет, чтобы Лайл был рядом, ей стоит только свистнуть. Если же нет – что ж, он готов спустить чувства на тормозах. Лайл считал, что уже слишком стар, чтобы убеждать кого-то в том, что его неправильно поняли. Да и времена нынче не те. Когда он женился на Ренате, не было еще ни мобильных телефонов, ни электронной почты, ни всех этих дилетантских «психологических портретов», которые теперь все кому не лень составляют друг на дружку, всего-навсего насмотревшись во всяких соцсетях докладов о расстройствах личности, выложенных кем-то, кто именует себя «коучем», а не «психотерапевтом», – по одной простой причине: ноль образования в области психологии.

– Можно мою посылку? – спросил Стерлинг. – Извините. Просто у меня сейчас занятия, и мне пора возвращаться в класс. Ну, вообще-то, в столовую. В школьную столовую. Мне нужно вернуться в школу.

– Ах да! – сказала Фелиция, хлопнув себя ладонью по лбу. Развернулась к контейнерам позади и, выудив большую коробку, водрузила ее на прилавок. – Прости! Наверное, я просто нервничаю, когда вижу кого-то из вас. До сих пор поверить не могу, что вы, ребята, действительно тут живете.

– Не стоит беспокойства, – заметил Стерлинг.

– Прости, если мне крышу от восторга снесло. Но, о боже… А можно я с тобой сфоткаюсь? Выложу потом… – попросила Фелиция.

– Даже не знаю, – ответил Стерлинг. – Не очень люблю социальные сети. К тому же у меня… я уже встречаюсь кое с кем. И не хочу, чтобы она подумала что-то не то.

Это признание окончательно подвигло Лайла проникнуться к парнишке симпатией.

– Ну пожалуйста! – взмолилась Фелиция. – Я хорошо знаю Милу, у нас все тип-топ. Никто ничего плохого не подумает.

– Так и быть, – кивнул Стерлинг. По глубине его вздоха всякий бы догадался, что парень испытывает сейчас давление, неуверенность и глубокий дискомфорт.

– О, ты реально крут, я тебя обожаю! – в приступе идиотского смеха пропищала Фелиция. – Серьезно, я от тебя просто тащусь.

Убрав посылку парня с глаз долой, она чуть ли не улеглась на стойку. Между тем Лайл, в ком расшевелилось любопытство, успел заметить наклейку с логотипом на коробке Стерлинга. Поставщиком значилась компания «Роклер»¹¹. Лайл попытался вспомнить, где ему доводилось сталкиваться с этим названием, но ответа так и не нащупал.

– Боже мой, спасибо тебе огромное! – сказала Фелиция.

– Конечно, без проблем, – ответил Стерлинг, уже торопясь на выход.

Когда же парнишка увидел Лайла, то замер на полушаге и, казалось, занервничал еще пуще – а может быть, и ощетинился слегка, – что обычно случалось с заезжими «горожанами», которые пытались выстроить свое мнение о нем на основании внешности. Пожилой белокожий ковбой ростом шесть футов три дюйма¹² (ну, или даже четыре дюйма, в этих порядком сбитых и разношенных джастинах¹³), одетый в бежевую рабочую куртку и забрызганные грязью джинсы, не походил на того, кто, по мнению голливудских типчиков, был бы способен говорить на трех языках, любить поэзию и голосовать заодно с «синими» штатами¹⁴ – только потому, что ничего еще более левого в политическом спектре теперь уж и не отыщешь.

– Мистер Даггетт, – поздоровался Стерлинг. – Прошу прощения… что заставил ждать.

– Все в порядке, сынок, – кивнул Лайл и протянул руку, чтобы обменяться со Стерлингом рукопожатием. Постарался отнестись к этому мальчику, которого почти всегда замечали только потому, что он «принадлежал» кому-то еще, как к самостоятельной личности. – Рад тебя видеть.

Стерлинг вытер ладонь о джинсы, прежде чем пожать руку Лайлу.

– Я тоже рад встрече.

– Возвращайся в школу, сынок.

– Как раз собирался.

– И будь поласковей с Милой, – строго добавил Лайл.

– Конечно.

Замявшись, Стерлинг неловко переступил с ноги на ногу, и поэтому Лайл двинулся мимо него к стойке, чтобы выложить на нее свое извещение.

– До свидания, Стерлинг, – сказал он.

– Пока, – попрощался парень и нервно выскочил за дверь.

С тем, чтобы заглянуть в полученную на почте коробку, Лайл решил повременить и сперва добрался до дома, где припарковал свой пикап рядом с тщательно ухоженным трейлером двойной ширины. Но и тогда ему пришлось побороть в себе желание выйти сперва из машины, чтобы вернуть на место петлю смотанного садового шланга, чуть свесившуюся с барабана. Просто Лайл любил, чтобы все вокруг было в полном порядке и как положено. Но что сказала бы сейчас Рената? «Abre ya el paquete, viejo. ¿Qué diablos te pasa? Olvídate de esa manguera. La manguera está bien»¹⁵. И была бы права. Всего-то и нужно, что открыть коробку. Шланг на своем месте, нужно просто забыть о нем и подумать о Монике, у которой, вероятно, все не так хорошо. О Монике, которая в точности так же одинока, как и сам Лайл – пока в его жизнь не ворвалась эта милая маленькая охотинспекторша. Впервые в жизни ему разбила сердце живая женщина. Никому бы такого не пожелал.

Просунув грубый, темный от машинного масла большой палец в шов упаковки, прямо под слой скотча, Лайл вспорол коробку. Внутри обнаружились еще один ящик и замысловатой формы открытка из шероховатой крафтовой бумаги с вдавленными в нее цветами. Лайлу очень нравились и сработанная вручную бумага, и засушенные цветы, только об этом догадывались лишь несколько человек на всем белом свете, ведь о подобных вещах не следует знать никому, кроме членов семьи. Он открыл открытку и прочел, чувствуя себя немного неловко и уязвимо, хотя ощущение бумаги под мозолистыми кончиками пальцев было восхитительным. «Дорогой папочка, я очень скучаю и надеюсь, что этот день рождения тебя порадует! А если нет, всегда можно немного выпить и создать иллюзию. С любовью, Моника». Слава Всевышнему, ничего слишком душещипательного: сегодня ему меньше всего хотелось сдерживать слезы.

Под этим посвящением дочка нарисовала подмигивающий эмодзи, тем самым лишний раз доказав, что чересчур много времени провела в Кремниевой долине, уткнувшись носом в разнокалиберные дисплеи. Люди положили столетия на то, чтобы оставить иероглифы позади, – а вот теперь эти штуки опять к ним возвращаются.

Лайл открыл лаковую деревянную коробку, стилизованную под обычный транспортный ящик, и нашел внутри уютное гнездышко из сухой травы с двумя бутылками юбилейного тридцатилетнего бурбона «Букерс», которые устроились в нем, точно самые первосортные яйца, какие когда-либо сносила яркоперая птица из любой волшебной сказки на ваш выбор. Пятьсот с мелочью за бутыль. Черт подери, Моника. Она всегда была внимательной и заботливой, под стать матери. И слишком великодушной, на свою беду. Лайлу всегда казалось, что именно старшая его дочь окажется той, кого мир сожрет заживо, и в известном смысле он не ошибся, – но на некоем ином плане тонкость ее натуры, казалось, была неразрывно связана с технологическим гением, недоступным пониманию отца. Умеют же люди удивлять. Младшая дочь, Лаура, растворила немалые части самой себя в браке и в заботе о детях, тогда как сын Томас пребывал сейчас в разорительном процессе развода. Не исключено, что первоочередные цели, которые ставит перед собой общество, создание пар и все такое, не выступают лучшим мерилом чего бы то ни было. У Моники все шло неплохо. Вполне вероятно, из всей семьи она устроилась в жизни наилучшим образом.

Жилище Лайла представляло собой один из трех домов-трейлеров двойной ширины, расставленных на территории ранчо братьев Зауэр площадью в двести тысяч акров, второго по размеру во всем округе. Множественное число в названии ранчо искажало действительность, поскольку на данный момент в живых оставался лишь один из братьев Зауэр, нефтяной магнат, прожигающий жизнь где-то в Техасе. Еще двумя трейлерами пользовались охотники, которые прибывали на ранчо в определенное время года. И единственными, кто когда-либо останавливался в роскошном хозяйском доме площадью в семь тысяч квадратных футов, похожем на непомерно разросшуюся бревенчатую хижину, были младший внук Зауэра, Джонас, и его жена Марлена. Более жалких отбросов, чем эти два вконец избалованных кокаиниста, еще поискать. Нет, они были не настоящими владельцами, а скучающими детьми богатых нефтепромышленников – семейства, которое держало ранчо для развлечения, чтобы иногда играть здесь в Джона Уэйна¹⁶, а поскольку денег много не бывает, на время охотничьего сезона сдавало два гостевых трейлера в аренду – своим политическим и деловым партнерам чаще всего. В последнее время в округе развелось полным-полно таких умников: они друг за другом съезжались сюда, чтобы в итоге скупить чуть ли не всю землю. Клаудия и Тедди Эвансы стали всего лишь последними из их числа, – хотя, к чести этой парочки, они все-таки решили сделать свое новое ранчо на севере Нью-Мексико постоянным местом проживания.

Прямо сейчас на ранчо жили двое охотников, пытавшиеся добыть горного козла или антилопу, и Лайл был несколько раздосадован, обнаружив обоих на крыльце своего собственного дома. Они сжимали ружья так, словно собирались дать отпор вражескому вторжению, и заметно ободрились при виде Лайла. Объяснение не заставило себя ждать. Тупые сукины дети, один – конгрессмен, а другой, его приятель – лоббист интересов фармакологической компании, собрали объедки в мусорный пакет и вынесли за дверь, чего Лайл еще по ходу первичного инструктажа однозначно просил их не делать. Он же показал им мусорный бак с защитой от медведей и объяснил, как тот запирается. Специально рассказал, что спячка у зверей с каждым годом все более и более неглубока из-за окончательно свихнувшейся от климатических изменений погоды. Именно в этот момент глаза обоих охотников затуманились; они принялись бормотать, что потепление – бред собачий и к тому же, если верить прогнозам, очень скоро повалит снег. Верно, погода этой осенью преподносила все новые сюрпризы, с легкостью переходя от несезонного тепла к почти арктической стуже с ветром, способным сбить человека с ног, – что тоже, мягко говоря, не было нормально. Вообще-то, в эти выходные сюда и впрямь надвигалась сильная метель. Значит, гостящие на ранчо охотники сделали из этого вывод, будто изменение климата – полная чепуха и что (по такому случаю, видимо) нет никаких шансов на скорое пробуждение черных медведей. Между тем эти самые медведи на северной границе Нью-Мексико выходят из спячки прожорливыми, что твои дети-подростки. Они способны учуять съестное как минимум за милю – а возможно, и на гораздо большем расстоянии. И вот теперь, раз ума у этих парней явно не больше, чем у пары булыжников, их охотничий трейлер был полон счастливо пирующих только что очнувшихся от сна медведей, которые определенно свято верили в текущее изменение климата.

– Вы ведь в них не стреляли? – поинтересовался Лайл. В это время года охота на медведей запрещена, хотя ее вообще следовало бы вывести за рамки закона… Охотники удивили его, дружно замотав головами: «Нет». Люди подобного сорта зачастую не торопятся следовать законам, которые сами же сочиняют для всех остальных.

Он нехотя впустил охотников в свою гостиную – дать им отдышаться, точно паре нашкодивших сорванцов, – а сам сорвал со стойки винтовку и отправился к их трейлеру оценить ущерб. Мама-медведица и ее трое детенышей все еще отлично проводили время в компании большой жестянки арахисового масла и нескольких початых бутылок «Хайнекена». Пьяные мишки с арахисовым перегаром из пастей валялись на дешевом ковре, смятом в гармошку на линолеуме трейлера. На окнах, которые добряки-недоумки оставили открытыми настежь, болтались сломанные, перекрученные сетки.

Лайл имел достаточно опыта жизни на ранчо, чтобы знать, как следует действовать в такой ситуации. Но он также помнил, что должен извиниться перед Джоди за попытку указывать ей, с кем водить дружбу; старомодное воспитание требовало приносить извинения лично, с глазу на глаз. Вот только она, вероятно, не захотела бы с ним встретиться, попроси Лайл об этом напрямую. Небольшое нашествие медведей послужит отличным предлогом позвонить: Лайл притворится, что без помощи Джоди ему с ними не совладать. А она, скорее всего, сразу учует подвох. Вполне вероятно, даже не явится на этот вызов. Но Лайл чертовски по ней соскучился… И, говоря начистоту, было бы совсем неплохо, если бы в день его рождения праздничный бурбон с ним разделила красивая, толковая и остроумная женщина. Охотинспектор Джоди Луна была единственной известной ему особой женского пола, не считая Ренаты, которая умела пить, как чертов ковбой.

Глава 4
С одинаковым отвращением

Стерлинг вбежал в одну из дверей столовой старшей школы как раз в тот момент, когда Мила и ее новая «лучшая подруга навеки» Рамона занимали очередь. В этом корпусе также располагался школьный спортзал, но в обеденные часы из кладовки выкатывали складные столы (того типа, с какими обычно выезжают на пикник) и накрывали их для восьмидесяти с чем-то ребят, составлявших весь ученический коллектив школы Гато-Монтес.

– Твой Миллионер уже здесь, – сообщила Рамона, выпячивая подбородок в сторону Стерлинга. Впрочем, ей не требовалось докладывать Миле о его прибытии. Уже по тому, как все остальные в кафетерии обернулись к двери, было ясно, что в столовую вошел Стерлинг: даже дети, которые, сохраняя показное безразличие, избегали на него пялиться, явно его заметили и старательно отводили глаза.

Стерлинг был в школе не просто новеньким, присоединившимся к классу – дружной стайке, сбившейся вместе еще со времен детского сада; он также оказался одним из немногих белых детей-одиночек, происходившим из семьи, которая, как все знали, была потрясающе богата. Именно поэтому он быстро получил прозвище «Миллионер» – довольно нелепое, если учесть, что его родители были на самом деле мультимиллиардерами. Все равно что окрестить самого быстрого в мире бегуна «Тормозом», прекрасно зная о его стадионных достижениях.

В округе Рио-Трухас люди, как правило, не особо-то привечают чужаков. Мила тоже считалась чужачкой, хотя и перебралась сюда почти четыре года тому назад. Единственная причина, по которой прижиться в школе ей оказалось проще, чем Стерлингу, состояла в том, что ее мать была родом из этих мест и просто вернулась домой. Здесь до сих пор жили ее бабушка, дедушка и дядя, а также немалое количество дальних родственников. Рамона, например, тоже ее дальняя родня, а теперь заодно и ближайшая подруга. Но даже несмотря на это, Мила все равно чувствовала себя вечным аутсайдером. Нет, ребята не задирали ее, но и не особо стремились вовлечь в свой круг. Эта школа – государственная, расположенная в глубинке и обучавшая преимущественно детей из рабочих и фермерских семейств, – сильно отличалась от тех элитных частных школ, в которых Мила училась в Массачусетсе. Здесь она ни с кем не заговаривала о тех временах, не желая выставить себя выскочкой, ведь, что бы ни было сказано, могло прозвучать надменной похвальбой. Проблема усугубилась прошлым летом, когда Милу похитила террористическая группировка, а в теленовостях на все лады воспели героиню, сумевшую выбраться из тюремной ямы, отбиться от толпы неонацистов и заодно вытащить из плена нескольких других девочек. Тогда она и стала одиночкой, которой все были готовы восхищаться, но в то же время побаивались подойти ближе.

Смутное ощущение, что они не учатся в школе Гато-Монтес, а будто заглядывают в класс через окно, притянуло Стерлинга и Милу друг к другу. Хотя она была всего лишь первогодком старшей школы, а он учился в одиннадцатом классе¹⁷, они сцепились прямо как два магнита. Прежде Стерлинг тоже ходил в частные школы и мог верно истолковать все «диковатые» упоминания Милы о ее прошлом в Массачусетсе; правда, его собственная семья раньше жила не в Бостоне, а в Нью-Йорке. Он был начитан и смешлив, да и музыкальные вкусы у них оказались схожими.

Стерлинг прошел между рядами столов, слегка склонив голову, будто не желая, чтобы его кто-то заметил, прямо к Миле и Рамоне. За ними в очереди больше никого не было, и он встал рядом. Щеки у Стерлинга румянились, точно он явился прямо с мороза, а улыбка, обрамленная самыми милыми ямочками из всех, какие Мила когда-либо видела, сверкнула специально для них – и ни для кого больше.

– Привет, сладкая парочка, – сказал он. – Чем нас решили отравить сегодня?

– Фритос, – ответила Рамона, не скрывая восторга. – Одно из всего двух приличных блюд, которые здесь подают. Второе, конечно, пицца.

Мила и Стерлинг быстро обменялись взглядами, полными одинакового отвращения.

– Ну, точно, – сказала Рамона. – Я и забыла, что вы оба травоядные.

Последнее слово прозвучало почти как «с Сатурна» – в адрес человека с настолько расстроенной психикой, что тот считает себя обитателем другой планеты.

– Мы веганы, вообще-то, – поправила Мила.

– И опять уперлись в салаты, – вздохнул Стерлинг. Салат-бар в школе Гато-Монтес был отвратителен: несколько черных пластиковых коробок с зеленью вроде мелко порубленного «айсберга» и консервированных маслин, выставленные на тележку под прозрачный пластиковый навес – защиту от чиха.

– У меня достаточно для двоих, – утешила его Мила, приподняв лямку маленькой термосумки для ланча, куда были уложены принесенные из дома сэндвичи с хумусом и огурцом, кокосовый йогурт и пакетик с черникой. Она давно взяла себе за правило захватывать двойную порцию – на случай, если Стерлинг вновь окажется приговорен к ассортименту салат-бара.

– Ты просто чудо, – сказал он. – Спасибо.

Сделав вид, что собирается кашлянуть в кулак, Рамона едва слышно выдохнула: «Взаимозависимость…», причем только отчасти в шутку.

– Думаю, нам не обязательно ждать в очереди, – повернулся Стерлинг к Миле. – Если только ты не хочешь остаться с Рамоной, чтобы она и дальше тебя оскорбляла?

– А зачем еще нужны подруги? – осклабилась Рамона.

– Мы займем тебе местечко, – пообещала Мила, беря Стерлинга за руку. Проходя вместе с ним к свободному столику, она чувствовала на себе любопытные взгляды. Отчасти Мила даже гордилась их отношениями, пускай и не благодаря причине, которая для окружающих выглядела очевидной. Плевать ей хотелось на все денежки семьи Стерлинга. Он просто нравился Миле; Стерлинг привлекателен сам по себе – высок, чуточку взъерошен, с добрым сердцем, довольно красив без лишней показухи и умен, хотя не строит из себя всезнайку, а также терпелив, на удивление скромен и, что самое приятное, – вдвоем им весело.

– Как прошло утро? – спросил он, усевшись. Мила сразу начала распаковывать их ланч.

– Неплохо, вообще-то. Продвинутый курс литературы мне вполне по душе.

– А что вы сейчас изучаете? – уточнил он.

– «Ночь» Эли Визеля¹⁸.

– Ага, легонькое такое чтиво…

– Душераздирающее. И очень здорово написанное. Ты сам читал?

– О да, – кивнул он. – Когда начинает казаться, что сильнее ненавидеть нацистов уже невозможно, где-то рядом возникает эта книга. Господи…

– Даже не верится, что люди способны творить такое друг с другом.

– Знаешь, а ведь нечто подобное запросто творили и у нас. Только здесь угнетатели одержали победу, и поэтому в школе об этом не рассказывают.

– Моя мама тоже так говорит, – призналась Мила. – По ее словам, историю пишут победители.

– Потрясающая у тебя мама.

– Твоя тоже ничего. Мне нравятся ее фильмы.

– Она классная, – подтвердил Стерлинг с улыбкой, давшей Миле понять, что на самом деле он даже более высокого мнения о своей матери.

Тут истошно взвизгнули динамики интеркома, заставив большинство детей, выронив вилки или коробки с соком, зажать уши руками. Что-то защелкало, забормотало, но затем послышался вполне внятный голос.

– Внимание, ученики! – сказал директор Улибарри. – Прошу прощения, если чему-то помешал. Просто хочу напомнить, что после обеда ученики девятого класса будут освобождены от занятий до конца дня.

Небольшую паузу заполнили овации и ликующие крики девятиклассников. Во время этого галдежа к их столу подплыла Рамона с подносом в руках. Миле пришлось признать, что пирог выглядит довольно аппетитно. Это был местный деликатес – блюдо типа запеканки из слоев кукурузных чипсов «Фритос», переложенных говяжьим фаршем со специями, чили и сыром, а сверху присыпанных нарезанными латуком и помидорами.

– Повторяю, это касается только учащихся девятого класса. Мы ждем вас всех в столовой на пятом и шестом уроках, чтобы помочь с украшением зала для сегодняшних Осенних танцев. Учителя сверят списки, так что не вздумайте покидать школу. Участие строго обязательное, так что до скорой встречи в спортзале-столовой!

– Паршиво, – сказала Рамона.

– Почему? – удивился Стерлинг.

– Принудительное веселье, – объяснила Мила. – Рамона не фанатка.

– Ясно, – сказал Стерлинг. – Я так понимаю, ты не придешь на танцы?

– Отчего же, приду, – сказала Рамона. – Просто не собираюсь веселиться, как все прочие.

– Как же ты планируешь веселиться? – спросил Стерлинг.

– Угорая над остальными, – ответила Рамона.

Стерлинг усмехнулся.

– Это можно понять. А как насчет тебя, Мила? – спросил он. – Ты идешь?

– Я вроде как встречаюсь с одиннадцатиклассником, – ответила та. – И мне было бы неловко тащить его с собой в зал, набитый первогодками.

– Даже не знаю, – протянул Стерлинг. – А может, будет весело? Если ты не против?

Мила расплылась в улыбке, чувствуя, что слегка краснеет. И задумалась, что надеть на танцы. Ничего подходящего. Хотя, вероятно, у мамы найдется что-нибудь, что можно одолжить…

– Мы с Рамоной собирались пойти вдвоем, – заметила Мила.

– В качестве подруг, – добавила Рамона. – Учти, я не собираюсь отбивать у тебя твою девочку.

– Можешь отправиться на танцы с нами, – разрешила Мила Стерлингу, – если только тебя не смущают тусовки с малышней.

– Танцор я бездарный, – признался Стерлинг. – Так что, скорее всего, смущаться придется окружающим.

– Звучит упоительно, – хмыкнула Мила.

– Буду кружиться в танце, и тогда вы обе сможете угореть вволю, – пообещал Стерлинг.

– О… – округлила глаза Мила. – Ты готов пожертвовать собой ради меня, малыш?

Стерлинг рассмеялся.

– Меня тошнит от вас, ребята, – сладким тоном пропела Рамона.

– Значит, идем все вместе, – сказала Мила.

– Отличный план, – одобрил Стерлинг.

– Только мне, конечно, придется отпроситься у мамы, – добавила Мила.

– Думаешь, она не разрешит тебе пойти на школьные танцы? – спросил Стерлинг.

– С ней трудно что-то знать наверняка, – ответила Мила. – Мама чуточку душит меня своей заботой. И уже знает, что я пойду. Хотя, если объявить ей, что я иду с тобой, может и передумать.

Глава 5
Покажи тупому бедолаге

Подъехав к охотничьему трейлеру на ранчо братьев Сауэр, Джоди увидела Лайла, стоявшего на крыльце в повседневном рабочем костюме – «Вранглер», джастины, стетсон и «Кархарт»¹⁹. Ежась под порывами холодного ветра, управляющий ранчо – первый мужчина, с кем она стала встречаться после смерти Грэма, – придерживал открытой внутреннюю дверь с проволочной сеткой. Похоже, снег выпадет даже раньше, чем ожидалось. Погода портится все сильнее, и не похоже, чтобы хмурый и замерзший Лайл радовался поводу лишний раз поторчать на холоде. Но от его вида у Джоди все равно перехватило дыхание. Сколько бы она ни смотрела на Лайла, ее каждый раз поражало, до чего же он хорош. Мужественный, высокий, подтянутый, с такими мудрыми, настороженными голубыми глазами. Рядом с ним она чувствовала себя глупенькой школьницей. И он стал первым мужчиной, на которого она запала с тех пор, как…

«Нет, никто не запал», – сказала она себе, припомнив, как этот человек пытался перехватить контроль над ее дружескими связями и первыми свиданиями расцветающей Милы. Неважно, насколько Лайл симпатичен, если он также не способен удержать при себе свое мнение в таких вопросах. Четкие границы, Джоди. Этой влюбленности не бывать. Во всяком случае, не теперь. Веди себя спокойно и непринужденно, будь крута, как вареное яйцо. Шахматы, выпивка, секс… может, немного обнимашек под Люсинду Уильямс²⁰… Но никакой любви.

Она припарковалась напротив трейлера, заглушила мотор, нахлобучила на голову собственный стетсон и прямиком направилась к Лайлу.

Щекастый мужчина с лицом цвета вареного окорока, в котором Джоди признала флоридского конгрессмена, выволок за порог трейлера подтекающий зеленый мешок с мусором, испытывая очевидное отвращение к этому своему занятию, ко всему окружающему миру, но прежде всего – к Лайлу. Будто все отходы в этом мусорном мешке – персональная вина управляющего ранчо.

– На сей раз – в контейнер с замком, – «тяжелым» тоном велел ему Лайл. Управляющему не требовалось повышать голос, каждое слово и так звучало веско, не оставляя сомнений в серьезности его намерений. Отдав распоряжение, Лайл склонил голову в сторону мусорных баков. – В тот самый, который я показывал вам, парни, когда вы только приехали и ничего не желали слушать.

Только когда Джоди приблизилась, Лайл перевел взгляд на нее и позволил себе улыбнуться: вначале едва заметная, улыбка мало-помалу ширилась и наконец осветила лицо целиком.

Прекрати сейчас же. Нет. Просто нет.

– Охотинспектор Луна, – позвал он сквозь рев ветра. – Всегда желанная гостья, бальзам для усталых глаз.

– Я слыхала, у вас тут похозяйничали медведи? – сказала Джоди, поднимаясь к нему на крыльцо. Становилось все холоднее. Заглянув в дверь, она увидела, что медведям удалось вскрыть холодильник и порыться в шкафчиках. В трейлере царила полная разруха, повсюду валялись разбросанные вспоротые банки и измочаленные коробки; из горчичной лужи во все стороны тянулись следы больших лап, но самих медведей не было видно. Внутри оставался только еще один белый мужчина; злой под стать конгрессмену, он неумело собирал осколки в совок. Похоже, еще никогда в жизни не пользовался метлой.

– Ну, так где же они? – спросила Джоди.

– Пришли и ушли, – ответил Лайл. – Как медведям и свойственно.

– Ты мог бы и позвонить, обрадовать нас известием, что медведи убрались восвояси, – заметила Джоди. – Мне бы не пришлось так далеко ездить.

– Меня чуточку отвлекли другие дела, – ответил Лайл, скосив глаза в сторону щекастого конгрессмена, который безуспешно пытался разобраться, как открыть защищенный от медвежьих посягательств мусорный контейнер. Для него – настоящий Форт-Нокс²¹, не иначе. Конгрессмен тряс ящик, шатал из стороны в сторону, обзывал дурными словами и пинал, но ни одна из обычных тактик запугивания не работала. Как бы ни было приятно наблюдать за тщетными стараниями имеющего срок годности рыхлого законодателя, Джоди не верилось, будто Лайл был настолько занят общением с этим недоделанным вершителем судеб, чтобы отменить свой вызов по поводу «нашествия медведей». Внимания и ответственности ему было не занимать. Она это знала, и Лайл понимал, что она это знает.

– Может, наконец покажешь тупому бедолаге, как это делается? – спросила она.

– Нет, – твердо отрезал Лайл, едва заметно усмехаясь. – Я устраивал им демонстрацию, когда парни только приехали.

– Наняли бы мексикашек разбираться с этим дерьмом! – взвыл конгрессмен.

Джоди вздрогнула, а Лайл моргнул – всего только раз и очень медленно, чтобы помочь им обоим сохранить самообладание. Одной из причин того, что они так хорошо поладили с самого начала, была общая неприязнь к ксенофобам и расистам.

– Потише, девочка, – пробормотал Лайл, придвигаясь чуть ближе к Джоди.

– Эти кретины что-то перестали стесняться высказывать вслух то, о чем стоило бы помалкивать, – заметила она.

– Отчасти поэтому я взвалил уборку в доме на них самих, – подтвердил Лайл. – Когда, того и гляди, метель начнется.

– Оно почти того стоило – приехать сюда, чтобы увидеть, как он телепается с этим ящиком, – ухмыльнулась Джоди.

– Проклятье, Даггетт! – завопил конгрессмен, чье лицо цветом уже уподобилось красной редьке. Он пребывал в бешенстве, грозящем вылиться в пену у рта; в памяти Джоди немедленно всплыл Йоземит Сэм²², закатывающий детскую истерику. – Да открой ты уже эту хреновину! За что, черт возьми, мы тебе платим? Чтобы ты любовался собой, бездельничая в сторонке?

– Там сбоку инструкция в картинках! – крикнул ему Лайл. – Все нарисовано, все ясно без слов. Рассчитано на детей. Вы только не торопитесь, конгрессмен.

– А что значит: «За что я тебе плачу»? Он ведь не платит тебе, правда? – спросила Джоди. – Ты получаешь жалованье. А он – просто гость на ранчо, так?

– Эти парни воображают, будто все вокруг на них работают, – пояснил Лайл. – Хотя, если разобраться, сами – не более чем слуги народа.

– Не стану скрывать, сейчас я испытываю искреннюю привязанность к этим медведям, – тихонько призналась Джоди.

– Они запустили лапы в упаковку «Хайнекена», – сказал Лайл. – Оттянулись по полной и убрались отсюда, довольные донельзя.

– Где-то тут бродят поддатые мишки? Зашибись, – хмыкнула Джоди.

– Точно, – кивнул Лайл. Выпустив дверную ручку, он позволил двери захлопнуться и вместе с Джоди направился к ее пикапу. – Жаль, что тебе пришлось проделать весь этот путь просто так, за здорово живешь. Прошу прощения за причиненные неудобства. И, надеюсь, когда-нибудь мне удастся загладить свою вину.

– С трудом верю, чтобы ты растерялся и не знал, как решить вопрос с медведями, – заметила Джоди. – Может, имелась и другая причина, по которой ты настоял на моем спешном визите?

Одна из ее бровей игриво выгнулась. Джоди не давала себе разрешения влюбляться в Лайла, но уж от постельных утех с таким мужчиной определенно бы не отказалась.

Лайл не произнес ни слова, но Джоди прочла ответ на лице, когда он сощурился, озирая далекий горизонт, и нервно сглотнул. Затем потер кончик носа и, достав из заднего кармана банку с жевательным табаком, постучал по ней кончиком пальца, как всегда делал перед тем, как заправить небольшую щепотку за нижнюю губу. Поначалу Джоди находила эту привычку отвратительной, но по мере того, как она все больше проникалась к Лайлу симпатией, та превратилась в нечто очаровательное. Что, пожалуй, служило верным признаком: она понемногу влюбляется…

Нет, не сегодня. Изыди, Сатана.

– Я всегда рад тебя видеть, – сказал он наконец.

– Нельзя же выманивать меня приехать ложными вызовами, – покачала головой Джоди. – Это незаконно.

– Тут сегодня гуляли медведи, – сказал он с видом, какой бывает у школьных озорников, уверенных, что их задница надежно прикрыта и никакие неприятности им не грозят. – Ничего ложного в моем вызове не было. К тому же подошла пора мне перед тобой извиниться, а я люблю делать это при личной встрече.

– За что?

– За то, что пытался встрять между тобой и этой твоей новой подругой, Клаудией, – объяснил Лайл. И качнул головой на восток – в сторону ограды, отделявшей ранчо Зауэров от владений Эвансов, ясно давая понять, кого он имеет в виду. – Не мое это дело.

– Что ж, благодарю, – вздохнула Джоди. – Но все эти манипуляции ради того, чтобы заставить меня примчаться и услышать, что ты бросил играть в контроль, – боюсь, стратегия довольно сомнительная.

– Ведь и верно, – кивнул Лайл. – Мне как-то не пришло в голову.

– А мог бы и просто позвонить, – сказала Джоди. – Или набрать сообщение.

– Все звонки тебе уходят на автоответчик, а сообщений я не пишу, – вздохнул он, и тут Джоди вспомнила. У Лайла нет мобильника, не говоря уже о смартфоне. Он вообще в грош не ставил современные технологии; говорил, они отдаляют людей друг от друга, как никогда раньше. Повторял: самое лучшее, что может случиться с человечеством, – это если люди дружно прекратят пользоваться Интернетом и вернутся к вечерним посиделкам на улице, к разговорам по душам с соседями.

– Я была занята, – сказала Джоди. Лайл знал, что это ложь, и сообщил ей об этом долгим взглядом.

– Мне просто хотелось сказать, что ты права, – помолчав, сказал он. – Мне стоило вести себя лучше, держать рот на замке. Я не сдержался и сожалею об этом. Наверное, так привык изливать душу перед Ренатой, что просто…

Дрогнув, он умолк.

– Не стесняйся говорить о жене, это совершенно нормально, – сказала Джоди. – Мне нравятся твои рассказы о ней.

– Ну и, в общем, у меня произошел, как бы выразиться, небольшой психологический перенос²³, – признал Лайл. Джоди нравилось, что этот мужчина, в прошлом специалист-профайлер и дознаватель, был по определению отлично образован и начитан, но также умел наравне с лучшими чинить изгороди и клеймить скот. – Ты заслуживаешь лучшего к себе отношения. Больше не повторится.

Джоди не знала, что и сказать. Грэм редко признавал вину в поступках, которые были ей не по душе. И почти никогда не извинялся.

– Я ценю это, Лайл, – сказала она. – Как все остальное, в порядке?

– Ты знакома с Моникой? – спросил он.

– Это твоя дочь?

– Старшенькая, – улыбнулся Лайл. – Сегодня, по особому случаю, она прислала мне до нелепости дорогой бурбон. Пришлось съездить в город, чтобы забрать посылку. Не хотелось бы пробовать такой напиток в одиночестве.

– А что за повод? – спросила она.

Управляющий ранчо равнодушно пожал плечами, но все-таки бросил на Джоди короткий страдальческий взгляд.

– Ее старик описал очередной круг вокруг светила, не испустив при этом дух, – загадкой ответил Лайл. – Затрудняюсь сосчитать всех тех, кто не особо рад этому достижению, но Моника – из тех немногих, кто считает, что его стоит отпраздновать.

– У тебя, что ли, день рождения? – спросила Джоди, наклоном головы выражая удивление, что Лайл вообще упомянул о таком. – Ты это имеешь в виду?

Лайл сжал губы покрепче; на лаконичном языке его тела это означало: «Да».

– Ни за что бы не подумала, что ты – Скорпион, – призналась Джоди. – Хотя в этом есть определенный смысл.

– Все гороскопы – дерьмо собачье, – обронил Лайл.

– Да, похоже на то. Скорпионы, по идее, – люди расчетливые и трудолюбивые, – сказала она.

– А еще считается, они отлично умеют соблазнять и очаровывать, – продолжил Лайл. – Но не думаю, что в настоящий момент подхожу под описание…

Управляющий ранчо смотрел на нее покаянным щенячьим взглядом, чем начисто подавил волю Джоди, вызвав жгучее желание прямо сейчас сорвать с него одежду. Она улыбнулась, но едва-едва. Глаза Лайла сверкали; радость и боль от близкого общения с ней заставляли его веки трепетать. Джоди открыла дверцу своего пикапа, но не торопилась забраться внутрь.

– Насчет тех вызовов, на которые тебе еще предстоит выехать, – сказал он, удерживая дверцу открытой. – Они очень срочные?

– Как знать, – ответила Джоди. – Мне придется съездить в резервацию и составить протокол. Там видели, как из проезжавшей машины кто-то палил по оленям. Потом еще нужно собрать вещички на выходные.

Зная о том, как Лайл относится к Клаудии, она не торопилась рассказывать ему о своей предстоящей поездке на ранчо богачей.

– Уезжаешь куда-то? – спросил он, и промелькнувший в уголках глаз Лайла страх дал Джоди понять: управляющий ранчо решил, что она, возможно, едет с другим мужчиной.

– Это по работе, – пояснила она.

– Заезжай в гости, когда вернешься, – предложил Лайл. – Если будет настроение. Бурбон никуда не денется. То есть какое-то его количество, в любом случае.

Взгляд Джоди обратился к стоящему вдалеке трейлеру управляющего. По словам Лайла, его дом располагался достаточно близко, чтобы он мог присматривать за охотниками, – и при этом достаточно далеко, чтобы оставить ему время удрать, когда те решат свести с ним счеты. На самом деле, ей не терпелось войти в этот опрятный дом, где уютно пахло табаком, утренним беконом и вечерним стейком, а на полке бутафорского камина, который Лайл специально купил, чтобы придать гостиной уют, лежали старинные кованые шпоры. Увы, никак не получится.

– Я должна вернуться в воскресенье вечером, – хмурясь, сказала она. – Может, и заскочу к тебе по дороге домой.

– Все хорошо? – спросил Лайл.

– Да, – ответила Джоди. – Просто Брейди попросил меня устроить семье Эвансов образцовую охоту на лосей. Там я и буду. У твоей соседки Клаудии.

Лайл шагнул поближе. Его взгляд задержался на ее губах, а затем поднялся к глазам, заставив таз Джоди сжаться от желания. Ей отчаянно хотелось поцелуя, о котором он сейчас думал.

– Не нужно избегать лишних упоминаний о ней, – посоветовал он. – Я же сказал, что жалею о том, как все получилось. А я никогда не болтаю зря.

Джоди знала, это – чистая правда. И разрешила поцелуй, а затем урвала столько, сколько сумела, прижавшись к Лайлу с томлением такой силы, какую в себе уже и не подозревала.

– У тебя найдется пара свободных минут? Пока ты не отправилась стрелять дичь? – спросил он, щекоча губами шею Джоди. Она глубоко втянула ноздрями запах Лайла – ей нравились ароматы соли и мускуса. Мыла и бритвенного крема.

– Возможно, – сказала она. – Но нам придется провернуть это по-быстрому.

– Странное дело, – заметил Лайл, отстраняясь, чтобы задержать взгляд на ее глазах. – Большинство женщин настаивают на обратном.

– А женщин у тебя полным-полно, что ли? – спросила она, уже шагая вместе с Лайлом к крыльцу его трейлера.

– Только одна, – в шутку закатил глаза управляющий ранчо, точно эта единственная была здоровенной занозой в заднице. – Не могу иначе, так уж у меня душа устроена. Впрочем, я до сих пор теряюсь в догадках, работает ли душа моей избранницы на том же принципе.

Глава 6
Угон «эль камино»

Позже, уже успев разобраться с вызовом насчет стрельбы по оленям, Джоди вернулась и еще разок проехала Гато-Монтес насквозь: она направлялась домой, чтобы собрать все необходимое для предстоящей охоты. И, конечно же, ей пришлось остановиться у одинокого светофора, уникального для городка. Тот болтался на проводах у пересечения двух единственных асфальтированных дорог в округе и имел обыкновение зажигать красный фонарь аккурат в момент ее появления. Заглянув в зеркало заднего вида, Джоди увидела, как позади притормаживает фургон с надписью по борту «Руис и сыновья. Сантехника», принадлежащий Здоровяку Майку Руису. Прошло всего несколько секунд, и из-за распахнувшейся пассажирской дверцы показалась чем-то донельзя возмущенная крошечная Милагрос Руис, девяносто семи лет, любимая бабуля Здоровяка Майка. Облаченная в цветастое платье и ортопедические туфли, она ковыляла на холодном ветру, как Голлум по Средиземью, направляясь к пикапу Джоди и уже что-то выкрикивая; при этом старушка вовсю махала руками, точно мух отгоняя. А сам Здоровяк, каждую пятницу, будь то в дождь или в зной, возивший Милагрос обедать в «Голдис», с беззвучным стоном «О нет!» низко свесил голову над рулем фургона. Он уже давно привык к выходкам своей abuelita²⁴, большой мастерицы сбегать из-под родственной опеки, но, похоже, не испытывал восторга, когда та бросалась донимать своими жалобами представителей власти. Здоровяк Майк выбросил из фургона все свои шесть футов четыре дюйма и бодро потрусил вслед за Милагрос в надежде перехватить решительную бабушку прежде, чем та учинит настоящий тарарам.

– Донья Policia! – колотя в окно Джоди, прокричала Милагрос, стоило зажечься зеленому сигналу. Другого транспорта поблизости не было видно, и поэтому Джоди просто вышла из машины, чтобы понять, чего Милагрос хочет, хотя свои догадки у нее уже имелись. Старушка тут же вцепилась ей в руку худенькой ладонью, кожа на которой была не толще мембраны под скорлупой вареного яйца. – Mira, донья Policia, я видеть твою troca на el парковка, asi, и я говорить: «Dios хороший», sabes?²⁵ Потому что я хотеть с тобой говорить! Necesito hablar contigo про esa, моя сестра, Ева Чавес.

«Мне нужно поговорить с вами об этой женщине, о моей сестре Еве Чавес».

Ну, вот и все. Началось.

– Здравствуйте, сеньора Руис, – поздоровалась Джоди, которой нередко доводилось выслушивать гневные тирады Милагрос в адрес Евы, которой стукнуло девяносто четыре года. В этом городке сестры почти целое столетие цеплялись в горло друг другу, и достигнутый обеими накал страстей ничуть не собирался утихать.

– Es que, она мухлевать бинго! Siempre ha sido una жулик!²⁶ Ее надо арестовать! – с чувством вопила Милагрос.

– Нет, лита! – прокричал у самого уха старушки Здоровяк Майк, успевший догнать беглянку и вставший рядом с ней. Он бросил на Джоди извиняющийся взгляд, и та ответила Майку кротким вздохом понимания и прощения. Одет Здоровяк был по обыкновению в рабочий комбинезон мастера-водопроводчика. Помимо традиционного пятничного обеда, он по заведенному обычаю чуть ли не ежедневно возил бабушку в церковь, на утреннюю мессу, где та, несомненно, страстно молила Всевышнего упечь Еву прямиком в ад. – Инспектор Джоди из других полицейских, она ловит браконьеров.

Внук осторожно ухватил Милагрос за локоть, чтобы увлечь ее к семейному фургону.

– Смотри, пропустишь свои сериалы. Vamanos²⁷.

– Qué qué?²⁸ – по-птичьи прощелкала Милагрос.

Старушка и впрямь была почти глухой, несмотря даже на слуховые аппараты, но, по правде говоря, расслышать сейчас хоть что-то представлялось затруднительным по совсем иной причине. По перекрестку, прямо на красный свет, мимо них с грозным ревом промчал старый серый автомобиль. Джоди без труда признала в нем ветхий, державшийся лишь на молитвах и скотче, принадлежащий Эйприл Мартинес «эль камино»²⁹, о пропаже которого всего час назад сообщили по рации. И поняла: если бы не старушка сеньора Руис, которая задержала ее жалобами на сестру, жульничающую при игре в бинго, пикап Джоди вполне мог оказаться на пути угнанного автомобиля. Здоровяк Майк, похоже, тоже это сообразил, поскольку не преминул осенить себя крестным знамением.

– Чего это Эйприл гоняет как ошпаренная? – поинтересовался он у Джоди. – Кто-то устроил распродажу фентанила³⁰ или вроде того?

– Вряд ли это была Эйприл, – возразила Джоди. – Ее машину объявили в угон. Пожалуй, стоит догнать и выяснить.

Эйприл была очень, очень дальней кузиной Джоди – впрочем, как и почти все в округе Рио-Трухас. Ее семья, прибыв из Испании, обосновалась здесь более четырех веков назад, и во многих городках у горных подножий старики до сих пор считали своим родным языком ископаемый диалект испанского. Пускай Джоди занималась охраной природы, в экстренном случае она имела полное право выполнять обычные обязанности полицейских – в том числе преследовать наглых угонщиков, покусившихся на «эль камино» ее родственницы. Вот как сейчас.

– Disculpe³¹, сеньора Милагрос, – сказала она. – Этот разговор нам придется закончить в другой раз.

– Qué? – каркнула Милагрос. Она щурилась в лицо Джоди, пытаясь разобрать слова.

– Инспектору Луна пора ловить плохих парней! – громко пояснил Большой Майк.

– Pues, ловить la Eva!³² – завопила Милагрос. – Она мухлевать бинго!

– Было очень приятно повидать вас обоих, – кивнула ей Джоди, возвращая черную ковбойскую шляпу на голову. – Хорошего вам дня.

Джоди прыгнула в свой черный четырехдверный пикап с эмблемой Департамента охраны рыбных ресурсов и дикой природы Нью-Мексико на дверце и щелчком на панели врубила синие сигнальные огни. За рулем этого монстра она уже какое-то время чувствовала себя как дома. Даже если босс Брейди считал, что она с чем-то не справляется, Джоди была уверена в обратном. Здесь ей самое место. Педаль – в пол.

Джоди догнала машину Эйприл немного южнее городка и, сев ей на хвост, вскоре вынудила угонщика остановиться. Включила переговорное устройство и велела водителю выйти с поднятыми руками. Ноль реакции. Сердце у Джоди забилось в тревоге. С тех пор как она начала работать, ей не раз приходилось иметь дело с преступниками, но еще никогда – с угнанным автомобилем и не желающим подчиняться вором. «Это может закончиться очень плохо», – подумала она. Открыв дверцу своего пикапа, Джоди вышла из него и, под прикрытием все той же дверцы, расстегнула кобуру и выхватила оттуда служебный «глок» 40-го калибра. Дослала патрон и сняла оружие с предохранителя.

– Выходите с поднятыми руками! – крикнула Джоди и, низко пригнувшись, подбежала к кабине похищенной машины с пистолетом наизготовку, нацеленным точно в голову угонщику. И, получив наконец возможность заглянуть в кабину, с изумлением обнаружила, что преступник – не кто иная, как Рамона, внучка Эйприл и ученица девятого класса школы Гато-Монтес.

– Опусти стекло, Рамона, – сказала Джоди. И, убрав оружие в кобуру, пантомимой изобразила вращение ручки. Девчонке не больше четырнадцати: определенно маловато, чтобы водить машину. К тому же Рамона явно торопилась не в школу – туда ехать в противоположном направлении. Вообще говоря, несовершеннолетние водители не редкость в сельских районах Нью-Мексико. Джоди и сама начала ездить в город одна, выполняя отцовские поручения, когда ей было примерно столько же, – как раз перед тем, как она забеременела Эшли. Везде, где полно ферм и ранчо при почти полном отсутствии иных развлечений, дети учатся водить машину с самого раннего возраста. Тем не менее это считалось нарушением; к тому же Рамона сидела за рулем угнанной машины, которая только что проехала городской перекресток на красный свет.

Стекло и не подумало опуститься.

Торчащие в стороны короткие иглы волос на голове у Рамоны были выкрашены в цвет ежевики, а лицо украшали колечки пирсинга – в носу, в брови и на губе, даже если самой девочке едва доставало росту, чтобы выглядывать над приборной панелью. Она и теперь смотрела прямо перед собой, как пресловутый олень в свете фар. При этом от «эль камино» так разило бензином, словно машину специально им поливали.

Джоди склонилась поближе к покрытому масляными пятнами стеклу – просто на случай, если ее не услышали. И уже начала повторять свою просьбу, успев произнести первое слово – «Опусти…», – прежде чем наконец заметила, что рядом с Рамоной в машине сидит пассажирка, причем очень хорошо ей знакомая.

– Мила? – выдохнула Джоди, с недоумением вглядываясь в свою младшую дочь. Мила закрыла лицо длинными темно-каштановыми волосами, словно этот занавес был способен ее спрятать. Услыхав свое имя, впрочем, девочка чуть сильнее сжалась на своем сиденье, бросила робкий взгляд из-за прядок и вяло помахала ладонью, давая сигнал: «Привет, только без насилия».

– А ну, марш из машины! – прикрикнула Джоди, стараясь сохранить самообладание. – Вы обе. Сейчас же.

Рамона со щелчком разблокировала замок помятой дверцы, и та со скрипом отворилась. Не поднимая головы, Мила выскользнула из «эль камино» со стороны пассажира и встала, съежившись, рядом с подругой. Обе девочки были одеты в джинсы, футболки, зимние куртки и кроссовки. Смущенная, пристыженная и испуганная, Мила рассматривала холодную сухую землю под ногами. Рамона же смотрела вдаль – туда, где над горами начинали собираться темные облака; на ее лице застыло выражение скучающей дерзости, хотя глаза выдавали страх и раскаяние.

Джоди давно зареклась напропалую лепить детям ярлыки «плохих» или «испорченных». Господь свидетель, ее саму тоже когда-то так называли. Но в Рамоне она ясно разглядела трудного ребенка, который, возможно, видел и пережил нечто, оставившее глубокие шрамы, но еще не обладает достаточной зрелостью, чтобы справиться с этим, не прибегая к вызывающему поведению. С ужасом Джоди осознала, что ее собственная дочь сама несет теперь в себе частицу подобной травмы, – и уже не впервые задумалась: насколько удачной была идея оторвать Милу от друзей, привычной жизни и утащить ее из Новой Англии в дальнее захолустье Нью-Мексико сразу после того, как отец девочки погиб ужасной смертью у нее на глазах?

– Кто-то из вас хочет объяснить мне, что тут происходит? – спросила Джоди.

Рамона покосилась на Милу и пожала плечами, как бы передавая ей ответственность: мол, в конце концов, это твоя мать, ты и разбирайся. Язвительное выражение, мелькнувшее на ее лице, заставило Джоди вздрогнуть: внутри она уже боролась с волнами страха и презрения к этой девочке, хорошо догадываясь, куда может завести кого-то вроде Рамоны такое отношение к жизни.

– Это вовсе не то, чем кажется, – сказала Мила. Она придвинулась к подруге, и девочки переплели пальцы, чтобы крепко сжать их в знак солидарности. Так они стали еще больше похожи на маленьких детей, которыми, по их мнению, давно уже не были.

– Ты уверена? – переспросила Джоди.

Мила воспользовалась шансом перейти в наступление.

– Ну да, все было совсем не так, о’кей?

– Лучше молчи, – сказала Джоди.

– Что? Я как раз собиралась извиниться, мама. Правда, мне очень жаль. Пожалуйста, только не сердись.

Джоди разок моргнула, очень медленно, и отступила на шаг, чтобы успокоить себя глубоким вдохом. Она уже боролась со слезами: Джоди накрыло запоздалое осознание того, что она приложила недостаточно стараний, поддерживая собственного ребенка в час нужды. Еще какой-то год тому назад Мила была отличницей – веселым, беззаботным ребенком, который любил изображать бесшабашного сорванца, с азартом спускаясь по канату с крыши их хлева. Но за последние шесть месяцев Мила постепенно замкнулась. Забыла о канате, оставшемся одиноко болтаться у стены. Понемногу перестала поддерживать общение со старыми друзьями, променяв их на новых подруг и парня. С головой погрузилась в чтение мрачных книг о гоблинах и неминуемом конце света. И почти не снимала наушники, в которых так громко гремела музыка, что матери порой приходилось стучать по ним, чтобы привлечь ее внимание. Джоди полагала, что недавнее отдаление Милы напрямую связано с ее взрослением: дочь стала куда больше походить на типичного подростка. Но, видимо, дела обстояли куда хуже.

– Ты просто неверно все поняла, – объявила Мила матери, принимая типичную позу адвоката из судебных телешоу. – Честное слово, слышишь? Все не так ужасно, как тебе кажется. О’кей?

Джоди подождала, пока Мила не закончит, и, когда наступило опасливое молчание, принялась вышагивать взад-вперед, как заправский прокурор.

– Итак, вот как это выглядит со стороны. С моей стороны, ясно? Похоже, что вы, девочки, о чьей крепкой дружбе я прежде не догадывалась… сюрприз-сюрприз… давили на газ, сбежав с уроков и намереваясь смыться подальше от школы. Это первый пункт.

– Я все могу объяснить! – вставила Мила.

– Не перебивай. У тебя еще будет шанс высказаться.

– Прости, мам.

– Пункт номер два, – продолжила Джоди. – Очень похоже, что вы обе, будучи несовершеннолетними, решили отпраздновать свой прогул разудалой поездкой на машине, принадлежащей бабушке Рамоны. Притом что еще утром эта машина была у нее украдена.

– Но она не… – начала было Мила. Метнув в нее быстрый, жесткий взгляд, Джоди заставила дочь осечься.

– Наконец, в-третьих. Похоже, водить машину вам в любом случае еще рановато, потому что вы проехали на красный сигнал светофора – единственного на множество миль вокруг. Не заметить его, помня о правилах движения, попросту невозможно. Выходит, вы с ними незнакомы. Это же очевидно.

Поджав губы, Рамона кивнула – так, словно этот перечень показался ей не только верным, но и впечатляющим. По крайней мере, саму ее он точно впечатлил.

– Хорошо, – сказала Мила. – Могу я теперь ответить?

– Бога ради.

– Ну, в общем, сегодня после обеда нам нечего было делать в школе, потому что всем ученикам восьмого и девятого классов вместо уроков поручили украшать спортзал для Осенних танцев, которые будут вечером, – но работы на всех не хватило, а девочки из ученического совета все равно терпеть нас не могут с той поры, как я стала встречаться со Стерлингом, ведь все они сами положили на него глаз, и поэтому нарочно исключили нас из процесса, и тогда нам ничего не оставалось, кроме как сидеть без дела.

– Что не объясняет угон и вождение без лицензии.

– Моя бабушка выжила из ума, инспектор Луна, – подала голос Рамона. – Клянусь вам, она все время разрешает мне брать машину. Я езжу на ней за покупками. Она сама меня отправляет, за яйцами, к примеру, или еще за чем-то. А когда мама не возвращается домой к вечеру, на следующее утро я сама доезжаю на этой машине до школы. Как и сегодня, кстати. Бабушка просто начисто забыла, что сама вручила мне ключи, потому что постоянно все забывает.

– Да неужели? – с сомнением протянула Джоди.

– Клянусь, это правда, – сказала Рамона. – В последнее время она все на свете забывает. И воображает, будто все кругом хотят что-то у нее стащить.

Мила тут же подхватила:

– Ты не понимаешь. Сегодня после обеда даже не было уроков, мама. Ну, то есть вообще никаких. Нам только этого не хватало – сидеть на трибунах и смотреть, как остальные развешивают украшения. Вот мы и решили съездить закупить острых «Читос» и вишневой пепси, а потом, наверное, поиграть в видеоигры у Рамоны, вот и все.

– Не ври мне, Мила, – поморщилась Джоди.

– Я не вру! Мы просто обожаем острые «Читос». Они жутко вкусные, но их нельзя приносить в школу, потому что из-за них случаются проблемы с желчным пузырем или что-то в этом роде. Ну, мы и отправились в Чаму, чтобы купить их.

– В Чаму? Неблизкий путь, Мила. С каких это пор в Гато-Монтес перестали продавать острые «Читос»? – спросила Джоди, с каждым мгновением все больше путаясь и расстраиваясь.

– Но Мила сказала, если мы станем болтаться по городу, кто-то непременно позвонит вам, и поэтому мы решили прокатиться, – пробормотала Рамона.

Мила пихнула подругу локтем и велела заткнуть пасть.

– Такого ты не должна была ей говорить, – уже готовая пустить слезу, прошипела она Рамоне.

– Я не собираюсь врать полицейскому, Мили-Вили, – возмутилась Рамона. – Даже если это твоя мама. В «камень-ножницы-бумага» копы побеждают мам в сотне попыток из ста.

– Не неси чепухи, – огрызнулась Мила.

– А на красный свет зачем проскочили? – спросила Джоди.

– Мы его не заметили. Нас рассмешил один видосик в социалке, – призналась Мила, и Джоди ощутила, как у нее холодеет кровь. – Так что да, из-за этого ты можешь на нас злиться.

– Хорошо, давайте сюда ключи, – сказала Джоди. Все-таки Лайл прав: мир стал бы намного лучше, если все поголовно выкинули бы свои смартфоны. Разобщенность на всех уровнях общества убивает, а в данном случае – почти в буквальном смысле.

– Отдай ей ключ, тупица! – сказала Мила Рамоне. – Она к тебе обращается!

Рамона сразу вручила ключи Джоди и только затем толкнула подругу плечом.

– Я же говорила, что это может плохо кончиться, – сказала Рамона.

– Захлопнись, – сказала Мила. – Это была твоя дурацкая затея.

– Врешь как дышишь, – сказала Рамона. – Заколебала совсем.

Джоди ткнула пальцем назад, указывая на свой пикап:

– Поехали.

– Куда мы теперь? – спросила Рамона.

– В тюрьму, – ответила Джоди. – Навестим старшую сестру Милы.

– Потрясно, – восхитилась Рамона и повернулась к Миле. – У тебя есть сестра?

Мила кивнула, с самым жалким видом.

– Она мотает срок и все такое? – уточнила Рамона, когда Джоди подтолкнула обеих девочек к своей машине.

– Нет, – покачала головой Мила. – Она наш новый шериф.

Глава 7
Эшли дает совет

Шериф округа Рио-Трухас Эшли Ромеро чуть отвлеклась от сидящей за столом напротив нее молоденькой репортерши по имени Джейн Рейнольдс (которая, вероятно, шесть минут как окончила колледж и уже вела криминальную колонку в «Санта-Фе Нью-Мексикэн»), чтобы вперить долгий взгляд в пикап Департамента охраны рыбных ресурсов и дикой природы, только что занявший парковочное место за кустами под ее окном.

За рулем пикапа сидела биологическая мать Эшли, охотинспектор Джоди Луна, которой едва исполнилось пятнадцать, когда ее вынудили передать новорожденную Эшли в приемную семью. О том, что они мать и дочь, обе узнали только прошлым летом, когда Эшли еще оставалась помощницей шерифа, – вскоре после того, как они с Джоди (называть ее «мамой» язык не поворачивался, хотя приемной матери Эшли уже не было в живых) объединились, чтобы сокрушить банду помешанных на превосходстве белой расы террористов, прятавшихся в Национальном заповеднике Сан-Исидро. Отношения их оставались, мягко говоря, странными, и Эшли до сих пор не могла разобраться, что она по этому поводу чувствует. Джоди ей нравилась, даже очень. В ее обществе Эшли обретала непривычное ощущение надежной опоры, чего никогда не чувствовала в доме приемных родителей. Они с Джоди походили друг на друга лицом и даже манерами, – что довольно странно, поскольку скопировать их с родной матери Эшли никак не могла. Скажем, обе привычным движением заправляли волосы за правое ухо. Да и по характеру они почти не отличались… В каком-то смысле любить Джоди было почти невыносимо больно, почти как недоступного по определению мужчину, – ведь заново прожить свое детство, только теперь с Джоди, Эшли никак не могла. Обижаться было глупо; умом Эшли это понимала, но не могла избавиться от легкого привкуса горечи. Ей были предельно ясны обстоятельства и причины, по которым она выросла на попечении семьи Ромеро, – Джоди принудили отказаться от ребенка. Просто все это… слишком уж туго запуталось. Работа в органах правопорядка именно потому и привлекала Эшли, что здесь не было такого количества серых зон, той эмоциональной неопределенности, которая часто размывала ее отношения с окружающими. Здесь все либо «законно», либо – нет.

– Что конкретно вы планируете сделать для реабилитации Управления шерифа в глазах общественности? Теперь, когда ваш предшественник осужден за ряд преступлений и находится под арестом? – спросила репортерша, хмуря брови с «журналистской» пытливостью, которая выглядела притворной и излишне театральной. Не иначе, девушка решила сделать себе имя с помощью таких вот «жестких» вопросов. Ей бы поменьше смотреть сериалы об отважных журналистах и побольше общаться с реальными людьми.

– Одну минуту, Джейн, – попросила Эшли при виде того, как чем-то раздраженная Джоди тащит за руки свою младшую дочь Милу, сводную сестру Эшли, и еще одну девочку, появление которой здесь не сулило ничего хорошего, к парадной двери офиса шерифа. – Мне нужно отвлечься ненадолго.

– Э… Хорошо, – откликнулась Джейн, проследив за пристальным взглядом Эшли. – А что происходит?

– Я обязательно дам вам знать, как только выясню, но только если это будет достойно освещения в прессе, – сказала Эшли, выходя из-за рабочего стола. – Просто подождите здесь минутку, ладно?

– Ладно, – кивнула репортерша.

– И еще одна деталь: бывший шериф пока не осужден, – задержалась Эшли на пороге кабинета. – Ему предъявили обвинение, не более того. Вы уж поосторожнее с формулировками в своем материале. Суд еще не состоялся, и это важно. Наверное, стоит отдельно подчеркнуть.

Сказав это, Эшли поспешила прочь из кабинета и коридором прошла в приемную. Карина Харамильо-Гуэрел, старожил офиса шерифа, исполнявшая обязанности помощницы, секретаря и диспетчера, сидела за своим старым металлическим столом и, глядя в зеркало открытой косметички, подводила левую бровь черным карандашом. Дело в том, что брови Карины существовали только в виде карандашных штрихов и загадочным образом испарялись в течение рабочего дня – возможно, впитываясь ее крошечным мозгом. Поэтому секретарша то и дело освежала изогнутые линии бровей, так широко открывая при этом рот, словно, выставив многочисленные металлические пломбы на всеобщее обозрение, могла как-то помочь успеху этой затеи. С тех пор как ее опального мужа, уже упомянутого экс-шерифа Лоренцо Гуэрел, посадили за решетку – сейчас он ожидал нового суда за пособничество в чужом преступлении и запугивание свидетеля, – Карина стала угрюмой, нерадивой и немного проблемной. Эшли все еще прикидывала, как бы поудачнее отпустить… то есть уволить секретаршу, – но, как зачастую случается с правительственными структурами штата Нью-Мексико и его округов, это было легче сказать, чем сделать. Здесь на все простейшие действия уходило по миллиону лет, и при этом приходилось пробивать, по-видимому, бесконечные слои бюрократии, внутри которых каждый знал каждого. Все-таки штат не зря прозвали «Маньяналендом»³³. Да и второго звучного прозвища он также вполне заслуживал: «Замороченный край» (как производное от официального слогана «Зачарованный край»), потому что здесь все делалось крайне медленно и с невероятным трудом, точно в зыбучих песках.

Новый помощник шерифа – дружелюбный, упитанный, относительно расторопный и вполне целеустремленный, но очень молодой парень по имени Зак Контрерас – сидел за своим столом, который прежде занимала сама Эшли, и составлял отчеты. Сейчас он являл собой воплощение сосредоточенности, но все равно казался ошеломленным и потерянным, – впрочем, как обычно. В свои девятнадцать лет по-прежнему сражавшийся с угревой сыпью Зак не считался достаточно взрослым, чтобы выпить кружку пива, однако половину рабочего времени проводил, выписывая штрафы за вождение в нетрезвом виде. Требования штата для соискателей должности помощника шерифа сложностью не отличались: хватало диплома о среднем образовании или аттестата зрелости, а также водительских прав штата Нью-Мексико. Наличие полицейского удостоверения приветствовалось, но обязательным не считалось.

Всего четыре человека претендовали на эту должность, – и все они, кроме Зака, провалили либо проверку на криминальное прошлое, либо тест на наркотики. А в случае с одним особо колоритным кандидатом – и то и другое.

Поэтому Эшли утвердила на должность Зака и теперь уповала на лучшее.

Когда Джоди влетела в парадную дверь, сопровождаемая двумя смущенными девицами, Карина и Зак одновременно повернули головы, отрываясь от своих занятий. Секретаршу, похоже, расстроил вынужденный перерыв в наведении красоты, а помощник шерифа, очевидно, решил, что рискует как-то облажаться, и теперь выглядел испуганным. Округ Рио-Трухас не очень-то густо населен, и порой им по два-три дня удавалось обходиться без единого телефонного звонка. Прямо сейчас очередное затишье подошло к концу.

Поприветствовав мать и девочек, Эшли быстро уяснила ситуацию, исходя из жестов и мимики каждой. К своим тридцати двум она успела поработать в полицейском управлении Альбукерке, крупнейшего города штата, где считалась блестящим детективом, и только в прошлом году перешла в департамент шерифа округа Рио-Трухас. Вернулась в округ только из-за страдавшего деменцией приемного отца, довольно пожилого еще в момент удочерения, а теперь стремительно угасавшего. На новом месте опыт Эшли был избыточным для поста помощника шерифа; во многих отношениях она ощущала себя чрезмерно квалифицированной даже теперь, когда ее избрали шерифом на выборах прошлой осенью, – то была «кисло-сладкая» победа, учитывая, что она баллотировалась без соперников и почти никто не голосовал. В общем, Эшли не стоило труда подметить, что Джоди злится, но пытается сдержать эмоции, а у девочек – какие-то серьезные неприятности.

– Мы можем поговорить где-нибудь наедине? – спросила Джоди, косясь на Карину, которая взглядом сварливого ястреба сверлила вошедших посетителей из-под своих безупречно-черных арок «Макдоналдса». Джоди и Эшли старались не обсуждать ничего важного в присутствии секретарши, поскольку Карина напрямую винила обеих в несчастье, которое в итоге постигло ее продажного мужа.

– Конечно, идите за мной, – кивнула Эшли. Она провела всю компанию в комнату для совещаний, и девушки заняли стоявшие рядышком стулья у одной из сторон длинного стола. Джоди осталась стоять, сложив руки на груди. Эшли могла только пожалеть свою сводную сестренку Милу. Ничто в мире не пугало так, как недовольный взгляд Джоди вкупе с написанным на ее лице разочарованием, особенно если та приходилась тебе матерью.

– Одну секунду, нужно предупредить журналистку из Санта-Фе насчет небольшого перерыва, – сказала Эшли, вышла и вскоре вернулась. Попросила репортершу, которую ей не хотелось оставлять в кабинете без присмотра, переместиться в холл.

Джоди быстро ввела Эшли в курс дела. Девочки, судя по всему, угнали «эль камино» бабушки Рамоны, подруги Милы, который так и остался стоять, дожидаясь эвакуатора, в бурьяне у обочины к югу от Гато-Монтеса. Решили вдвоем прогулять школу, к чему имели какое-то отношение острые «Читос».

Щадя чувства Милы, Эшли постаралась не выдать досады. За последние полгода – с той поры, как каждая осознала, что у нее есть сестра, – они с Милой все больше времени проводили вместе, обычно в компании с Джоди где-нибудь на природе; рыбачили, например, катались верхом или ходили в походы. Разговоры, которые велись во время этих прогулок, до доверительных и тем более до задушевных не дотягивали – сестры по-прежнему испытывали некоторую неловкость. Тем не менее Эшли относилась к Миле с симпатией: умница, круглая отличница и вроде стремится жить по совести. И на тебе, угодила в этакий переплет! С другой стороны, сестренка падка на острые ощущения, сидеть на месте не любит. Так что, скорее всего, угодила в неприятности просто со скуки.

– Я в затруднении, – призналась Джоди. – Думаю, что вряд ли сама в состоянии разрулить это недоразумение из-за очевидного конфликта интересов. Понадеялась, что тебе это по плечу.

Слова ранили. Эшли не совсем понимала, с чего Джоди, отказываясь вести дело собственной дочери, решила, будто ей заняться делом младшей сестры – раз плюнуть. Предложение имело смысл только в том случае, если Джоди по-прежнему не считала Эшли полноценным членом своей семьи. Это всегда было источником негласного напряжения, причем Эшли лишь самую малость завидовала тому вниманию, какое их общая мать уделяла Миле, – вниманию, которого сама она не знала даже от приемной матери, которая топила в выпивке свою депрессию.

– Я неточно выразилась, – сказала Джоди, возможно, прочитав удивление и обиду на лице Эшли. – Мне вполне очевидно, что для тебя эта история – тоже конфликт интересов. И я вовсе не хотела намекнуть, что не считаю вас сестрами. Мы – одна семья, ясно? Еще какая дружная семья. Просто я рассчитывала, что этим сможет заняться твой новый помощник. Допустим, слегка припугнет девчонок.

Эшли кивнула и сдвинула брови, обдумывая такой вариант.

– Конечно. Как-нибудь разберемся.

– Мама! – подала голос Мила, чьи глаза округлились от ужаса. – Ты же не бросишь нас здесь, правда?

– Мне нужно работать, Мила, – вздохнула Джоди. – Шериф Ромеро и помощник шерифа… как его зовут?

– Контрерас, – пришла на выручку Эшли. – Зак Контрерас.

– Точно, – кивнула Джоди. – Они придумают, как нам выкрутиться.

– Это, случайно, не означает, что мы не сможем пойти сегодня на танцы? – с тревогой поинтересовалась Рамона. – Я уже выбрала платье, провались оно пропадом, и собиралась выглядеть в нем фирмэ.

«Фирмэ» в переводе с языка чола³⁴ означает «горячая штучка». Эшли удивилась, что подобное словцо в ходу у современных подростков. Впрочем, в Нью-Мексико старое никогда не торопилось отмирать, – особенно песни, прически в стиле «маллет», радиоактивные отходы и пацанский сленг мексиканской границы.

Джоди и Эшли обменялись взглядами, в которых ощущались и жалость, и уныние. Девчонки понятия не имели, во что ввязались. Они могли считать себя юными женщинами, – а при условии правильно подобранных нарядов и освещения, вероятно, и создать такую иллюзию, – но все равно оставались почти детьми. Джоди незаметно качнула головой в сторону коридора, и Эшли вышла вслед за ней из совещательной комнаты, а потом тщательно закрыла за собой дверь.

– Делайте то, что посчитаете нужным, – сказала Джоди. – Только постарайся не забыть о том, что пережила Мила, с похищением и всем прочим.

– Да, я помню, – кивнула Эшли. – Не переживай. Просто обожаю коррекционную юстицию, особенно когда речь идет о несовершеннолетних. Все будет хорошо, ты не волнуйся.

Джоди скорбно помотала головой, и Эшли поборола в себе желание утешить ее.

– Поверить не могу, что это происходит на самом деле, – сказала Джоди.

– Детям свойственно совершать ошибки, уж нам ли не знать, – грустно усмехнулась Эшли. В глазах Джоди она встретила раскаяние и верно расценила его как вновь всплывшее сожаление о промахе, который та допустила, отдав дочь в приемную семью.

– Ты – лучшая ошибка в моей жизни, – объявила Джоди. – И сейчас я говорю не о том, как мы расстались. Отказываться от тебя мне и в голову не приходило.

– Я помню, ты рассказывала, – вздохнула Эшли.

– Честное слово. Я так горжусь тобой… – сказала Джоди. – И знаю, что ты все сделаешь как нужно. Полностью тебе доверяю.

– Спасибо.

Эшли помотала головой, чтобы спугнуть похвалу, отогнать ее прочь, – как делала довольно часто.

Женщины колебались чуть дольше, чем требовалось, чтобы прямо сейчас развернуться и разойтись. Эшли догадывалась, что Джоди так же сбита с толку их отношениями, как и она сама. Время от времени ей хотелось обнять мать – ту самую маму, о которой она столько мечтала, – но порой в ее груди клокотала ярость оттого, что ее бросили, даже если умом она понимала, почему Джоди вынудили отказаться от ребенка. Той было всего четырнадцать или пятнадцать, когда она родила, и родители с монахинями давили на девочку, заставляя отписать родительские права кому-то еще. Именно из-за смешанных чувств Эшли до сих пор не позвонила отцу – Курту Чинане, который когда-то был первой любовью Джоди, а теперь стал избранным главой народности муэйес апачи. Как же Курт отличался от ее приемного отца! Тот служил в полиции штата и был в целом хорошим, хотя и простым, скромным и богобоязненным человеком. Курт же был почти непостижимо силен и всегда сверхэлегантно выглядел на фотоснимках, сопровождающих газетные публикации. Она уже сталкивалась с ним лицом к лицу и всякий раз ударялась в панику.

– У меня к тебе еще одна просьба… – И Джоди поведала Эшли о том, что губернатор и ее новый босс велели ей немедленно отправиться на принадлежащее Тедди и Клаудии Эвансам ранчо «Сангре-Монте», чтобы провести там охоту на лосей, которую семейство Эвансов собиралось устроить на этих выходных. – Если мне не удастся упросить Оскара присмотреть за Милой, вдруг ты согласишься пожить у нас в выходные и позаботиться о сестре, а также о моих собаке, лошадях и курах? Я вернусь к вечеру воскресенья.

Эшли обдумала такой вариант. Оскар был братом Джоди, монахом-католиком, который проводил в доме у Джоди больше времени, чем в аббатстве, поскольку, по сути, выполнял роль няньки при своей юной племяннице.

– Значит, мы не повезем ее в Санта-Фе? – спросила Эшли.

– У меня предельно четкие распоряжения, – развела руками Джоди. – Не поехать на это ранчо я никак не могу, но вы с Оскаром и без меня можете свозить туда Милу.

– А не лучше тебе взять Милу с собой? – предложила Эшли. – Чтобы она не чувствовала себя брошенной.

– Куда взять, на ранчо к Эвансам?

– Ну да, – сказала Эшли. – Почему бы и нет? Стоило мне в детстве крупно напортачить, и отец заставлял меня работать по дому. Что угодно: копать ямы, к примеру, а потом снова их засыпать. Заодно научил класть плитку в ванной. Я заглаживала вину и чувствовала себя полезной. Ну, не всегда, но почти. Прихвати Милу на ранчо, пусть помогает. Заставь ее потрудиться.

– А что, мысль неплохая, – признала Джоди. – Но ты ведь знаешь, что Мила вроде как встречается с их сыном, Стерлингом?

– Что? – опешила Эшли, для которой это стало нежданным откровением. Парнишка Эвансов, пожалуй, считался самой желанной добычей у старших школьниц всего штата. – А сестренка-то у меня не промах!

– Вообще, он на удивление тихий паренек, насколько я могу судить, – заметила Джоди. – В качестве пары для Милы он мне даже нравится. Честно говоря, тот предыдущий мальчик, Маркус, понемногу начинал ею помыкать.

– Что, увы, характерно для местных мужчин, – усмехнулась Эшли.

– Даже если Стерлинг – неплохой парень, – продолжала Джоди, – право, мне бы очень не хотелось, чтобы Мила все выходные болталась на ранчо с ним под ручку. Это выглядит немного рискованным.

– А разве ранчо не огромное? – спросила Эшли.

– Еще какое, – кивнула Джоди. – Побольше, по крайней мере, одного из округов Нью-Мексико.

– Господи ты боже… – ахнула Эшли.

– Скажи?

– То есть на самом деле ты и понятия не имеешь, будет ли мальчик там, куда ты собираешься?

– Верно, – согласилась Джоди.

– Зато ты все время будешь рядом, присмотришь за ней, – напомнила Эшли. – К тому же, если он и впрямь так хорош, Миле куда полезнее пообщаться с ним, чем с этой малолетней хулиганкой, Рамоной Бульбулятор.

– Думаю, Рамона просто немного запуталась… – начала Джоди.

– Ты так считаешь? – с сарказмом переспросила Эшли. – А я то и дело тащу ее отца или мать за решетку по поводу сбыта наркоты. Не самая благонадежная семейка.

– Что не дает нам права ставить на девочке крест! – возмутилась Джоди.

– Послушай, – твердо сказала Эшли, – я знаю, ты всегда готова сочувствовать всем заблудшим и обездоленным, Джоди, но все равно постарайся меня услышать. Эта девчонка, Рамона, – скверная компания. Типа очень скверная. Держи Милу от нее подальше. Увози дочь с собой, но я все равно приеду, чтобы приглядеть за твоим зоосадом.

– А с ней как поступишь? – спросила Джоди. – С Рамоной то есть?

– Чуток припугну, а затем попрошу Зака вернуть ее бабушке с мамой. – Эшли вздохнула. – Отпустим обеих с устным предупреждением. А ты езжай домой и спокойно собирайся. Я заставлю Зака нагнать на девчонок страху, а Милу потом заброшу к тебе… скажем, через часок. Устроит?

– Отлично. Спасибо.

Мать и дочь еще немного поколебались, будто прикидывая, не обняться ли на прощание, но в итоге ограничились рукопожатием.

Глава 8
Как поступил бы элой?

Пока рабочий пикап Джоди уносил их к ранчо «Сангре-Монте», Мила сидела, съежившись на пассажирском сиденье, и, не снимая наушники, активно строчила сообщения в своем смартфоне. Другие родители в качестве наказания могли бы отобрать у ребенка любимую игрушку, но Джоди посчитала, что прямо сейчас ее дочь, вероятно, нуждается в эмоциональной поддержке, и не стала рвать эту линию связи с друзьями. Очевидно, на ранчо, которое специально устроено – согласно тексту, отправленному Джоди ее диспетчером и близкой подругой Бекки Маккарти, – чтобы «обеспечить гостям погружение в уклад жизни на Диком Западе XIX в.», сотовая связь не в чести. Тем не менее Джоди догадывалась, что «погружение» не грозит им отсутствием доступа, скажем, к антибиотикам или к зубной пасте.

Успев сообщить матери: «Охота на лосей – полный отстой», Мила объявила, что не желает разговаривать по пути на ранчо, потому что подозревает: Джоди воспользуется шансом всю долгую дорогу читать ей «нотации». И Джоди втайне вздохнула с облегчением: ей тоже не хотелось говорить про случившееся с Рамоной и «эль камино», – по крайней мере, пока она не соберется с мыслями и не придумает хоть что-то дельное, чем ответственной матери следовало бы огорошить провинившееся чадо. Как вообще следует поступать в подобных случаях? Джоди не имела ни малейшего понятия.

Поэтому по пути на ранчо она могла насладиться относительной тишиной и прекрасным, постоянно меняющимся пейзажем. Груз был немного массивнее обычного – из-за медвежьей клетки, которую пикап тащил на буксире. Оставалось уповать на то, что эта конструкция на колесах не потребуется, – и тем не менее Джоди не хотелось попасть в ситуацию, когда придется обездвижить и перевезти медведя, а нужного оборудования просто не окажется под рукой. Поэтому клетку пришлось взять на случай, если кто-то из медвежьей популяции решит вмешаться и испортить людям охоту. Джоди нравилось, что она и впрямь способна самостоятельно прицепить такую тяжелую конструкцию к своему пикапу, что ей вполне по плечу что-то построить или починить, что ей доступен тяжелый ручной труд. Это придавало уверенности. Слишком много женщин полагаются в подобных вопросах на помощь мужчин – своего рода благоприобретенная слабость, – не осознавая собственной силы и способностей. Но нет, такой ошибки она больше никогда не совершит.

Немалую часть рабочего времени Джоди проводила за рулем пикапа в одном из самых потрясающих мест на планете. В качестве охотинспектора она отвечала за пестрящую контрастами высокогорных пустынных ландшафтов территорию площадью чуть более пяти тысяч квадратных миль – примерно 3,2 миллиона акров – в центральной части Северного Нью-Мексико. Древние вулканические плато и речные ущелья с каньонами достаточной глубины, чтобы прыгать туда с парашютом прямо с моста, парящие в облаках горные вершины, неохватные луга. То был широкий пояс по большей части неосвоенной земли, сочетание общественных и частных владений, которые вместе составляли примерно половину территории всего штата Массачусетс. Самый южный хребет Скалистых гор круто обрывался прямо посередине, рассекая эту территорию надвое; поэтому большая часть рабочего дня Джоди проходила в резких подъемах и спусках. Но даже при таких грандиозных размерах территория под ее присмотром составляла всего-то 4 процента всех земель Нью-Мексико – пятого по величине штата страны, с одной из самых низких плотностей населения в мире.

Поразительно, но почти пятая часть рабочих угодий Джоди принадлежала теперь Тедди и Клаудии Эвансам. Одна пятая. Ей трудно было это осмыслить. Как у одной семьи может быть столько денег и земель? Джоди вернулась в эти края во многом из-за болезненной тоски по прошлому – ностальгии по Северному Нью-Мексико времен ее раннего детства или даже времен ее родителей, бабушек и дедушек, где маленькие общины жили скромно и в равновесии с природой, – но ей начинало казаться, что скоро родные места перестанут существовать где-либо, кроме ее воображения.

Рабочий мобильник Джоди ожил как раз в тот момент, когда они прибыли на окраину городка Конехито – последнего поселения перед тем, как пикап въедет на само ранчо. Звонила Бекки, и Джоди ответила ей по «громкой связи».

– Йо, Бекс, как делишки? – сказала она.

– Где ты, подруга? – откликнулась Бекки.

– Въезжаю в Конехито, собираюсь заправиться, – ответила Джоди.

– И перекусить, – подала голос Мила. – Мне нужно чем-то похрустеть, а то я умру с голоду.

– И перекусить, – повторила Джоди.

– Девочкам без перекуса никак, – согласилась Бекки. – Итак, послушай. Я хотела сказать, что отправила тебе координаты и коды на въезд. Один – от главных ворот ранчо, а второй – для проезда через участок Лавато.

– Я их получила, – подтвердила Джоди. – И, как всегда, благодарна тебе за внимание к деталям.

– В таких случаях полагается отправлять ответное сообщение: «Понял-принял», – строго заметила Бекки. – У меня не было бы повода прилагать к деталям столько внимания, реагируй ты хоть как-то на мои потуги.

– Прости, – сказала Джоди. – Вела машину.

– Это выглядит как перебор с контролем, а в качестве профессора поэзии ты наверняка привыкла к полной самодостаточности, но у нас в правоохранительных органах не от хорошей жизни заведены такие протоколы, – пояснила Бекки. – Пока ты прохлаждаешься где-то вдали… а сейчас вы как раз направляетесь в чрезвычайно далекую от цивилизации зону, Джоди… Я обязана знать, что ты в полной безопасности и, случись что, о тебе позаботятся. Иначе не смогу спать по ночам.

– Ценю твое участие, – сказала Джоди. – Прости, что огрызалась.

– Итак, послушай, – сказала Бекки. – Я только что говорила с Клаудией Эванс, и та попросила передать тебе пару полезных сведений о сервитуте Лавато. Во-первых, перед тем как добраться до рыбацкого домика, вы попадете в узкую долину, известную как каньон Лавато. Эти крутые склоны – единственный доступ к озеру с домиком на берегу. Живет там Козлиная Леди.

– Пожалуйста, не называй ее так, – поморщилась Джоди.

– А мне кажется, ей даже идет, – сказала Бекки. – А как бы ты предпочла?

– «Донья Лавато». Так ее зовут те из местных жителей, кто еще не забыл о правилах хорошего тона, – сказала Джоди.

– Отлично. Значит, донья Лавато, Козлиная Леди. Тебе следует знать, что она постарается доставить вам неприятности, когда будете проезжать через ворота на ее участок.

– А мне обязательно забираться на ее участок?

– Да. Попасть в рыбацкий домик «Гарра», не миновав ее каньон, нереально. Там есть и ворота, но по закону она обязана предоставлять Эвансам ключ или код доступа. И теперь он у тебя есть. Код то есть.

– Как ты и сказала.

– К сожалению, овраг такой узкий, что единственная дорога к озеру идет через владения доньи Лавато, и она никому не дает забыть, чьи они. Возлюби ее, Господь.

– Мне и правда жаль ее, – вздохнула Джоди. – Наверное, это тяжело – быть последней в своем роду. Совершенно одна, в такой глуши.

– Несомненно. Но теперь она во всех окружающих… я имею в виду, во всех вообще видит врагов. Прием не покажется особенно теплым, вот я к чему клоню.

– Ясно.

– Миссис Эванс сообщила, они получали от доньи Лавато записки с угрозами. Разбросанные по всему участку.

– Ого.

– Так что не удивляйтесь, если Козлиная Леди явится встречать гостей с ружьем и наставит его на вас, – сказала Бекки. – Видать, такой уж у нее бзик. Но она еще ни разу ни в кого не выстрелила.

– Господи Иисусе… – протянула Джоди. – Жаль, что мне не сообщили об этом прежде, чем я решила захватить с собой ребенка.

– Ты справишься.

– Уверена?

– А то, дорогуша! – ответила Бекки. – Через некоторое время я снова с тобой свяжусь.

– Ты ведь знаешь, что там не везде ловит мобильный? – уточнила Джоди.

– Тогда мне нужно, чтобы ты отвечала на мои звонки на ранчо по стационарному телефону.

– Охотно, – пообещала Джоди. – Только готовься час-другой слушать длинные гудки. Может, я ненадолго отойду от аппарата помочь городским с охотой на лося.

– Ну да. Береги себя, и поосторожней там на дорогах, – сказала Бекки. – И еще, чтоб ты знала: я думаю, Брейди – полный мудак, раз решился просить тебя о таком одолжении. Это не твоя работа – набивать предвыборную кубышку для губернатора. И мне жаль, что на тебя наложили служебное взыскание. Если на то пошло, я считаю, что ты прекрасно справляешься, пусть даже Брейди твердит, дескать, ты слишком мягка с животными и слишком строга с людьми.

Джоди еще не успела рассказать Миле о своем первом выговоре и услышала, как дочь с силой втянула воздух, заслышав такую новость.

– Тогда до связи, – сказала Джоди.

– Пока, милая, – попрощалась Бекки.

– Ты правда получила взыскание? – сразу же спросила Мила.

– Угу.

– Мам! Они что, хотят тебя уволить?

– Нет, – отрезала Джоди. И, достав из кошелька двадцатидолларовую бумажку, протянула ее дочери в надежде сменить тему разговора. – Захвати мне кофе, когда будешь расплачиваться.

– Что, если тебя уволят? – спросила Мила.

– Меня не уволят, – ответила Джоди.

– А если уволят? Куда мы подадимся? Я уже устала от этих переездов.

– Никто не собирается меня увольнять, – сказала Джоди. – А теперь бегом. Твой перекус сам себя не купит, слышишь?

– Ладно, – сказала Мила и, выпрыгнув из машины, направилась к пристроенному к заправке магазину. Джоди тоже вышла, чтобы залить в бак бензин. Холодный ветер дул с такой силой, что ее вновь накрыл приступ одиночества. В подобные минуты родительской растерянности Джоди очень не хватало Грэма. Если бы он не погиб и даже если бы они в итоге развелись, Джоди все равно доверяла бы ему как отцу Милы. Ей не пришлось бы заниматься воспитанием в одиночку. Он был хорошим отцом. А ей по-прежнему было бы кому позвонить, с кем поговорить о Миле. У нее не возникало бы ощущение, будто все разом свалилось на ее плечи, придавливая к земле.

– Я скучаю по тебе, – сообщила Джоди призраку мужа – на случай, если тот существовал и по какой-то неясной причине ошивался возле заправки «Валеро» в Конехито. Только его наверняка тут не было: призрак Грэма, скорее всего, должен был заниматься серфингом где-нибудь в Перу. И все же, как ни странно, Джоди услышала голос – так, словно Грэм стоял сейчас рядом. «Поворачивай оглобли, Джоди. Вези Милу домой». Если верить ее психотерапевту, в подобной игре воображения нет ничего необычного. Силясь совладать с потерей, разум может устраивать нам еще и не такие розыгрыши.

– Ничего не попишешь, Грэм, – ответила призраку Джоди. – Долг зовет.

Вернувшись в салон пикапа минут через десять, Джоди поехала дальше; Мила набивала рот обжаренной кукурузой и красными «Твиззлерсами»³⁵. Облака вдалеке стали выглядеть чуточку устрашающе. У Джоди мелькнула шальная мысль повернуть назад, но работа есть работа, и такой прогул определенно грозил увольнением. Мила права, куда же они тогда подадутся?

Джоди спросила себя, и уже не в первый раз: как бы поступил в этой ситуации дядюшка Элой? Ответ пришел так же ясно, как если бы старик сидел сейчас рядом с ней вместо дочери, – лишнее подтверждение бурному писательскому воображению Джоди. Она почти услышала раздраженный дядюшкин голос с густым нью-мексиканским акцентом: «Pues³⁶, прекрати ныть о таких мелочах. Тащи свою задницу в лес и перестань быть такой chillona³⁷. Иди делай свою работу и старайся гордиться тем, что делаешь ее хорошо».

– О’кей, – сказала Джоди воображаемому дяде. – Так и поступлю. Буду таким же крутым охотинспектором, как и ты.

«Ay, tú³⁸. Только не зазнавайся на пустом месте. До хорошего охотинспектора тебе еще ох как далеко».

– Хочешь сказать, что сомневаешься во мне? – спросила Джоди у дядюшки.

Мила оторвала глаза от дисплея своего смартфона.

– Мам, ты рассудок теряешь или что? – спросила она.

– Я в порядке, милая, – ответила Джоди. – Просто болтаю сама с собой.

«Почему ты позволяешь девочке, которая сидит у тебя под носом, быть заводилой в разговоре? Разрешаешь ей бить баклуши, слушая бог весть что в этих наушниках? Почему не наставишь на путь истинный? Почему позволяешь давиться этой нездоровой пищей – после того, что она натворила? Нельзя же разрешать ей делать все, что на ум взбредет!»

Джоди продолжила беседу с воображаемым Элоем, хотя и очень тихим шепотом:

– У меня свои методы.

«Похоже, ты пытаешься быть ей amiga, m’ija³⁹. Не делай этого, пожалуйста. Ей сейчас не нужны ни сестра, ни подруга, ни священник, даже если он – родной дядя. Мать ей нужна, черт подери!»

– Знаю, – защищаясь, отрезала Джоди. – Думаешь, я сама не понимаю?

– Прямо сейчас я всерьез начинаю за тебя переживать, – сообщила Мила.

Оборвав воображаемый разговор, Джоди сосредоточилась на дороге. Ей совсем не нравилось, как выглядит небо. За пиком Сангре-Монте, самой высокой из гор хребта Сангре-де-Хесус, сверкнула молния. А ведь грозы – явное отклонение от нормы для этого времени года. Прежде молнии здесь можно было увидеть только летом, но в этом году погода выдалась нестандартно суровая; «новая нормальность» в процессе изменения климата, полагала Джоди. Грозы в этой части света усилились, они позже отступали и приносили с собой заметно больше влаги. Раскаты грома, гулкие и низкие, отдававшиеся в дальних каньонах, хорошо были слышны даже сквозь металлический кузов пикапа.

Проехав еще миль восемь, Джоди достигла съезда на ухабистую дорогу, которая поднималась по ближайшему горному склону. И через семь миль тряски подъехала к воротам ранчо. Здесь и в помине не было вывески, которая сообщала бы о том, что расположено за воротами, как на некоторых других ранчо. Одни только дорогие, надежные ворота и забор с петлями колючей проволоки поверху. Ранчо принадлежало знаменитостям, которые не желали, чтобы любой смог легко их отыскать, пока они здесь скрываются. Морщась от холодного ветра, Джоди набрала код. Секунду спустя ворота открылись, и она въехала на территорию.

– Так вот, значит, где живет Стерлинг… – сказала Мила.

– А ты не знаешь, случайно, он собирался на охоту вместе с остальной семьей? – спросила Джоди.

– Очень сомневаюсь, – ответила Мила. – Он же веган, как и я.

– Почему бы тебе не написать ему и не спросить? – будто невзначай, осведомилась Джоди. Честно говоря, ей просто хотелось понять, стоит ли быть начеку и готовиться присматривать за обоими.

Мила попыталась отправить сообщение, но без толку.

– Нет Сети, – вздохнула она.

– Ты с ним уже списывалась? Стерлинг знает, что ты собиралась приехать сюда на выходные?

– Ну да, – ответила Мила.

– А он не хочет приехать повидать тебя?

– Я понятия не имею, что он собирается делать, мам, – отрезала Мила, которую, кажется, только раздражала такая настойчивость в расспросах. – Я не интересовалась. Он просто ответил: «Круто», когда я ему рассказала.

Съезжая с дальнего склона, Джоди увидела деревянный знак ручной работы, выжженные буквы на котором сообщали, что они достигли каньона Лавато. Вдоль дороги потянулась узенькая речушка, а по обе стороны выросли почти отвесные горы.

– Я объяснила ему, что охотиться не буду, – подхватила Мила конец прерванного разговора. – Но я без понятия, верит ли он мне. И надеюсь, что Стерлинг не захейтит меня из-за этой охоты.

– Не бойся, не захейтит, – уверенно сказала Джоди. Даже не будучи заядлой охотницей, Мила любила палить по мишеням как из разных типов огнестрельного оружия, так и из лука.

– Похоже, ты на мне отрываешься, – заметила Мила.

– Что? – ошеломленно сказала Джоди. – Ничего подобного.

– Тогда ты отлично меня разыграла, – сказала Мила. – Притащила нас к Эшли чуть ли не за ухо. Почти довела Рамону до припадка.

– Да, я здорово на вас разозлилась, – подтвердила Джоди. – Видишь ли, у меня и без того выдалось тяжелое утро, так что я, пожалуй, могла бы и получше разрулить всю эту нелепую историю с угоном. Это была не пустая злоба, а тревога за тебя, понимаешь?

– Да, – кивнула Мила. – Врубаюсь. Прости, что увязалась за Рамоной. Знаю, ты мне, наверное, не поверишь, но я впервые в жизни учинила что-то подобное. Просто в последнее время на меня столько всего свалилось, а с ней на редкость легко общаться.

– Мне хочется, чтобы у тебя был свой круг общения. И настоящие друзья, – заверила дочь Джоди. – Просто будь внимательна с выбором.

– Ты ее раньше даже не видела! – удивилась Мила. – Почему так сурово о ней судишь?

– Что правда, то правда. Я ее не знаю. Давай ты приведешь Рамону к нам, и я смогу познакомиться с ней поближе?

– Ну-у…

– Если у тебя что-то стряслось, всегда можно обсудить это со мной, или с дядей Оскаром, или со своей сестрой, – напомнила Джоди. – Ты ведь знаешь это, правда?

– Знаю, но порой бывают вещи, о которых я не хочу говорить ни с кем из вас.

– А разве твой психотерапевт для этого не подходит? – спросила Джоди. Дорога здесь шла довольно прямо, и поэтому при разговоре с Милой она старалась почаще посматривать на дочь. А та избегала встречаться с матерью взглядом, стойко глядя перед собой.

– Порой мне и с ней говорить не хочется, – призналась Мила. – Порой мне просто не хватает друга… Ну, кого-то моего возраста, с кем я смогла бы поболтать о том и о сем… И знаешь что, мам? Вон та бабулька собралась выпустить в нас стрелу, – добавила Мила, тыча пальцем в лобовое стекло. – Кончай меня разглядывать и разберись с ней. Прогул школы – еще не конец света.